Kitobni o'qish: «Две жизни. Книга 6»

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Глава 10
Ночное посещение новых мест Общины. Новые люди и мои новые встречи-уроки

Когда я вышел из дома на улицу, Франциск взял меня под руку и сказал:

– Пойдём, Лёвушка, я хочу показать тебе одну часть Общины, которую ты ещё не видел.

Я предположил, что Франциск не знает, что я уже однажды провёл ночь в парке и видел ночную жизнь Общины в дальних долинах и домах, где братья и сёстры Общины оказывали помощь странствующим страдальцам. Но Франциск повернул в совершенно другую сторону, уводя меня по дороге к озеру.

– Уже наступает вечер, Лёвушка, ты пропустил ужин. Вот тебе немного фруктов и хлеба. Я захватил их для тебя. Путь наш не слишком далёк, но вернёмся мы только к утру, и другого времени поесть у тебя не будет. Ты можешь удивиться, почему я взял тебе так мало и такой скромной еды. Но, видишь ли, в пути надо стараться есть мало. Вообще, если человек действительно ищет высокого ученичества, он должен приучить свой организм питаться так, чтобы не чувствовать постоянной и несносной потребности в пище. Нельзя думать, что, не умея подчинить определённой дисциплине свой аппетит, можно достичь духовного совершенства или психического самообладания. Тот, кто не умеет организовать свой день так, чтобы питание – совершенно необходимое каждому телу, живущему на земле, – укладывалось в строгий порядок обычного трудового дня, не может и психику свою подчинить стройной и строгой системе, ведущей к самообладанию.

Человек, поддающийся соблазну постоянного ощущения голода, ищущий каждую минуту, чем бы занять свой рот и желудок, ничем не отличается от обжоры, жиреющего на изысканных яствах. В духовном ученичестве нет особых строгостей в пище, как это ставят себе условием монахи. И в ученичестве воздержание не может составлять ограничения для человека, стремящегося вступить на тот высокий путь, где можно встретить Учителя.

Путь к Учителю до тех пор не может быть найден, пока в сознании человека живут представления: ограничить себя из принципа, отказать себе из принципа. До тех пор, пока у человека живёт мысль об отказе себе в чём-то только из принципа, он не выше тех, кто ищет наживы для себя. Мысли его вертятся вокруг себя точно так же, как и мысли ищущих наживы. И человек движется не в Вечное, а только к расширению и усовершенствованию собственной личности.

Не подвигами как таковыми продвигаются вперёд наши ученики, братья и сёстры. В пути освобождения продвигаются только любовью. И тот, кто любит, не видит подвига в своём ограничении в пище в пользу своего ближнего. Он любит и радуется, поддерживая временную физическую форму брата, как и радуется, служа его Вечному.

Перед тобой сегодня откроются двери дома, где живут люди, всю жизнь искавшие Истину. Ты увидишь людей, страстно стремящихся сюда, подобно тому, как миллионы людей стремятся поклониться Гробу Господню. Будь бдителен. Не внеси в этот дом осуждающего взгляда. Несомненно, ты и здесь увидишь тех, чьи духовные искания были исканиями в кавычках. Ты увидишь, что они объединены в иных местах и не могли быть допущены в Общину не потому, что кто-то их выбирал или из них отбирал кого-то, чтобы объединить их в том месте, куда мы идём. Их всех объединило общее для них свойство: сомнение. Они не имели силы духа развить в себе верность до конца. В каждой поданной им вести им хотелось одно принять, другое отбросить, что-то поправить на свой лад, чему-то придать своё толкование. Ни одного человека, который им принёс весть от нас, они не сумели принять в своё сердце просто, легко и радостно. Каждый казался им легкомысленным, неустойчивым, вспыльчивым, неправильно их понимающим. Сами же они не замечали, как терзали своим непониманием тех, кто пришли к ним посланниками от нас.

Не входи же, друг, сейчас к ним, закрыв хоть один лепесток сердца. Раскрой его, как врата, чтобы сила радости в тебе могла разбить их предрассудочное самолюбование. Это последнее слово не пойми как влюблённость в самих себя. Нет, оно употреблено мною только для выражения их основного признака: субъективности. Субъективно видящий Вселенную не может войти в Общину, так как ему в ней нечего делать, нечем дышать. Для такого человека Община подобна воздуху высокой горы, где он сейчас же заболеет горной болезнью.

Мы медленно прошли мимо селения за озером и вошли в пальмовый лес, которого я ещё не видел и даже не предполагал, что он существует. Спустилась жаркая ночь. Меня окружали тёмное небо с низкими яркими звёздами, какие-то особые ароматы неизвестных мне цветов и трав, дивные звуки ночного леса, чудесный, ласковый голос Франциска… Я шёл, жил, дышал, и всё – от бежавшего рядом Эты до голоса и руки моего друга – казалось мне нереальным, так сказочно было оно прекрасно.

Некоторые слова Франциска, совпадавшие со словами, только что прочитанными мной в записях брата, поражали меня. Я не мог ответить самому себе на вопрос, что именно волновало меня особенно, но шёл с сознанием того, что сейчас увижу людей, потерявших напрасно целую жизнь, хотя и думавших при этом, что они несут в руках светоч.

– Мы подходим, Лёвушка. Нет, ты не думай так трагически о людях, не имевших сил войти в Общину. Ты думай только о том, что высокий путь не может быть познан теми, кто не трудился в земных условиях. Труд человека, проведшего большую часть жизни в постели, не знавшего дисциплины труда и не достигшего самодисциплины, не умевшего жить в чистоте, не может привести его мысль в то русло, где научаются раскрывать в себе психические силы. Раскрывать хотя бы настолько, чтобы своею волей-любовью дать им выход и возможность уловить вибрации высоких путей. Думай об их несчастье и об их желании достичь нас, об их собственной дисгармонии, которую они не имели сил в себе заметить за всю свою жизнь, а именно она-то и составляла их препятствие на пути к нам. Люби, жалей их, Лёвушка, неси им мужество, чтобы помочь им в момент разочарования и скорби о собственном невежестве, когда они его осознают.

Мы подошли к домикам, разбросанным в очаровательном саду. Кое-где в окнах ещё мелькали огни, но людей не было видно. Два огромных дога, которых Эта ничуть не испугался, бросились к Франциску, приветствуя его как старого друга. Ответив им на их ласку, Франциск положил мои руки на высокие шеи собак. Животные вздрогнули, как будто я их ударил, но сейчас же склонили головы и лизнули мне руки.

– Ну вот, ты уже принят этими чудесными сторожами в число друзей. Теперь ты можешь свободно входить сюда и во все окрестные дома. Они уже сами оповестят о тебе всех собак здесь и дальше. Как они это делают – это их тайна. Но однажды подружившийся с ними обретает дружелюбие всех наших собак, среди которых немало и свирепых.

Франциск подвёл меня к подъезду, вернее, к крылечку одного из дальних домов. Как только мы вошли в сени, ведущие в широкий коридор, несколько дверей сразу открылось, и из них выглянули лица старых людей. Довольно грубый голос из самого конца коридора неприветливо спросил:

– Кто это так поздно беспокоит нас? Разве мало было времени днём, чтобы нас навещать?

Остальные фигуры хранили молчание, но я почувствовал совершенно иную атмосферу в этом доме, чем во всех других домах Общины, где мне случалось до сих пор бывать. Конечно, это была не враждебность по отношению к нам, но какая-то новая для меня настороженность, какой я нигде в Общине не встречал.

– Не беспокойся, милый брат, мы пришли не к тебе и не к тем, кто сейчас выглянули из своих дверей. Ты в претензии на нас, что мы нарушили твой покой, после того как лично тебе было предписано твоим старцем молчание. Но для чего же ты его нарушил? Разве старец твой дал тебе в качестве урока послушания караулить всех входящих в этот дом?

Франциск направлялся в конец коридора, откуда слышался голос, и теперь я мог рассмотреть говорившего. Это был высокого роста монах в обычной монашеской одежде. Лицо у него было бледное, с чёткими, довольно правильными чертами, с большими беспокойными чёрными глазами, с массивным, почти квадратным подбородком и с тонкими сжатыми губами. В нём не было ничего особенного и неприятного; по всей вероятности, он был человеком добрым. Но раздражённостью и строптивостью он поразил меня среди мирных и светлых лиц, к которым я привык в Общине. Он сурово смотрел на нас.

«Искатель Истины», – мелькнуло в моём уме в связи с прочитанным мною в записях брата и тем, что говорил мне Франциск. Когда мы подошли вплотную к монаху и Франциск остановился подле него, улыбаясь ему, в том произошла молниеносная перемена.

– Ах, это ты, брат-спаситель, которого мне обещал мой старец. – Голос монаха прозвучал много мягче, и я ещё раз почувствовал, что он человек добрый. – Я так ждал тебя, я прошёл тысячу с лишним вёрст пешком только затем, чтобы тебя увидеть. А меня заперли в этом доме, где я, кроме одержимых глупцов, никого не вижу. Подумай, как долго я тебя ждал, как мучился и уже отчаивался, что не смогу тебя найти. Хотел было уходить обратно. Подумай, целый месяц я уже здесь сижу взаперти, и только урывками, мельком, видел тебя несколько раз и ни разу ещё не перемолвился с тобой ни словечком. – На этот раз в голосе монаха послышались упрёк и протест.

– Что ты, друг? Разве у нас кого-нибудь запирают? Дома открыты день и ночь, кругом идёт неумолчная жизнь. И на все свои нужды каждый человек получает ответ. По одежде твоей я вижу, что ты ещё не успел и пыль стряхнуть. Ноги твои в песке, значит, ты выходил, был в горах, вернулся только что и, даже не совершив омовения, вошёл в комнату. Разве старец твой не дал тебе трёх зароков?

– Да разве старец мой писал тебе о них? Как можешь ты знать что-либо о моих зароках? Да и старец мой малограмотный и писать тебе он ничего не мог. – Чувствовалось, что монах, говоря это, всё больше впадал в раздражение.

– Старец твой сказал тебе, мой друг: «Пока не утвердишься в трёх вещах, не встретишь Тех, что служат Истине.

Первое: вставай с солнцем, улыбнись дню и начинай трудиться для первого встречного, который нуждается в твоей помощи. Всё равно, в чём будет состоять твоя помощь, лишь бы первым делом твоего дня был труд для ближнего.

Второе, что он тебе сказал: не считай свою улыбку проявлением редкостного милосердия, но с неё начинай каждый свой день и каждый привет встречному.

Третье: прежде чем пройти в келью, прежде чем притронуться к пище, соверши омовение».

Вот заветы твоего старца. Что же из этих заветов ты, друг, выполнил сейчас? Явил ли ты нам улыбку привета? А сам говоришь, что ты меня ждал. Умылся ли ты перед ужином? Вошёл ли ты в келью чистым?

Монах молчал, остро вглядываясь во Франциска, и беспокойство на его лице росло.

– Я тебя очень прошу, брат, сказать, пришёл ли ты за мной или нет. Что я сделал и делаю, про то я сам знаю. Помощи я твоей не прошу, сил я сам в себе для всего найду. Я спрашиваю: идти ли мне за тобой сейчас? – вымолвил он наконец.

Мне было ясно, что в сердце монаха боролись два чувства: гордость и благоговение, что ясно звучало в его голосе. Гордость заставляла его протестовать, а благоговение перед любовью Франциска, которая струилась на него потоком, заставляло его сердце преклоняться.

– Я уже сказал тебе, друг, что пришёл не к тебе. Твоё любопытство к чужой жизни, к чужому пути заставило тебя выйти и посмотреть на нас. Пойми, человек не может измениться только потому, что переменил место. Ты всю жизнь ищешь Бога, ищешь святого пути, ищешь глубины правды, а не можешь ни одного дня прожить в мире и гармонии, хотя переменил тысячу мест. Ты ждал меня, говоришь? Но что же ты приготовил, чтобы меня встретить? Где тот цветок радости и умиротворения, который дарят другу как знак привета при встрече? Ты не сможешь и десяти шагов пройти за мной, потому что душа твоя в бунте, и ты задохнёшься, следуя за мной. Здесь тебе не место. Сколько бы ты тут ни жил, ты не сможешь подойти ко мне. Вскоре придёт за тобой мой старший брат. Он увезёт тебя отсюда в дальний скит. Там ты научишься, как ввести в свою жизнь три завета, данные тебе в послушание старцем, и только тогда сможешь вернуться сюда. Вернёшься, когда поймёшь, что вся ценность жизни на земле – в её встречах с людьми, в умении отдать каждой из них не яд собственного «я», но силу бодрости, забыв о себе и думая о тех, кого ты встретил. Ты научишься начинать каждую свою встречу в радости, и в радости же её заканчивать. Успокойся. Не мечи молний из глаз и сердца, пойми кроткую силу Любви. Она одна может привести тебя ко мне, если ты искал всю жизнь пути Любви. Не считай силой напор воли. Считай силой одну радость.

Монах стоял бледный, потрясённый. Мне казалось, что в любую минуту он может впасть в бешеный протест, вызванный глубочайшим разочарованием, постигшим его здесь в его исканиях и ожиданиях.

Мы сделали ещё несколько шагов, и Франциск стал подниматься по лестнице, которой я сначала и не заметил. Наверху оказался такой же широкий коридор, как и внизу, и единственным живым существом, встретившим нас здесь, был большой лохматый пёс весьма свирепого вида; он был такой породы, каких я ещё никогда не видел. Он, как тигр, выскочил навстречу нам, но, узнав Франциска, оскалил зубы, точно улыбаясь. На меня он смотрел враждебно до тех пор, пока Франциск не положил моей руки ему на голову и не погладил его лохматых ушей, улыбаясь и ласково ему говоря:

– Экой ты, братец, строптивец! Ведь я тебе уж сколько раз говорил, что надо улыбаться всем, кто со мной приходит. А ты снова только для меня одного бережёшь свои улыбки.

Пёс, точно понимая упрёк Франциска, лизнул мне руку. Погладив ещё раз животное, Франциск постучал в одну из дверей, и слабый старческий голос попросил войти.

Я был поражён, когда мы вошли в комнату. За это время я уже привык видеть во всех комнатах Общины образцовый порядок и не встречал случаев, чтобы люди лежали в постели, если они не спали и не были больны.

В этой же комнате царил полный беспорядок, и на постели лежала старенькая женщина, вся в глубоких морщинах, одетая и обутая. Несмотря на очень жаркий вечер, старушка была одета в нечто вроде ватной безрукавки, возле неё лежал тёплый платок, рядом на стуле стояла чернильница. Старушка держала в руках кусок тонкой пальмовой доски с листом белой бумаги на нём и что-то писала. Она не сразу рассмотрела Франциска, и что-то вроде недовольства мелькнуло на её лице, когда она его узнала.

– Ах, это вы, брат Франциск. Как видите, у меня совершенно нет сил выполнить те требования, что вы мне поставили во время нашей прошлой встречи. Я лёжа работаю и не имею ни времени, ни возможности убирать свою комнату. А девушка, которую вы мне прислали, делает всё не так.

У неё свои представления об аккуратности, и ничего хорошего из них не выходит. Вы и представить себе не можете, до чего она ленива. При вас и с вами она одна, а без вас, со мной, ведёт себя совершенно иначе. Я от её услуг отказалась. И вообще я должна вас просить: если вы желаете мне помогать, то уж, пожалуйста, оказывайте помощь лично мне самой, а не другим людям для передачи этой помощи мне. Помощь через третьи руки – это не помощь, а недоразумение, и может довести человека до отчаяния. Это создаёт только целый ряд неприятностей, которых у меня и без того много.

Ну, впрочем, всё это уже я повернула по-своему, и об этом не стоит и говорить. Скажите лучше, явились ли вы сейчас ко мне в качестве вестника от Али? Когда же он приедет? Когда я его увижу и спрошу обо всех моих проблемах, не терпящих отлагательства?

В голосе и лице старушки было какое-то не то негодование, не то пренебрежение, а может быть, из неё вырывалась накопившаяся в сердце горечь. Она всем своим видом показывала, что перед нею сидит человек, в чём-то перед нею виноватый, чем-то ей обязанный и что-то неправильно для неё делающий. Ей явно хотелось дать понять Франциску, что он плохо заботится о ней.

Это поразило меня в ней ещё больше, чем в монахе. Если тот показался мне искателем-строптивцем, всё понимающим на свой лад, но тем не менее стремящимся постичь Истину, то здесь душа человеческая показалась мне ищущей не Истину, но себя, своих личных сил, и стремящейся учить каждого встречного своей мудрости. Гордыня и ревность так и били из всех открывшихся в эту минуту пор её духа, заключённого в бедное, слабенькое тело и неряшливую одежду.

– Мне очень жаль, сестра Карлотта, что так мало толка, как вы выражаетесь, вышло из всех трёх моих бесед с вами. – Я не узнал всегдашнего голоса моего дорогого друга, который так часто слышал. В нём на этот раз прозвучали металлические ноты, которые я так хорошо знал в голосе Ананды в иные моменты. – Каждый раз, когда я приходил к вам, я приходил послом Али. Не лично свои слова я вам говорил, но передавал вам весть Учителя. Вы же заботы его любви о вас называете моими требованиями.

Требования, сестра, могут быть у судьи, у чиновника, у доброго знакомого. Учитель не кум, не благодетель – Он сам гонец Тех, кто идёт выше Его пути и чьей верности Он следует. У Него не может быть требовательности к людям. Он видит каждого человека и знает, что в данный момент его эволюции этот человек может и способен достичь высшей ступени знания только так, как Он, Учитель, видит. Я вам три раза передавал от Него, чтобы вы изменили не только внешний образ вашей жизни, но и ваше мышление. Кто сказал вам, что вам дано право судить всех и каждого? Вы каждый раз пытаетесь дать мне понять, что моя личность, по вашему мнению, не достигла той ступени совершенства, до которой дошёл мой дух. И что слова Учителя, которые я несу людям, заставляют их делать усилия, чтобы стараться не видеть моей личности, проходить мимо неё, как мимо огромного препятствия, за которым лежит слово Истины Учителя.

С первой же встречи, по просьбе Али, я старался раскрыть вам основы любого способа совершенствования, первоначальную ступень пути духовного освобождения. Каждый, стремящийся к Учителю, имеет одну молитву: «Да раскроются очи духа моего к Свету и Миру, что в человеке живут. Да прольётся Любовь моя к ранам его, и милосердие Твоё да залечит их. Да будет день мой Красотою, песнью действенной Любви, Мира и Радости».

Что из этого вы воплотили в своей каждодневной жизни? Разве девушка, пытавшаяся помочь вам, была вами принята как Единый, как встретившийся вам нищенствующий Бог, которому вы принесли частицу вашего радостного труда? Вы спрашиваете, когда приедет Али. И вы почти в претензии на меня за то, что я вам не устроил скорейшей встречи с ним! Если бы я не имел приказания Али не входить в объяснения с вами, я, быть может, и стремился бы объяснить вам ваши заблуждения. Но я действую в соответствии с тем, как видит ваш путь Али, и передаю вам его приказ.

Через день-два группа людей отправится в дальние Общины. Вы уедете с ними. Чтобы присоединиться к Общине здесь, сейчас, у вас нет духовных сил. Свидание с Учителем может причинить вам только смерть – вынести Его высоких и сильных вибраций вы будете не в силах. Вам указывался путь, на котором вы могли бы закалиться и подойти к этой встрече, но вы его не приняли. Дважды зов не повторяется. Вы поедете в дальнюю Общину, там вы найдёте то окружение, в котором сможете раскрепостить свой дух и найти выход из пелён личности, которые так плотно охватывают вас сейчас.

Вы думаете, что вы старая и слабая, что вам не вынести тяжёлого пути, что в новом месте вас ждёт смерть. Оставьте и этот предрассудок. Такие мысли – результат вашей неверности или, лучше сказать, отсутствия у вас полной верности Учителю. Человек живёт до тех пор, пока может повышать уровень своего духовного развития, хотя бы этого никто и не видел. Или пока есть надежда, что с него свалится тот или иной предрассудок, или пока он нужен, чтобы своим трудом поддерживать других, тех, кто проходит свой духовный путь, не имея возможности содержать себя материально.

У меня нет возможности обсуждать с вами ваше положение. Все ваши жалобы и протесты только отяжеляют вашу же жизнь. Вы добрались сюда, значит, вам было оказано милосердие и внимание с нашей стороны. Но и здесь вы продолжали тот же образ жизни, который вели среди обывателей, где жили раньше. В Общине же жить обывательски нельзя. Вам даётся Милосердными ещё одна возможность.

Спешите воспользоваться ею. Перестаньте думать о себе, о нуждах своего угасающего тела. Не судите людей. Не требуйте ничего и ни от кого, но старайтесь научиться смирению и радости, живя в своём «сейчас», и не на словах только благословляйте людей, а любите их на деле. Путь к Учителю идёт только через любовь к людям. Запомните это.

Поезжайте просто и радостно, благословляя заботы Али о вас и будучи благодарной ему за них. Он знает весь ваш путь, а не тот его земной отрезок, который знаете вы сами.

Франциск встал, не дав старушке сказать ему ни слова в ответ, хотя та, бледнея и краснея, сбрасывая с себя и вновь надевая платок, много раз пыталась его перебить.

Тяжело было у меня на сердце. Я уже много раз видел, как люди были слепы в своих взглядах и как во время важных встреч они не могли понять, кто находится перед ними. Я и сам вначале не осознавал духовный уровень не только своего брата Николая, но даже Иллофиллиона, Флорентийца и Али, поняв их истинное величие совсем недавно.

Но две встречи этого вечера, встречи-отрицания, здесь, в Общине, поразили меня.

– Возьми, Лёвушка, Эту на руки. Он ещё молод и может чего-нибудь испугаться в темноте.

Голос Франциска звучал как обычно, точно ничего не случилось, и был полон любви и ласки. И как же меня поразило его самообладание, его непоколебимая Любовь, тогда как я был взволнован, растерян, обескуражен.

– О каком самообладании во мне ты думаешь, Лёвушка? Разве Любовь умаляется в человеке оттого, что она пролилась из его сердца, но кто-то её не подобрал? То место, где ты излил свою Любовь, всегда будет местом мира, хотя бы другой человек при тебе не утешился и остался столь же беспокойным. Твоя Любовь – если она была действенна, если Жизнь в тебе мчалась вихрем радости к сердцу того несчастного, который тебя не понимал, – всегда создаст вокруг него освежающую струю. И, оставшись один, он успокоится, приведёт себя в порядок и скажет другим: «Я нашёл решение своим вопросам». Поэтому, если ты встретишься в жизни с ситуациями, подобными тем, которые наблюдал сейчас, неси людям только Свет и Мир, неси всю любовь своего сердца, стой перед Вечностью на дежурстве – и не думай о последствиях своих встреч.

Не успел Франциск произнести последнего слова, как из-за куста выскочила какая-то тень, и чья-то рука схватила крепкими тисками мою руку. В тот же миг рядом со мной оказался огромный и свирепый пёс, встретивший нас наверху в коридоре; поднявшись на задние лапы, он упёрся передними в грудь человека, схватившего мою руку, и зажал в пасти обе наши руки. Пёс не причинял боли, но держал так цепко в пасти наши руки, что шевельнуть ими было невозможно. Глаза животного совершенно спокойно смотрели в лицо человека, в грудь которого он упирался лапами. Я разглядел тёмную фигуру и узнал в ней монаха.

– Что ты, Фриско? – послышался голос Франциска. – Это не злодей. Он просто ожидал нас, а не собирался причинить нам вред. Иди с миром, мой пёс дорогой, всё хорошо.

Пёс издал рычание, которое, будь я один, я принял бы за ворчание львёнка. Из нескольких концов сада послышалось ответное встревоженное рычание.

– Что же ты наделал, брат Леоноре? Ты потревожил покой даже собак, не только людей. Неужели ты не понимаешь, что, пока ты весь в таких порывах и страстях, пока твои взлёты и ревнование о Боге могут доводить тебя до насилия над людьми или животными, ты не можешь трудиться рядом со мной.

– Отец, друг, прости меня! – завопил Леоноре, бросаясь к ногам Франциска. – Я не могу расстаться с тобой. Я нашёл тебя. Ты один можешь привести меня ко Христу! Я только через тебя могу научиться служить Богу и найти спасение. Не отправляй меня отсюда! Я буду тих и кроток подле тебя. Прости мне мои дерзкие слова, это только ревность моя. Я действительно хотел удавить павлина этого мальчишки, с которым ты ходишь и даёшь ему счастье быть возле тебя. Не отвергай меня!

Леоноре всё рыдал, обнимая ноги Франциска.

Снова послышалось рычание, и на этот раз рычание многих псов. Я разглядел целую группу собак, кольцом приближавшихся к нам. Псы, очевидно, думали, что обожаемому ими Франциску грозит опасность, так я понял их манёвр.

– Встань, мой бедный друг. Я больше ничего не могу сделать сейчас для тебя, кроме того, что уже делаю. Можно принести кому-то весть пробуждения и спасения. Но само спасение живёт в человеке, и только он один может достичь его своим собственным путём, победив в себе не только страсти тела, но и духовные порывы. В тебе чередуются ужас и восторг, подвиг и протест, своеволие и кротость. Но мира в тебе не бывает никогда. Ты всё время думаешь о величии тех задач жизни, которые ты сам себе поставил. А твой старец-наставник сказал тебе, что, пока ты не войдёшь в простую жизнь обычных будней, пока не выбросишь из головы своих «исканий» и не станешь простым, любящим человеком, трудящимся для людей, ты ничего не достигнешь.

Только через труд обычного дня ты сможешь понять величие и ужас путей человеческих. Ты обошёл чуть ли не все страны мира и всё сравнивал, как и где люди веруют в Бога. Ты пришёл, наконец, к русскому старцу, признал его веру и святую жизнь, а потом снова ушёл. Теперь ты пришёл к нам. И здесь ты всё так же критикуешь, отрицаешь, выбираешь. И не занимаешься ни одним из предложенных тебе занятий, хотя и видишь, что все здесь трудятся и никто не живёт в праздности.

– Отец мой, это только потому, что я тебя так редко вижу. Я буду в самом святом послушании у тебя, только не отправляй меня, позволь за тобой следовать.

– Говорю тебе, друг, ты и десяти шагов за мной не сделаешь, как станешь задыхаться в моей атмосфере. Если ты хочешь прийти ко мне со временем, для тебя есть лишь один путь: поезжай с моим великим братом, который за тобой пришлёт своих посланцев.

– Ах, отец, отец, зачем ты говоришь такие неподобные слова? Тебе ли говорить неправду? Сияешь, как ангел, и в то же время несёшь нелепицу. Ну почему же я должен задохнуться там, где может идти с тобой этот младенец? Он, видишь, без куклы-то и ходить за тобой не может, а ты говоришь обо мне, как о слабом младенце. Если бы он сильней меня был, неужели он за свою птицу держался бы, как девчонка за игрушку? Прогони его, возьми меня, и ты увидишь, как я буду служить тебе.

– Прощай, мой друг, всё, что мог тебе сказать, я сказал. Научись не отрицать и не судить, и ты легко и просто отыщешь путь ко мне. Фриско, проводи гостя домой, – обратился Франциск к собаке, не отходившей от нас. – Помни, Фриско, гость – друг. Проводи и охраняй, введи в дом и до утра никуда не выпускай. Иди, мой брат, с миром. Иди, успокойся и жди моего друга. Перестань метаться, поезжай в дальний скит. Если найдёшь силы усмирить в себе бунт, найдёшь и мир и мудрость Истины.

Одно мгновение я думал, что монах снова бросится к Франциску. Глаза его горели как угли, он судорожно сжимал руки, зубы его скрипели… Но мгновение прошло, он низко поклонился Франциску, касаясь рукой земли, и глухо, с трудом выговорил:

– И быть посему.

Он повернулся было, чтобы уйти, но потом подошёл ко мне и добрым голосом сказал:

– Прости обиду, я не со зла.

– О, я с первой минуты знал, что ты добрый. – И я отдал ему такой же низкий поклон, каким он поклонился мне.

Когда я поднял голову, и человек и собака исчезли во тьме. Франциск взял меня снова под руку, я спустил Эту на землю, и мы двинулись в обратный путь в безмятежном молчании ночи, как будто ничего вокруг нас не происходило. Я думал, что мы идём домой, в темноте ночи не различая точного направления нашего движения. Из-за гор показался краешек огромной луны, и через некоторое время вокруг нас стало светло как днём. Я увидел теперь, что мы идём всё дальше, и ландшафт становится всё пустыннее. Мы вошли в небольшую рощу, тени от деревьев падали фантастическими пятнами на светлую дорожку.

– Сейчас ты увидишь не менее несчастных людей. Это тоже наши, Божьи люди. Их долгая жизнь была посвящена Богу, постам, молитвам и толкованию священных писаний. Каждый из них стремился основать какое-либо общество, братство, отдавая всю жизнь разъяснениям о том, что такое Бог, каковы Его аспекты и какова задача человека в связи с деятельностью во имя Божие. Но каждый из них не видел одного: духа Божия в самом человеке – и не умел поклониться ему до конца. Вся задача исканий Бога состоит только в том, чтобы принести уважение, доброту и благословение той форме, в которой пребывает Единый в человеке, чтобы труд твой для этой формы был тебе священной задачей каждого дня. Чтобы Единый не формально был для тебя символом Любви, но Его живая временная форма сливалась бы для тебя в чудесный звук общей Гармонии при встрече с человеком.

Если ты полон сияющей Радостью, ты сразу видишь в человеке чудо: он слит с Гармонией, он идёт в Ней, несёт в себе её, хотя сам этого и не видит. И каждый не видит по разным причинам. Один – потому что карма держит его цепко, и он никак не может освободиться от страха и мести, жадности и ревности, которым служил века. Другой не может вырваться из целого ряда предрассудков относительно долга и личной любви. Третий упёрся в барьер формальной науки и не может пробиться в область творческой интуиции, топчась в предрассудках узкого ума. Пятый завалил себе выход к освобождению, бегая весь день по добрым делам, а дома сея муть и раздражение, и так далее.

Сейчас мы пойдём к учёному, всю жизнь решающему космические вопросы.

Франциск умолк, и через несколько минут нам встретился старичок, видом вроде калмыка. Он ласково нам улыбнулся и погладил нежно Эту по шейке. Обычно не любивший прикосновения чужих рук, Эта потёрся головкой о его колено.

– Что ты не спишь, Мулга? – спросил Франциск, ответив на приветствие старика.

– Не успел убрать остатки упавшего дерева, а утром поедут по дороге, будет нехорошо. Пользуюсь луной, только боязно, как бы профессор не стал браниться, что мешаю ему заниматься. Стараюсь тихо убирать, да всё же кое-где ветки трещат.

Добродушие и спокойствие так и исходили от всей фигуры старика.

– Да что же это такое? Ни днём ни ночью мне нет покоя от вас, Мулга. Из-за вас я должен труд мой бросать, открывать окно и пускать к себе всякую ночную нечисть вроде бабочек и мошкары. Можете потише разговаривать с вашими несносными псами? Шагу ступить невозможно, чтобы не столкнуться с ними в любое время дня и ночи. И чего здесь караулить? Подумаешь, сокровища! Домишки затрапезные!

Голос был раздражённый, и чувствовалось, что человек изливает на бедного Мулгу какие-то свои давнишние токи накопленных горечи и недовольства.

– И когда только я смогу втолковать в вашу глупую голову, что вы перебили мои мысли, от которых зависит, быть может, иное понимание жизни светил?

Голос доходил к нам из окна, окно захлопнулось, и в тишине ночи слышались только вздохи огорчённого Мулги. Истинная печаль была видна на его лице. Покачивая головой, он говорил Франциску шёпотом:

– Прости, дорогой брат, что я сделал тебя свидетелем немирной сцены. Всегда забываю, что голос мой так громок. Ах ты, боже мой! Какой я глупый, опять я помешал бедному профессору и нарушил здесь общее спокойствие. Беда, если молитвенничек тоже помолится да и выйдет сюда. Да вот он уже и вышел. Ну, теперь и мне, и псу моему бедному до вечера всё будет доставаться.

Франциск улыбался, не трогаясь с места, хотя Мулга убеждал его уйти и избежать встречи с молитвенничком, который шёл прямо на нас, опираясь на высокий посох. Его белая полотняная одежда составляла резкий контраст с густыми чёрными, торчавшими шапкой во все стороны, волосами, длинной чёрной же бородой и огненными чёрными глазами. Человек шёл решительным шагом, в нём явно всё негодовало.

– Мулга, прошлый раз я сказал тебе, что буду жаловаться на тебя в Общину. Теперь я не жаловаться буду, а требовать, чтобы тебя отсюда убрали вместе с твоими смердящими псами. Прошлый раз ты помешал мне дойти до экстаза, а сейчас я уже был в экстазе, как раз видение уже готово было мне открыться, я уже слышал, как сходила ко мне великая Дева, и сердце моё сладостно замирало, как ты снова низверг меня на землю своими разговорами со смердящими псами.

Голос человека, громкий и властный, был тенором резкого, неприятного горлового тембра. Он казался слишком высоким и тонким для плотной фигуры человека и так же не гармонировал с его общим обликом, как его борода с белой одеждой.

– Прости, дорогой брат, – сказал смущённый Мулга. – Я никак не предполагал, что тебя может обеспокоить в твоей святой молитве мой голос. Я был довольно далеко от твоей комнаты, и пёс мой был рядом со мною.

– Нечего тебе Лазаря петь и оправдываться, нечего взывать к моему милосердию, – прервал его снова молитвенничек, – разве есть тебе прощение за то, что ты нарушил моё видение? Небеса готовы были мне открыться, и на тебе преступление, что я их не увидел! Тебя надо убрать отсюда, я сейчас же иду в Общину, там расскажу старшему всю правду. Да и он-то хорош, Ваш старший! Ничего не знает и не понимает, что у него тут делается: ему докладывают, что пришёл ясновидец, а он посылает мне приказ задержаться здесь. Ну где видано подобное непонимание?

Ясновидец хотел ещё что-то прибавить, но Франциск вышел из тени и, поклонившись незнакомцу, спросил его:

– Не ты ли брат Иероним, приславший в Общину крест со святыми мощами?

– Да, я послал крест с мощами и плат, которым обтёр Гроб Господень.

– Зачем же ты, если ты ясновидец, обманываешь людей? Ты ведь знал, что в кресте сухой хлеб вместо мощей, и ты сам лучше всех знаешь, что ты никогда у Гроба Господня не был, а не только его не обтирал. И платок твой, и крест я тебе возвращаю, возьми их. Я прислан, чтобы сказать тебе, что и на кресте, и на платке положен зарок. До тех пор пока ты не выучишься говорить одну только правду, ты не сможешь снять с себя креста, который я на тебя надеваю, и не потеряешь платка, который я кладу тебе в карман. Где бы ты ни оставлял свой платок, кому бы ты его ни дарил, он всё время будет возвращаться к тебе, будет находить тебя повсюду. И только тогда, когда твои уста и сердце научатся славить Бога в тишине, в правде и в смирении, только тогда ты придёшь сюда вновь и найдёшь вход в Общину. Теперь же не только там, но и здесь тебе нет места. Иди отсюда, бедный человек, и чтобы речь твоя не смущала людей, иди молча, потеряй дар речи и обрети его тогда, когда на самом деле доберёшься до Гроба Господня. Постигни истину: чем ты лживо соблазнял, то ты должен сам же и искупить. Ты страшил людей, что призовёшь на их головы наказание Божие. Сходи пешком в Иерусалим, выполни там весь обряд покаяния, через который ты многих заставил пройти, найди бесстрашие в своём трусливом сердце. Когда из него уйдёт весь страх, тогда в нём проснутся любовь и правда. Вот тогда придёшь сюда вновь. Я лишаю тебя дара речи не для того, чтобы причинить тебе унижение и боль, но чтобы спасти тебя от всех безумных слов, которые в тебе клокочут. Иди же, друг. Здесь тебе сейчас не место. Ты достиг Общины только для того, чтобы понять ужас того заблуждения, в котором ты находишься, и найти путь к спасению. Вот этот благородный пёс доведёт тебя в целости и сохранности до ближайшего места, откуда тебя увезут на верблюде и доставят в заселённые места. Там дадут тебе немного хлеба и денег, а дальше уже иди сам. Чем скорее сойдёт с тебя гордыня, тем легче будет твой путь. Иди, Бог с тобой.

Ясновидец переживал невероятную борьбу с самим собою. Он краснел и бледнел, а луна, как назло, светила ему прямо в лицо, и под её светом все ужасные гримасы, которые он делал в усилиях раскрыть челюсти, представляли печальное зрелище.

Наконец, видя, что все его усилия напрасны, монах принялся теребить крест и рвать платок, но ничего не мог с ними поделать и, наконец, решился уйти. Вероятно, у него была мысль всё же добраться до Общины. Он попытался сделать несколько шагов вперёд и свернуть в сторону, но собака зарычала и преградила ему путь.

– Иди, друг, всё время за собакой, она приведёт тебя кратчайшим путём туда, куда я тебе сказал. Если ты попытаешься её не послушаться, вреда она тебе не причинит, но и не сможет защитить тебя от диких зверей, которых ты не избегнешь, если не послушаешься своего провожатого.

Человек, пока говорил Франциск, повернулся к нему и пристально смотрел ему в глаза, как бы желая удостовериться в истинности и серьёзности его слов. При последней фразе Франциска словно волна страха пробежала по всему его телу, он вздрогнул, как-то согнулся и пошёл за собакой.

– Что же я наделал, что я наделал, – прошептал вконец расстроенный Мулга.

– Ты ничего плохого ему не сделал, Мулга, как и тому профессору. Пойди и собери узелок с едой, одеждой и книгами. Ты уйдёшь отсюда вместе с нами, и я покажу тебе, где ты будешь жить и что делать. Жди нас на этом же месте, через час мы будем снова здесь.

Мулга поклонился и пошёл к одному из домиков, а Франциск приказал мне:

– Возьми Эту на руки, Лёвушка. Я тебе ещё раз напоминаю, чтобы ты держал сердце широко открытым. Следи, чтобы ни один его лепесток не закрылся. Молча посылай свою Любовь и не приходи в отчаяние, если человек не воспринимает её и остаётся беспокойным и непросветлённым.

Не думай о последствиях, но всегда действуй сейчас. Действовать далеко не значит всегда и молниеносно побеждать. Это значит только всегда вносить пробуждение в дух человека, хотя бы внешне это и выглядело так, будто ты не принёс человеку мгновенного успокоения.

Франциск подошёл к дому бранившегося недавно профессора, вошёл в сени и постучал в дверь.

– Ну, это действительно становится невыносимым, – сказал голос за дверью, и поспешные мелкие шаги направились к нам. Дверь открылась, на её пороге стоял высокий, худой, аскетического вида старик. – Извольте, ночные гости, да ещё в придачу с птицами! Я терпеть не могу птиц, оставьте вашу ношу в коридоре, если желаете войти сюда.

– Я прошу равноправия для обоих моих спутников, – сказал Франциск. – Когда вы, профессор, въезжали сюда с огромным количеством багажа, вас ведь никто ни в чём не ограничивал. Напротив, вам предоставили целый дом в пользование и ставили только одно условие: милосердие к людям, цветам, птицам и животным. Теперь я к нему и взываю.

– Странные у вас здесь нравы! Я приехал сюда поделиться знаниями с вашими учёными, знаниями, которые могут весь мир обогатить. И вместо того чтобы спешить ко мне, меня держат в совершенно не подходящем мне обществе, и первыми являетесь вы со своим призывом к милосердию. Какой толк из всех тех жертв, которые я принял на себя, добираясь до вас? Для чего я ехал? Чтобы сидеть в лесу с москитами?

– Перед вами был иной путь. Вам предлагали ехать в Америку. Вам говорили, что там вы можете найти применение вашей учёности. Вы ведь знаете, что не поехали туда потому, что боялись конкуренции и опасались, что не займёте там первенствующего положения.

– Потому-то я и приехал сюда, что верю в бескорыстие ваших учёных. Верю, что они меня не надуют, как это могут сделать янки.

– Перед вами сейчас стоит очень серьёзная проблема. И тот, кто основал Общину, прислал меня сказать вам, что вы заблуждаетесь, что все ваши открытия, на которые вы потратили свою жизнь, давно известны у нас, на Востоке. Вы подошли только к самому первоначальному источнику, а наши учёные уже давно решили все начальные задачи и пришли к окончательным выводам. Вы идёте неверным путём, и для получения истинных знаний вам надо начать всё с самого начала. Если хотите, вы можете остаться здесь и, следуя указаниям наших учёных, на правах простого ученика учиться, руководясь заданиями, которые будут вам указаны. В наших библиотеках вы можете пользоваться всеми книгами мира, и вам нет надобности переносить за собой свою небольшую библиотеку. Вы можете выбирать себе любые системы для разработки даваемых вам заданий. Но сами задания для первоначальной работы будут вам даны.

Это ещё не всё. В нашей науке не могут работать люди, пренебрегающие всеми другими свойствами в себе, кроме интеллекта. В человеке есть ещё душа и дух. Тот, кто, подобно вам, не интересовался развитием в себе духовных сил, не может быть тружеником восточной науки. И не потому, что он недостоин этой чести, как саркастически думаете сейчас вы, мой друг. Но только потому, что в нашей науке всё начинается и кончается духовными основами. Разъяснить вам в столь короткой беседе этот серьёзнейший вопрос невозможно. Да и для вас сейчас основная проблема состоит не в этом, а в главной цели ваших занятий наукой. Занимаетесь ли вы ею для пользы и счастья людей? Или же весь ваш интерес к науке лежит в потребностях вашего собственного «я», которое вы желаете вознести на высшую ступень земной славы? Если вы ищете славы, ищите её где угодно, только не у нас. Если ищете знаний ради пользы и счастья людей, вы можете располагать каждым из нас, равно как и всем тем, что у нас есть.

Лицо учёного, сначала имевшее саркастическое выражение, стало очень серьёзным.

– Я не мальчишка, чтобы гоняться за славой. Если вы говорите, что я не развивал в себе ничего, кроме ума, то, право, мне просто было некогда думать о чём-либо ещё, кроме науки. Я терпел голод и холод потому, что всё, что я мог заработать, уходило на мои книги. У меня не было времени заниматься проблемами любви и милосердия к людям, так как я и для личной своей жизни не имел времени. Тратить в пустоте драгоценные минуты, отрываясь от науки, я не мог. Но, если вы говорите, что я шёл неверным путём, что где-то я сделал неправильные расчёты и выводы – о, это серьёзно, это очень серьёзно. Если кто-либо из ваших учёных может мне это доказать, я готов начать всё с самого начала и, можете верить моему слову, хныкать не буду. Я буду работать без ропота и разочарования. Никто, кроме меня, не виноват, если я допустил в своих вычислениях ошибки. И признак ума состоит вовсе не в том, чтобы настаивать на своём, если ты понял, что ты не прав. Но это надо доказать. Кто же этот титан-математик, который мог бы понять работу всей моей жизни и указать мне мою ошибку? Во всём мире есть только один учёный, равный мне по знаниям в этой области, и он – даже будучи моим врагом – признаёт мой труд!

Учёный, на мгновение допустив возможность своей ошибки, снова гордо поднял голову. На его лице отразился сарказм.

– Этого титана, если хотите, вы увидите завтра. Но, повторяю, вам придётся принять условие, о котором я вам сказал, если вы убедитесь, что были не правы.

– Бог мой, странный вы человек! Только что вы толковали о любви. Да разве для моей любви к науке могут существовать какие-либо условия, формальности, препятствия? Чтобы достичь истины в том, что составляет для меня цель жизни, даже не цель, а самое жизнь, я пойду на всё до конца, даже если бы на кон была поставлена вся моя жизнь. Что значит для меня жить? Разве это значит дышать, есть, наслаждаться, богатеть? Это значит учиться, чтобы в вопросах, важнейших для меня, найти верный и точный ответ. Для меня моя наука – не подвиг или долг, но жизнь, Бог, Вселенная – одним словом, всё. Ведите меня к вашему титану, и я буду защищаться, как лев. Но если он меня положит на обе лопатки, я не умру, не воображайте. И я не возненавижу ни вашего титана, ни мою науку. С Богом спорят, но его не ненавидят. Кто меня опровергнет, тот должен быть полубогом, по крайней мере. Ведите меня к нему, и чем скорее, тем лучше.

Пока учёный говорил, его внешний образ менялся, а для меня в это время раскрывался и его внутренний образ. Я увидел, как его старое лицо помолодело, от всей фигуры повеяло силой и энергией, и через все поры его существа струились благородство и мужество. Он остановился перед Франциском, пристально посмотрел ему в глаза и снова заговорил:

– Нередко в жизни меня обманывали люди, я не умел разбираться в них так хорошо, как в моей науке. Впрочем, вы говорите, что и в ней я не разобрался толком. – Тон его голоса понизился, он горько усмехнулся, помолчал, вздохнул, снова пристально посмотрел на Франциска и продолжал: – Я хотел бы, в свою очередь, заручиться вашим словом, что если мои выводы окажутся правильными, то я получу от вас всяческое содействие именно в такой форме, в какой я укажу. Но… ваше лицо и что-то такое особенное в вас заставляет меня довериться до конца вашей чести. Я ни о чём не спрашиваю, не хочу даже знать, где состоится моя встреча с вашим гигантом науки, я повторяю: следую за вами, ведите.

– Пойдёмте, дорогой брат, счастлив ваш день сегодня. Великая радость ждёт вас. И всё, чего вы искали, откроется вам.

Мы вышли из дома и встретились с Мулгой в условленном месте. Когда мы вышли из леса и очутились снова в море лунного света, учёный снял шляпу, вздохнул полной грудью и смеясь сказал:

– Как это ни странно, но первый раз в жизни мне приходится благодарить человека за то, что он оторвал меня от работы. Впервые в жизни я иду ночью в лунном свете свободным, без угрызений совести, что теряю время и оставляю свои исследования. Я ещё ни разу не выходил из комнаты с тех пор, как приехал. А приехал я тёмной ночью и не знал, что здесь такая красота. Впрочем, в той части Германии, где я жил, тоже было очень красиво, но мне некогда было обращать внимание на природу и её живописность.

– Если бы вы могли, профессор, нести все свои фолианты с собой, то всё равно ваше сердце сейчас освободилось бы от вашего постоянного страха потерять мгновение в пустоте, оторвавшись от ваших научных занятий. Пришло вам время по-иному понять не только, что такое «пустота», но и что такое самая наука.

Профессор расхохотался, как будто он услышал от Франциска самую забавную из шуток.

– Право, я готов радоваться встрече с вами. Простите, я не знаю, как мне вас называть.

– Меня зовут Франциск, зовите и вы меня так.

– Значит, вы не англичанин? Я готов был думать, что подобная железная выдержка может вырабатываться только у этого народа. Но это к делу не относится. Я хотел сказать вам, что первый раз в жизни веселюсь и ощущаю совершенно новую силу в себе: я радуюсь тому, что светит луна; что рядом бежит этот белый павлин, которого час тому назад я ненавидел; что рядом со мною идут люди, хотя они ничего в науке и не понимают – и меня не подавляет это обстоятельство. Раньше я не представлял для себя возможности провести даже нескольких минут рядом с людьми, не имеющими непосредственного отношения к науке. А сейчас рад, что пробуду с вами несколько часов.

Самоуверенный тон учёного, его полное непонимание того, кто был рядом с ним, снова меня поразили. Я теперь уже не мог вспыхивать от гнева, как делал это раньше, но в сердце моём было возмущение, негодование и… сострадание. Я поражался грубой нечуткости человека, считавшего себя избранником судьбы и чуть ли не вершителем мировых законов жизни. Где же внимательность этого человека? Как может он не чувствовать тех эманаций любви, которые струились к нему от Франциска и которые, несомненно, влияли на него? От них-то он и чувствовал своё раскрепощение от условного долга.

Луна стала заходить за рощу, становилось темней, но уже чувствовалось, что вскоре заря сменит короткую ночь. Мы всё шли прямо, и мне казалось, что мы идём не к Общине. Но я давно потерял ориентировку и уже не мог ясно определить, куда мы шли. Внезапно учёный спросил Франциска:

– Скажите, брат Франциск, что это там вдали так сверкает? Если бы это был пожар, то можно было бы видеть колебания пламени, чувствовался бы запах гари и дыма. Но я вижу совершенно неподвижный, огромный, яркий круг света. Этот феномен вашей природы мне неизвестен. Что это? Впрочем, что же это я, глупец, спрашиваю вас о явлениях природы. Вы, вероятно, кроме послушаний, налагаемых на вас вашей сектой, ничего и не знаете. До сил природы вам столько же дела, сколько мне до дел вашей секты.

Франциск оставил без ответа все ёрничанья профессора, просто ответив:

– Там, где вы увидели круг света, живут люди, владеющие силами природы и умеющие направлять их так, чтобы благо и счастье встречаемых ими людей не нарушалось от потрясений, вызываемых импульсами тех людей, которые живут эгоистическими порывами и мыслят о себе как о первых и важнейших мировых величинах. Если бы вы могли освободиться от давящего на вас ложного долга перед наукой, вы могли бы увидеть сейчас нечто большее, чем просто внешний вид людей, к которым мы идём. Вы увидели бы сейчас это место светящимся не потому, что оно освещено внешним светом, видимым для всех. Я присоединил вас сейчас к силе моей мысли, и вам открылась возможность увидеть влияние мыслей людей, их действенную энергию. Этот свет мыслей, видимый сейчас вами, принадлежит людям бескорыстным, не ставящим себя и свои интересы в центр Вселенной, но отдающим свою творческую энергию всем тем, кто может подхватить её и передать всем остальным как вдохновение, озарение, мужество, гармонию мысли и сердца в своём ежедневном труде.

В вашей душе нет мира. А для того, чтобы достичь необходимой для творчества гармонии, надо найти мир сердца. Эт и люди, п ри носящие ми ру свои м ысли к ак свет, проходя свой день, не задумываются о долге. Они идут по жизни любя, любя побеждают и рассыпают искры своей любви каждому. И вы можете вобрать в себя частицу их гармонии. Но для этого вам надо сбросить с себя предрассудок относительно существования каких-то условных разграничений людей. Пока вы будете видеть в человеке лишь ту или иную культурную единицу и ценить только его ум, а не его сознание – частицу Вечного, до тех пор вы не сможете воспринять этой гармонии, так как все пути к ней в вашей душе будут оставаться закрытыми.

Мы подходили всё ближе к сияющему полю света, и я радовался, отчётливо понимая, что все дома здесь светятся ровным огнём так же, как домики в дальней долине сияют разными цветами в зависимости от тех эманаций, которые исходят от живущих в них людей.

– Хорошо, что вы сейчас ведёте частный разговор, не требующий от вас ни логических обоснований, ни доказательств, – саркастически звучал голос учёного.

– Вы вскоре получите столь яркий для ума и сердца опыт, что вся потребность в формальной логике для вас исчезнет, – спокойно ответил ему Франциск. – Мы подходим к целому ряду домов. Какого цвета они вам кажутся?

– Ваш вопрос очень странен. От камня, из которого они построены, со всех стен идут светлые лучи. Но цвета их я определить не могу. Это самый обычный беловато-молочный цвет, какой может испускать пористый камень. Обычно он не виден, но здесь очень ясен.

Ответ профессора показался мне очень смешным, так как дома были совершенно определённого ярко-алого цвета и чудесно светились во тьме. Я посмотрел на умилённое лицо Мулги, шедшего рядом со мной, и понял, что и он также видит домики алыми и понимает смысл их цвета.

– Дайте мне вашу руку, профессор, и разрешите мне коснуться вашего затылка, – снова сказал Франциск, беря протянутую ему руку учёного и касаясь второй рукой его головы. – Что вы сейчас видите?

Профессор остановился, словно поражённый внезапным параличом, и молчал несколько минут.

– Что же это за фокус вы мне показываете? Дома пылают как огонь!

– Смотрите дальше. Что вы видите? – опять спросил Франциск, не отнимая руки.

– Я вижу насквозь, через пылающую стену. Вижу, что в комнате сидит пожилая женщина. Послушайте, ведь это ужас! Она же сгорит! Все стены внутри комнаты, все предметы в ней уже охвачены пламенем. Кричите скорее, чтобы она спасалась, я не в силах ни кричать, ни бежать ей на помощь, – всё так же тихо говорил учёный.

– Не беспокойтесь, этот огонь не сжигает физических предметов. Это не физическое пламя, а духовная сила. Правда, энергетически она тоже может испепелить неподготовленного человека, в том числе вас, если вы войдёте внутрь этого дома. Не будучи подготовленным к овладению высшими энергиями Вселенной, которыми наполнена эта комната, вы задохнётесь в ней в течение нескольких минут. Не рассеивайтесь, соберите всё своё внимание на фигуре женщины и сосредоточьтесь на желании прочитать её мысли.

Учёный, стоявший очень близко к Франциску, тяжело и прерывисто дышал, точно струившаяся к нему от Франциска энергия была ему тяжела. Помолчав, он сказал:

– Женщина сидит перед раскрытой книгой, но мысли её вовсе не о книге. Она думает о какой-то далёкой дороге, о доме, наполненном детьми. Теперь в её мыслях рисуются два образа девушек-красавиц, похожих друг на друга, как близнецы. Но – как это странно – одна из них совершенно седая. Очень смешно и странно: седа, как лунь, и юна, как Венера. Рядом с ними мужчина, статный, воинственного вида. Но в каком это всё сочетании, я разгадать не могу. Ах, вот я ясно вижу там ваш образ, но тоже в очень странном виде, у вас в руках красная чаша, и на вас белая одежда…

Франциск отнял свои руки, учёный вздрогнул, слегка пошатнулся.

– Какого цвета теперь дома перед вами? В котором из них вы видели женщину? – спросил его Франциск.

– Дома все молочно-белые. И если бы я не видел пылающего дома мгновение назад, я утверждал бы, что среди них нет ни одного красного дома. Ваш гипноз потрясающе силён, и я от него так устал, что не могу идти дальше.

– Хорошо, посидите здесь с Мулгой, он охранит вас от ночных ящериц и скорпионов. Не бойтесь ничего, посидите под этими пальмами, там есть скамья. Съешьте эту конфетку, она прекрасно вас освежит. Уверяю вас, что через четверть часа, когда мы с Лёвушкой вернёмся к вам, вы найдёте в себе силы идти, причём легко и весело.

Франциск протянул учёному коробочку, где лежали довольно крупные квадратики, на вид вроде шоколада. Учёный молча положил квадратик в рот. Взяв меня под руку, Франциск повёл меня к тому месту и дому, где профессор видел женщину и читал её мысли. Он видел только ряд образов, не будучи способным понять их взаимоотношения между собой, я же видел, что женщина страстно ждала Никито и обеих его племянниц. Мы приблизились к домику, и Франциск постучал в окно.

Через минуту на пороге открытой двери появилась женщина, которую учёный назвал пожилой. Теперь я увидел, что она не была пожилой, ей не могло быть более тридцати лет. Но на всей её фигуре лежал отпечаток какой-то драмы, произошедшей в её жизни и тяжело отразившейся на ней. Необычайная кротость и радостность, с которыми она приветствовала Франциска, поразили меня, хотя я видел немало кротких и радостных лиц в Общине. Низко поклонившись Франциску, женщина пригласила нас войти.

– О, Учитель, ты сам пришёл ко мне. Тебе вреден такой долгий и утомительный путь. Разреши мне сходить хотя бы за молоком для тебя и твоего юного спутника, – говорила женщина, когда мы вошли в комнату, придвигая нам стулья.

– Не беспокойся, Терезита, я пришёл за тобой. Я обещал тебе, что, если любовь твоя найдёт силы вынести испытание в три года, ты увидишь, и Никито, и Лалию, и Нину. А ты прожила здесь пять лет и ни разу не спросила меня, почему откладывается свидание, почему ты всё остаёшься здесь и даже не едешь в дальнюю Общину к своим внукам.

– Я счастлива была, Учитель, жить здесь. Всё, что ты давал мне для исполнения, было так важно людям, что, пожалуй, только сегодня в первый раз я подумала о Никито и девочках. Ах, если бы можно было их спасти, я была бы рада прожить здесь до конца дней.

– Нет, друг, на пути Любви не стоят на месте. Любовь – живая сила, и её надо всё время устремлять по новым и светлым руслам. Ты созрела к действию. Новые силы проснулись и развились в тебе. Держать их бездейственными в своей чаше нельзя. Ты поедешь в дальние Общины, возьмёшь с собой Лалию и Нину и приготовишь их к новой жизни. Нине, ищущей подвига целомудрия, ты объяснишь, что ей придётся изменить свой путь, который ей так радостен и так её пленяет. Та миссия материнства, которую должна была нести Лалия и которую она не выполнила, не перенеся своего лёгкого испытания, ляжет на Нину. Придётся ей идти в широкий мир и создать семью, где суждено родиться тому, кого Владыки Кармы подготовили к воплощению и высокому подвигу Любви.

Ты должна объяснить девушке всю важность её новой жизни. Скажешь, что подвиг не выбирают, но легко несут ношу, даваемую Учителями, если хотят действенно служить Истине. Я уверен в Нине. Это будет тебе урок лёгкий. С Лалией будет труднее. Но… в тебе самой уже нет борьбы со своими страстями, а потому все новые повороты жизни уже не затруднят тебя и не будут чрезмерно тяжёлыми. Иди со мной, друг, оставь это место легко и просто, а не тяжко и мучительно, как ты покидала все те места, где жила до сих пор. Перед новыми поворотами в пути страдают только те, кто носит в себе ещё не растворённым в любви своё «я». Твоё же всё растаяло, всё превратилось в Свет. И потому я веду тебя в то место, где ты будешь действенной силой для встречных. Мир тебе, друг мой, передавай мой мир каждому и ощущай ежеминутно, что несёшь в руках чашу красную, чашу Любви. Приложи уста свои к ней и испей кипящей Любви моего сердца. Неси её как деятельность простого дня и передавай в труде не пот подвига и долга, но лёгкость знания.

Терезита опустилась на колени и смотрела на Франциска, держа его руку в своих.

– Проходя в труде свои будни, никогда не иди одна, дитя моё. Но подавая руку встречному человеку, вместе с ней подавай и обе наши руки, и отирай очи человека платком Любви. Пойдём, друг, нас ждут.

Много я видел чудесных лиц в состоянии экстаза за последнее время, но ни на одном из них я не видел такого счастья и умиротворения, какие видел сейчас на лице Терезиты. Лицо – далеко не красавицы – было прекрасно и так сияло, что даже моим глазам, уже привыкшим к сияющим аурам, хотелось зажмуриться.

Не взяв ни единого предмета из дома, Терезита вышла с нами. Её привет профессору и Мулге меня поразил. Мулге она протянула обе руки, которые тот неловко поцеловал одну за другой, а профессору она поклонилась и сказала:

– Много вопросов придётся вам ещё решать. Но такого сильного негодования, какое вы испытываете сейчас, в вас уже не будет никогда. – Терезита рассмеялась таким милым и заразительным смехом, что я не смог удержаться и залился своим привычным хохотом, а моему примеру последовал и Мулга.

Учёный вознегодовал на меня с такой страстностью, что даже не дал Терезите времени сказать мне что-то, о чём она думала и насчёт чего хотела обратиться ко мне. Он весь представлял собой комок раздражения, и мне стало очень горестно, что моя добродушная весёлость оказалась такой неуместной. Излив на меня первый жар своего возмущения, профессор потом обратился к ней:

– Что вы можете понимать в моём негодовании, весьма уважаемая дама? Уж не занимаетесь ли и вы чтением чужих мыслей, как это практикует брат Франциск? Или ваша дружба с Богом идёт только в мечтах о тех фигурах, которые я видел в ваших мозгах через гипноз вашего друга? Надо надеяться, что сложных задач моего мышления вам не решить, если бы даже вы и оказались чтицей мыслей. Всё же было бы весьма любопытно узнать, как поняты вами причины моего негодования? – Профессор рычал с таким темпераментом, что Франциск бросил на него взгляд сострадания и сказал Терезите:

– Ну, вот, сестра, и начинай свой новый путь общения с бунтарями. Никогда не бойся раздражённого и не принимай его речей в своё сердце. Только стой крепко сознанием у черты Вечности. Стой ногами на земле так устойчиво, точно они к ней приклеены. Но мыслью и сердцем живи в высоком Свете и не нарушай моего завета: иди всегда со мною, протягивай свою руку вместе с моею, чтобы не мешать Свету проходить через тебя, как через новый и чистый путь.

Франциск подозвал Мулгу, шедшего всё время сзади, ускорил шаги и стал разговаривать с ним на языке, которого я не понимал. Я невольно снова подумал, сколько же наречий на свете, которых я не знаю.

Между ушедшими вперёд и нами образовалось некоторое расстояние, так как учёный не мог идти так быстро. Он тяжело дышал и шёл с трудом. Я подумал, что он просто устал, но, когда расцветавший день осветил его лицо, я понял, что он почти болен, что ему трудна духовная атмосфера не только Франциска, но и Терезиты. Незаметным манёвром я постарался идти между ним и сестрой и уже собирался предложить ему опереться на мою руку, как Терезита сказала профессору:

– Я очень опечалена, друг, что смех мой был понят вами как насмешка, как моё самомнение и желание показать вам какие-то феномены своих чрезвычайных сил. Я никакими особыми силами не владею. Но, действительно, в ту минуту я думала, как может быть слеп человек, достигший величия в какой-либо области знаний, которые он чтит выше всех сокровищ Жизни. Ваши неосторожные слова о моём великом Учителе и друге могли бы в другом месте сотворить зло и принести вам вред. Но здесь, благодаря его присутствию и всепоглощающей Любви, которая льётся из его сердца, следствия ваших слов развеялись прахом. Вы хотите знать, поняла ли я причину вашего негодования и раздражения? Да, я её прочла в ваших мыслях. Но я передам её словами только в том случае, если вы сами ещё раз скажете, что желаете услышать из моих уст столь неблагородные мысли, которые для вас самого неожиданны, так как вы человек преданный и благородный.

– Это уже переходит границы всего серьёзного и становится весёлым фарсом. Я очень был бы вам благодарен, почтенная дама, если бы вы всё же удостоили меня чести услышать ваше мнение о причинах моего негодования, которое я, кажется, ничем вам не выказал.

– Их три, тех причин, что так терзают сейчас ваше сердце, друг, и заставляют вас язвить мне не формальным смыслом ваших слов, но тем едким и злобным тоном, которым они произносятся. Я ещё раз спрашиваю вас: хотите ли вы, чтобы я о них сказала?

– Да, конечно, хочу. – Тон профессора совершенно изменился, голос прозвучал неуверенно, даже недоумённо; вместо сарказма в нём выражалась растерянность, и весь его внешний вид показался мне озадаченным.

– Первая причина – это вообще сожаление о том, что вы сюда приехали. Вторая – чувства оскорблённости и униженности из-за того, что какой-то малограмотный монах, каким вы считаете брата Франциска, мог заставить вас подчиниться его гипнозу, с которым вы спутали его дар прозрения и способность владеть силами природы. Третье – ревность к тому учёному, к которому вы решились идти, ревность к его знаниям, если они есть, и к его авторитетности, если он действительно так образован, что может указать вам ваши ошибки.

Долго шли мы молча, рассвет сразу перешёл в чудесное утро. Я взглянул в лицо учёного и был потрясён его видом. Его лицо пожелтело, глаза провалились, и под ними лежали тёмные круги. Нос его заострился, и мне казалось, что весь он еле держится на ногах.

Франциск остановился и поджидал нас. Когда мы подошли, он снова протянул учёному коробочку с шоколадными квадратиками.

– Это ничего, профессор. Вы только устали от непривычно долгого пути. Съешьте ещё одну конфетку, и вы сможете после завтрака переговорить с доктором Иллофиллионом, который вас сразу же – я уверен – успокоит. Лёвушка, будь гостеприимным хозяином, отведи профессора в свою комнату и поручи его заботам Яссы. Ясса – это слуга Лёвушки, профессор. Он знает такой массаж и умеет делать в ванне такие растирания, что вы даже забудете, что провели ночь в бессонном походе. Будьте здоровы, друг и брат, мы с вами ещё увидимся. Ты, Лёвушка, скажешь Иллофиллиону, что профессора я привёл, а дальше исполнишь то, что тебе скажет твой наставник.

Мы входили наконец-то в парк, и признаться, и я, и мой друг Эта были порядочно утомлены. Я отвёл профессора к Яссе, который уже о нём знал и ждал его с готовой ванной.

Я прошёл в душ и, тщательно умывшись, переодевшись и ещё тщательнее причесавшись, уложил спать Эту, и только тогда отправился к Иллофиллиону.

По дороге я сам над собой посмеивался, вспоминая, сколько уроков истратил на меня Иллофиллион, чтобы привести меня к самообладанию в этом маленьком секторе простой воспитанности.

То, чем ты занят в данное «сейчас», – это первое по важности – отдавай ему всю полноту сил и чувств и не оставляй каких-то частей духа и разума для дальнейшего.

Глава 11
Иллофиллион принимает учёного. Аннинов и Беата Скальради. Наставление мне и Бронскому

Когда я вошёл к Иллофиллиону и увидел прекрасное лицо моего дорогого друга, я внезапно почувствовал, что всё ещё не знаю облика моего обожаемого наставника. Иллофиллион показался мне юношей, прекрасным воплощением силы, жизни, мудрости. Он улыбнулся мне и ласково сказал:

– Ты делаешь успехи, мой дорогой мальчик, ты почти не устал.

– Это сейчас я вдруг почувствовал себя сильным. Но не могу похвастать, что я дошёл обратно легко. И не могу, давая вам отчёт, сказать, что встречи, послужившие для меня в эту ночь уроками навек, не истощили моих духовных сил. Примеры духовной слепоты людей временно ослепили и меня самого. Сегодня я понял, что зарождение причины страдания, как и развитие её, лежит в невозможности человека охватить сознанием в каждый текущий момент всю Жизнь. Чем прочнее привязана мысль к земле, к своей страстно любимой среде, труду, друзьям, тем больше ослеплён человек сиянием одной земной реальности. И тем ему труднее прорваться к Свету Жизни.

В числе сегодняшних уроков не все были связаны с отрицательными обстоятельствами. Люди, покорившие меня величием своего внутреннего мира и любви, тоже по-разному проникали в моё сердце, о необходимости полного раскрытия которого дважды напоминал мне Франциск в эту ночь. Дважды ему пришлось сказать мне, чтобы ни единый лепесток моего сердца не закрылся бы и не помешал бы мне принять в него встречных. И в самом деле, ничто не помешало моему сердцу быть открытым, а вниманию – сосредоточенным. Но… мне была очень тяжела и трудна встреча с Терезитой. Я сознавал и сознаю сейчас, насколько дух её высок и верность непоколебима, насколько вся она чистая и любящая, и всё же что-то, чего я понять не могу и по сию минуту, отдаляет меня от неё. «Отдаляет» – это даже не то слово. Между нею и собой я чувствую какую-то стену. Я преклоняюсь перед ней, но не могу чувствовать себя с нею легко и просто. И в то же время, как это ни странно, обуянный раздражением и духовной слепотой профессор мне не тяжёл.

– Я вполне понимаю тебя, Лёвушка. Путь Терезиты – религиозный путь. И ты ещё не можешь подняться так высоко, чтобы обряд – всякий обряд, всякий ритуал, – стал для тебя лишённой цепей благодатью. Для Терезиты труд её жизни, труд веков, труд освобождения – весь идёт только через посредство обряда и религии. Она пока живёт в них – как в сияющем, но всё же в чехле. Если бы один из вас был уже раскрепощён до конца, стена её сияющего чехла не могла бы стеснить вашего единения. Чем выше каждый из вас будет подниматься в своём освобождении, тем проще, ясней и ближе будут ваши отношения. Что же касается профессора, то сознание его уровня развития не может оказывать на тебя отрицательное влияние и вызывать в тебе чувства, способные нарушить твой доброжелательный настрой. Поэтому ты и не ощущаешь его тяжёлых вибраций, тогда как эманации Терезиты, будучи очень высокими, тем не менее подавляют тебя однобокостью.

Мы поговорим ещё с тобою об этом в пути. Надо собираться. Как только я усажу профессора за науку, мы уедем. Ты удивлён, что учёный, внешне столь несовершенный, может здесь жить, тогда как многим и многим, всю жизнь жаждавшим сюда попасть, вход закрыт. Вглядывайся глубже во встречи с людьми, Лёвушка. Учёный, ничего не зная умом о жизни в двух мирах, на самом деле жил в них. Он до конца был предан своей науке. Не задумываясь о благе людей, он осуществлял весь свой труд для них, мечтая о том, чтобы ни один человек во Вселенной не знал ни страха, ни нужды. Он внешне закрепощён своими предрассудками насчёт долга и любви к науке, но дух его чист и свободен. Он всегда мечтал, чтобы все люди могли учиться тому, чему каждый хотел бы, и чтобы бедность этому не мешала.

Иди, друг. Ясса уже, вероятно, отмыл профессора от ночной пыли, и теперь он проголодался. Окажи ему всю любезность и гостеприимство воспитанного человека. Будь вежлив, как полагается ученику, и приведи гостя ко мне. Не обращай внимания, если он будет не в духе. Приглядись к нему. По всей вероятности, он сущий ребёнок во всех бытовых вопросах.

Я пошёл выполнить приказание моего любимого друга. Какое-то воспоминание, вернее, отголосок каких-то константинопольских переживаний, проснулось во мне. Мне вспомнилось, сколько раз в своей жизни я вынужден был покидать общество дорогих мне людей; как часто, когда мне особенно сильно хотелось побыть с Иллофиллионом и послушать его ответы на беспокоившие меня вопросы, мне приходилось его покидать, чтобы выполнить то или иное дело.

Сейчас я как-то особенно ощущал необходимость побыть с Иллофиллионом – и снова должен был покинуть его по делам другого человека. Ни вздох сожаления, ни раздражение, о котором я без улыбки над самим собой уже не вспоминал, не пронеслись в моём сердце, – о нет, эти времена уже миновали. Но мне было как-то неловко перед самим собой, что у меня не было сию минуту ликования в сердце, не было радости, что я могу быть полезен человеку. Я шёл мирно и спокойно, очень ровно и доброжелательно настроенный, но сознавал, что активной, действенной радости во мне нет.

Подходя к ванной комнате, я услышал весёлый смех. Я ожидал всего, но чтобы Ясса сумел привести учёного в такую весёлость, не мог себе и представить. И смех профессора, чистый, детский и заразительный, тоже немало меня удивил.

Дверь из ванной открылась, и я увидел фигуру профессора. Его безукоризненный белый костюм, который Ясса вытащил, должно быть, из запасов Иллофиллиона, сиял, лицо было свежевыбрито и выражало полное удовольствие, и… вдруг совершилось его мгновенное превращение в недовольную, кислую гримасу, как только учёный увидел меня.

– Ах, это вы, юноша. Я ночью плохо вас разглядел. Теперь я вижу, что вы сущий Геркулес, только у того кудри были не чёрные. – Профессор говорил ворчливо, критически рассматривая моё индусское платье. – Вот как! Вы опростились даже до сандалий на босу ногу, – прибавил он, дойдя в своём обзоре до моих ног. – Ведь вы не монах, как брат Франциск, и обетов, очевидно, ещё не успели дать никаких. Для чего же эти босые ноги?

– Мне очень трудно объяснить вам логически, для чего то или иное во мне или на мне существует, профессор. Но я ещё не привык к здешнему климату, и жара действует на меня так, что мне хочется поменьше носить на себе всякой одежды. Кроме того, все живущие здесь одеты так. И я не составляю исключения в этом отношении. Доктор Иллофиллион носит точно такую же одежду. Кстати, простите меня, что до сих пор я не спросил вас о вашем имени и не знаю, как мне представить вас доктору Иллофиллиону, – ответил я профессору, преспокойно стоявшему посреди коридора и рассматривавшему меня, как обезьяну в клетке.

– Моё имя, юноша, Ганс Зальцман. Для вас оно ничто, но если ваш доктор Иллофиллион – человек образованный, ему оно кое-что скажет. Вы хотите отвести меня прямо к нему?

– Да, доктор Иллофиллион ждёт вас.

Мы пересекли коридор, перешли в другую половину дома, и я ввёл профессора Зальцмана к Иллофиллиону. Мысли мои были крепко сосредоточены на том, чтобы всей силой своего доброжелательства помочь учёному воспринять Иллофиллиона не так, как он воспринял Франциска. Но с первого же движения Иллофиллиона навстречу входившему профессору, с его улыбки, с протянутой необычайно приветливо руки и тона голоса, полных светскости, обаяния и любезности, я понял, что мои усилия были детски беспомощны и не нужны, что Иллофиллион был действительно титаном, и учёный почувствовал это мгновенно.

Весь его облик, манеры – всё изменилось. Он весь собрался в комок, точно тигр, готовившийся к прыжку, и я вспомнил его разговор с Франциском, как он обещал защищаться, как лев.

– Я очень рад, профессор, приветствовать в вашем лице всю науку Запада. Примите мой глубокий поклон вашему труду и вашим знаниям, – сказал Иллофиллион, протягивая учёному обе руки и усаживая его в кресло. – По всей вероятности, ваше путешествие на Восток и всё пребывание у нас вас очень утомило. Но я надеюсь, что ваша преданность науке будет вознаграждена. Книги, не только те, о которых вы мечтали, но и такие, о которых вы ничего не знали, ждут вас в нашей библиотеке. Я позаботился о том, чтобы вам была предоставлена при одном из самых обширных филиалов библиотеки отдельная небольшая квартира. Полная тишина в той части парка, где расположен отдел библиотеки, который я вам предлагаю, даст вам гарантию, что ничто и никто извне не сможет нарушить ваших занятий.

Незаметное ударение, сделанное Иллофиллионом на слове «извне», заставило профессора Зальцмана насторожиться.

– Если извне не будут мне мешать, то уж изнутри, наверное, ничто не нарушит моей устойчивости и трудоспособности в науке, – произнёс он неожиданно быстро, точно торопясь и волнуясь.

– Как знать, – улыбаясь, сказал Иллофиллион, пристально глядя в лицо учёному.

– Я надеюсь, – снова торопясь, сказал тот, – что вы не намерены показывать мне феноменов гипнотизма, как это сделал по дороге ночью брат Франциск? Что мог себе позволить невежественный монах, обладающий магнетической силой, до того не может дойти учёный. Я хотел бы сразу же начать наше научное собеседование.

– Сейчас вам прежде всего необходимо позавтракать и подкрепить свои силы. Если после завтрака вы пожелаете немедленно отправиться в библиотеку, мы пойдём с вами туда сейчас же. Но я советовал бы вам подождать до вечера. Наше солнце существенного вреда вам не причинит, но может утомить вас так, что желанная беседа со мной отодвинется на несколько дней, – ласково сказал Иллофиллион и пригласил учёного в столовую.

– О нет, я гораздо лучше себя чувствую, чем вы предполагаете, доктор Иллофиллион, – возразил ему Зальцман, следуя за нами в столовую. – Но вот разрешите мою загадку: когда вы успели получить докторскую степень и где? Вы так молоды, что можете позировать для статуи греческого бога, и у нас на Западе вы, конечно, её получить не могли. У нас юношам учёных степеней не дают, а скинуть с вас лет шесть-семь, и вы будете ровесником сему полуребёнку, хотя он сложением и Геркулес, – прибавил он, смеясь и указывая на меня.

– Тем не менее степень я получил именно у вас в Германии одну, в Риме – вторую и в Лондоне – третью, – улыбаясь, ответил Иллофиллион.

– Поразительно, – скорее фыркнул, чем сказал профессор.

– Хотя я и не так прекрасно читаю мысли людей, как мой брат Франциск, тем не менее вижу ясно, как в вашем мозгу мелькает слово «шарлатанство». Потерпите немного, вскоре вам предстанут факты моей неоспоримой учёности, – весело засмеялся Иллофиллион.

Зальцман остановился, крайне смешно уставившись на Иллофиллиона и даже приоткрыв от удивления рот. Но Иллофиллион не дал ему времени оставаться в столбняке, взял его под руку и, представляя подошедшему к нам Кастанде, сказал:

– Вот, позвольте вас представить. Это наместник нашего хозяина в Общине, брат Кастанда. Всё, что вам будет нужно, чем вы будете недовольны, со всем обращайтесь к нему, всё в руках всемогущего Кастанды. Он только по виду суров, на деле же это любезнейший и самый обворожительный хозяин.

– Я буду счастлив служить вам, как и каждый из нас, дорогой профессор, – ответил Кастанда, пожимая руку гостя. – Садитесь, пожалуйста, сюда. Если наша еда будет вам не по вкусу, заказывайте себе всё, что вам захочется. Мы постараемся достать вам всё то, к чему вы привыкли.

– Вы чрезвычайно любезны. Но я всю жизнь не замечал, что ел, и почти всегда был голоден. Думаю, что не доставлю вам хлопот в этом смысле. Голод мне так же привычен, как сухой хлеб и вода, составлявшие почти всегда моё регулярное питание.

Профессор опустился в креслице между Иллофиллионом и мною и с удивлением рассматривал окружавшие нас фигуры и лица. Довольно долго он жевал то, что Иллофиллион положил ему на тарелку. Я видел, что всё его внимание поглощено людьми, а ел он действительно механически и почти не обращая внимания на пищу.

– Скажите, доктор Иллофиллион, откуда вы здесь собрали такую уйму людей? С тех пор как я окончил университет, я ни разу не бывал в этаком скопище, в этакой культурной толпе. Здесь нет ни одного вульгарного лица. Что это? Это все учёные?

– Нет, профессор, здесь собрались люди не по признакам профессиональной принадлежности, образованности или талантливости, хотя талантов среди них немало. Это те люди, сознание которых отличается не только развитым интеллектом, но и гармоничным творческим сочетанием ума, сердца и духа. Свет духовной жизни – вот отличительный признак объединённых здесь людей. Силы их духа сияют вам, а вы, следуя вашей западной привычке, хотите их расставить по графикам логических посылок и предпосылок. Во время вашей жизни здесь вы будете постоянно натыкаться на затруднения, если духовная сила сознания не будет вами учитываться как главная сила человека.

Сидевшая на своём обычном месте Андреева внезапно пронзила Зальцмана своими «электрическими колёсами». Я внутренне съёжился, так как стал ожидать от неё сейчас же какой-нибудь штучки в адрес бедного профессора. Но она перевела свои глазищи на меня, и вся «штучка» досталась мне. Я был рад, что бедный учёный, и без того испытавший немало «феноменов» за одни сутки, избежал ещё одного удара по нервам.

– Да, Лёвушка, защитником и милостивцем быть, конечно, очень приятно. Но это вовсе не ваша роль. Вы помешали не только моему остроумию, но и скорейшему прозрению этого старца. И чего это вам вздумалось играть роль милосердного самаритянина? – пронзая меня огнём своих глазищ, сказала Андреева.

– Или я не совсем понял вас, или вы не совсем поняли мою мысль, Наталия Владимировна. Должно быть, я уже научился немного защищаться от вас. Но я убеждён, что вы не высказали того, что хотели, не только потому, что я вам помешал, а больше всего потому, что Иллофиллион вам запретил это, – ответил я, смеясь.

– Извольте радоваться, вот во что превращаются невинные птенчики через несколько месяцев в обществе Иллофиллиона. – И Андреева тоже смеялась самым добродушным образом.

Учёный, не понимавший языка, на котором обратилась ко мне Андреева, посмотрел пристально в её глаза, потом перевёл взгляд на меня и, повернувшись наконец к Иллофиллиону, сказал:

– Если бы я встретился с этой дамой один на один, я бы, по всей вероятности, испугался. В вашем обществе я чувствую себя точно за каменной стеной, но всё же думаю, что эта дама обладает не совсем нормальной психикой.

– Эта дама знает прекрасно все те языки, на которых говорите вы, профессор. И кроме того, обладает столь не нравящимся вам свойством: угадывать мысли другого. Я готов утверждать, что она отчётливо знает, о чём вы сейчас думаете, – усмехаясь, ответил Иллофиллион.

– О, это было бы для неё весьма малоприятно, – беспечно улыбнулся учёный. – Но, слава богу, она не угадает того, о чём я думал.

– Вы думали, что в моих глазах пляшут те огни, за которые инквизиторы Испании приговаривали грешников к костру, – раздался добродушный голос Наталии Владимировны. Вокруг многие рассмеялись, профессор смутился и растерянно смотрел на Андрееву.

– Пейте ваше какао, друг, и, если вы настаиваете, вопреки моему совету, пойдёмте в библиотеку. Оставим эту саркастическую даму без удовольствия третировать вас дальше, – ласково сказал Иллофиллион.

Очень мало евший, профессор от какао отказался, попросил разрешения взять с собой в карман фруктов, и мы отправились в путь. Иллофиллион приказал мне надеть шляпу с вуалью и принести такую же профессору. Протестовавший и возмущавшийся было вначале учёный с восторгом напялил её на голову, как только мы вышли из тени в палящий зной.

Иллофиллион повёл нас новой для меня дорогой. Мы не спускались по скатам в долину и не поднимались снова на холмы. Каким-то неожиданным образом, перейдя по двум узеньким и дрожащим мостикам над глубокими пропастями, пройдя три туннеля, мы очутились в большом парке минут через сорок ходьбы.

Для меня это было большим сюрпризом, потому что мы вышли сразу на широкую кедровую аллею, оказавшись неподалёку от оранжевого домика Иллофиллиона. Никак не обращая внимания профессора на чудесный дом, Иллофиллион перевёл нас через жаркую аллею в другую, тенистую часть парка, сделал несколько поворотов по дорожкам, и… мы оказались у входа в библиотеку, но совсем с другой стороны. Мы вошли непосредственно в круглый зал, за столами которого сидели, углубясь в работу, люди, не обратившие на нас никакого внимания.

Профессор был так поражён видом зала, многих людей, находившихся в нём, и целых гор книг, что остановился, и Иллофиллиону пришлось взять его за руку, шепнув:

– Здесь можно только заниматься, но ни стоять, ни разговаривать нельзя.

Мы прошли ещё одну комнату, где тоже было занято много столов, но были и свободные места, и где также никто не оторвался от своей работы, чтобы посмотреть на нас.

Несмотря на то что Иллофиллион вёл профессора за руку, тот шёл медленно, лицо его было умилённо и даже расстроенно, и он шептал:

– Счастливцы, счастливцы! Избранники науки! Море света и книг. А я-то, я-то! За каждую книжонку должен был платить часами труда, отрывая время у занятий наукой!

Мы вошли в тот зал, где Лалия и Нина выдавали книги. Теперь вместе с ними трудились ещё три девушки, и мне показалось, что сейчас всё делали именно они, а Лалия и Нина только руководили ими и проверяли их работу.

К моей огромной радости, за одним из столов я увидел Никито за грудами книг и, забыв всё на свете, помчался к нему, к милому другу, которого я так давно не видел.

Не успел я подойти к столу и протянуть руку Никито, как услышал за собой сдавленный вскрик и шум сразу отодвинувшихся нескольких стульев. Повернувшись на шум, я увидел несколько фигур, быстро шедших на помощь Иллофиллиону, державшему на руках бесчувственного профессора.

– Это ничего, друзья, – говорил Иллофиллион трём братьям, бросившимся ему на помощь и выносившим учёного в прохладный холл. – Положите его сюда, на диван. Наше солнце несколько повредило северянину, но это не солнечный удар. Он вскоре очнётся. Не беспокойтесь, возвращайтесь к вашим занятиям. Со мной останутся Лёвушка и Никито. Если что-либо понадобится, я к вам обращусь.

Занимавшиеся в читальне братья, бросившиеся на помощь Иллофиллиону, вышли с глубоким поклоном, и мы остались одни возле бесчувственного профессора. Лицо его стало бледно-зелёным, нос заострился, у меня даже мелькнула мысль, что он, пожалуй, умер.

Лицо Иллофиллиона было сосредоточенно и серьёзно. Он повернулся ко мне и сказал:

– Лёвушка, пройди наверх, в мою комнату, которую ты знаешь. С левой стороны, в пяти шагах от двери, ты найдёшь стенной шкаф. Вот тебе от него ключ. Открой, подними вверх дверцу пятой снизу полочки, возьми там две аптечки и пузырёк, который стоит между ними, и принеси всё сюда. С величайшим вниманием и осторожностью открывай и закрывай шкаф. Помни всё время, в каком месте ты находишься, и ещё то, что твоё промедление или неаккуратность могут стоить человеку жизни.

Я поклонился, взял ключ и, побеждая своё волнение, собрав всё внимание, помчался выполнять приказание моего Учителя. Теперь я не думал ни о красоте лестницы, ни об аромате цветов, ни о сходстве этой лестницы с лестницей в Б. в доме сэра Уоми – я бежал, как, вероятно, воины в битве бегут выполнять приказ своего главнокомандующего. Я знал одно: Иллофиллион спасёт профессора, если я немедленно подам ему нужные лекарства.

Трогательный шёпот учёного, его умилённое лицо и несознаваемая зависть к счастливцам, утопавшим в море книг и света, осветили мне ещё ярче эту жизнь труженика, отдавшего всё, каждое своё дыхание своему Богу – науке.

Мне удалось выполнить все приказания Иллофиллиона. Шкаф открылся благополучно; несмотря на мою неловкость, я ничего не разбил и не превратился в «Лёвушку – лови ворон», когда открылась дверца пятой полочки. В прежнее время я непременно забыл бы обо всём, увидев сокровища, впереди которых стояли аптечки и гранёный пузырек, в котором играла красная жидкость. Теперь я выполнил точно приказание и через несколько минут стоял перед Иллофиллионом, подавая ему ключ и принесённые вещи. Иллофиллион поставил их на стол, велел мне и Никито приподнять профессора и поднёс к его ноздрям пузырёк. Тело его вздрогнуло и снова словно омертвело.

Мы подняли старика ещё выше, и Иллофиллион снова поднёс к его ноздрям пузырёк. Тело профессора вторично вздрогнуло, уже сильнее, и он стал оживать. Иллофиллион приготовил смесь какого-то порошка, положил его на кусочек мрамора, поджёг и подержал у носа больного. Дыхание его стало чаще и ровнее, челюсти разжались, и веки задрожали. Иллофиллион влил ему в рот лекарство, которое оказало буквально магическое действие. Профессор закашлялся, открыл глаза, издал какой-то невнятный звук.