Kitobni o'qish: «Турция до османских султанов. Империя великих сельджуков, тюркское государство и правление монголов. 1071–1330»

Name: Турция до османских султанов. Империя великих сельджуков, тюркское государство и правление монголов. 1071–1330
Author: Клод Каэн
ISBN: 978-5-9524-5526-9

Клод Каэн

Shrift:

Моим жене и детям

CLAUDE CAHEN

PRE-OTTOMAN TURKEY

1071–1330

A GENERAL SURVEY OF THE MATERIAL AND SPIRITUAL CULTURE AND HISTORY

Введение

Тюрки и их исламизация до сельджуков

Считается, что тюрки принадлежат к урало-алтайской ветви (точные границы которой в любом случае очень неопределенны) народов, которые называют «желтой расой» (куда, возможно, входят также все или часть американских «краснокожих»). Сравнительно более близкое отношение к тюркам, чем, например, китайцы, имеют угро-финны (финны и венгры), самоеды (ненцы), тунгусы (эвенки) и, в особенности, монголы. Однако практически наверняка самыми ранними известными в истории тюрками – хотя их так и не называли – были гунны. Из китайских анналов, самые ранние из которых относятся к III веку до н. э., известно, что после спешной миграции на запад гунны, в конце концов, создали в самом сердце Европы империю Аттилы (V в. н. э.). Собственно под именем «тюрки» (смысл этого слова до конца не определен) они появляются одновременно в китайских источниках на Востоке и в византийских на Западе в VI веке н. э. на территории современной Монголии, но уже очень скоро расширяют ареал своего проживания на юг и на запад. Достаточно сложно детально воссоздать их историю в течение следующих двух-трех веков, поскольку сторонние источники, изредка упоминающие их, и даже тюркские надписи, появляющиеся в VIII веке и практически все ограничивающиеся Монголией, называют последовательности имен, которые могут показаться перечнем различных народов, но которые на самом деле, скорее всего, не более чем перечень различных политических групп или племенных объединений в определенных меняющихся границах, содержащий части тех же народов под разными названиями. Специалисты настолько не уверены в деталях, что мы можем опираться всего на одну-две вехи. В VI веке тюркская «империя» (Тюркский каганат) существовала в северной части территорий от Сырдарьи (Яксарта) до границ Сибири и от Алтая до Волги. Это надолго сохранилось в памяти тюрков и даже других народов Центральной Азии. На юго-востоке Алтая, в Монголии, а также на территории, называемой китайским Туркестаном, доминировала народность огузы (позже называемая арабо-персидскими авторами гузы). Они сформировали несколько различных объединений, или государств, известных, среди прочего, под названием докуз-огузы (девять огузов), или уйгуры (с главным центром вблизи Кашгара). До их экспансии эти два Туркестана были населены индоевропейскими народами, которых классические авторы называли скифами, сарматами, согдийцами и бактрийцами и т. д., а современные исследователи выделяют также тохаров и др. Нет сомнения, что тюркская экспансия уничтожила или отбросила некоторые из этих общностей, но в других случаях определенно имело место взаимопроникновение, смешение. Есть основания считать, что название одного из племени огузов – «догеры» – напоминает название «тохары», а описание, даваемое современниками одному из народов, связанных с огузами, – киргизов, которые сегодня, бесспорно, относятся к тюркам, – применимо в прошлом скорее к кочевникам арийской расы скифского типа. В конечном счете, хотя ни одна из вышеупомянутых групп не распространилась на запад за пределы Волги, южные и центральные территории современной России до низовий Дуная до сих пор населяют потомки гуннов, которые в большей или меньшей степени смешались с «местным» населением финского или славянского происхождения, сформировав, среди прочих, волжских булгар, проживавших на Средней Волге, и хазар, которые в VII и в VIII веках были доминирующим народом на побережье Черного моря к востоку от Крыма, прилегающих к нему степях, на Каспии и на Кавказе. В конце VII века от булгар отошла ветвь, которая в конечном счете основала то, что после славянизации стало современной Болгарией.

Очевидно, что по мере того, как тюрки расселялись на этих огромных пространствах, различные части тюркской общности, занимая территорию, теряли свое единство. Более того, ближайшие к Китаю подвергались китайскому влиянию, ближайшие к Византии – византийскому влиянию, ближайшие к Ирану и границам Согдианы и Хорезма – иранскому влиянию, в то время как те, что проживали между Аральским морем и Сибирью и не контактировали с более развитыми культурами, оставались самыми «примитивными». В любом случае большая часть из них не имела письменности, и, как результат (должны повторить), помимо некоторых археологических находок мы знаем о них только по случайным и неизбежно внешним запискам иностранных авторов: византийских, китайских и позднее арабо-персидских. Тем не менее в VIII и IX веках в Монголии тюрки, используя два последовательно существовавших алфавита, оба фонетических (в отличие от китайского) и, возможно, полученных от согдийцев, оставили на берегах Орхона многословные надписи, которые, будучи найденными и расшифрованными, дают нам более непосредственные знания об условиях, в которых они были созданы. В этот период географические условия, общие для всех стран, где проживали тюрки, и объясняющие их экспансию, стали причиной схожести их скотоводческой экономики (основанной на разведении устойчивого к холоду азиатского верблюда) и их племенной общественной организации. Однако их кочевничество не следует преувеличивать. В тех зонах, которые находились в контакте с другими культурами и одновременно являлись определенными транзитными точками и местами пересечения их миграционных путей, имеются следы поселений этих людей. Это настоящие оазисы полуоседлого тюркского населения, и, даже несмотря на жилища, характерные для кочевников, они являлись местом скопления и, как, например, на Орхоне, настоящими столичными городами жителей, живущих в таких строениях. Кроме того, не все животные следуют одним и тем же кочевым привычкам. Так, сезонные миграции овец отличаются от продолжительных переходов верблюдов. Но определенно то, что природа этих мест и образ жизни человека в меньшей степени способствовали рождению идей частного обладания землей и установления границ, чем идей ее совместного использования и стремления к мировому господству. Однако даже в этих «империях» каждое племя сохраняло свою автономию. Их объединения носили очень свободный характер и могли в течение короткого времени трансформироваться от огромных образований до почти полной дезинтеграции и наоборот; в один день идти за вождем, а на следующий день отречься от него – несмотря на то что иногда он был очень знаменит, являлся всего лишь их предводителем в военных действиях. Слово «хан», или «каган», которым его называли, вероятно, имеет тохарское происхождение. В сообществах, проживавших вблизи сложившихся государств, могли возникать различные более стабильные отношения. Например, среди хазар, соседствовавших с Византией. С военной точки зрения часто отмечается устойчивое превосходство находящихся в состоянии постоянной мобилизации кочевников над их цивилизованными оседлыми соседями. Тюрки унаследовали от скифов искусство тактического маневра и стрельбы из лука с лошади, что на многие века сделало их грозным противником.

Говоря о внешних влияниях, заметим, что они имели место не только на границах. Во времена тюрок, как и до них, из Китая, из Индии и особенно из Согдианы тянулись пути, по которым шли пилигримы и торговцы. Не на всех путях движение происходило с одинаковой интенсивностью, но по всем этим путям в центры расселения тюркских племен проникали адепты веры и купцы. Сильнее всего их влияние ощущалось в духовной сфере. Тюрки в большинстве своем относились к тем, кого принято называть «шаманистами», приверженцами определенных верований и практик, в которых их направлял шаман – своего рода прорицатель и колдун. В основном эти верования представляли собой идеи и ритуалы, связанные с землей, возвышенные представления о небе и т. д., носящие весьма расплывчатый характер и не имеющие существенного влияния на повседневную жизнь. Однако похоронные обряды тюрок, во всяком случае для их вождей, предполагали совершенно ясные представления о загробной жизни. Но очень скоро китайские и индийские пилигримы, миссионеры из христиан-несториан и манихеев, шедшие из Ирака через запретные земли Ирана и дальше на запад, иудейские купцы – все они привели к тому, что многие тюрки познакомились и приняли их религии. Это достигало такого масштаба, что сегодня в значительной степени именно на основе индийских, согдийских, сирийских и других текстов, найденных на территории проживания тюрок, за пределами досягаемости преследований, а позже даже на базе текстов на тюркском языке, современные ученые могут дополнить недостаточные документальные источники, сохранившиеся в странах происхождения манихейства и других религий, для реконструкции их истории. Позже за ними последовал ислам, распространявшийся теми же путями и методами.

В X веке давление нового, в большей или меньшей степени монголоидного, населения вынудило тюрок уйти с земель, служивших базой для их экспансии и ареной их независимого культурного развития. Монголия стала тем, что подразумевает ее название, и там (в отличие от китайского Туркестана) почти совсем не осталось тюркского населения, если не считать земель к западу от Алтая. Но благодаря цепной реакции похожего типа рост тюркского населения в этих регионах вынудил некоторых тюрок, живших между Алтаем и Волгой, предпринять новую миграцию на запад и на юг. В то время как карлуки заняли пути между двумя Туркестанами, огузы обосновались к северу от низовий Сырдарьи и Аральского моря, оттеснив своих «двоюродных братьев» печенегов, которые к IX веку сами подвинули своих финно-угорских и слегка отуреченных соседей мадьяров и венгров в сторону Европы. В XI веке печенегам пришлось уйти в низовья Дуная и воевать против Византии, по пути уничтожив государство хазар, которые в это же время подверглись атаке со стороны русо-норманнов¹. За ними по пятам последовала часть огузов, которых византийцы называли «узой», и в то же время другие огузы – о них мы поговорим позже – двинулись на юг, напирая на границы Ирана, а их место заняли кипчаки (известные также как куманы, или половцы, в зависимости от региона) и так далее.

С середины VII века у тюрок Центральной Азии появляются новые соседи с юга – арабы-мусульмане². По мере того как население, которое завоевали арабы, постепенно принимает мусульманство, новые религиозные деятели и купцы – теперь это мусульмане – проникают на тюркские территории по сложившимся маршрутам, и даже военные столкновения и грабительские набеги, за которыми следует обмен пленными, способствуют ознакомлению тюрков с новой религией и культурой соседей или, по меньшей мере, некоторыми ее аспектами. Нет никаких реальных оснований сомневаться, что ислам до некоторой небольшой степени распространился и среди хазар, хотя их верхушка в большинстве своем исповедовала некую разновидность иудаизма. На Балканском полуострове, куда ушла часть болгар, обнаружены надписи из Корана, относящиеся к IX веку, хотя в это время они находились в процессе принятия христианства. Но наиболее впечатляющие успехи в проникновении ислама на территории, которые можно в какой-то степени считать тюркскими, отмечались среди волжских болгар (булгар). По причинам, среди которых военные и политические нужды играли не менее важную роль, чем пропаганда и религиозная эволюция, правитель волжских булгар в 920 году отправил халифу Аббасидов в Багдад просьбу не только спроектировать для него фортификационные сооружения, но и прислать ученых, способных разъяснить ему исламскую религию. В состав миссии, отправленной к нему через Центральную Азию (более отлаженный маршрут, чем тот, что шел через Кавказ, избегая Хазарию), входил некто Ибн Фадлан, который оставил нам свои записки – документ чрезвычайной важности в отношении обычаев, которые он наблюдал, людей, о которых, если бы не он, мы бы почти ничего не знали. Городище Булгар, обширные руины которого сохранились до наших дней, возможно, имело определенную значимость уже в то время. Однако удаленность этого государства от мусульманского мира не позволила ему стать крупным центром исламской культуры или сыграть важную роль в исламизации других тюрков, тем более что их разные ветви говорили на разных языках. Исламизация тюрков, по сей день живущих на территории России, произошла позже, в XIII веке, благодаря монгольским завоеваниям, которые мы, следуя задачам данной книги, оставим в стороне.

С точки зрения последствий огромную роль сыграли контакты ислама с тюрками в Центральной Азии, хотя нужно тщательно различать отдельные их типы и этапы. В то время, когда завоевания арабов достигли Центральной Азии и Афганистана, некоторые тюркские общины уже обосновались там и постепенно интегрировались с коренным населением в то, что впоследствии стало мусульманскими государствами. В Фергане и окружающих ее областях они образовали мелкие княжества, главы которых назывались «афшины», «ихшиды» и т. д. и вели оседлый образ жизни, в отличие от традиций более ранних княжеств, существовавших в приграничных с Ираном областях. Будучи хорошими воинами, они исламизировались ровно настолько, чтобы их ассоциировали с мусульманскими армиями и, в конечном счете, стали нанимать в этом качестве в других регионах исламского мира. Мы знаем знаменитого Афшина (Хайдара ибн Кавуса, известного под этим титулом, ставшим его именем), который в 830-х годах подавил восстание еретика Бабека в Азербайджане, а менее века спустя ихшид (титул, присвоенный халифом князю Ферганы) был назначен аббасидским халифом автономным правителем Египта (Ихшидиды правили здесь в 935–939 гг.).

Тем не менее подобные случаи наемничества среди тюрков не носили массового характера и мало затрагивали основную массу тюркского населения, остававшегося за пределами ислама. Однако халифы и правители государств-преемников понимали ценность этих людей как воинов, их особые достоинства (например, в качестве конных лучников), в которых им не было равных среди подданных империи, владевших другими, хорошо дополнявшими их навыками. Кроме того, халифат убрал из своей армии арабов (которые из-за своих религиозно-политических разногласий были слишком сильно разобщены, чтобы оставаться абсолютно лояльными) и стал с подозрением относиться к хорасанцам (иранцам с северо-востока страны), которыми Аббасиды заменили арабов и от которых слишком сильно зависели; они были свободными людьми и потому недостаточно надежными. С середины IX века хорасанцам стали предпочитать тюрков или, по меньшей мере, брать их в дополнение к хорасанцам, но они были рабами, захваченными в войнах в немусульманской части Центральной Азии, полученными в счет уплаты дани или просто купленными и потом воспитанными как мусульмане. Вопреки ожиданиям, они создали еще больше проблем, чем их предшественники, но эти проблемы нас не интересуют. Здесь же следует подчеркнуть, что набирать рабов такого сорта – их фактический статус, естественно, был гораздо выше, чем у обычных рабов, принадлежащих частным лицам, – видимо, никогда не составляло труда и никогда не вызывало сожаления у самого тюркского населения, среди которого их отбирали. Рабство в то время ни у кого не вызывало возмущения, возникшего гораздо позже. Это был способ заработать денег и пристроить своих детей. Как бы то ни было, со второй половины IX века большую часть военной верхушки, а вскоре, как следствие, и политических институтов, стали занимать тюрки из числа рабов, которым удавалось быстро продвинуться. В течение последней трети века Египет был практически независимым и управлялся одним из них, Ахмадом ибн Тулуном и его сыном, у которых халифат отобрал страну назад, после чего был вынужден передать его Ихшиду, о чем мы уже упоминали. Трудно поверить, что у тюрков, среди которых происходил этот отбор, не возникало идеи создания тюркского мира. Впрочем, те, кого забирали совсем молодыми, становились чужими для тюрок и больше не возвращались к ним и не вступали с ними в контакт. Этих молодых людей брали, чтобы воспитать в другой культуре, и они не несли в мусульманский мир никакого по-настоящему тюркского духа, а своим тюркским родственникам ничего исламского и подавно. Поэтому в данной книге мы можем до определенной степени забыть о них. Более того, позднее, когда собственно тюрки завоевывали мусульманские земли, эти другие тюрки не в последнюю очередь сопротивлялись завоевателям. И вопрос об их «национальных» чувствах не возникал.

Определенно гораздо важнее исламизация, имевшая место на границах исламского и тюркского миров, поскольку она знаменовала проникновение новой религии в среду самих тюркских народов. Ислам, с которым они знакомились, был вполне определенного сорта. Это был не ислам великих ученых, а тот, который проповедовали простые странствующие монахи, торговцы разного уровня культуры и солдаты. Он включал в себя различные практики, слова и амулеты в неменьшей степени, чем истинные догмы. Это не был ислам с его спорами между различными сектами (хотя различные секты могли посылать туда своих представителей) из-за отсутствия понимания этих различий у новых приверженцев, а также незнания того, с кем им следует соотносить ту веру, которую они принимали. Это был довольно универсальный примитивный ислам, который вел войну со своими «неверными» соседями. На границах долгое время существовали «гази» – воины-добровольцы, сражавшиеся за веру, которых набирали как среди местных жителей, так и из других мест. Эти добровольцы очень сильно отличались от солдат регулярных армий, которые все больше отстранялись от «священной войны». Добровольцы ничего не завоевывали, они лишь совершали «газвы» (или «разьи») – налеты, с помощью которых выражали свое презрение к неверным. В то же время в промежутках между этими налетами их связи с соседями развивались путем переговоров по поводу обмена пленными и добычей или просто благодаря тому, что близость мест проживания и неизбежное сходство образа жизни, которую они вели в одинаковых природных условиях, способствовали росту взаимопонимания. Среди этих «гази» были и тюрки, и их число увеличивалось по мере роста числа обращений в ислам. Это еще больше упрощало взаимоотношения, пока границы с обеих сторон не перестали существовать: мусульманская территория перестала быть запретной для тюрков, ставших мусульманами, а старые тюркские земли все больше становились территорией неограниченного продвижения ислама. Именно в этот период появляется слово «туркмен», происхождение и значение которого одинаково неизвестны и которое служило, чтобы отличать кочевых тюрков-мусульман от оседлых тюрков и от кочевников-тюрков, остававшихся необращенными. Полностью значение всего этого проявится позже.

Даже больше, чем христианство в отношении европейских народов за пределами территории, подвергавшейся романизации, и чем другие религии в разных странах, ислам показал себя – где бы он ни был принят – не только как догма, форма поклонения, образ частной жизни, а еще и как принцип высшей политической организации, что является фактом как для Нового времени и даже современности, так и для Средневековья. Нельзя забывать, что в дополнение к религии в узком смысле, в котором мы обычно используем это слово, пророк Мухаммед создал общину, и что закон, управляющий отношениями между членами этой общины, тот же самый, что существует в отношениях ее членов с их Богом. Хотя справедливо, что проникновение ислама в среду обычных людей было достаточно скромным, однако очевидно, что в какой-то момент он был принят правителями по причинам, в которых духовные мотивы и политические интересы были сложным образом и в определенной мере сознательно объединены, и обращение правителей до некоторой степени повлекло за собой, или подстегнуло обращение их народов, а сопротивление, с которым они столкнулись, имело под собой как социальные основания, так и их приверженность традиционной вере. Нет сомнений, что обращение, которое мы вскоре после этого наблюдаем среди некоторых тюркских групп, сочетает в себе все эти факторы.

Среди турецких ученых принято считать, что первым по-настоящему тюркско-мусульманским государством было государство Газневидов, возникшее во второй половине X века и охватывавшее два склона высокой горной страны (Гиндукуш и др.), которая соединяет (или разделяет) Восточный Иран (включая Хорасан) и бассейн Инда. Такой взгляд требует определенного обсуждения. Конечно, верно, что основатели военного княжества, из которого возникло это государство, а позднее его великие правители эмир Себук-тегин и султан Махмуд Газневи были тюрками и что их армия была тюркской – в том же смысле, однако, в котором и Ахмад ибн Тулун, и Ихшидиды, и половина войск в армии Аббасидов или Буидов тоже были тюрками. До того как получить свободу, эти люди служили государству Саманидов, но их статус и воспитание были такими же, как статус и воспитание Ибн Тулуна и ихшида Тугаджа. Определенно их относительная близость к землям тюрков, отношения, которые они могли поддерживать с правителями, по-прежнему проживавшими на этих землях, начавшееся проникновение исламизированного тюркского населения на территории, которыми они владели, – все это, возможно, придало их режиму более «тюркское» качество, чем у тех правителей тюркского происхождения, которые, уехав в далекие земли, стали правителями Египта или одно время в какой-то степени были правителями Ирака. Тем не менее этот «тюркский аспект» всегда нужно понимать в том смысле, в котором арабский писатель IX века аль-Джахиз прославлял достоинства тюрков, служивших мусульманскому сообществу, а не в смысле предвосхищения появления тюркской «нации». Себук-тегин и его предшественники воспринимались как отдельные личности, не связанные со своим народом, как и Ибн Тулун, Афшин (Хайдар ибн Кавус) и многие другие до них. Режим Газневидов был режимом, правители которого оказались тюрками, но они следовали традициям своих подданных – не тюрков, – имевших гораздо более богатое наследие, чем их собственное (насколько могли его накопить), и в целом являющихся продолжением традиций более раннего режима Саманидов, где правителями были иранцы. Национальность князей стала другой – что, конечно, могло иметь определенное значение, – но это не означало тюркского правления, как такового, с характерным для него устройством и традициями. Собственно говоря, те, кто сегодня полагает, что Газневиды были первыми правителями подлинного тюркско-мусульманского государства, отчасти стали жертвами своего рода перевернутой иллюзии, возникшей из-за того, что главный теоретик действительно тюркско-мусульманского государства Сельджукидов, иранец Низам аль-Мульк, чья прекрасная работа дошла до наших дней, вырос в Хорасане и постоянно приводил государство Газневидов в качестве модели. Следовательно, эта модель должна была стать лишь частичным образцом того, что следовало создать. Мы увидим, до каких пределов существовала эта преемственность в реальной жизни, но в любом случае такая преемственность значительно меньше фундаментальных различий, которые нужно делать между государствами, создававшимися под руководством тюрков, но в рамках существовавших ранее мусульманских политических каркасов и без массовой иммиграции тюркского населения как такового, и теми государствами, которые изначально базировались на такой миграции, образцы которых, как, например, государство Великих Сельджуков, безусловно, существуют. Я не говорю, что изучение правления Газневидов не представляет определенного специфического интереса с тюркской точки зрения по причинам, которые мы только что отметили. Но его следует правильно интерпретировать, и похоже, что в целом государство Газневидов с тюркскими правителями всего лишь следовало традициям более ранних государств, возглавляемых тюрками, и реальный разрыв с ними произошел позже, а не раньше. В любом случае нет оснований назвать какой-то институт ipso facto тюркским, потому что он возник при Газневидах.

С нашей точки зрения, первой по-настоящему существенной тюркско-мусульманской политической структурой является государство Караханидов. Во второй половине X века зафиксировано обращение в ислам и других общностей, но возможная связь Караханидов с какой-нибудь из них не выявлена, и только эта общность единственная пришла к созданию государства. Это государство, создание которого связано с полумифической фигурой Сатука Богра-хана (середина X века), вначале включало районы по обеим сторонам Алтая, и его двумя главными центрами были Кашгар (китайский Туркестан) и Баласагун (бассейн озера Балхаш). Оба они находились за пределами мусульманской территории. Но в конце X века благодаря завоеваниям Саманидов – сначала при поддержке Газневидов, но позже вопреки им – к этой территории присоединился весь Мавераннахр (Трансоксания) от Сырдарьи (Яксарта) до Амударьи (Окса), иными словами, земля, глубоко исламизированная уже несколько столетий назад, этнически согдиано-иранская, где теперь поселилось большое число новых тюрков. Именно здесь мы находим по-настоящему оригинальное образование, элементы которого в разных регионах соединялись в разных пропорциях. Правителем Караханидов (иногда их называют илеки) был мусульманин, желавший обрести признание у тех из своих подданных, которые стали мусульманами уже давно. Чтобы соответствовать их идеалу мусульманского правителя, он строил в городах больницы, мечети, медресе (религиозные школы) и караван-сараи, в которые, согласно мусульманскому праву, щедро поступал вакуф (неотчуждаемое благотворительное имущество). Он даже позволял себе участвовать в теологических диспутах, по крайней мере если ему казалось, что сторонники какой-то определенной доктрины подрывают его авторитет или порицают его на том основании, что они «коренные жители» и на них держится его власть. Тем не менее он был человеком, чей титул табгач-хан (господин Катая) говорит о дальневосточных амбициях и контактах, и, более того, кочевником, жившим в палатке в окружении палаток тех, кто его сопровождал, известных как орду (орда), от слова, которое предстояло прославить монголам. Он был правителем, повелевавшим согласно мусульманскому представлению о правителе, но делал это в обществе, где тюркский элемент оставался организованным в соответствии с племенными традициями и где вся материальная и военная сила базировалась на этом элементе (но не на армии, набранной среди тюрков, а на той, которая состояла из рабов и была построена по примеру армии Аббасидов или даже тюркской армии Газневидов). Структура династии тоже была характерной для чуждых исламу представлений (хотя отчасти она же обнаруживается среди дейлемитов, наверняка потому, что они были новообращенными выходцами из очень архаичного общества). Между «принцами крови» не только делились территории империи, сюзереном которой являлся старший в семье (в самом широком смысле этого слова), но вся иерархия посредством смертей и рождений связывала тех, кто обладал титулом и территорией, с другими, в соответствии с местом, которое они в ней занимали. При этом вместо имен часто использовались их титулы, что обернулось для современных ученых «китайской шарадой», поскольку у одного человека могло быть несколько имен и нескольких людей могли называть одним и тем же именем.

Более того, хотя люди из мусульманских стран, где говорили на персидском (фарси), продолжали писать на этом языке, и иногда даже на арабском, жители государства Караханидов, похоже, не проявляли особого интереса к этим писаниям. Напротив, именно среди них родилась турецко-мусульманская литература (как будто и не было тюркской литературы Орхона, чей алфавит гораздо больше подходил к тюркским фонемам, чем арабо-персидский адфавит того времени). Хотя позже они писали для халифа Багдада, но именно из них вышел Махмуд аль-Кашгари, чей «Diwan lugat at-turk» – турецкий энциклопедический словарь, стал настоящим кладезем невероятно полной и глубокой информации по всем вопросам. Именно ими была написана «Поэма мудрости» – «Kudatku Bilik», произведение, не представляющее большого интереса, однако это первое успешное изложение идей новой религии на тюркском языке. И в самом конце их господства именно среди них начал творить поистине мистический поэт Ахмед Ясави. В этом отношении Караханиды значительно опередили Великих Сельджуков и даже слегка обошли Сельджукидов Центральной Азии.

В плане политики история может рассказать о них меньше, чем о других, поскольку они так и остались жить на ограниченной территории, мало пересекаясь с жизнью тех стран, где имелась богатая литература, посвященная делам и достижениям их правителей, и поскольку они очень скоро оказались под властью сельджуков, прежде чем в XII веке были уничтожены родственными монголам язычниками каракитаями. Тем не менее значение Караханидов по-прежнему остается выдающимся, если смотреть на них с точки зрения сравнения истории тюркских народов.

Поблизости от Караханидов, которые опирались в наибольшей степени на карлуков, огузы дальше к западу тоже создали политическое образование, в котором правитель (ябгу) сначала оставался язычником, но позже, примерно в 1000 году, обратился в ислам. Их центром был торговый город Дженд (Джент) в низовьях Сырдарьи, обширные развалины которого были открыты советскими учеными во время недавних раскопок. Получается, что в X веке существовал своеобразный альянс правителей Хорезма (полуавтономного вассала Саманидов в широкой дельте Амударьи на Аральском море и поворотного пункта в торговле с «русской» степью) с огузами и еще оставшимися хазарами против русо-норманнов, булгар и карлуков. Однако подъем огузов сильнее связан не с этим объединением, которое было недолгим, а с историей группы племен, ведущей к Сельджукидам, к которым мы должны теперь перейти.

Особенности мусульманского Востока в XI веке

Чтобы понимать последующие события, необходимо коротко коснуться определенных аспектов мира мусульманского Востока XI века. Теоретически Багдадский халифат Аббасидов продолжали признавать на большей части мусульманской Азии, но фактически эта территория была разделена как в политическом, так и в религиозном смысле. Мы видели, что на востоке Саманиды были свергнуты Караханидами и Газневидами. Обе эти династии принадлежали к так называемой суннитской ветви ислама, в политическом смысле признававшей законность халифата Аббасидов, в котором они видели подтверждение законности своей власти. Однако Центральный Иран и Ирак подчинялись происходившей из народа дейлемитов (обитавшего к югу от Каспия) династии Буидов, разделенной на несколько ветвей, которые были шиитами, иными словами, поклонялись потомкам двоюродного брата и зятя пророка Мухаммеда Али и дочери пророка Фатимы. Под их покровительством они сохраняли верность халифату Аббасидов, поскольку у шиитов той группы, к которой принадлежали они сами, – группы шиитов-двунадесятников – в то время не было собственного признанного претендента на лидерство, которого они могли бы поддержать, и поскольку престиж халифата позволял им проявлять терпимость к суннитам, составлявшим большинство во многих районах. Тем не менее ссоры между этими двумя общинами достигли точки кипения, а Буиды, хотя их предки были военачальниками и политиками, способными создать государство, превратились в марионеток, не способных даже поддерживать порядок. Как следствие, пошли разговоры о том, чтобы восстановить власть Аббасидов за счет вмешательства Газневидов, которые в то время одерживали победы и на индийском фронте, и в Центральном Иране, и на западе.

Помимо этих династий существовало множество других. Так, на побережье Каспия проживали различные кланы шиитов, на северо-западе Ирана на армяно-византийской и кавказской границе – курдские сунниты, в районе среднего течения Тигра – арабо-бедуинские шииты-двунадесятники (мосульские Укайлиды), в Алеппо – Мирдасиды, а в Диярбакыре – снова курдские сунниты (Марваниды). Центральная Сирия, со своей стороны, принадлежала египетским Фатимидам, чье влияние было подавляющим в Аравии, в священных городах и в Йемене. Они тоже были шиитами, но совсем другого толка, исповедовавшими доктрину исмаилизма. И хотя они признавали права халифата по линии, восходящей к Фатиме и Али (отсюда их название), эти права они оплетали сетью доктрин, совершенно чуждых как суннизму, так и обычному шиизму, не говоря уже о том – и это более существенно с точки зрения наших нынешних взглядов, – что они организовали во всех странах мощную пропаганду, подрывавшую социально-политические и религиозные основы враждебных им режимов.

В конце IX и в X веке страсти временами успокаивались, хотя, что удивительно, в целом столкновения различных доктрин оставались ничем не ограниченными. Приверженцы каждой надеялись, что ее триумф одновременно станет средством преодоления недостатков, наблюдавшихся в управлении мусульманским обществом. XI век демонстрирует отход от этой точки зрения. Разочарование, вызванное результатами некоторых побед, утомительность бесплодных диспутов, сопротивление различных групп, угрожавших ортодоксальным режимам, – все это вело к упадку гетеродоксальной (то есть еретической) пропаганды, падению интереса к доктринальным спорам и увлечению полумистическими формами религии. Сила этого движения варьировалась в зависимости от региона, но особенно интенсивным оно было в Хорасане. Его последствия мы еще увидим.

Социально народы все сильнее попадали в подчинение к военным аристократиям, часто иностранным, из которых происходили их правители. Мы уже видели, какую роль среди этих аристократий играли тюрки. В той степени, в которой общества чувствовали поддержку со стороны этих режимов, они помогали им, но в других случаях сопротивлялись. В любом случае массы не испытывали ничего, кроме равнодушия, как к личности своих правителей, так и к их династиям. Более того, поскольку они брались за оружие только в исключительных обстоятельствах, их чувства могли выражаться лишь незначительно. Этот факт является общим для многих средневековых обществ, но он особенно очевиден в исламе этого периода.

Теперь, имея ясное представление об этих фактах, мы должны обратиться к истории создания империи сельджуков.

Часть первая
Империя великих сельджуков

Глава 1
Возникновение империи сельджуков

В этой работе мы не ставим своей целью изложить подробную историю империи сельджуков, которая является частью истории Ирана в не меньшей степени, чем истории Турции. Тем не менее ее необходимо рассмотреть несколько более подробно, чем более ранние государства или объединения, не только потому, что она неразрывно связана с турецкой историей, но и потому, что правильное понимание того, чем стала Турция в Малой Азии, во многом зависит от предшествовавших идей, которые мы сформулируем с самого начала.

Династия Сельджукидов, давшая имя империи, обязана своим именем Сельджуку, вероятно, первому из ее представителей, который в конце X века, будучи уже в преклонном возрасте, стал мусульманином. Как всегда, происхождение этого рода, который в то время еще не был хорошо известен, окутано мраком. К середине XI века по просьбе будущего султана Алп-Арслана (в то время еще предполагаемого наследника своего отца) неизвестный автор собрал все, что удалось обнаружить, но даже тогда этого хватило всего лишь на неполный сборник рассказов, наполовину состоящих из легенд. Этот труд под названием «Малик-наме» утрачен, но несколько средневековых авторов успели им воспользоваться, и потому мы можем составить себе достаточно ясное представление о нем.

Согласно «Малик-наме», Сельджук был сыном Докака (Токака, Дукаки) – огуза, игравшего важную роль при дворе хазарского правителя. Вероятно, это означает, что он был одним из западных огузов, обитавших в зоне хазарского влияния между Волгой (или рекой Урал) и Аральским морем. Его потомки утверждали, что, хотя Докак (Токак) был язычником, он уже тогда принял сторону мусульман и, следовательно, вступил в конфликт с правителем³. Возможно, это всего лишь легенда, но ее можно интерпретировать в терминах политико-религиозных объединений в Центральной Азии, о которых сказано выше. Так или иначе, его сын Сельджук мог порвать со своим хазарским господином и уйти, чтобы осесть в районе Дженда – торгового города, упоминавшегося ранее и расположенного на границах с тюркской степью и исламизированной Центральной Азией. Там он и умер в очень преклонном возрасте (по легенде, в 107 лет), но до этого уже в старости принял ислам одновременно со своими сыновьями, а именно вскоре после того, как в ислам обратились Караханиды. После этого Сельджук сам следовал традициям гази, сражаясь со степными тюрками-язычниками на границах с соседними мусульманскими народами, и постепенно между ними и его тюрками происходило взаимопроникновение. Однако три его сына, рожденные до обращения, носили имена Михаил, Израил и Моисей, что совершенно невозможно в исламе и предполагает какое-то библейское влияние: иудейское (от хазар) или несторианское. Не преувеличивая важность этого факта, как это иногда случается, – поскольку имена могли быть даны без сохранения их изначального значения – он тем не менее с очевидностью намекает на распространение среди огузов определенных традиций, либо иудейских (как среди хазар), либо несторианских (как среди их соплеменников в Центральной Азии, которых мы рассматривали выше). Однако для дальнейших событий это едва ли имеет существенное значение.

После смерти Сельджука, похороненного в Дженде в гробнице, которую его потомки позже украсили, члены его рода разделились на две ветви. Михаил был убит еще молодым, Муса (Моисей) оказался не слишком активным, а относительных высот достиг Израил, известный также под тюркским именем Арслан (Лев), и два сына Михаила, Чагры-бек и Тогрул-бек. В результате обращения в ислам наконец облегчился их доступ на мусульманскую территорию к югу от Сырдарьи с того самого момента, когда Караханиды сначала угрожали Саманидам, а потом, после падения Саманидов (в 999 г.), одни Караханиды, которые сражались против других, почувствовали возрастающую необходимость в поисках какой-нибудь помощи. В конце концов, Арслан (Израил) обосновался в степи вблизи Бухары. Но его племянники, изгнанные из Дженда огузским ябгу, отделились от Израила и какое-то время жили с Караханидами дальше к северу. Однако в 1025 году – первая точная дата – все они вместе поступили на службу к Караханиду из Бухары Али-Тегину в то время, когда он потерпел поражение от Махмуда Газневи. В результате этого поражения Арслан (Израил) согласился переехать со своими людьми в Хорасан, где Махмуд хотел его поселить, чтобы вдали от Али-Тегина он стал ему надежным слугой. Чагры и Тогрул, со своей стороны, на время нашли приют в Хорезме, расположенном в широкой пойме Амударьи к юго-востоку от Аральского моря под защитой цепи пустынь и принадлежавшем одному из автономных вассалов Махмуда. Так история Сельджукидов разделилась на историю этих двух частей, которые не всегда правильно дифференцировалась.

Империя Сельджуков в конце XII века

В последние годы жизни хорасанская ветвь рода Сельджука доставляла Махмуду больше проблем, чем пользы. Напрасно он держал в заложниках Израила, который, судя по всему, умер в крепости на границе с Индией. Скотоводы-огузы были не в состоянии уважать запрет на доступ в развитые, хорошо управляемые провинции. В 1029 году ему пришлось отправить их назад. Ускользнув от него, они сбежали через Иран в Азербайджан, где местные правители, чтобы избежать разорительных набегов, с радостью наняли их для использования против своих соперников и даже для набегов на армяно-византийские границы. Так в этих местах впервые появились воины, которым позже было суждено сыграть там такую важную роль. В какое-то время разногласия между сыновьями Махмуда позволили Сельджукам вернуться в Западный Хорасан, откуда они совершали небольшие грабительские набеги во всех направлениях. Сын Махмуда Масуд вышел из борьбы победителем и обратил свое внимание против Индии и Буидов, а не против огузов, которые в отсутствие хоть какого-то лидера вели себя как обычные бандиты, против которых требовались рутинные действия местной полиции.

Однако другие Сельджукиды из Хорезма, испугавшись ягбу огузов, который был хозяином Дженда, решили уйти, чтобы занять область в Центральном Хорасане, пустовавшую после того, как оттуда ушла первая группа туркменов (т. е. тюрков, принявших ислам). Когда им не дали разрешения, они захватили землю силой. На этот раз у них были лидеры в лице братьев Чагры и Тогрула, которые знали, чего хотели. Они добились, что их признали «подопечными правителя правоверных», и рассылали во все стороны налетчиков. Но в то же время они выставляли себя образцовыми правоверными и так успешно укрепляли отношения с ортодоксальными кругами больших городов, что настал день, когда последние, устав от разорения, от которого власть Газневидов, сама по себе искусная во взимании налогов, не могла уберечь их сельскохозяйственные угодья, решили подчиниться лидерам сельджуков, чтобы хотя бы направили свой воинственный пыл куда-нибудь еще. Таким образом Мерв и Нишапур покорились Чагры и Тогрулу (1028–1029 гг.). Только тогда Масуд осознал реальную опасность. Против туркменов были отправлены войска. Но это были тяжеловооруженные войска, неспособные поймать туркменов в степи, к тому же деморализованные от жажды и отсутствия перспективы разжиться какой-нибудь добычей. Однажды сельджуки все же рискнули дать бой на равнине Данданакан, к северу от Мерва. Масуд был разгромлен и бежал в Индию (1040 г.). Хорасан и далее все Иранское нагорье лежало открытым перед тюрками-туркменами.

Оставив Мусу, а позже других, опустошать границы собственно государства Газневидов (соответствовавшего современному Афганистану) в направлении Систана (Юго-Восточный Иран), Чагры и Тогрул поделили то, что уже завоевали, и то, что еще предстояло завоевать. Чагры досталась их база – Хорасан и его окрестности, Тогрулу была предоставлена свобода завоевывать все, что сможет, в западном направлении. Чагры добавил к Хорасану Хорезм, вынудив Караханидов и Газневидов признать его власть. Чего бы не ждали в то время последние, им надо было удержать город Газни, защищенный горами, такими неприступными в глазах туркменов. Чагры умер около 1058 года, и его место занял его сын Алп-Арслан, долгое время бывший реальным правителем страны. Тем временем другой его сын, Кавурт Кара-Арслан, урвал себе автономное княжество Керман (Южный Иран), которое просуществовало без особых изменений до конца XII века.

Но самых впечатляющих достижений добился на западе и юго-западе Тогрул. С точки зрения методичности, с которой с самого начала велись военные и дипломатические действия, не вызывает сомнений, что уже на самом раннем этапе этот Сельджукид ставил перед собой четко определенные задачи. Его завоевания имели целью захват Иранского нагорья, или, если быть более точным, дорог, проходивших через это плато, которые в одну сторону вели в Багдад (и места поклонения), а в другую – в Азербайджан, Армению и византийскую Малую Азию. Предварительные набеги совершал в основном его сводный брат Ибрагим Инал, а окончательный захват он сам. Таким образом с 1040 по 1044 год Тогрул занял прикаспийские области Хорасана, а затем Рей и Хамадан на Иранском нагорье и стал властителем Исфахана. Во время этого наступления он встретился с первой группой туркменов, которые отказались признать его своим правителем и ушли через Курдистан в Верхнюю Месопотамию. Там они были истреблены курдами и бедуинами, объединившими свои силы против этих скотоводов, которые могли составить им конкуренцию. Престиж Сельджукидов не сильно пострадал от этого, напротив, местные правители стали думать, что лучший способ избежать новых разорительных набегов – это прийти к соглашению с Тогрул-беком.

Однако Тогрул не забывал, что его главную силу по-прежнему составляют его туркмены. Это создавало ему большую проблему, поскольку он не мог с ними ссориться, но, с другой стороны, его цели не совпадали с их целями. Если он хотел, чтобы его мусульманские провинции, число которых росло, признавали его как суверена, для него было критически важно прекратить грабежи. Но с точки зрения туркменов, грабежи были единственной целью войны. Однако существовал один выход: в Северном Иране пролегал традиционный путь в Армению и Малую Азию, принадлежавшую Византийской империи, а значит, к христианам, против которых можно было развязать «священную войну», следуя традициям, унаследованным тюрками от гази Центральной Азии, о которых им могли напомнить мусульманские обитатели приграничных территорий Азербайджана и Месопотамии. Само по себе это не интересовало Тогрула, но это могло поднять его престиж и давало возможность посылать туда туркменов в промежутках между экспедициями в исламские страны и, таким образом, избежать их самовольных инициатив. Было бы лучше предоставить им лидера или вести их самому. Именно такой характер носили две экспедиции в Армению: Ибрагим Инала в 1049 году и самого Тогрула в 1054-м. Кроме того, они позволили этому Сельджукиду укрепить свою власть как сюзерена над мелкими курдскими князьями и завоевать уважение среди грузин.

Таковы были условия в 1055 году, когда произошло решающее событие в судьбе Тогрула: он вошел в Багдад. По поводу того, при каких обстоятельствах это произошло, велось много споров. Однако нет сомнения в том, что все случилось более-менее мирно. Но правда ли хватило одного страха, или в самом Багдаде нашлись те, кто был сторонником установления власти Сельджукидов? Со стороны Тогрула нет вопросов, что он одержал эту победу путем переговоров. Он объявил себя сателлитом халифа правоверных, готовым вернуть Багдаду традиционную веру, дискредитированную буидскими правителями-Буидами, которые были защитниками халифата, но шиитами, и, более того, как можно скорее начать войну с самыми опасными еретиками, халифами Каира, которые были исмаилитами-Фатимидами. Короче говоря, принимая на себя программу, которую не смогли осуществить Газневиды, Тогрул-бек провозгласил, что хотел положить конец мародерству и всем другим чрезмерно жестким формам оккупации в Ираке, и в то время, когда его войска вели тяжелое наступление в Курдистане, его поведение практически полностью соответствовало этим словам. В то же время в Багдаде Буидам больше не удавалось оправдывать свой протекторат, поскольку они больше не могли демонстрировать способность поддерживать порядок, даже в своих собственных войсках. Учитывая неизбежные в будущем разногласия между халифатом и султанатом, некоторые авторы не верят, что вход Тогрула в Багдад мог быть желанным для окружения халифа. Однако применительно к визирю Ибн аль-Муслиму это практически не вызывает сомнения, и трудно поверить, что его господин об этом не знал. С 1050 года, когда Тогрул окончательно завладел Исфаханом, этот человек был удостоен нескольких почетных титулов, ставивших его выше всех правителей. Наконец, вход в Багдад состоялся, и две власти объединились, в то время как главнокомандующий тюркских войск Буидов аль-Басасири сбежал. Халифат, который больше века терпел «протекторат» военачальников, не мог рассчитывать на восстановление былой власти. Однако в отношении Торгула, этого тюркского (теперь туркменского) правителя, который демонстрировал огромное почтение и, по крайней мере, был суннитом, он мог питать определенные надежды. И безусловно, халифат обрадовался большему материальному комфорту, а значительная часть администрации (хотя бы в Багдаде) – подлинному, пусть и подчиненному, государственному управлению. Халиф пожаловал Тогрулу титул «царь Востока и Запада», дававший ему право и миссию завоевывать мусульманские территории, особенно те, которые не признавали Аббасидский халифат. Он также присвоил ему титул султана, который долго использовался, но который, как нам теперь кажется, был официально использован впервые и означал предоставление всей полноты власти и гарантировал санкции халифа. В довершение всего халиф женился на племяннице султана.

Тем не менее в одно время все оказалось под угрозой. Под эгидой фитимидских эмиссаров была создана обширная коалиция, куда входили не только войска аль-Басасири, но и других арабских правителей Месопотамии, которых беспокоило доминирование Сельджукидов. Поскольку большинство из этих правителей были шиитами, они боялись, что, опираясь на политические амбиции и силу Сельджукидов, туркменские скотоводы составят конкуренцию их бедуинам. В то же время определенное недовольство стало возникать и среди туркменов, которых злило длительное пребывание в Ираке без возможности грабежей, вдали от своих семей и стад, в климате слишком жарком для их верблюдов и без всякой перспективы широкомасштабного расселения. Князья в окружении Тогрула, привыкшие считать его всего лишь primus inter pares, были возмущены, обнаружив, что он стал вести себя как ирано-мусульманский владыка, окружали себя иранцами или даже арабами. К тому же они считали, что им неоправданно мало платят за службу. В результате в Иране и Верхней Месопотамии вспыхнул мятеж связанных с месопотамской коалицией туркменов, возглавляемый Ибрагимом Иналом, а точнее, Кутлумушем, сыном Арслана/Израила, который поступил на службу к своему кузену. Твердость Тогрула, здравомыслие его визиря аль-Кундури и помощь Алп-Арслана обеспечили султану победу. Сначала Багдад был захвачен аль-Басасири, там возносились фатимидские молитвы, Ибн аль-Муслима предали смерти, а халифа передали в руки правителю арабов. Однако вернувшиеся из Ирана победоносные войска сельджуков снова заняли Багдад, поймали и убили аль-Басасири и освободили халифа (1059 г.). Тогда все арабские правители поспешили изъявить свою покорность и как вассалы получили права на свои территории, которые при данных обстоятельствах Тогрул не пожелал у них отбирать. Так поступил и самый влиятельный из них, правитель Мосула из укайлидской династии Курейш. Таким же образом пришлось долгое время выражать свою покорность и курдам из племени Марванидов в верховьях Тигра. Правда, потом гордость побудила Тогрула сделать сверхамбициозный шаг. После того как он во второй раз спас халифа, он решил, что вправе просить в жены одну из его дочерей. Это было совсем другое дело, поскольку, какие бы услуги он ни оказывал, в глазах потомка дяди пророка Мухаммеда Тогрул по-прежнему оставался не более чем варваром и выскочкой. Тем более что Тогрулу было около 70 лет, и он был бездетным. Должно быть, халифа вынудили понять, что сопротивление бесполезно, и свадьба состоялась по тюркскому обряду. Но потом (в 1063 г.) Тогрул умер, и сейчас невозможно сказать, как развивались бы его взаимоотношения с халифом. Его наследник Алп-Арслан, то ли добровольно, то ли потому, что был занят в других местах, никогда не бывал в Ираке и не вмешивался в дела халифа, поддерживая абсолютно корректные отношения с правительством Аббасидов.

Воцарение Алп-Арслана, сына Чагры и племянника Тогрула, состоялось не без сложностей, которые стоит описать из-за причастных к ним личностей. Ему пришлось сражаться против сына одной из жен Тогрула, дочери хорезмшаха, на которой он женился во время своего пребывания в Хорезме (ее сын не был Сельджукидом, но у него были сторонники, поскольку Тогрул не имел детей), против Кавурта из Кермана, которого он победил, и, наконец, против Кутлумуша, опиравшегося на туркменов и, возможно, на еретиков из Северного Ирана. Кутлумуш был убит, но вскоре мы встретимся с его сыновьями. Визирь аль-Кундури, колебавшийся между партиями, которого к тому времени сменил назначенец Алп-Арслана Низам аль-Мульк, был казнен по навету последнего, что было редким явлением, причины которого неясны.

Царствование Алп-Арслана, в своем лице объединившего хорасанское наследство своего отца и ирано-месопотамское наследство, доставшееся ему от дяди, запомнилось прежде всего как правление великого воина, каким он показал себя на границах Центральной Азии, сражаясь с Караханидами и Газневидами, но прежде всего на Западе. Его политика шла в тех же двух направлениях, что и у Тогрула, но он сделал еще один шаг вперед. Туркменов больше не удерживали в Ираке или в Центральном Иране, и теперь они предприняли массированное наступление на Армению, а вскоре и на византийскую Малую Азию, проникая все глубже, но только с целью грабежа. Некоторые из них базировались в Азербайджане, другие – таких было меньше – в Верхней Месопотамии. Всему этому содействовали состав войск Византии (см. выше), разногласия между армянскими и византийскими лидерами и вызванный этим периодический отвод войск, стоявших на границе, а иногда прямой и открытый призыв к туркам-туркменам присоединиться к одним против других. Таким образом, всего за несколько лет туркмены разграбили весь район Аракса и двух верхних рукавов Евфрата до места их слияния, а также район Малатьи (Мелитены). В 1059 году один отряд дошел даже до важного центра Сивас (Себастия), расположенного гораздо дальше к западу. Другие рейды доходили до Эдессы, где туркмены осаждали недавнее приобретение Византии – греческие крепости, стоявшие на юго-восточных границах Малой Азии.

Однако необходимо различать две группы этих туркменов, несмотря на то что разделительная линия между ними вовсе не была четкой. Были такие, особенно среди тех, что шли в юго-восточном направлении, которых, возможно, послал Алп-Арслан с целью быстро пробить дорогу для своих дальнейших действий. Но были и другие, которые действовали, не подчиняясь никаким приказам и дозволениям, или те, кто был настоящими мятежниками, искавшими убежища – пусть и временного – за пределами мусульманских территорий, зависевших от султана. Таким, например, был случай с одним афшином, который в 1067–1068 годах дошел до Кайсери (Кесарии) и даже Амория во Фригии (ок. 170 км к юго-западу от Анкары), находящихся далеко на западе Анатолийского нагорья, а в 1070 году – с дядей Алп-Арслана Эрисгеном (?), который, будучи преследуем афшином, вернувшим себе благосклонность правителя, поступил на службу к византийцам и с которым мы еще встретимся позднее. Кроме того, банды самого разного происхождения стремились поступить на службу к сирийским и другим правителям. Например, некий Ибн Хан, который поступил к Мирдасидам из Алеппо, после того как служил Марванидам и даже византийцам, или один из подчиненных Эрисгена, который в 1070 году поступил на службу к Фатимидам, чтобы завоевать бедуинов в Палестине, а потом, сочтя полученное вознаграждение недостаточным, в 1071 году ради собственной выгоды взял Иерусалим.

Чтобы предотвратить вторжение на свою территорию, Византия несколько раз пыталась вступать в переговоры с Тогрул-беком, а позже с Алп-Арсланом. Последний, чьим главным проектом был поход против Египта через Сирию, не был a priori против, хотя во время своего последнего наступления он без колебаний прикрыл свой византийский фланг туркменами. Кроме того, он практически не мог влиять на тех туркменов, которые не были его подданными. В его царствовании можно выделить два периода. Во время первого он в 1064 году с помощью набегов туркменов совершил важное для себя завоевание города Ани, бывшей столицы Армянского царства, незадолго до этого захваченной византийцами. Тогда речь еще не шла о традиционной территории Византии, тем более что в Армении существовали мусульманские эмираты. Но потом Алп-Арслан пожелал отнять у Византии крепости, например Эдессу, которые были форпостами продвижения Византии с территории Малой Азии на мусульманские земли и несли им потенциальную угрозу. Однако в 1068 году, когда Алп-Арслан в рамках своей «священной войны» с неверными совершал новый поход, изначально затеянный для усиления его власти над непокорными мелкими князьями, жившими на крайнем северо-западе Ирана, он повернул свои войска против грузин. В 1071 году он пришел в Сирию и заставил правителя Алеппо, который, как и его подданные, был шиитом, вознести молитву в честь аббасидского халифа и признать себя его вассалом (хотя до этого был вассалом Фатимидов), и, наконец, подготовил нападение на Фатимидов.

В Византии тем временем относительный провал политики переговоров спровоцировал военную революцию. Новый император Роман Диоген решил ответить применением силы. Но то ли по причине того, что он плохо различал разных тюрков, то ли по каким-то другим причинам, он первым делом атаковал Алеппо и Ибн Хана, захватив Манбидж (1063 г.). На следующий год он повернул в сторону Армении, но, что характерно, даже тогда не смог удержать туркменские силы от проведения операций в неохраняемых тыловых областях, под прикрытием концентрации армии на границе. В 1071 году император планировал нанести большой удар. Алп-Арслан, по-видимому, считал, что обезопасил себя с помощью переговоров, в которые вступил ранее, когда начал поход на Египет. Именно тогда он узнал, что византийская армия через Армению атаковала границы его собственных земель.

Могло возникнуть впечатление, что среди туркмен было общее замешательство, однако, благодаря мобильности их войск, параллельно появлялось ощущение их концентрации в заданном регионе. Что же касается византийской армии, то она была слишком неповоротливой. Конечно, она была гораздо многочисленнее армии султана, но оказалась полностью деморализована грабежами в тех регионах, через которые она проходила. К тому же она состояла из разно-племенных наемников, которые часто бунтовали одни против других или против императоров и были чужды всякому патриотизму. Неудивительно, что они подозревали друг друга в предательстве: армяне подозревали греков, греки – тюрков и наоборот, не говоря уже о русских и франко-норманнах. Встреча византийской армии с Алп-Арсланом состоялась в августе 1071 года вблизи византийской – но до этого мусульманской – пограничной крепости Манцикерт (Малазгирт) в верховьях притока Евфрата реки Мурат. Даже если считать, что более поздние мусульманские хроникеры позволили себе некоторое преувеличение и игру воображения, нужно признать, что столкновение двух императоров произвело глубокое впечатление на тех людей, которые знали, как высоки ставки, и не все в наставлениях официальных проповедников Халифата, которые они, по словам летописцев, изливали на туркменское войско, было ложью. Так или иначе, но, возможно, Алп-Арслан устроил ловушку в тюркском стиле и при помощи притворного отступления дезорганизовал византийскую армию. Их деморализованное состояние довершило остальное. К вечеру впервые в мусульманской истории басилевс стал пленником мусульман.

Масштаб его победы над Византийской империей, оказавшейся не способной противостоять ему, был таким, что Алп-Арслан смог оккупировать большую часть Малой Азии без особого труда. В связи с этим еще удивительней наблюдать чрезвычайную мягкость его политики. Он освободил Романа Диогена в обмен на выкуп, обещание альянса и возвращение пограничных крепостей, захваченных Византией за предыдущие полвека. Алп-Арслан не был заинтересован в захвате страны, не имевшей ничего общего с мусульманами, если, конечно, эта мысль вообще приходила ему в голову. Рим был вечной сущностью, как ислам. Более того, оказавшись там, туркмены едва ли смогли бы усилить свою власть и независимость, а трудности, с которыми им пришлось бы столкнуться, подвергли бы риску его главный проект – поход против Египта и необходимость защищать другие свои границы. Истинное значение Манцикерта состоит в том, что с того времени туркмены могли без труда войти в Рим, но намерения Сельджукидов были иными. Мы не можем сказать, что сделал бы Алп-Арслан, если бы у него было время сформулировать свою политику, когда византийцы отказались принять назад Романа Диогена и его место занял Михаил VII Дука. Нет никаких оснований считать, что это внесло бы существенные изменения в линию поведения Алп-Арслана. На самом деле в тот момент он был вынужден предпринять поход против Караханидов в Центральной Азии. Именно тогда этот человек, который захватил в плен императора Византии, глава величайшей исламской империи, которому Манцикерт принес бессмертную славу, погиб при туманных обстоятельствах, будучи убит во время ссоры с пленником неизвестного происхождения – подходящая история для моралистов.

Преемником стал его малолетний сын Малик-шах (Мелик-шах) под опекунством визиря Низам аль-Мулька, обладавшего значительной властью. В отличие от своего отца и Тогрула Мелик-шах не был степным тюрком по крови. Даже имя, под которым мы его знаем, соединяющее в себе арабский титул «малик» (царь) и его персидский эквивалент «шах» вместо тюркских имен его предков, означает унификацию ислама на его древних территориях. В силу своей юности и воспитания он полностью отличался от двух своих предшественников, которые оба были военачальниками. И хотя временами вел за собой войска Низам аль-Мульк, он прежде всего, конечно, был администратором и дипломатом. При правлении Мелик-шаха империя Сельджукидов существенно увеличилась, отчасти за счет дипломатии, отчасти за счет действий его военачальников и, наконец, – и это, возможно, главное – за счет всеобщего желания установить порядок и наладить мирную жизнь под защитой того, кто обладал самой сильной властью.

Позже мы вернемся к теме событий, происходивших в Малой Азии, которые, как станет видно, едва затрагивали Мелик-шаха и государство сельджуков. В остальном, если не считать некоторые границы с Сирией и Аравией, укрепление империи состояло в основном в прямой аннексии государств и княжеств, которые до этого были вассалами сельджуков. В Центральной Азии Мелик-шах успешно поддерживал протекторат над Караханидами, которые сами были разделены, и заключил мир с Газневидами. В Аравии благодаря Артуку Мелик-шах подавил карматскую общину в Бахрейне и со временем добился признания своего сюзеренитета, связанного с сюзеренитетом халифата Аббасидов, над священными городами ислама (которые, тем не менее, в целом склонялись больше к Египту – не по линии Фатимидов, а потому, что нуждались в поставках оттуда продовольствия). Особенно заметного продвижения Мелик-шах добился в Сирии и Месопотамии. Если коротко, то его главными достижениями были следующие. Начнем с того, что визирь халифа Ибн Джахир получил от Мелик-шаха разрешение уменьшить принципат Марванидов в Диярбакыре, хотя они всегда оставались ему верными. Тем временем в Сирии произошла целая серия важных событий. Атсиз, конфликтовавший с Фатимидами, пришел к соглашению с Мелик-шахом и стал хозяином Дамаска и всей Центральной Сирии (в стороне от побережья) в дополнение к Палестине. Под угрозой агрессии со стороны Египта он обратился к султану. Кроме того, арабы из Алеппо тоже высказывали недовольство туркменами и, утратив уверенность в том, что их династия способна их защитить, стремились получить более надежные гарантии от Мелик-шаха. Теперь Мелик-шах отправил в самостоятельный поход в Центральной Азии одного из своих братьев, Тукуша, и собирался сделать то же самое в Сирии с помощью другого своего брата, Тутуша. Под предлогом помощи Атсизу Тукуш вошел в Дамаск и предал своего предшественника смерти (1079 г.). По дороге он напал на Алеппо, но его неуклюжие действия привели к тому, что жители приняли промежуточное решение – подчиниться правителю Мосула из династии Укайлидов, Муслиму ибн Курайш, который был вассалом Мелик-шаха и его шурином. Мелик-шах подумал, что на данный момент будет политически разумно признать fait accompli, и потому позволил создать принципат, в который входили провинции Мосул и Алеппо вместе с соединявшими их путями, как сделали в X веке Хамданиды и позже в XII веке повторили Зенгиды. С северо-запада это государство граничило с княжеством, созданным подчинявшимся Роману Диогену армянином Филаретом. Порты на юге сирийского побережья оставались египетскими, тогда как на ливанском побережье был создан автономный шиитский принципат под контролем кади Триполи Бану Аммара. Наконец, мы видим, что византийская провинция Антиохия попала под власть Сулеймана, сына того самого Кутлумуша из ветви Сельджукидов, идущей от Арслана/Израиля, который встретил свою смерть в борьбе за трон с Алп-Арсланом. Разразилась война между ним и Муслимом, и Муслим был убит. Люди из Алеппо воззвали к Мелик-шаху, а в ожидании его приезда – к своему соседу Тутушу. Сулейман был убит. Мелик-шаху оставалось только приехать и пожать ожидавшие его плоды. Территории Укайлидов были захвачены, как и сама провинция Антиохия, и султан направил своего коня, чтобы «напоить его» в Средиземном море, воздавая хвалу Аллаху, который позволил ему расширить свои владения от Восточного до Западного моря. Тутуш остался на месте, но теперь, конечно, при условии, что он будет находиться под пристальным контролем и теснее взаимодействовать с империей (1086 г.). После Сирии Мелик-шах, вероятно, не оставил мысли о задуманном его отцом походе на Фатимидов, которые, со своей стороны, не переставали интриговать против него. Однако ему суждено было умереть, так и не реализовав этот проект, который больше никогда не возобновлялся, по крайней мере, со стороны Сельджукидов. Тем не менее около 1090 года империя достигла своего апогея, протянувшись почти до конца Аравии и границ с Индией и охватив почти все мусульманские территории в Азии.

Глава 2
Империя Сельджуков и тюрки

Теперь пришло время рассмотреть саму империю того периода. Повторим, что ее полное исследование может быть с теми же, если не с большими основаниями отнесено к истории арабов, или иранцев, как и к истории турок, поэтому в данной работе вопрос об этом не ставится. Тем не менее мы должны детально рассмотреть следующие два вопроса. С одной стороны, что в ней можно считать именно тюркским? С другой стороны, какие особенности, заложенные в ее организации, позволяют понять более позднюю Турцию, возникшую в Малой Азии?

Для начала мы будем знакомиться не с появлением отдельных молодых тюрков, которые очень быстро денационализировались, а рассмотрим миграцию народа как такового – мужчин, женщин и детей, не говоря уже об их животных – со своей социальной структурой и обычаями. Однако, что касается численности населения, нельзя ни преувеличивать, ни делать обобщения для всех регионов. Очевидно, что мысль подсчитать количество мигрантов бесплодна. Их определенно было несколько десятков тысяч, но цифра в несколько сотен тысяч маловероятна. И даже если бы было возможно примерно назвать изначальную цифру, она быстро потеряла бы значение, поскольку новые условия жизни могли в зависимости от обстоятельств как стимулировать, так и уменьшать рождаемость. Важными являются не абсолютные цифры, а соотношение численности иммигрантов и местного населения, которое сложно оценить. Это соотношение также могло быстро меняться, если сравнительно большое число молодых местных женщин было взято в жены вновь прибывшими, либо насильно во время набегов, либо мирно, если местные жители хотели, чтобы их защитили. Учитывая все это и на время оставив в стороне Малую Азию, получаем не такой большой регион тюркской миграции, помимо Азербайджана, где азербайджанский диалект, являющийся одной из ветвей огузских языков, остается по сей день доминирующим по сравнению со своим древнеиранским предшественником. К Азербайджану была добавлена часть Диярбакыра, протянувшаяся за горы Северного Курдистана. В остальной части империи сельджуков климат был слишком жарким, сухим и малопригодным для скота туркменов, и отдельные изолированные поселения существовали лишь в Хузестане, в Фарсе и в некоторых частях гор Курдистана. Те немногие туркмены, которые поселились в Сирии, были изгнаны оттуда во время крестовых походов, и потому с исторической точки зрения не играют роли. Конечно, помимо этих групп были еще гарнизоны в городах. Здесь, однако, мы имеем дело не с тюркским населением, а с расширением такого старого института, как профессиональная армия, которая с течением времени по своему происхождению начинала отличаться от туркменов, поскольку в армию брали рабов, захваченных в Центральной Азии и в русских степях.

Хотелось бы иметь возможность описать экономические условия, в которых жили иммигранты-туркмены. Современные турки страдают своего рода комплексом неполноценности из-за того, что их предки были кочевниками, и потому склонны придавать особое значение имевшимся очагам оседлости. Мы уже упоминали об этом, говоря о Центральной Азии. Но даже притом, что изначально они были кочевниками, вполне возможно, что некоторые из них очень быстро становились оседлыми. С этой же проблемой мы столкнемся в Малой Азии. Однако трудно отрицать, что во времена их иммиграции мы в основном имеем дело с кочевниками. В дальнейшем нужно различать тех кочевников, которые совершали переходы на большие расстояния и держали двугорбых верблюдов, способных переносить холодные зимы, и тех, которые разводили овец или другой скот, требовавший лишь небольших перемещений для выпаса, или тех, кто занимался скотоводством обоих типов. Было бы интересно знать, совпадает ли разделительная линия между этими типами с границами племен. На данный момент мы можем лишь задавать этот вопрос. Еще один пункт, на котором следует заострить внимание, – различалась ли степень их соперничества с местными скотоводами и условия проживания в зависимости от типа скотоводства. Совершавшие длительные переходы кочевники не должны были составлять большой конкуренции обитавшим в горах курдам, которые перемещались в основном по ограниченной территории. Политически перемещение на большие расстояния наряду с другими факторами позднее сделало их склонными к формированию более сплоченных общественных объединений, чем сильно разобщенные между собой общины курдов. Что касается арабов, одни из которых держали верблюдов, в то время как у других не было ни одного, то различия, скорее всего, проходили по линии, разделяющей двугорбого среднеазиатского верблюда-бактриана и одногорбого дромадера жарких пустынь.

Несмотря на ценность этих общих наблюдений, в настоящее время нам трудно заглянуть глубже, и читателю, как и в случае с завоеваниями и экспансией арабов несколькими веками ранее, остается лишь поразмыслить о том, что общепринятое представление о кочевниках-скотоводах как о разрушительном и некультурном негативном явлении может быть в той же степени ошибочным, как и справедливым. Когда независимо от причины речь идет о нападении кочевников на культивируемые земли, результат очевидно отрицательный. Но это не обязательно так. Экономика кочевников приспособлена к определенным территориям, которые не могут быть использованы для земледелия, и, как следствие, может повышать ценность регионов, которые до этого не имели никакой ценности. В таком случае она содействует земледельческой экономике, а не ослабляет ее. Очевидно, что именно таков случай Малой Азии, Плодородного полумесяца⁴ и Иранского нагорья. На территории Плодородного полумесяца задолго до описываемых в книге событий арабам удалось более-менее договориться с местным земледельческим населением. В Малой Азии, где было развито племенное скотоводство, которое, однако, находилось в основном в руках полуоседлых пастухов, дело обстояло не совсем так, как и в Иране, в стороне от гор Курдистана, Луристана и Белуджистана. Поэтому появление новых мигрантов могло привести к возникновению молчаливых договоренностей между соседями, таких, какие долгое время существовали на Ближнем Востоке и в Центральной Азии, где оседлые жители и кочевники обменивались своей продукцией, не говоря уже о распределении навоза от их животных по культивируемым землям. На данный момент это не более чем неподтвержденные наблюдения⁵, но, если приглядеться к ним повнимательней, можно обнаружить некоторые исторические иллюстрации, с которыми знакомы все географы в современных им обществах.

Мы обратимся к тюркским племенам огузов-туркменов. Легенда о том, что их 24, очень хорошо известна, если судить по материалам, попадающимся в словаре Махмуда аль-Кашгари. Тем не менее невозможно не удивиться контрасту почти полного молчания текстов, близких по времени к тюркской экспансии, и мельчайшим подробностям в полу-фольклорных записках конца Средних веков. В XIII веке перед нашествием монголов, которому было суждено отбросить или привнести новые группы населения, в государстве сельджуков можно идентифицировать только несколько из тех 24 племен. Это кынык, дёгер, ягма, салур и афшар, немного позже ива, а потом снова первое, но только в связи с тем, что это племя самих Сельджукидов (дёгер – племя Артукидов). Все говорит о том, что упор на племенной аспект и традиции разных племен был связан с подъемом государств туркменов [турок-османов] в XV веке. Во времена завоеваний сельджуков об этом, очевидно, говорилось меньше, хотя, исходя из нетюркских литературных источников, мы не можем с точностью утверждать, что думали тюрки. В любом случае племенная структура, по-видимому, не имела у них такого значения, как у некоторых арабов, и миграция шла разрозненными смешанными группами.

Империя Сельджукидов, которая своей изначальной силой обязана туркменам, была империей, где они очень скоро стали казаться если не инородной, то, по меньшей мере, обособленной группой. Земли, которые они завоевали для своих хозяев, были старыми мусульманскими странами со своей традиционной административной и военной организацией, навязавшей себя новым хозяевам, тем более что они не имели никаких равнозначных традиций, или их традиции не могли быть применены к их новым подданным. Таким образом, новое государство в целом состояло из обществ, существовавших до него и помещенных во внешний тюркский (туркменский) каркас.

Этот тюркский каркас, безусловно, был представлен правящей династией, обладавшей определенными индивидуальными характеристиками. Так, Тогрул-бек и Алп-Арслан в основном придерживались тюркского образа жизни, причем первый наверняка совершенно не знал арабского языка и едва ли знал персидский (фарси). Даже Мелик-шах и его преемники продолжали говорить в основном на тюркском (туркменском), а последний представитель этого рода в Хорасане, Санажар, в XII веке, вероятно, носил одежду и прическу в тюркском стиле, хотя его сородичи в Восточном Иране, возможно, этого не делали. Полутрадиционные детали проявляли себя и в определенных практиках: как и у многих народов Центральной Азии, у тюрков существовал древний обычай почитания лука и стрелы, как символа власти, и стрела, пущенная из него вождем, становилась гарантией его правомочности. Мы снова встречаем записи о присутствии этой практики при Мелик-шахе, а у Артукидов даже позже, около 1120–1125 годов.

В частности, одно из хорошо известных установлений – тугра – в своей основе связано с этой практикой. Многие люди имели возможность видеть на османских грамотах затейливые символы из переплетенных стилизованных букв, вписанных в форму крыла бабочки, которые подтверждают подлинность текста. При Османах это было не более чем стандартное изображение, значение которого было утрачено. Но на самом деле оно возвращает нас к Сельджукам. Под названием «тугра», имеющим неясную этимологию, но по смыслу эквивалентным тому, что другие тюркские и монгольские племена чаще называют «тамга», имеется в виду знак, которым клеймили скот, принадлежавший вождю, или который ставили на выпускаемых им письменных документах для подтверждения его власти. Сейчас можно с уверенностью сказать, что тугра первых Сельджукидов обычно содержала различные варианты изображения лука и одной или более стрел и являлась эмблемой, которую использовали в различных церемониях для обозначения их владычества. Когда после оттиска на грамотах в соответствии с традициями старых ирано-мусульманских официальных учреждений стали ставить подписи с титулами, изображение постепенно потеряло свою важность, и последующие государства Сельджукидов, Зенгидов, Айюбидов, Мамлюков, а также Сельджукидов «Рума» (Иконийского или Румского султаната) изменили первоначальную тугру, из которой в конечном счете получилась ее османская форма. Однако поначалу она отличалась даже от традиционной формы для подтверждения подлинности грамот, поскольку была дополнена специальным официальным знаком султана.

В семейном устройстве мы определенно тоже встречаем более ранние тюркские формы, хотя они продолжали развиваться. Неизвестно, какая функция изначально отводилась атабеку, и, хотя в разных обществах существовали определенные эквиваленты, у других тюрков и даже у древних огузов прецеденты еще не замечены. Начиная, по меньшей мере, со времени Алп-Арслана, атабек был военачальником из окружения правителя, которому тот доверял заботу и воспитание своего сына, и в конечном счете атабек, в случае смерти правителя, становился регентом при малолетнем наследнике и даже женился на его вдовствующей матери. Позже мы увидим, какое развитие в некоторых случаях получала должность атабека, которая перешла к разным династиям, следовавшим сразу за Сельджуками, и даже, по крайней мере в качестве титула, к грузинам.

Становясь мусульманским султаном, правитель Сельджукид получал некоторые представления о концепции единоличной власти суверена, принятой в халифате, а еще раньше в некоторых царских династиях (только не у Буидов, которые вышли из более традиционалистского народа дайламитов, обитавших на севере Ирана). И хотя никто не отказывался от идеи, что все члены семьи имеют определенное право на долю в наследстве, предпочтение всегда отдавалось старшему члену семьи в широком смысле слова. Отсюда все деления и конфликты, некоторые из которых уже были отмечены, тогда как другим суждено было повториться в XII веке. Отсюда также – хотя были и другие причины – предоставление уделов, как в случае с Тукушем и Тутушем.

Имя Мелик-шах и, главным образом, арабские имена его наследников означали относительную денационализацию их культурного и политического облика. Однако помимо исламского имени они часто получали и тюркское, под которым иногда их знали даже больше, как, например, Санужара, с которым мы встретимся в XII веке. К концу династии, словно чтобы наделить слабеющую власть славой ее предков, последних двух Сельджуков в Иране назвали Арслан и Тогрул. В отличие от Сельджукидов «Рума» они не опирались на знаменитую мифологию Персии. Однако в полном списке их титулов значились вперемежку арабские, персидские и старые тюркские титулы.

Сила режима зиждилась в основном на армии. Изначально она состояла только из туркменов. Но начиная с правления Мелик-шаха, ядро армии стало профессиональным, состоящим наполовину из рабов, хотя в ней еще фигурировали полководцы-туркмены, давно оторванные от своего народа, как, например, Артук. Молодых знатных туркменов забирали ко двору для несения воинской службы, и это было одним из способов обеспечить их лояльность. Однако в XII веке армия Сельджукидов снова стала такой, какой была армия их арабо-иранских предшественников, за исключением нескольких отрядов, состоявших из свободных людей. Даже этнически эта армия не только из одних тюрков, с тех пор как для курдов стало привычным делом записываться в нее.

Что отличало армию Мелик-шаха от армии Буидов, которая была преимущественно тюркской, так это, прежде всего, ее численность. В силу размеров империи, возможности для набора и политической бессмысленности набора только среди тюрок-туркменов в ней было около 70 тысяч всадников, и Низам аль-Мульк возражал против планов урезать их число из соображений экономии. Эту армию надо было содержать, а воинам платить, и это подводит нас к вопросу об «икта» (надел), на котором мы должны задержаться по причине порожденных ею заблуждений.

На заре ислама название qati’a (земельный надел) стало использоваться при передаче государственной земли в ограниченную собственность знатным людям с условием продолжения ее культивации. Ограниченная собственность qati’a давала определенные права (дарение, продажа, наследование и т. д.), но подразумевала также определенные обязанности (выплата десятины с урожая) и ограничения (отсутствие административных и «сеньориальных» прав). До тех пор, пока армия была чисто арабской, этой системы в сочетании с обычной армейской платой вполне хватало для ее содержания. Когда в IX веке армия трансформировалась в более профессиональную и более тяжеловооруженную, в основном набираемую в других странах, этого стало недостаточно. Из-за того, что qati’a была наследственной, выделение земли невозможно было повторять бесконечно. Поэтому была введена другая система. За исключением той земли, которая принадлежала государству во времена арабских завоеваний, вся остальная земля осталась в руках своих бывших владельцев в обмен на выплату достаточно весомой ренты – хараджа, соответствовавшей земельному налогу при более ранних правительствах. Такие поместья нельзя было отобрать у их законных владельцев, но существовала возможность передавать знатным людям права на налоги с них, которыми было наделено государство. На самом деле это означало, что им предлагалось платить своему войску непосредственно из этих источников. Какое-то время доход, полученный таким способом, рассматривался как обычный доход и подпадал под уплату десятины. Баланс, сформированный за счет избытка взимаемого хараджа по сравнению с десятиной, представлял личный доход. Эта система имела преимущества для поддержания государственного контроля над территорией. Однако военачальники – бенефициары этой новой концессии – не платили того, что должны были платить. При Буидах было решено пересчитать их льготу, включив в нее десятину, которую они должны были платить, и больше не предъявлять к ним никаких претензий. В дальнейшем военачальник стал единственным представителем администрации в том районе, который был отведен ему в уплату, и все расходы покрывал сам из своего дохода. Именно такой вид концессии в дальнейшем стал называться «икта», от того же корня, как и qati’a, но что буквально означает акт передачи.

Однако «икта» такого типа не означала сеньории, и делались меры предосторожности, чтобы этого не случилось. Она определялась своей фискальной стоимостью, и делалось все, чтобы сохранить строгое соблюдение этой идеи. Более того, раз то, что оставалось военачальнику, было его жалованьем, а не платой, взимаемой с земельного участка, этот участок могли у него забрать, заменив обычной выплатой наличными деньгами, или как-то иначе, или он сам мог просить, чтобы ему поменяли участок, если считал свое жалованье недостаточным. Государство могло само поменять участок, чтобы не дать ему слишком закрепиться на этой территории, обзаведясь вассалами или реальной собственностью и, таким образом, обретая опасную независимость. Эта система имела свои минусы, поскольку военачальники оказывались совершенно не заинтересованными в рациональном развитии своих наделов, но зато она, по-видимому, полностью защищала права суверена.

Начиная с египетского историка XV века аль-Макризи, все писатели повторяют, что Низам аль-Мульк положил конец этой системе и заменил ее тем, что в европейской терминологии называется «феодальной» системой. Свидетельства того периода, включая самого Низам аль-Мулька, формально отрицают справедливость этого утверждения. Концепция надела «икта», сохранявшаяся Сельджукидами, была точно такой же, как и у Буидов, и за ее соблюдением следили еще более тщательно. Дальнейшее развитие, которое мы видим в XII веке и которое привело к появлению наследуемых владений, стало результатом упадка режима Сельджукидов, а не его силы или появления новой концепции власти, возникшей сразу же после его развала.

Действительно ли у Сельджукидов нет никаких заслуг в этом отношении? Современные турецкие историки, похоже, испытывают определенную национальную гордость от мысли о существовании специфически тюркской феодальной концепции. Признаюсь, я вижу ее с трудом. Если бы это было правдой, то в этом отношении можно было бы испытывать либо гордость, либо сожаление, но я также не вижу (что более важно), чем можно подкрепить это мнение. То, что мы знаем наверняка, содержит два пункта: с одной стороны, размеры империи и важность армии для Сельджукидов стали причиной того, что икту вводили в регионах, в которых ее не было раньше, и ее важность возрастала; с другой стороны, иммиграция групп кочевников привела к установлению, от их имени, определенных форм льгот, более или менее коллективного применения, наподобие тех, которыми уже пользовались некоторые курды и бедуины. Возможно, эти обычаи тюрки позаимствовали благодаря контактам с мусульманами Центральной Азии. Однако ничего, кроме этого, я не вижу. Но главное, я не вижу в этом ни одной причины, которая могла бы обидеть наших турецких друзей. Историческая эволюция никоим образом не может быть связана с оценочными суждениями подобного рода.

С другой стороны, одной из инноваций сельджукского правления стало введение института «шихне» (shihna), появлению которого особенно способствовало развитие армии. В более ранних мусульманских столицах существовала полиция – «шурта» (shurta), но на практике в большинстве городов полицейские функции исполняли более или менее официальные разновидности милиции, набранной из местных жителей. По этой причине такая милиция, помимо того, что она была неэффективна для военных целей, представляла опасность для власти часто непопулярных правителей-инородцев. Сельджукиды автоматически заменили ее гарнизонами – шихне – регулярной туркменской армии, а это название (персидское слово) на практике использовалось для обозначения их командиров.

В остальном сельджукская администрация состояла из того, с чем они познакомились в Хорасане Газневидов, где получили свой первый опыт и который первоначально почти полностью снабдил их кадрами, начиная с двух первых визирей: аль-Кундури и Низам аль-Мулька. Идеи последнего нам известны, поскольку он изложил их в своем труде на персидском языке «Siyasat-nama», дошедшем до наших дней. Он содержит, и это правда, описание специфических элементов нового режима, которому он служил, но его устойчивый интерес к режиму Газневидов и его основополагающие идеи унаследованы из ирано-исламского опыта. Иногда людям нравится считать его выразителем специфических сельджукско-тюркских концепций, но это тоже кажется мне ошибкой и неправильной интерпретацией.

Управление Хорасана до Сельджуков не имело фундаментальных отличий от того, каким оно было в основных исламских государствах. Однако оно обладало определенными специфическими чертами, в основном в терминологии, широкое применение которых интересно и естественно находить позднее на всей территории сельджуков. Начальники департаментов двора имели чисто персидские названия, даже когда его официальным языком оставался арабский. Главные гражданские чиновники составляли особую категорию – amid, во множественном числе – umada. Из них выбирали правителей провинций, а также их ближайших соратников, начальников почтовой службы – barid. Начальник департамента финансов – zimam – назывался mustawfi. Наконец, особое внимание уделялось общему контролю за правосудием, касавшемуся как самого корпуса кадиев (судей), так и специальной юрисдикции исправления ошибок – mazalim, которую доверяли amir-I dad, что по-персидски означает «главный судья». Как и везде, во главе всего стоял визирь. Султанам, которые были инородцами и по большей части занимались военными делами, приходилось полагаться на подчиненных, обладавших большой властью, и этот факт вкупе с его собственным опытом управления позволил Низаму аль-Мульку оставаться визирем в течение 29 лет, что при Мелик-шахе означало иметь практически полный контроль и еще долго служило примером для подражания.

Какими бы ни были реальные обстоятельства установления сельджукского протектората над Багдадом в 1055 году, очевидно, что из него вытекали различные проблемы взаимного приспособления друг к другу. Большую часть трудностей удалось устранить благодаря тому, что визирями у халифа практически без перерыва служили двое Ибн Джахиров, отец и сын. Оба благодаря семейным альянсам завоевали доверие Низам аль-Мулька и в то же время были достаточно осторожны, чтобы не задевать чувствительность халифа. Однако нет сомнения, что в конце царствования Мелик-шаха отношения испортились. Мелик-шах и его всемогущий визирь считали власть султана институтом, источником легитимности которого является она сама. В любом случае никто не сомневался, что он имеет право вершить все дела, включая религиозные. Однако в Багдаде это могло привести к столкновениям. Алп-Арслан избегал их, чего нельзя сказать о Мелик-шахе, которому доставляло удовольствие пребывать в столице Аббасидов. К концу его правления встал вопрос об изгнании халифа. Обстоятельства, при которых умер Мелик-шах, внушили некоторым мысль о вмешательстве Аллаха на стороне халифа, но это не доказано.

В религиозном плане характерной чертой периода Сельджукидов стало возникновение сильного ортодоксального движения суннитов. Действительно, пропаганда самого разного рода добралась до туркменов, большая часть которых в данном случае была недостаточно развитой, чтобы интересоваться теологическими диспутами. Однако Великие Сельджукиды то ли по убеждению, то ли по политическим мотивам выдавали себя за поборников ортодоксальности в противовес вялости и пререканиям предыдущих поколений, и, как мы уже предполагали, их завоеваниям могла способствовать поддержка, которую они, благодаря этому, получили от хорасанской, а позднее от другой ортодоксальной знати. Поэтому многие черты их поведения в этом отношении следует относить не столько к их индивидуальным достоинствам, сколько к силе общего движения ортодоксальной реакции, характерного для ислама, начиная с XI века, в сравнении с предшествующими поколениями.

Сельджуки были великими строителями мечетей и других общественных центров. Но их главным нововведением стали медресе. Определенные прецеденты существовали в Хорасане и, вопреки различиям между сектами, у исмаилитов, где их появление было вызвано аналогичными интересами. Но Сельджукиды стали первыми, кто придал им подлинную значимость и широкомасштабно ввел их в практику. Медресе – это учебное заведение, которое, в отличие от других, более ранних, устроено специально для преподавания религиозно-правовых наук с ортодоксальной точки зрения. Медресе накопили большие богатства в виде полученных ими благочестивых даров – вакуфа, и, кроме того, из их студентов, обученных наставниками, набирали будущих государственных чиновников. Строго говоря, преследований иноверцев со стороны ортодоксов не было до тех пор, пока политически они не представляли опасности. Но в силу того простого факта, что все средства и для учителей, и для студентов были в распоряжении ортодоксов, самые лучшие должности и в сфере управления, и в сфере права были зарезервированы за ними. Иноверцы, очевидно, оказывались в невыгодном положении. Среди самих туркменов в рамках ортодоксии доминировала школа ханафитов – одна из четырех разрешенных школ права, имевшая многочисленных последователей в Хорасане. Однако не похоже, чтобы позиция Великих Сельджукидов подразумевала желание отдавать особое предпочтение ханафизму, поскольку Низам аль-Мульк был и всегда оставался членом другой школы – школы шефатитов, очень широко распространенной по всей мусульманской Азии. Именно Низам аль-Мульк лично основал в Багдаде самое знаменитое медресе Низамия, где он собрал величайших ученых своего времени, включая аль-Газали. В теологии он был приверженцем до тех пор считавшегося спорным учения аль-Ашари, но Низамия не ограничивалось его доктринами, как иногда думают, и правительство султана прилагало особые усилия, чтобы избежать споров, предполагая, естественно, что люди останутся в рамках того, что считалось совместимым с ортодоксией.

Более того, ортодоксия расширялась. Например, она допускала определенные формы суфизма, иными словами мистицизма. До тех пор ислам с подозрением относился к людям, заявлявшим, что они очень легко вступают в общение с Богом и не нуждаются в общепринятых способах молиться. Но в XI веке мистики стали более активно утверждать свою ортодоксальность. Они начинали организовываться в группы, которые мало-помалу становились настоящими конгрегациями. С другой стороны, общее движение, во главе со своим самым знаменитым представителем аль-Газали, стремилось сделать свою религиозную позицию, которая у теологов была главным образом интеллектуальной, или рассудочной, идущей от сердца. Возможно, общественное влияние туркменов усилило это движение, поскольку эти новообращенные, еще незнакомые с учеными спорами в более раннем исламе, были более восприимчивы к религиозным демонстрациям суфиев. В любом случае с конца XI века одной из их форм благочестия для них становится организация, или защита «монастырей» – ханаков суфиев, или, как они сами себя называли в ирано-туркменском ареале, дервишей. В силу соперничества за материальные блага они могли также создавать своего рода «ордена», существовавшие за счет пожертвований.

Здесь нам надо подчеркнуть один пункт, в котором, начиная с крестовых походов, в Европе росло непонимание политики Сельджуков в области религии: в отношении не-мусульман и, в частности, христиан она нисколько не изменила общего правила ислама – его толерантности. Действительно, обращение в ислам, из-за которого в Ираке снижалась численность влиятельных прежде несторианцев, уменьшило потребность в этой толерантности, однако она оставалась, и отношение к отдельным людям не изменилось. Конечно, вторжение туркменов причинило страдания некоторым христианским общинам, но пострадали и многие мусульмане, и мы в любом случае должны различать территории Малой Азии, где велась «священная война», и территории внутри ислама (в которые Малая Азия вошла после того, как приняла ислам). В Малой Азии особенно пострадала византийская церковь, что естественно. Но новым хозяевам часто удавалось использовать против нее враждебность других христиан. Иногда из-за ошибок в датировке паломничество 1064 года используется как иллюстрация нетерпимости и небезопасности, что в дальнейшем затруднило для западных христиан паломничество в Иерусалим. Упоминается также резня в Иерусалиме в 1075 году. На самом деле все обстояло иначе. Когда в 1064 году великое паломничество действительно подверглось нападению, его совершили бедуины, за которых ни Фатимиды из Египта, их хозяева в теории, ни тем более турки-сельджуки (туркмены), которых там еще не было, не несли ответственности. А некоторые авторы того времени даже показывают, что алчность бедуинов разгорелась из-за слишком откровенной демонстрации богатства со стороны паломников. Пилигримы больше не могли ходить через Малую Азию, что доставляло неудобства. Но в Палестине их по-прежнему принимали тепло. К тому же я мог бы и не говорить, что вместо того, чтобы в целях безопасности собираться вместе, к чему их, казалось бы, вынуждали события 1064 года, они продолжали прибывать по морю, даже не пытаясь скрываться. Что же касается резни в Иерусалиме, то она последовала за восстанием сторонников Фатимидов и была направлена исключительно против мусульман, подозревавшихся в симпатиях к исмаилитам, в то время как христиан и евреев, незадолго до этого собравшихся в обособленных кварталах города, она не коснулась. Копты того периода гораздо лучше отзывались о правлении Атсыза, а потом Артука, военачальника Тутуша, чем позднее о власти крестоносцев. Согласно армянским авторам, имя Мелик-шаха, как поборника порядка, но еще и человека великодушного ко всем, повсеместно встречал хор восхвалений, что в несколько более сдержанной форме подтверждают монофизиты. В исламе был только один случай настоящих гонений, это гонения Фатимида аль-Хакима-Безумного в начале XI века. На Западе все путают, смешивая аль-Хакима с турками-сельджуками Малой Азии, разоренной войной с нормальными мусульманскими режимами. Однако девять веков спустя эта историческая несправедливость, определенно, может быть исправлена.

Тем временем, конечно, оставались кое-какие подданные немусульмане, которые не принимали власть Сельджуков. В частности, их можно было встретить среди тех, кого сагитировали исмаилитсткие миссионеры в Иране. Но так случилось, что во времена царствования Мелик-шаха исмаилиты оказались расколоты по вопросу о том, кто является законным халифом. В Египте победу одержал один претендент, тогда как в Персии (Иране) исмаилиты остались верны другому – Низару. В результате их секта стала автономной. Более того, поскольку власти сельджуков не давали им возможности для нормального развития, низариты стали склонятся к террористическим действиям. Они без предупреждения захватили несколько горных крепостей, которые трудно было отвоевать, среди них Аламут, который почти два века оставался резиденцией их Верховного Владыки. Человека, который возглавил их, звали Хасан аль-Саббах, и, по легенде, он был школьным товарищем Низам аль-Мулька и математика Омара Хайяма. Из-за того, что он обычно давал своим ученикам возможность увидеть рай, заставляя их принимать гашиш, народная молва окрестила их гашишинами, а поскольку они прославились исполнением тщательно спланированных убийств, крестоносцы, вскоре столкнувшиеся с их региональной ветвью в Сирии, привезли с собой в Европу страшное слово «ассасины», значение которого сохраняется до сих пор. Для совершения этих убийств, считавшихся формой ведения «священной войны» и предполагавших награду за мученичество, они требовали от своих приверженцев слепого повиновения и исключительного самообладания. Их первой заметной жертвой стал сам Низам аль-Мульк (1092 г.), хотя в подготовке убийства обвиняли его врагов, Мелик-шаха (к тому времени смотревшего на власть своего визиря с некоторым беспокойством) и даже халифа. Мы не можем сказать, каким стало бы правление Мелик-шаха без его визиря, поскольку всего через несколько месяцев султан, будучи еще молодым, сам сошел в могилу следом за ним.

Смерть Мелик-шаха знаменует собой начало упадка, который можно было предсказать и который продолжался в течение века. Однако его не следует абсолютизировать. Политический распад вовсе не угрожал религиозной ориентации, которую мы описали. Он не повлиял даже на масштабы тюркского (туркменского) проникновения, которое становилось все более заметным, благодаря дальнейшему вытеснению оставшихся арабских, курдских и персидских хозяев туркменскими.

Среди разных причин упадка, таких как недисциплинированность туркменов, прекращение завоеваний, угроза со стороны ассасинов, самой главной является отсутствие какого-либо четкого правила наследования. Борьба между сыновьями и дядьями Мелик-шаха закончилась заключением соглашения в пользу одного из его сыновей, Мухаммеда, который восстановил видимость единства империи, но должен был передать весь Хорасан в качестве автономного удела своему брату Санджару. Сирия была практически автономной и, более того, раздробленной, не говоря уже о той территории, которую, воспользовавшись положением дел в государстве, захватили крестоносцы. Провинция Мосул превращалась в непослушный военный округ, а дальше в Диярбакыре несколько районов отхватили себе Артукиды, в то время как бывший военачальник Ахлат на озере Ван провозгласил себя правителем под громким титулом «царь армян». Естественно, в таких обстоятельствах ресурсы султана истощались. Мухаммед был не в силах подчинить ассасинов, и некоторые местные правители опирались на них в своем соперничестве с другими. В царствование наследника Мухаммеда Махмуда процесс продолжил набирать обороты. В качестве примера можно привести беззаконные действия вождя бедуинов Дубая у самых ворот Багдада. Но в особенности тот случай, когда во времена брата Махмуда, Масуда, Санджар, который, как старший в семье, обеспечил себе определенный сюзеренитет, поддержал других своих племянников. Но самым драматическим эпизодом стала осада Багдада в 1133–1134 годах. В борьбе между претендентами легитимация со стороны халифа, безусловно, имела значение, и, значит, халиф мог воспользоваться этим для получения преференций при ведении переговоров, в то время как султаны, нуждаясь в деньгах, имели тенденцию скорее увеличивать свои материальные требования. Халиф Мустаршид принял сторону противников Масуда, который осадил Багдад. Некоторые туркмены, не знавшие, кому служить, чтобы лучше обеспечить свое будущее, предложили ему свои услуги вместе с остатками своих войск. Однако халиф был разбит и позже вместе со своим другом Дубаем убит (assessinated), так же как и его преемник Рашид. Но ход событий, который за счет ослабления султана делал халифа все более независимым, нельзя было повернуть вспять, и его преемник без единого боя получил фактическую региональную независимость, во имя которой умерли двое других. В действительности в конце царствования Масуда, хотя он один носил титул султана, он фактически стал марионеткой в руках нескольких могущественных военачальников, за чью лояльность он должен был платить огромными льготами и чью власть ограничивало только соперничество между ними. Атабеки (воспитатели) различных малолетних принцев получили такую личную власть, которая в теории была гарантирована их подопечным. С помощью этих средств Зенгиды удерживали Мосул и Алеппо, а Ильдегиз и его потомки – Азербайджан. Сельджуки, в основном из Кермана, сохраняли определенную степень независимости, тогда как главы племен, в свою очередь, старались отхватить княжества для себя, как, например, Салгуриды в Фарсе. Только благодаря толерантности тех князей, которые надеялись добиться для себя признания в обход остальных, последним Сельджукам удавалось сохранять некоторую власть на Иранском нагорье. Когда последний из них, Тогрил, попытался на время возобновить несколько более активные действия, халиф сделал так, что на него с тыла напал (в 1194 г.) хорезмшах (о котором мы скоро вкратце поговорим). Таким образом, в 1194 году династия теряется во мраке.

В Хорасане, где эта династия в свое время добилась большей славы, ее полное исчезновение произошло даже относительно быстрее. Санджар установил свой фактический сюзеренитет над Караханидами в Трансоксании и Газневидами. Но в Центральной Азии снова начиналось движение народов, которому было суждено обрушить существующие империи. Кидани (китаи), вероятно, монгольский народ⁶, которые в словаре Марко Поло и на Западе дали свое имя Китаю, создавали свою империю, накрывшую Западный и Восточный Туркестан, и сокрушили Караханидов. Призванный оказать помощь жертвам Санджар в свою очередь был разбит (в 1141 г.), и кидани захватили всю Трансоксанию до самой Амударьи. Но их власть была очень слабой и не внесла серьезных изменений в жизнь этой страны. Однако в сфере религии изменение оказалось достаточно значимым, поскольку они не были мусульманами. Их правителя звали Гурхан, и среди них было некоторое количество христиан-несториан. Потом среди восточных христианских общин распространилась история о царе-священнике, сокрушившем ислам с тыла. Когда ее привезли на Запад, она легла в основу легенды о «пресвитере Иоанне», которую после многочисленных трансформаций, продиктованных политическими событиями, в конце Средних веков в конечном счете стали связывать с эфиопским негусом.

Санджар сохранил свои собственные владения, но наступление киданей снова привело в движение тюрок-огузов, которые еще оставались в Центральной Азии. Контролировать их и поддерживать порядок становилось все труднее. В конце концов, в 1153 году они разбили и схватили Санджара и, хотя продолжали оказывать ему уважение, заполонили его земли, грабя и убивая. Бегство султана, подлинное уважение к которому вызывал лишь его возраст, нисколько не изменило ситуацию. Когда в 1156 году он умер, в Хорасане не осталось ничего от империи Сельджукидов. И в отличие от огузов, которые шли за Сельджуками, те, которые пришли сюда сейчас, демонстрировали, что совершенно не способны ни выбрать себе хотя бы одного правителя, ни создать какую-нибудь устойчивую политическую структуру. Когда один из них, Малик Динар, овладел Керманом, положив конец местной династии Сельджукидов, другие поделили между собой Хорасан в качестве выкупа. Осталась только одна мирная обитель, окруженная кольцом пустынь, – Хорезм. Хорезмшахи были беспокойными вассалами Санджара. Теперь оказалось, что они его единственные наследники. Массовая покупка в Центральной Азии рабов из тюркского народа кипчаков (половцев) сделала возможным дальнейшее процветание их страны. Они создали сильную армию, хотя она наполовину состояла из варваров, что в длительной перспективе оказалось губительным. Эта «хорезмийская» армия завоевала для своих хозяев Хорасан, и за счет этого они утвердились на политической сцене в Иране. Мы уже упоминали о том, как халиф ан-Насир призвал их выступить против последних правивших в Иране Сельджуков. Но потом хорезмшах замыслил в 1217 году подчинить себе халифат. Только завоевания монголов⁷ окончательно освободили халифат от угрозы с их стороны, после чего в 1258 году он сам был уничтожен.

Окончательного освобождения халифат добился при том же самом халифе ан-Насире, и хотя он уже не имел доминирующего влияния во всем исламском мире, но, по меньшей мере, обладал региональной властью и определенным высшим авторитетом. Этот халиф (мать которого по стечению обстоятельств была из тюрков) был любопытной личностью. В свое время он оскорбил чувства традиционалистов, поскольку, желая добиться под своим покровительством воссоединения, хотя бы морального, различных духовных течений в исламе, был вынужден занять позицию, которая в глазах ортодоксов выглядела как еретическая. Один из его успехов состоял в частичном возвращении ассасинов из Аламута в лоно ислама. Но его более известным достижением, принесшим ему наибольшую славу в будущем (о чем он, скорее всего, даже не подозревал), стала реформа футувва.

Этим словом называлось движение непрофессиональных объединений (городских братств), широко распространенных среди простых людей в большинстве городов Ирана и Ирака и связанных вместе духом товарищества и солидарности. В те периоды, когда центральная власть теряла контроль над ситуацией, члены футувва устраивали в городах, даже в Багдаде, настоящий террор против богатых и представителей власти. Когда власть становилась сильной, они уходили в подполье, как они сделали, когда Сельджуки разместили в Багдаде и в других городах (за исключением тех, где существовала объединенная оппозиция правителям) свои шихне – гарнизоны, выполнявшие функции полиции. Однако когда власть Сельджукидов стала приходить в упадок, в XIII веке появились снова, и люди с амбициями стали поддерживать футувва, желая получить выгоду от их усиления. Вместо того чтобы бороться с ней, ан-Насир сам оказал ей поддержку и, конечно, стал великим владыкой. Что касается моральных принципов, которые признавали футувва, то ан-Насир постарался сформулировать более четкие правила, чтобы превратить футувва в инструмент общественной солидарности. По той же причине он стал вовлекать в это движение знатных людей, и, поскольку обстоятельства сложились так, что связанные с этим документы первыми стали известны историкам XIX века, футувва стали ошибочно считать своего рода рыцарским орденом. В то же время ан-Насир использовал пропаганду, чтобы повлиять на суверенов по всей Азии, склоняя их к созданию под его личным покровительством аналогичной футувва в их странах. По политическим мотивам многие согласились это сделать. Наиболее широкий социальный успех она имела в Малой Азии, где мы снова встретимся с ней, и это является причиной того, что здесь мы посвятили футувва эти краткие замечания.

Глава 3
Искусство и литература в период великих Сельджукидов

Вопреки тому, чего можно было бы ожидать, сельджукский период в сфере культуры характеризуется очередным подъемом неоперсидского языка (фарси). В Центральной Азии среди Караханидов, которых лишь слегка коснулось иранское влияние, зародилась новая мусульманская тюркская литература, которая переняла арабский алфавит, и, какими бы незначительными ни были новые труды, они указывали будущую ориентацию. Среди великих Сельджукидов, обосновавшихся в Иране, ничего похожего на это движение не наблюдалось. Однако намеренно или нет, создается такое впечатление, что хотя для старой правящей аристократии было сделано исключение в смысле языка – арабского, но ввиду того, что туркменская аристократия в какой-то степени знала персидский язык, но почти совсем не знала арабского, изучение арабского языка не поощрялось. Правда, существовали отдельные ученые, знавшие арабский, и определенные разделы преподавания по необходимости велись на арабском. Так, в Хорезме на сельджукский период приходится жизнь аль-Замахшари – великого ученого, прославившегося во многих областях. Но не может быть никакого сомнения в том, что в широких слоях образованных людей персидский быстро вытеснил арабский, и литературные труды, в строгом понимании этого слова, писались исключительно на фарси. В области управления (но не права, которое определялось законами, предписанными Кораном) теперь использовался почти исключительно фарси. Древние арабские труды, сохранившие свою ценность, переводились на фарси и так далее. Этот ирано-туркменский симбиоз привел одновременно к деарабизации, которая фактически началась только на Востоке, и к новой иранизации или даже, если можно так выразиться, с учетом влияния этого региона, к новой «хорасанизации».

В истории искусства тоже можно уловить некие отблески чего-то подобного. Вопрос о том, существовало ли тогда какое-то специфически тюркское искусство, очень противоречив. Выражаясь более интеллигентно, определить меру чисто тюркского вклада в расцвет искусства в тех странах, которыми они управляли и где политически доминировали, крайне сложно. Оставив в стороне Малую Азию, в случае которой имеются свои собственные проблемы, можно с уверенностью сказать, что, насколько состояние того, что дошло до нас, позволяет создать общую картину, почти все, что было достигнуто в период правления сельджуков, имело своих предшественников в более раннем исламо-иранском искусстве. Однако больше недопустимо сомневаться, что, даже если состояние археологических находок может искажать вопрос о степени новизны, в целом достижения ясно и четко подтверждают наличие определенных инноваций периода Сельджукидов. С технической точки зрения чисто тюркский вклад достаточно скромен, поскольку в Центральной Азии тюрки (туркмены), как строители, имели достаточно ограниченные возможности приложения своих талантов, если не считать весьма узкой сферы (строительство мавзолеев?). Но в этой сфере, как и в других, они могли распространять дальше опыт, полученный в Трансоксании или в Хорасане. С другой стороны, религиозная политика султанов и тех, кто следовал за ними, требовавшая расширения мечетей, создания многочисленных медресе и тому подобного, предоставила местным художникам поле деятельности, которого они, за редким исключением, не имели прежде. И поначалу власть и «величие» новых суверенов были устремлены в том же направлении. Здесь нет необходимости вдаваться в технические вопросы, некоторые из которых будут описаны в связи с Малой Азией, но их общую характеристику необходимо рассмотреть. Даже если они не были творцами, тюрки очень часто давали другим средства для развития того, что они сами еще не были в состоянии развивать.

Часть вторая
Турецкое государство в Малой Азии с конца XI века до 1243 года

Глава 1
Источники

Прежде чем читатель начнет знакомиться с историей турок в Малой Азии, совершенно необходимо, чтобы он получил некоторое представление о различных источниках, с помощью которых могла быть сделана попытка восстановить эту историю. С этой целью период, рассматриваемый в настоящей работе, нужно было поделить на пять частей, в целом соответствующих пяти векам, которым она посвящена.

Что касается XI века (а точнее, второй половины этого века, поскольку здесь речь пойдет только о ней), то, если оставить в стороне записи, переданные нам гораздо позднее посредством легенд из «Данишменднаме» (о которых будет рассказано позже), не существует никаких документальных материалов, которые бы исходили от самих тюрок-туркменов. В той мере, в которой проникновение и обустройство туркменов в Малой Азии связано с экспансией Великих Сельджуков, эти материалы можно обнаружить в рассказах, посвященных сельджукам (в особенности в трудах Сибт ибн аль-Джаузи). Но из последовавших за этим текстов стало ясно, что на самом деле политика Великих Сельджуков и туркменская экспансия в Малой Азии представлены двумя практически полностью независимыми последовательностями фактов. Более того, в Малой Азии среди переселявшегося туда тюркского (туркменского) населения не было никакого официального почтового ведомства, а среди коренного населения также не было никакой мусульманской составляющей, привычной к такого рода связи с исламскими столицами. Легко понять, что летописцы, основывавшие свои сочинения на документах подобного рода, в действительности ничего не знали о событиях, происходивших на этой территории. С другой стороны, местное христианское население было привычно к такой корреспонденции или к тому, чтобы записывать определенные факты, и кое-какие собрания таких записей сохранились, а позже стали известны армянам, яковитам (якобитам) в Сирии и в меньшей степени грузинским монастырским писателям или, что более сомнительно, византийским историкам в Константинополе. Естественно, что рассказы о тюркском (туркменском) нашествии интересовали этих авторов в той мере, в которой оно затронуло их собственные народы, а не в контексте истории тюрков как таковых. Более того, беспорядок, вызванный этим нашествием, нарушил почтовые связи и сохранность архивов, и в результате даже в тех случаях, когда можно получить доступ к их содержанию, в их сочинениях обнаруживаются пробелы, которые вынуждены были оставить авторы. Луч света, брошенный историками, писавшими о 1-м Крестовом походе, который проходил через Малую Азию, тоже полезен, но не полон, поскольку охватывает очень короткий промежуток времени.

Имея в виду все сказанное, нам необходимо с помощью всех имеющихся в нашем распоряжении авторов попытаться восстановить историю этого периода. Самыми основными и существенными источниками являются следующие.

Из греков: Георгий Кедрин, исправленный и дополненный Иоанном Скилицей; Михаил Атталиат; Никифор Вриенний, и в начале XII века Анна Комнин (Комнина).

Из армян: Матвей Эдесский, писавший незадолго до 1140 года.

Из (яковитов) сирийцев: Михаил Сириец, который писал около 1190 года.

Из латинян: помимо норманнского анонимного автора и Раймунда Агилерского, которые писали только о самом крестовом походе, Альберт Ахенский и Фульхерий Шартрский, 1113 и 1118 годы соответственно.

В отношении XII века ситуация принципиально иная. Несмотря на то что для новых хозяев было сделано определенное количество арабских надписей и монет, исторической литературы по-прежнему не было. Позже летописец Ибн Биби категорически утверждал, что до самого конца XII века невозможно ничего узнать об их истории. При таких обстоятельствах основными источниками после Анны Комнины остаются византийцы Иоанн Киннам и Никита Хониат, Матвей Эдесский, а потом Григорий Священник, который продолжил свои записки, и Михаил Сириец, который еще писал. Полный разрыв, который, как мы увидим, существовал между Малой Азией и преемниками Великих Сельджуков, объясняет, почему в литературе Месопотамии, исключая частично «Универсальную историю» («Kamul») Ибн аль-Атира (написанную около 1225 года), нет ничего на тему сельджуков «Рума». Единственные мусульманские авторы, которые ими интересовались, были сирийцы: Ибн аль-Каланиси из Дамаска в середине века, его современник из Алеппо аль-Азими и более знаменитые писатели из Алеппо Ибн Аби Тайи и Ибн аль-Адим, а на самом севере Месопотамии Ибн аль-Азрак аль-Фарики в той мере, в которой политика сельджуков затрагивала территории, где они жили. Кроме того, в церквях Каппадокии встречаются надписи на греческом языке.

С самого конца XII века, на протяжении всего XIII века и в начале XIV века дела обстоят несколько лучше. В лице Ибн Биби – иранца, переселившегося в Анатолию, – у нас есть, наконец, один автор, который писал на фарси в самой стране и который, будучи представителем класса высшего чиновничества к тому времени уже созданного анатолийского государства, оставил нам свою точку зрения. В дополнение к его «Сельджукнаме», оканчивающемуся 1282 годом, имеется труд под таким же названием, написанный неизвестным жителем Коньи и относящийся ко второй половине века. Но особую значимость для периода до 1292 года, хотя они доходят до начала XIV века, имеют хроники Карим ад-Дина Аксарайи. Обе эти работы тоже написаны на фарси. Более того, сохранилось определенное количество документов из архивов, дела, относящиеся к фондам пожертвований (вакуф), корреспонденция, например, Джелал ад-Дина Руми, документы религиозного содержания, как, например, «Mabaqib al-Arifin» (сборник биографий знаменитых мистиков) Афлаки (который писал в XIV веке), коллекции копий канцелярских бумаг, или образцов, которыми пользовались писцы, – целая группа документов, позволяющих нам сегодня увидеть изнутри хотя бы некоторые из различных кругов, составлявших социум государства Сельджукидов в Малой Азии. Существуют две основные опасности, о которых никогда не следует забывать: во-первых, у нас может создаться ограниченное представление вместо целостного взгляда, охватывающего все группы и классы этого государства, во-вторых, поскольку в основном эти источники относятся к периоду монгольского протектората, создаваемая ими картина того периода, когда сельджуки были независимы, может быть искажена новым взглядом на этот период. Более того, важно подчеркнуть, как следует использовать «Сельджукнаме» Ибн Биби. В течение долгого времени это произведение было доступно только в слегка сокращенном варианте, сделанном при жизни автора. Полный текст, доступный в настоящее время, показывает, что существенные пропуски попадаются достаточно редко. Тем не менее определенное недоверие к сокращенному варианту остается. Но самое главное, что в силу того, что турецкий язык более знаком тюркологам, чем персидский (фарси), вместо персидского текста Ибн Биби использовалась его турецкая адаптация, сделанная в XV веке османским автором Языджиоглу. Этот автор, вставив ее в более общее сочинение по истории, внес в свою адаптацию некоторые дополнения и интерпретации, которые, хотя и представляют интерес в некоторых аспектах, однако отсутствуют в оригинальном тексте и потому должны либо быть исключены, либо восприниматься с непременной долей осторожности. К сожалению, это делается не всегда.

В сравнении с этой, уже достаточно существенной мусульманской литературой из Малой Азии, другие источники, естественно, немного теряют свою ценность. Тем не менее они остаются важными, и в терминах абсолютной значимости ценность их содержания даже увеличивается, поскольку развитие государства сельджуков обеспечило ему новое место на исторической сцене, а его вхождение в Монгольскую империю снова привлекло к нему внимание восточных историков, до тех пор игнорировавших вопросы, касающиеся Малой Азии. Мы не можем перечислить здесь всех сирийских и сирийско-египетских историков (политически Сирия и Египет были единым целым), которые могли случайно коснуться истории Малой Азии, поэтому обратим ваше внимание только на самых главных, поскольку им не всегда уделяется должное внимание и не все их произведения когда-либо публиковались. Первый (в хронологическом порядке) Ибн Василь (вплоть до 1262 г.) с его богатыми запасами информации по истории Сирии и ее соседей; затем биография султана Бейбарса Аз-Захира, полный текст которой был обнаружен всего несколько лет назад и до сих пор не опубликован. Затем сочинение Ибн Шаддада, от которого найдена лишь половина, доступная в переводе на турецкий; и еще одного историка примерно 1300 года, Бейбарса аль-Мансури, в котором представлена богатая информация (полученная от секретаря-христианина), касающаяся событий в Малой Азии в середине XIII века. Помимо всего перечисленного есть еще Ибн Натиф, Абд аль-Латиф, Юнини и другие.

Отдельные сведения продолжают находить в армянских хрониках, в Азербайджане, и больше всего в Киликии. Например, в хронике так называемого «царского историка» (возможно, Смбат Спарапет), а также у сирийского яковита Бар-Эбрея, который дополнил более ранние части и продолжил хронику Михаила Сирийца до конца XIII века. Некоторые ценные сведения содержатся в грузинских хрониках и в византийской литературе, которая, почти не представляя интереса в отношении первых двух третей века, становится все более интересной по мере экспансии туркменов на запад в последней трети века и в течение следующего. Сохранились документы, относящиеся к дипломатическим и торговым отношениям с итальянцами и киприотами, к которым мы обратимся позже. Записки, оставшиеся от таких западных путешественников, как миссионеры Симон из Сен-Кантена и Гильом де Рубрук или купец Марко Поло и испано-арабский географ и путешественник Ибн Саид аль-Магриби, тоже содержали важные сведения, рассказывающие о «стране Рум». Наконец, множились надписи на памятниках и монеты. Таким образом, это был век, относительно благоприятствовавший его доскональному изучению.

Что кажется странным на первый взгляд, так это то, что в XIV веке, не считая самых первых лет, ситуация с документами становится крайне плохой. Распад Монгольской империи привел к тому, что интерес к персидской историографии, которая и сама в то время находилась в упадке, почти исчез, а политическое разделение Малой Азии стало причиной исчезновения многих более общих хроник. То, что до сих пор удавалось найти в турецкой адаптации XV века, это охватывающая несколько лет из середины века хроника эмирата Айдын (на побережье Эгейского моря); другая – это очень подробная хроника царствования Бурхан ад-Дина в провинции Сивас и ее окрестностях в конце века; а также состоящие наполовину из легенд и лишенные хронологии записки Шикари о «царстве Караманидов» (в западной части Таврских гор) вплоть до XV века, ценность которых до сих пор установлена не полностью. Собственно османская историография, которая для нас начинается не раньше XV века, лишь между прочим касается других княжеств, условно входивших в Османскую империю, и, что более важно, очевидно, содержит периоды молчания. Записки о нашествии Тимура дают картину полезную, хотя и мимолетную. В таких обстоятельствах относительный интерес представляют небольшие сокращенные хроники, как, например, краткая история Византии. То же самое справедливо в отношении армянской историографии, которая не содержит больших произведений, за исключением записок о походах Тимура, но они состоят из кратких хронологических таблиц и колофонов и до сих пор почти не использовались. Сирийских и грузинских хроник почти нет, однако имеются интересные греческие документальные материалы из Трапезунда (Панаретос и другие). Возможно, различные неисториографические сочинения из мусульманских слоев Малой Азии до сих пор не были до конца изучены, хотя некоторые частные исследования говорят о том, что они могут представлять интерес. Разнообразные надписи и монеты, бумаги, сопровождающие вакуф, официальные письма и другие материалы тоже доступны, но их аутентичность должна быть подвергнута строгой критической оценке, поскольку по крайней мере некоторые из них, очевидно, являются поддельными или были изменены позже для большего прославления Османов, какой-либо другой династии, благочестивого (вакуфного) фонда или другой организации. Итальянские и венецианские архивы, имеющие отношение к Криту, необходимо изучить более тщательно, чем это было сделано до сих пор, хотя не следует питать слишком больших надежд, как и в отношении архивов госпитальеров и тех, что относятся к Кипру. В этой весьма неутешительной ситуации есть только два проблеска света, которые, к сожалению, освещают всего несколько лет между 1330 и 1340 годами. Это записки о путешествии (практически через всю или почти всю страну) испано-арабского⁸ автора Ибн Баттуты и описание страны «Рум», вставленное в энциклопедию египетским чиновником Шихабуддином аль-Умари, который был обязан этой информацией одному странствующему мистику и, что весьма типично, влиятельному генуэзскому купцу, попавшему в плен и ставшему рабом мамлюков в Каире.

В отношении XV века ситуация остается более-менее аналогичной, но в ней нет никакого эквивалента этим двум авторам. Для историографии это был период, когда каждая династия старалась поставить себя на первое место. Мы уже упоминали Шикари. Есть ценные труды о конфедерации туркменских племен Ак-Коюнлу, существовавшей в восточной части Малой Азии. Но главный интерес представляет османская историография. Она ценна и вместе с тем ненадежна, поскольку, даже сообщая множество фактов, она представляет их в выгодном для нее свете и принижает историю других княжеств, если только не описывает их подчинение или аннексию. Тем не менее для Малой Азии историография на других языках теряет свою значимость. Некоторые записки западных путешественников от Шильтбергера до бургундца Бертрандона де ла Брокьера содержат дополняющий или обобщающий материал.

По этой причине на данный момент, несмотря на особый интерес, который это могло бы представлять, чрезвычайно сложно написать историю переходного периода от сельджукско-монгольского государства к османскому государству в Малой Азии. Это можно сделать, только собрав сведения из самых разных источников, не имеющих отношения друг к другу, сведения, значимость которых можно увидеть только во взаимосвязи, установить которую особенно трудно из-за языкового различия. Это, конечно, не значит, что нужно отчаяться, скорее важно удержаться от преждевременных выводов и понять, что задача требует длительной работы. При таких обстоятельствах последние страницы данной части будут представлять собой не более чем заведомо краткий и даже в какой-то степени ориентировочный обзор, указывающий скорее на то, что еще нуждается в исследовании, чем на результаты, которых уже удалось достичь.

Глава 2
География Малой Азии

Конечно, здесь нет необходимости давать читателю подробное географическое описание Малой Азии, тем не менее будет полезно сделать несколько замечаний, которые могут способствовать более ясному пониманию условий, лежащих в основе событий, к которым мы обратимся.

Малая Азия, как мы ее понимаем в этой книге, в общих чертах соответствует территории современной Турции без Фракии (находящейся в Европе) и бассейна верхнего течения Тигра и представляет собой почти прямоугольник 1100 км с востока на запад и 400–500 км с севера на юг. Полуостров занят в основном Малоазиатским нагорьем, внутренняя часть которого, Анатолийское плоскогорье, обрамляется горными хребтами, тянущимися более или менее параллельно побережьям. На востоке плавно переходит в Армянское нагорье. К западу нагорье спускается к долинам, открывающимся к Эгейскому и Средиземному морям. Такое строение определяет климатические различия и затрудняет сообщение между побережьем и внутренним плоскогорьем, если не считать западной части. Северные хребты, на востоке более узкие и высокие, становятся ниже и шире на западе, где их разделяют длинные долины, связанные между собой реками, протекающими по поперечным ущельям и резко меняющими свое направление. Южные хребты, которые сильнее изрезаны и образуют более разнообразные формы, по большей части сухие, сложенные известняками. В западной части они обрамляют долины, протянувшиеся с севера на юг к Средиземному морю, в то время как в центре и на востоке они образуют высокие хребты, которые набирают высоту в направлении с юго-запада на северо-восток в сторону Армении, отделяя сужающееся внутреннее плоскогорье от бассейна среднего течения Евфрата и Сирийско-Месопотамского Плодородного полумесяца. На востоке находится Западная Армения, большую часть которой составляют две продольные высокогорные долины: по той, что протягивается севернее, протекает одна из двух образующих Евфрат рек – Карасу и река Аракс (которая течет на восток), а по той, что к югу, – вторая река, образующая при слиянии с Карасу Евфрат – Мурат (Мурад), а дальше находится озеро Ван. Долины разделены высокими горами, частично вулканического происхождения, самая высокая из которых – знаменитый Большой Арарат (высотой 5122 м). Восточную Армению, спускающуюся в сторону Азербайджана, мы здесь не рассматриваем. Западная часть плоскогорья (здесь оно шире) и составляет, собственно говоря, Анатолию. Оно отделяется от восточного плоскогорья высоким вулканическим массивом Эрджияс (3917 м), а на юге горами Тавр, к которым примыкает этот массив.

На северо-востоке горы, и в частности Понтийские, тянутся вдоль побережья Черного моря. Там выпадает большое количество осадков, благоприятствующих росту лесов. У восточной части Черного моря они отличаются особенной пышностью, а на больших высотах горы покрывают пастбища, похожие на альпийские. В более сухой внутренней части, где летние и зимние температуры резко различаются, ландшафт больше напоминает степь и потому хорошо подходит для кочевого скотоводства. Земледелие возможно в долинах рек, где можно орошать землю, и более всего в западных долинах. Как показывает изучение экономики государства Сельджукидов, социально-бытовые условия, от которых сильно зависели виды работ, необходимых для развития, в определенные периоды в конкретных регионах могли подвергаться масштабной трансформации.

В соответствии с географической структурой этой территории, основные природные и исторические пути были ориентированы в направлении запад—восток, в частности, один из них ведет от Аракса мимо верховий Евфрата и дальше по внутреннему краю гор вдоль верхнего течения Кызылирмака и, в конце концов, к проливам. В южном направлении у него есть двойник в виде более высокогорного пути, проходящего от озера Ван вдоль северного течения Евфрата и севернее хребтов Таврских гор (Центрального и Западного Тавра) до Анатолийского нагорья. Но там этот путь меняет направление, чтобы соединиться с другим, что объясняется не географией региона, а необходимостью соединить проливы и Сирию. Этот путь идет в направлении северо-запад – юго-восток через Анатолийское нагорье, частично по степным районам, затем через Таврские горы приходит в Киликию, где снова поднимается вверх на невысокий хребет Аманус (Нур) и еще раз спускается уже в Сирии. В определенные периоды, несмотря на все трудности передвижения в горной местности, к этим путям добавлялись другие, соединявшие или пересекавшие их, чтобы соединить какой-нибудь порт на Средиземном или Черном море с внутренними частями. Например, путь из Эрзурума в Трапезунд в восточной части Черного моря, или из Сиваса в Самсун, или дальше на запад в Синоп, или из Коньи и Анатолийского нагорья в Анталью на Средиземном море к северо-западу от Кипра.

Реконструкция истории и исторической топографии такого места, как Малая Азия, сталкивается с существенными трудностями из-за того, что большая часть названий мест менялась в зависимости от времени и языка доминирующих народов. Случается даже, что некоторые авторы, жившие в одно и то же время, но писавшие на разных языках и придерживавшиеся разных традиций, используют разные названия для одного и того же места. В этой книге мы не можем вести исчерпывающие обсуждения специфических частных вопросов, возникающих в такой ситуации, но обязаны пояснить, что такие вопросы существуют. В этом тексте там, где это необходимо, дается как византийское название, как правило относящееся к классическому периоду, так и турецкое название, которое можно найти на современных картах.

Глава 3
Малая Азия накануне прихода турок

Завоевание Малой Азии турками (туркменами) и ее превращение в страну Турция всегда представлялось европейцам, вне всякого сомнения, чем-то одновременно непонятным, неприемлемым и немного возмутительным. Но это ничем не хуже, чем создание Венгрии в Паннонии или славянских государств в Иллирии. Начнем с утверждения, что Малая Азия в середине XI века еще должна была оставаться, за исключением некоторых деталей, сильно урбанизированной, высокоразвитой и элинизированной Малой Азией римских времен. Даже для времен Античности это слишком большое упрощение. Географические условия никогда не допускали в Центральной и Восточной Анатолии такой же степени развития, как в провинциях, выходящих к Эгейскому морю. Однако, каким бы ни было положение на самом деле, войны против персов и арабов существенно изменили лицо этой земли. Поколениями огромные территории, в особенности по обеим сторонам Таврских гор и Каппадокии, страдали от вторжений, набегов, грабежей и разорения. По обе стороны существование ничейной земли временами считалось лучшей защитой от врага, не говоря уже о таких случаях, как истребление византийцами еретиков-павликиан в IX веке в Тефрике, Амаре и др. С другой стороны, когда предпринималась попытка заново населить определенные зоны, это всегда делалось за счет привозного населения, которым в случае византийцев часто становились славяне или болгары, безусловно обладавшие достаточно воинственным характером. Эти жители приграничья – у византийцев акриты, у мусульман гази, – хотя и боролись друг с другом, были похожи как в смысле физической, так и духовной изолированности от властей, которые практически не принимали участия в их действиях, и в результате они временами практически братались. Подтверждение этому можно найти в рыцарских поэмах и романах, где пересказываются подвиги обеих сторон. Достаточно вспомнить роман о Сейиде Баттал Гази, тем более что он представляет существенный интерес для истории Турции. Когда мало-помалу посягательства со стороны крупных землевладельцев уничтожили собственность мелких крестьян-воинов из среды этих приграничных жителей, они потеряли интерес к защите страны, а некоторые даже перешли на службу к противоборствующей стороне. В любом случае, что касается Византии, в XI веке они представляли собой не более чем отдельные отряды в окружении крупных землевладельцев, и в результате государство, не доверявшее им, предпочитало использовать наемные войска, полностью набранные из инородцев, не имевших никакого отношения к этой стране. На северо-востоке Малой Азии Византия всегда держала плацдарм в Армении, и армяне играли существенную роль в Византийской империи. В конце X и в начале XI века Византия постепенно аннексировала армянские княжества до самой границы с Азербайджаном и уничтожила мелкие мусульманские эмираты, созданные между ними и не подчинявшиеся им. Армения была заселена, насколько позволяло географическое положение, и, несмотря на внутренние распри, там процветал своего рода патриотизм. Когда аннексия была завершена, власти Византии предпочли заменить армянские пограничные войска на регулярную византийскую армию и переселить влиятельные армянские семьи вместе с их подданными во внутренние районы, чтобы заново заселить их. В результате армян можно было встретить в Каппадокии, Киликии, в различных провинциях на севере Сирии и на приграничных территориях Месопотамии, например в Эдессе. В определенном смысле преимущества очевидны. Однако помимо того, что эти армяне были разделены между собой, как это было у них на родине, они вносили элемент разъединения туда, где контактировали с другим, давно живущим в этих местах населением. Более того, различным христианским церквям на Востоке так никогда и не удалось примириться друг с другом, и те, которые имели адептов в мусульманских странах, в период раннего Средневековья оказались полностью свободны от какой-либо зависимости и опеки со стороны Византии. Когда Византия снова захватила территории, занятые армянами, яковитами и другими, православная церковь восстановила тактику притеснения других церквей. Дело доходило даже до заключения под стражу их духовных лидеров, в результате чего неприязнь к византийцам возрастала. Наконец, в византийской наемной армии тоже не было недостатка во внутренних раздорах, поскольку служившие там скандинавы, тюрки и норманны, степень христианизации и цивилизованности которых была самой различной, в любом случае были чужаками для этой страны. Все это ясно показывает, даже без необходимости вникать в детали, что, за исключением приморских провинций и некоторых других изолированных областей (в частности, Каппадокии), Малая Азия больше не была той, что раньше, и не имела возможности оказать твердое и единое сопротивление иноземной угрозе.

Техника ведения войны лишь усиливала эту слабость. Византийская армия действительно имела мощное вооружение, но именно по этой причине ей не хватало мобильности, чтобы иметь возможность мгновенно рвануться вперед, чтобы остановить набег или преследовать врага. У нее были крепости в тех местах, которые считались стратегическими точкам, однако между ними византийцы держали недостаточное количество наблюдательных пунктов. Точно так же недостаточными были резервы, остававшиеся в Константинополе на случай вторжения и глубокого проникновения вглубь территории. В определенном смысле византийская армия была беспомощна против врага, основную силу которого составляла чрезвычайно высокая мобильность, позволявшая ему спокойно проходить между крепостями. На самом деле византийская армия в какой-то степени уже сталкивалась с этой проблемой, имея дело с мусульманскими гази, но в Азии у нее не было опыта войны с захватчиками, обладавшими этим преимуществом в такой степени, как турки. Точно так же и в тактике ведения боя эффект от заранее просчитанного сокрушительного удара, который использовала византийская армия, полностью терялся перед лицом войска, находившегося в постоянном движении и использовавшего засады, притворное бегство и дождь стрел, летевших со всех сторон.

Глава 4
Первые набеги до 1071 года

Проникновение турок-сельджуков в Малую Азию делится на два совершенно разных периода: до Манцикерта⁹ (1071 г.) и после Манцикерта. Первый, если оставить в стороне пограничные крепости, которые держали сами сельджукские султаны, представлял собой набеги, глубина проникновения которых постоянно увеличивалась, однако налетчики всегда возвращались на свои базы на востоке и не делали никаких попыток закрепиться, если не считать некоторые исключительные случаи, когда они оказывались окруженными византийской армией. После Манцикерта, не в силу какого-то изменения политики султанов, а просто потому, что вся сила византийской армии рассыпалась в прах, отряды налетчиков стали оставаться, и, хотя у них еще не было мысли жить там постоянно, сам факт их присутствия в Малой Азии постепенно менял характер этого присутствия.

Не будем забывать, что гази более раннего периода, в отличие от более поздних турок-сельджуков, не были отрядами, посланными султаном (если только речь не шла исключительно о приграничной зоне), фактически они были свободными людьми, и даже считались сельджукскими властями находящимися вне закона. Более того, иногда сельджуки посылали войска в погоню за ними, чтобы усмирить их. Для этих гази, некоторые из которых были беглыми мятежниками, Малая Азия являлась составной частью Римской империи – «страной Рум» – и определенно землей, откуда надо брать пленников и домашний скот, где человек может насладиться случайной возможностью убить неверных, а потом пасти их стада, а крестьян держать для получения выкупа. Но, кроме того, эта страна, несомненно, становилась местом, где можно было найти убежище, и, хотя вопрос обычно не стоял о том, чтобы подчиниться каким-либо византийским властям, они понимали, что находятся в «Руме» – территории или скорее сущности, такой же реальной и вечной, как империя ислама, которая теперь стала их врагом. Не стояло даже вопроса о том, чтобы покончить с ее существованием в принципе, или даже с существованием каких-то ее органов власти, что, строго говоря, применялось ко всем остальным, кроме турок (туркменов). Идея замены этого государства на какое-то другое новое была для гази абсолютно чужда.

Самые важные эпизоды тюркского проникновения в Малую Азию в период до Манцикерта уже были кратко описаны в части, посвященной истории Великих Сельджуков. Первый эпизод, предшествовавший им, произошел в 1029 году на армяно-византийской границе. Армянские историки описывают налетчиков как длинноволосых, а тактику их боя с использованием конных лучников, с чем прежде не сталкивались¹⁰. Описанию такой внешности часто приписывают более раннюю дату и связывают его со сдачей Византии царства Васпуракан его царем. Но более ранняя дата представляется невозможной, если отдавать себе отчет в том, что армянские авторы объясняют эту унизительную сдачу причиной, которая позже фактически привела к сдаче других царств. Но если принять во внимание агрессивность курдских князей из Северо-Западного Ирана, эта сдача достаточно ясно объясняется давлением со стороны византийского императора Василия II, который запланировал это намного раньше. Первая угроза со стороны турок-туркменов, давшая о себе знать после 1029 года, пришла в 1043 году на этот раз с юга из региона, где берет свое начало Тигр, и ее несли те самые туркмены, которые теперь бежали от наступления сельджуков и, в конце концов, были уничтожены. Однако одна из таких групп перешла границу Византии и захватила в плен византийского губернатора Ликуда.

Это случилось всего за несколько лет до того, как сельджуки – или, по крайней мере, туркмены, в той или иной степени направляемые сельджуками, – начали по-настоящему осаждать границы Византии. В это время Византия аннексировала армянское царство Ани, частично благодаря угрозе со стороны Абу-л-Асвара, курдского правителя из династии Шеддадидов, правившего в Гяндже и Двине, чья агрессивность могла возрасти после того, как он нанял к себе на службу некоторых туркменов. Набег, возглавляемый родственником султана, на этот раз начался из Азербайджана, но наступление, направленное к югу, было отбито византийскими генералами Ароном и Катаколоном в 1045 или 1046 году. Но в 1048 году более крупные силы под предводительством молочного брата Тогрул-бека Ибрагима Инала двинулись прямо на запад, следуя пути классического нашествия вдоль Аракса и северной образующей Евфрат реки – Карасу. Чтобы увеличить территорию грабежей, они развернулись веером от южной образующей Евфрат реки – Мурат (Мурад) в сторону Трапезунда и достигли Эрзурума, который подвергся ужасающему разграблению. Чтобы прекратить разбой, были призваны византийские войска. Другие, включая правителей Иверии (в границах Грузии), Васпуракана, Месопотамии (между реками Мурат и Карасу) и иверийского правителя Липарита, попытались неожиданно напасть на турок, когда те возвращались назад, но туркам удалось прорваться и взять в плен Липарита. Этим годом хроникеры датируют начало турецких набегов, и современники, в особенности армянский летописец Арисдаг из Ласдиверта, писали, что не могут подобрать слов для описания масштабов катастрофы. Ответные расправы, организованные вскоре после этого византийцами в отношении Абу-л-Асвара, который следовал политике сельджуков, естественно, не затронули основной источник опасности. В то же самое время власти Византии пытались вести переговоры с султаном, но мы уже описали, до какой степени иллюзорным являлся такой подход.

В 1054 году на византийскую Армению напал сам Тогрул-бек. Нет сомнений, что для него это был вопрос установления надежного сюзеренитета над мелкими князьями Северо-Западного Ирана и одновременно, с помощью своего двоюродного брата Култумуша и других правителей, поддержании власти над туркменами, которые остались на армяно-грузинских границах. Однако его задача, очевидно, была иной, чем у туркменов, а именно отвоевание для ислама древней пограничной крепости, незадолго до этого захваченной византийцами. В то время как его легкие войска отправились грабить практически те же самые регионы, где шесть лет назад побывали люди Ибрагима Инала, сам он захватил Эрджиш и Бергри на озере Ван, а потом осадил стратегически важную крепость Манцикерт на дороге у реки Мурат. Но он был не в состояние вести длительные военные операции. Переговоры возобновились, и, в конце концов, было заключено перемирие, такое же хрупкое, как предыдущее. Престиж Тогрула не пострадал, и уже на следующий год он вошел в Багдад.

Однако многие туркмены остались на византийских границах. Подробности инцидентов, происходивших на границах, не всегда легко установить, и, возможно, некоторые из них нам неизвестны. Например, более поздние намеки заставляют нас отнести некоторые события вблизи территории Грузии на счет какого-то Тугтегина, о котором у нас, однако, нет непосредственных сведений. Трудно сомневаться, что состояние войны, пусть и небольшой по своему масштабу, продолжалось почти без перерыва, хотя нам стали известны лишь ее самые впечатляющие проявления. К тем, кто участвовал в ее первой фазе, присоединились другие, которые пришли с востока во время мятежа Инала или были привлечены жаждой наживы и приключений, как Якути, известный под именем Салар из Хорасана, сын Чагры-бека и брат Алп-Арслана. И даже если такое событие, как мятеж Инала, могло на время уменьшить давление туркменов, то мятежи в самой Византии, как, например, вспыхнувший почти одновременно с ним мятеж Исаака Комнина, в равной степени ослабляли оборонительную бдительность византийцев на армянский границе, не говоря уже о разногласиях между армянами, между разноплеменными военными частями армии и тому подобное. Так, есть рассказы о разрушительном набеге какого-то Самоухта (?) при участии франко-норманна Эрве по пути р. Аракс – р. Мурат (в 1055 или в 1066 г.). Потом Иван, сын Липарита, боровшийся против Катаколона, который встал на сторону Исаака Комнина, в 1057 году позвал турок на грабеж в горах Трабзона (Трапезунда) и Ханцита (у слияния рек, образующих Евфрат – Карасу и Мурад). Несколько месяцев спустя, возможно, те же самые банды разорили Шебин Карахисар/Кугунию (Колонию) и Камах на северном пути, в то время как на юге некий Динар дошел до Малатьи (Мелитены), которая в свою очередь подверглась ужасному разграблению. Правда, на обратном пути армянский правитель Сасуна – Торниг – неожиданно напал на Динара, убил его и перебил его людей. Но эта неудача была чем-то из ряда вон и не могла смутить их последователей. Впоследствии вся Армения была разграблена, и, поскольку считалось, что, чем дальше зайдешь, тем богаче будет добыча, Самоухт и ему подобные, пройдя по северному пути, успешно атаковали Сивас (1059 или 1060 г.). В 1062 году, выбрав новое направление, Якути совершил набег на территории Византии между истоками Тигра и Евфрата за Малатьей и отправился продавать своих пленников в город Марванидов Амид (в Диярбыкыре). Этот город был наказан греками, и по возвращении Эрве уничтожил отряд под командованием некоего Юсуфа, однако основному контингенту турок снова удалось ускользнуть (1063 г.).

В свою очередь Алп-Арслан, став султаном, продолжил демонстрацию силы в Армении по тем же причинам, что и его предшественник Тогрул. Больше всего его, видимо, интересовали долина Аракса и территории Армении и Грузии. Он захватил некоторые крепости, потом осадил столицу Великой Армении Ани, которая одиноко стояла посреди разоренных окрестностей. Сопротивление было отчаянным, но, в конце концов, – возможно, этому помогло землетрясение – город пал, после чего он был разграблен и передан Шеддадиду. Грузинский царь отдал султану одну из своих дочерей, несколько князей покорились, а Карс, который уже несколько раз подвергался атакам и который его правитель только что передал Византии, теперь при невыясненных обстоятельствах оказался в руках сельджуков (1064 г.). С тех пор граница была изменена, и у турок появился надежный плацдарм для нападения на Византию и отражения ее контратак и попыток прорваться в глубь Закавказья. Поход против Грузии, который три или четыре года спустя предпринял Алп-Арслан, не изменил положение дел и не является предметом рассмотрения в этой книге.

Причиной того, что Алп-Арслан больше не нападал на Византию, возможно, стало то, что она опять вступила в переговоры с ним, хотя это снова никак не повлияло на туркменов, набеги которых только усилились по сравнению с прежними. Те из них, действия которых в какой-то степени ограничивались договоренностью с султаном, перестали штурмовать пограничные крепости, недавно обретенные греками к югу от среднего течения Евфрата и восточного Тавра. Так поступил Якути, который, воспользовавшись распрями между греками Антиохии и Эдессы, в 1065 году дошел до последней, прежде чем встретить смерть на обратном пути в столицу Марванидов в Маяфарикине (ныне Сильван), куда его обманом заманил местный правитель. Так же сделал хаджиб Гумуштегин в 1067 году. Таким образом, они проложили путь для сирийского похода Алп-Арслана в 1070–1071 годах. Однако другие командиры действовали без одобрения султана, и, атакуя «страну Рум», чтобы пробиться внутрь и раздобыть средства к существованию, они в то же время искали как можно более отдаленное место, где могли бы укрыться. Это справедливо, например, в отношении Афшина, который после того, как во время ссоры убил Гумуштегина, отправился грабить Кайсери (Кесарию), провел какое-то время в Киликии и византийской Сирии и, пока византийская армия сражалась в провинции Алеппо, прошел по ее тылам в Малую Азию. Там он направился на север, чтобы напасть на Никсар (Неокесарию) и даже Аморий, расположенный невероятно далеко в Западной Анатолии, после чего, вернувшись на Восток, с учетом этих подвигов получил прощение от своего повелителя, султана (1067–1068 гг.). Другие продолжали воевать, и, когда армяно-византийский военачальник и правитель Малатьи Филарет не смог их остановить, они снова вторглись в Анатолию за спиной греческой армии, которая в то время победила франко-норманна Криспина и заняла Армению. Они разорили Конью (Иконий) и вернулись через Киликию, и князь Антиохии, попытавшийся уничтожить их, потерпел поражение (1069 г.). В конце концов, как уже было сказано, в 1070 году шурин Алп-Арслана Эрисген, спасаясь от его гнева, отразил атаку греческого (византийского) военачальника Мануила Комнина вблизи Сиваса. После этого он действительно поступил на службу к византийцам, но Афшин, благодаря своему знанию страны, посланный его преследовать, оказавшись не в состоянии добиться, чтобы ему передали мятежника, разорил весь регион, по которому он проходил, и создал у своих современников впечатление, что дошел до самого моря у Константинополя. Ему удалось без помех вернуться на восток в 1071 году. Это было как раз когда басилевс Роман Диоген, тот самый, который командовал армией в провинции Алеппо, стремясь нанести мощный прямой удар по Азербайджану через Армению, начал поход, завершившийся окончательной катастрофой у Манцикерта.

Какими бы разрушительными ни были все предшествующие набеги, необходимо повторить, что, за исключением беглецов, нападавшие не ставили других целей, кроме грабежа и участия в военных приключениях. Вопрос о том, чтобы остаться в этой стране, не стоял, и каждый раз, закончив грабеж, они возвращались на свои базы в Северном Иране, расстояние до которых постепенно увеличивалось. Манцикерт полностью изменил ситуацию. В дальнейшем у них уже не было никакой необходимости возвращаться, они могли остаться, ничего не опасаясь. И поскольку различные византийские группировки искали опору в этих вновь прибывших, это оказалось даже прибыльно. Как было сказано раньше, Алп-Арслан не помышлял о падении «Рума»¹¹. На самом деле это произошло постепенно, практически под влиянием обстоятельств.

Глава 5
От Манцикерта до 1-го Крестового похода (1071–1097 гг.)

Невозможно восстановить ситуацию в Малой Азии в годы, последовавшие за битвой при Манцикерте и смертью Романа Диогена. Войска, которые до определенной степени считались официально византийскими, еще оставались даже в Армении, но при отсутствии какого-либо контроля и связи с центром они действовали в своих интересах или в интересах своих командиров. А между ними даже в самом центре страны орудовали турецкие (туркменские) банды, такие же неконтролируемые и делавшие то, что им вздумается. Обе стороны, и Византия, и турки, чередовали военные действия с переговорами, о чем говорят сохранившиеся по чистой случайности записи о некоторых эпизодах, тогда как другие остались неизвестными. Нет причин предполагать, что Алп-Арслан, который уехал на восток, или после его внезапной смерти его малолетний сын Мелик-шах со своим воспитателем и визирем Низам аль-Мульком, изменили определенной ранее политике отказа от аннексии. Поскольку в Константинополе Михаил VII, отстранив от власти Романа, стал новым императором, возможно, что соглашение между Романом и Алп-Арсланом утратило силу, и у Сельджукидов возникла необходимость либо предоставить полную свободу, либо даже продемонстрировать одобрение тем турецким отрядам, которые могли войти в Анатолию под предлогом желания отомстить. Михаил VII, со своей стороны, возобновил переговоры с Мелик-шахом, поскольку это было крайне существенно для его политики, а султан не мог предоставить полную свободу туркменским бандам, которые, находясь на чужой территории, могли отказаться признавать его власть. Несомненно, именно в свете этих взаимозависимых соображений нам следует интерпретировать историю ссор между лидером наемников-франков Русселем, некоторыми турками и Михаилом VII, или кем-то из его военачальников. «Предательство» Русселя привело к тому, что к западу от Анкары турки захватили Исаака Комнина. В противовес Михаилу Руссель выдвинул дядю последнего, который пошел против него. В результате Михаил, готовясь противостоять этой угрозе, призвал в окрестности Никомедии, расположенной вблизи Босфора, туркменского военачальника Артука, который здесь впервые появляется в истории, а позднее сыграет выдающуюся роль в Сирии и Месопотамии. Поскольку после этого он появился под началом Мелик-шаха, возможно – хотя это нельзя утверждать категорически, – что в Малой Азии он находился с одобрения султана для того, чтобы выслеживать или отлавливать других туркменов. Но благодаря случайности именно Артук освободил Русселя. Византийский военачальник Алексей Комнин подкупил нового туркменского лидера, имя которого не так просто определить, и с его помощью добился, чтобы ему выдали Русселя вблизи Амасьи. Тем не менее у Кастамону Алексею с большим трудом удалось ускользнуть от других турок (туркменов). В то же самое время другие отряды туркменов находились в окрестностях Трабзона и даже в Милете на Эгейском море (1073–1074 гг.).

Вскоре после этого мы в первый раз сталкиваемся с четырьмя сыновьями Кутулмыша, один из которых позже стал основателем династии Сельджукидов Румского султаната. Парадокс, но это произошло благодаря интервенции Фатимидов в Сирии против Атсиза, что служит нам напоминанием о позиции, которой придерживалась эта ветвь семьи, которая с большой вероятностью была гетеродоксальной и, уж точно, была совершенно равнодушна к ортодоксии. Нам говорят, что они вышли из «Рума», а когда потерпели поражение, то именно «Рум» стал тем местом, куда они вернулись. Однако чтобы объяснить, почему Фатимиды обратились к ним, можно предположить, что они жили у южных границ, где-то в районе Центрального Тавра или даже еще дальше к югу. Это обстоятельство, пожалуй, придает некоторую реальность легендарным запискам, дошедшим до нас в изложении более поздних авторов, в которых говорится, что после смерти отца они были изгнаны Алп-Арсланом и поселились между Западной Сирией и Евфратом. Более поздние авторы под влиянием официальной версии, распространенной Сельджукидами Румского (Иконийского) султаната в XIII веке, постарались убедить нас в том, что во время своего воцарения Мелик-шах официально согласился передать «страну Рум» сыновьям своего двоюродного брата Кутулмыша. Действительно, в целом Мелик-шах, видимо, благоприятствовал расширению уделов самых влиятельных из своих родственников. Но в данном случае никаких доказательств этому нет, а только что упомянутый эпизод их выступления на стороне Фатимидов, как и другие, о которых будет сказано позже, делают эту версию маловероятной. Скорее всего, сразу после смерти Алп-Арслана сыновьям Кутулмыша удалось ускользнуть из-под власти султанов, и они нашли прибежище за границей среди туркменов, которые помнили их отца.

Атсиз, доказав свою непобедимость, отправил двух захваченных в плен сыновей Кутулмыша к Мелик-шаху, с которым он стремился установить более близкие отношения. Вскоре после этого в 1079 году Мелик-шах отправил своего брата Тутуша в Сирию, чтобы поддержать Атсиза. Согласно единственному свидетельству Бар Эбрея, видно, что через какое-то время он, видимо, отправил Бурсука, старого военачальника и бывшего военного наместника Багдада, в Малую Азию, сражаться с двумя оставшимися Сельджукидами – Мансуром и Сулейманом. Ему удалось убить Мансура, но он не смог ни убить Сулеймана, ни уничтожить его войско. И возможно, объединение оставшихся войск под началом Сулеймана усилило его позицию.

Первые туркмены, о которых упоминается, те, что шли за Артуком и другими, похоже, проникали в западном направлении по северным путям, а Сельджуки – по южным. Но точно так же, как туркмены не были на севере единственной силой, Сельджуки не контролировали всю южную сторону гор Тавр, в особенности тот регион, где бывший военачальник Романа Диогена армянин Филарет создал свое княжество. Возможно, события 1078 года на время освободили его от их угрозы. В Малой Азии бывший товарищ по оружию Романа Диогена и Филарета, Никифор Ботаниатес, возглавил мятеж против Михаила VII и предоставил Филарету свободу действий на территории от киликийского Тавра до Эдессы и Малатьи (Мелитены) через Мараш, Антиохию и далее. Войско Никифора наверняка было больше, но в Малатье были и другие, враждебные ему силы, под началом Никифора Мелиссина. В Константинополе Ботаниатеса поддержал Эрисген (Хризоскулос), который теперь стал византийцем. Против него Михаил VII призвал сыновей Кутулмыша. Но Эрисген, чья приверженность Византии ничуть не уронила его в их глазах, вернул их обратно на сторону Ботаниатеса, которому они принесли присягу (тем самым в некотором смысле сами стали византийцами). При этом они остановились около проливов, сделав их азиатскую часть недоступной. Они не уходили, поскольку их помощь была нужна Ботаниатесу в Европе против его врага Никифора Бриенния, хотя это, по-видимому, не помешало им поддержать Мелиссина, который поднял мятеж в Азии и который, в свою очередь, тоже приближался к Босфору. Они по-прежнему держались только в сельской местности, но он открыл им дорогу на города, в частности на Никею, которую до этого времени им самим никогда не удавалось взять. Мелиссин действительно потерпел поражение, а Алексей Комнин, который взбунтовался последним, сбросил Ботаниатеса среди прочего при помощи каких-то тюрков и отправился освобождать регион проливов. Но в Европе его атаковали норманны, и потому он был вынужден заключить мир с сельджуками, чтобы получить от них помощь. Даже за проливами все побережье Эгейского моря было захвачено.

В тот же период в византийских текстах в отношении Сулеймана начало употребляться слово «султан». Конечно, он не получал этого титула ни от Мелик-шаха, который считал себя единственным султаном, ни от халифа, единственного источника законных титулов, которого «защищал» Мелик-шах. Но ничто не мешает нам думать – чему есть множество других примеров, – что люди Сулеймана стали называть его этим именем, хотя у него не было желания так называться, и он даже не просил своих византийских союзников присвоить – или просто оживить – титул, который был у его отца, чтобы возродить былую вражду отца с другой ветвью Сельджукидов, как сделал после его смерти сын Сулеймана Кылыч-Арслан. Так или иначе, можно согласиться с тем, что определенные группы туркменов Малой Азии признали Сулеймана своим лидером, хотя у нас нет возможности определить, какие именно и в каких территориальных границах, тем более что неизвестно, какой смысл имело для них это понятие.

В любом случае теперь ясно, что это сами византийцы побудили туркменов (турок-сельджуков) идти дальше, чем они прошли бы по своему усмотрению, и предоставили их лидерам надежные базы, открыв им доступ в города, которые могли бы, по меньшей мере, какое-то время продержаться за стенами. С того времени Никея стала столицей Сулеймана. Хотя причиной были внутренние распри между византийцами, оставался еще вопрос менталитета, который должен был родиться в головах по различным поводам и который, вероятно, следует принимать во внимание. Не похоже, чтобы византийцы относились к туркам-сельджукам как к врагам в полном смысле слова, как они относились к арабам. Они давно знали различных тюрков, те служили в их армии и даже ассимилировались среди византийского населения. Те, что жили в Малой Азии, были мусульманами (т. е. туркменами), но без мечетей, ученых и арабского языка их ислам, видимо, по-прежнему считался чем-то новым и примитивным и потому несущественным. Со временем они бы были ассимилированы, как многие другие народы, ассимилированные Византией. А временная потеря Малой Азии, какой бы ценной она ни была, значила немного до тех пор, пока в руках византийцев оставались порты, которые были источником дохода.

И снова, отчасти благодаря политике Византии, Сулейман смог создать если не царство, то как минимум определенное владение на пути, ведущем от Босфора в Сирию. Алексей Комнин не мог благожелательно смотреть на суверенитет Филарета, бывшего союзника Ботаниатеса, а в Антиохии кланы разделились на сторонников и оппонентов этого армяно-греческого генерала. Несмотря на то что тексты не указывают явную причину, невозможно, чтобы новый басилевс заключил с Сулейманом соглашение, по которому практически ушел из центральной и восточной части Малой Азии, оставив ему территории Филарета и других своих противников. Помимо благого намерения избавиться от врагов, становившихся все опаснее, Алексей, возможно, имел и более изощренный план, учитывая преимущество, которое давал тот факт, что он отвлекал внимание турок-сельджуков от Босфора. Кроме того, он мог считать, что лучше дать Сулейману возможность командовать на более обширной территории, чтобы он держал туркоманов под контролем, чем терпеть разрушительные набеги мародерствующих банд, действующих по своему усмотрению. Таким образом, внедрение титула «султан» могло быть никак не связано с этими соображениями. Без связи со всем остальным эти рассуждения кажутся гипотетическими, но они достаточно хорошо вписываются в последовательность событий, которые произошли сразу же, и их последствий, сказывавшихся вплоть до XII века, не говоря уже о том, чтобы, заглянув на три века вперед, предвидеть последующую политику Византии в отношении первых Османов и их противников.

Как бы то ни было, Сулейман, оставив в Никее своего подчиненного и родственника Абу-л-Касима, прошел дальше Коньи, которой он завладеет позже, и в 1084 году занял Киликию, куда он посадил кадия, присланного правителем-кадием Триполи Ибн Аммаром. Последний, являясь представителем неисмаилитской шиитской ветви ислама, занимал нейтральную позицию в политико-религиозной борьбе между Багдадом и Каиром, и купцы, обитавшие в его порту, который в то время был очень оживленным, без сомнения, часто посещали порты Киликии. Именно в тот момент, когда он только что оккупировал Киликию, Сулейман получил из Антиохии призыв о помощи от одной из местных фракций, враждебных Филарету. Не вступая ни в какие военные действия, и даже в определенном смысле с разрешения византийских властей, он смог войти в христианскую столицу Сирии точно так же, как незадолго до этого вошел в Никею. Тем не менее это завоевание снискало ему определенную славу в мусульманском мире, особенно после того, как по нему разнеслась весть, что кафедральный собор Святого Петра был превращен в мечеть, и даже сделало его популярным среди неправославных христиан, получивших назад две церкви, ранее отобранные у них греческой православной церковью, к которой принадлежат Филарет. Возможно, что Сулейман воспользовался этим событием, чтобы попытаться сблизиться с Мелик-шахом, как утверждают один или два автора. Однако это крайне сомнительно, и в любом случае ход событий вел к тому, чтобы избавить Мелик-шаха от проблемы, связанной с тем, какой политике он должен следовать. Арабский правитель Алеппо Муслим ибн Курайш, который был в определенной степени вассалом Мелик-шаха и который на том основании, что он (Сулейман) был византийским губернатором, потребовал от него (Сулеймана), чтобы он продолжал платить ему дань, которую платила Византия. Сулейман не только ответил отказом, потому что был мусульманином и вассалом султана, но, кроме того, заявил, что как губернатор провинции по условиям, определенным Византией, требует, чтобы ему отдали некую крепость, находящуюся на ее территории, которую недавно захватили люди из Алеппо. В последовавшей за этим войне Муслим был убит, а Сулейман осадил Алеппо. Как мы уже говорили, жители Алеппо обратились к Мелик-шаху и в ожидании его приезда к его брату Тутушу, который оказался ближе всего к ним, в Дамаске. К последнему прямо перед этим присоединился уже знакомый нам Артук, который до этого воевал в Персидском заливе и Месопотамии, оба раза в интересах Мелик-шаха и в своих собственных. В битве между Сулейманом и войском Тутуша, под командованием Артука, Сулейман был убит (1086 г.). По просьбе христиан и мусульман самого разного толка, которые все как один больше всего желали восстановления порядка, Мелик-шах смог, как было описано ранее, без труда получить наследство Сулеймана в Сирии, а также наследство Муслима и Филарета, вместе взятые (кроме Мараша и при условии сохранения христианских губернаторов в Малатье и Эдессе). Остается неясным, почему визирь Сулеймана в Антиохии предпочел подчиниться Мелик-шаху и передать ему малолетнего сына своего погибшего хозяина Кылыч-Арслана в качестве заложника вместо того, чтобы уйти в Никею или еще куда-нибудь. Не думал же он, что не сможет добиться признания со стороны Абу-л-Касима и других?

Именно в этот период мы впервые слышим о некоторых лидерах, которые, возможно, благодаря смерти Сулеймана получили большую значимость. Одним из них в южной Каппадокии был некто Булдаджи, брат Абу-л-Касима, возможно известный также как Хасан, сведения о котором появляются в том же регионе несколько позднее и чьим именем, судя по всему, была названа гора, по сей день известная как Хасан-даг. Малочисленность и неопределенность документов, а также противоречивые утверждения авторитетных историков и подробности, присутствующие в легендах, собранных в «Данашменднаме», делают затруднительным какие-либо более точные описания. Что же касается северной части Малой Азии, то fortiori невозможно сказать, действительно ли Данишмендид, очень скоро появившийся в этом регионе, на самом деле был уже там.

Как бы там ни было, представляется возможным распознать некоторые, хотя бы самые основные, черты политики Алексея Комнина, с одной стороны, и Мелик-шаха – с другой, в отношении к туркам Малой Азии. Желания аннексировать «страну Рум» у Мелик-шаха было не больше, чем у его отца, однако, считая себя главой всех турков (туркменов), он желал присутствовать повсюду, в особенности в тех местах, где какие-нибудь туркменские группы или их лидеры могли иметь намерение организовать свою независимую структуру, способную соперничать с ним. В Малой Азии, где в интересах Византии было ограничивать туркменов, Мелик-шах пытался облегчить им эту задачу, заключив договор с Алексеем Комнином. Идеи последнего, похоже, были более неопределенными или более изощренными. Альянс с Мелик-шахом мог казаться ему способом устранить опасности, если не содержал невозможных требований (когда речь заходила о браках). Возможно также, что он не имел полного представления о разногласиях среди самих туркменов и потому не верил в возможность разделись их или, наоборот, считал, что сможет использовать ассимилированных тюрков против Мелик-шаха, которого он считал по-настоящему опасным. И потому он, хотя и не отказывался извлекать выгоду из вмешательства султана, отложил заключение договора до тех пор, пока султан наконец не умрет.

С учетом этих общих обстоятельств самые важные из известных нам фактов выглядят следующим образом. Для Мелик-шаха основная задача состояла в консолидации власти в Азербайджане и Арране, где в Гяндже взбунтовался его курдский вассал. Страна была разделена на военные вотчины, находившиеся под командованием его старого военачальника Сарханджа Савтегина, а после его смерти – Бузана. Это место имело двоякую важность: с одной стороны, оно было обращено лицом к Грузии, агрессивность которой особенно ярко дала о себе знать, когда она на какое-то время оккупировала Карс; с другой стороны, Азербайджан оставался этнической базой турок Малой Азии, и любое влияние на них предполагало твердый контроль над этой территорией. Поскольку Бузан был правителем Эдессы и, как будет видно дальше, вторгся в Малую Азию, справедливо предположить, что Мелик-шах вверил Бузану командование на северо-западных границах и дела в Малой Азии, так же как позже сыну Мелик-шаха Баркияруку пришлось назначить Исмаила, сына Якути.

Для Алексея главной проблемой был уже упомянутый Абу-л-Касим. Предвосхищая на двести лет эмиров XIV века и, возможно, при помощи некоторых местных жителей, которые по традиции были преданы жизни на море, Абу-л-Касим твердо закрепился на берегах Эгейского моря, где он построил флот. С помощью ассимилировавшегося в Византии тюрка Татикиоса (с которым мы еще встретимся) Алексею удалось взять его под контроль, чему способствовал тот факт, что одновременно с этим Мелик-шах сразу же после захвата Антиохии отправил против него Бурсука, который уже знал этот регион. В то же самое время Мелик-шах предложил Алексею Комнину заключить союз, по условиям которого он должен был увести турок как можно дальше от западных границ Малой Азии. Алексей воспользовался присланным к нему посольством, чтобы обеспечить возвращение Синопа, который оказался в руках некоего Каратегина. Когда это произошло, нам неизвестно. Алексей решил, что будет умно подкупить посла, сделав его византийским герцогом, и считая Бурсука более опасным, чем Абу-л-Касим, согласиться с просьбой последнего о примирении. Абу-л-Касим был принят в Константинополе, а потом в Никее, которую укрепили, опасаясь нападения Бурсука. Тому пришлось отступить, хотя, возможно, не обошлось без отступных, на что указывает другой источник, не упоминая об обстоятельствах (1087 г.?).

Однако Мелик-шах не отступился. В 1092 году Бузану было доверено идти против Абу-л-Касима. Алексею Мелик-шах предложил формальный союз: дочь Алексея должна была выйти замуж за сына Мелик-шаха, и вся территория Анатолии от Никеи до Антиохии, иными словами, вся территория, которую прежде контролировал Сулейман, подлежала возвращению Византии. Для того чтобы обеспечить повиновение туркменов, султан должен был предоставить в распоряжение басилевса необходимые для этого войска. Бузан не смог покорить Никею, но он оккупировал достаточно территорий Абу-л-Касима, чтобы заставить его понять, что будет разумно отправиться к Мелик-шаху и испросить его прощения. Султан отправил его договариваться с Бузаном, который его задушил. Алексей, со своей стороны, хотя и не мог, как христианин, согласиться с предложением о свадьбе, на этот раз отреагировал на эту попытку сближения. К сожалению, когда его посол уже находился в пути, он получил известие о смерти Мелик-шаха. Он вернулся назад, Бузан отступил в Эдессу, а брат Абу-л-Касима Булдаджи, спешно приехав из Каппадокии, без труда стал его преемником в Никее (1092–1093 гг.).

Как после смерти Алп-Арслана, когда в Малой Азии появились сыновья Кутулмыша, так и после смерти Малик-шаха, сыну Сулеймана Кылыч-Арслану удалось бежать. Каким-то образом он сумел добиться признания большинством военачальников отца и обосновался в Никее. Распад империи сельджуков, последовавший за смертью Мелик-шаха, положил конец их попыткам проникнуть в Малую Азию (в связи с чем войско Исмаила лишилось всякого реального влияния, за исключением разве что Армении). Таким образом, находившиеся там турки (туркмены) смогли действовать совершенно независимо от своих кузенов с востока. Здесь нет необходимости снова подчеркивать роль, которую играли в ситуации власти Византии.

Так продолжалось без особых изменений с момента приезда Кылыч-Арслана до появления крестоносцев. Византию продолжали тревожить на суше и на море, если не сам султан, то его подчиненные. Чтобы изгнать одного из них, Ил-хана Беглербека, из Аполлонии и Кизика, Алексею Комнину пришлось провести две кампании. Другой, Чака, чьим подвигам суждено было оставить память на долгие времена, поскольку более поздние упоминания о них вошли в «Данишменднаме», обосновался на побережье Эгейского моря в Клазоменах, Фокее и Смирне, по своему усмотрению продолжил строить флот вместе с местными моряками, высадился на островах Хиос, Лесбос и Самос и, среди прочего, перекрыл Дарданеллы в Абидосе. Но самое важное из всего этого заключалось в том, что в то время над Константинополем нависла угроза из Европы со стороны родственников турок-сельджуков – тюрков-печенегов, носившихся по русской степи и низовьям Дуная, и Чака начал с ними переговоры об объединении усилий. Несмотря на то что Чака был тестем Кылыч-Арслана, он, вероятно, не снискал одобрения своего правителя, поскольку тот, если судить о нем по его последующим действиям, был больше заинтересован в укреплении своих восточных связей. В любом случае Алексею удалось отдалить Кылыч-Арслана от Чаки, которого султан велел убить. Однако эффект от такого решения оказался недолгим, поскольку место Чаки заняли другие, менее известные тюрки. Кылыч-Арслан со своей стороны при содействии некоего Алп-Илек ибн Кутулмыша, который обосновался на побережье и, возможно, был его дядей, попытался изгнать армяно-грека Габриеля, бывшего младшего офицера в войске Филарета, из Малатьи, куда его посадил Мелик-шах. Малатья являлась главным центром коммуникаций между Анатолийским нагорьем и Месопотамией, но, кроме того, она находилась на том из двух путей, ведущих в Иран, который пролегал ближе к югу. Позже станет видно, как важно для Кылыч-Арслана было удержать ее и не позволить, чтобы она перешла к другим туркам. Но сейчас можно вспомнить, что Малатья, вероятно, составляла часть той территории, которую Алексей Комнин передал Сулейману, и что Габриель был одним из его бывших противников.

Именно вокруг Малатьи стали развиваться контакты между поднимающейся властью Кылыч-Арслана и другими турками с северо-востока Анатолии. Главным действующим лицом этих контактов был один из их вождей, известный в истории под персидским именем Данишменд (ученый человек), чье происхождение столь же туманно, сколь важна роль, которую играл он, а позже его потомки. На эту тему написано достаточно много, поскольку он является героем эпического произведения «Данишменднаме», дошедшего до нас в виде переложения XIV века, сделанного с оригинала XIII века. К сожалению, эта замысловатая смесь реальных историй и вымышленных версий была принята за истину не только османскими историками, но даже некоторыми современными авторами. Основной интерес этой истории, безусловно, состоит в том, что она свидетельствует о том огромном впечатлении, которое оставил этот человек, и, следовательно, о его огромном значении. В этом произведении повествуется о его подвигах и подвигах его сподвижников в борьбе против разного рода христиан в Малой Азии, особенно в регионе Амасьи, Токата и Никсара, которым суждено было сохранить его имя. Однако турки-туркмены, которые в Хорасане познакомились с популярным иранским героем Абу Муслимом, а в Малой Азии с популярным арабским героем Батталом Гази (вошедшим в историю в связи с той ролью, которую он сыграл в ранних войнах с Византией), стремились связать Данишменда с этими традициями и заявляли, что Малатья – город Баттала – это место его рождения. Некоторые армянские авторы, конечно, желали бы считать его персо-армянином или даже потомком Аршакидов. Эти традиции представляют огромный интерес, поскольку демонстрируют более поздние этнокультурные интерпретации, но они совершенно бесполезны в деле установления исторической правды. Нет никаких оснований считать Малатью местом рождения Данишменда, который в таком случае был бы обращенным в ислам местным жителем, как и в том случае, если бы он был уроженцем Армении. Кажется неправдоподобным, чтобы туркмены, при наличии такого языкового барьера и различия в традициях, избрали его своим вождем и, более того, сделали героем, олицетворявшим собой их народ, человека чужого племени. Тайлу – таково, вероятно, было настоящее имя этого персонажа – имел туркменский облик, а имя Данишменд, встречающееся среди гази, напоминает о его славе как «мудрого человека» и является исламизированной версией слова baba, то есть шаман, идущего от их центральноазиатских предков.

Более того, некоторые более поздние авторы старались установить родственные отношения или связь, по меньшей мере по женской линии, между Данишмендом и Сулейманом или Кылыч-Арсланом и представить его в туркменской традиции как полководца армии султана, появлявшегося уже в битве при Манцикерте. Нетрудно понять, что многие знатные семейства стремились иметь предка, участвовавшего в битве при Манцикерте, точно так же, как те европейцы, которые придумывали себе фальшивых предков-крестоносцев. Можно также понять, что авторам, воспитанным в традициях сельджуков, было бы трудно согласиться с тем, что какой-то другой лидер, кроме Сельджукида, мог иметь какое-то значение. Аналогичный феномен появляется позже у Османов. Нельзя полностью исключить, что Данишменд мог скрываться под именем одного из лидеров, о котором у нас есть лишь смутное знание и который появляется в текстах до 1095 года, но надо признать, что никакого определенного упоминания о нем до этой даты не существует. Самое большее, что можно себе представить, с точки зрения той роли, которую он вскоре начал играть в операциях против крестоносцев, – это что его восхождение к славе началось раньше. Даже если так, несмотря на то что в этом регионе сохранилось очень мало документов, в отсутствие каких-либо упоминаний о нем трудно представить, что эта слава могла родиться намного раньше. С учетом всех доказательств мы неизбежно приходим к отрицательному заключению. Более того, можно найти множество исторических параллелей, когда происхождение знаменитых фамилий или даже великих людей оказывалось весьма неясным. Так, основатель династии Великих Сельджуков, Тогрул-бек, не знал своего собственного возраста.

Однако среди всей этой неопределенности одно совершенно ясно. В то время как накануне крестовых походов правитель Сельджукид контролировал южный путь от Тавра и Сирии к проливам, Данишменд, удерживая Анкару, Кайсери и Сивас, контролировал северный путь, и в особенности центральную часть Малой Азии и Каппадокию. Очевидно, что самым важным фактором, строго говоря, был не вопрос территорий, а именно пути проникновения, которые каждый старался расширить, а также укрепленные места, с помощью которых можно было контролировать эти пути. Невозможно сказать, существовало ли соперничество, которое позже стало причиной раздоров между этими двумя силами, хотя это выглядит вполне вероятным.

1.Хазарский каганат был уничтожен в ходе грандиозного похода киевского князя Святослава в 965 г. А печенеги вторглись в этот регион еще в IX в., после разгрома русскими каганата резко активизировались, в XI в. (в 1036 г.) были разбиты князем Ярославом Мудрым, после чего часть их откочевала в Венгрию. (Здесь и далее примеч. ред.)

2.В 751 г. арабское войско разгромило китайскую армию на р. Талас, и контроль над Средней Азией перешел к арабам.

3.Это произошло после разгрома Хазарского каганата князем Святославом Игоревичем в 965 г.

4.Плодородный полумесяц – условное название региона на Ближнем Востоке, в котором в зимние месяцы наблюдается повышенное количество осадков. Местность была так названа из-за ее богатой почвы и формы (на карте), напоминающей полумесяц.

5.Именно неподтвержденные – как правило, пришельцы-кочевники до поры подавляли и эксплуатировали земледельческие сообщества, а в дальнейшем либо сами менялись, становясь в основном оседлыми или полуоседлыми (как турки в Малой Азии), либо истреблялись в результате восстания покоренных культурных народов – как монголы в Иране, где они были почти полностью вырезаны в ходе восстания сербедаров («отчаянных», «висельников» в пер. с фарси) в 1337–1353 гг.

6.Кидани – племена тунгусского происхождения.

7.В Средней Азии и в Иране – в 1219–1221 гг.

8.Арабо-берберского – Абу Абдаллах ибн Баттута был марокканцем, по происхождению бербер.

9.Ныне Малазгирт.

10.Эту тактику впервые успешно использовали киммерийцы, в битве с которыми погиб в 605 г. до н. э. ассирийский царь Саргон, а почти непобедимое ассирийское войско было разбито. Позже эту тактику использовали скифы и многие другие, последние перед сельджуками – арабы и тюрки Великой Степи.

11.Восточной Римской империи, названной позже западными историками Византийской.

Bepul matn qismi tugad.