Kitobni o'qish: «Малороссийские сказки. С иллюстрациями»
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
* * *
Клавдия Владимировна Лукашевич (1859–1931)
Полпетушок
У одного крестьянина жила-была курочка. Жилось ей привольно и хорошо: корму всегда было вдоволь, нашест чистый и хозяйка ласковая. Курочка гуляла по широкому двору со своими малыми детками-цыплятками. Она тихо кудахтала, учила детей уму-разуму: где зернышко найти, где червячка склевать и где беды избежать. Цыплята слушались мать и за ней следом ходили. Были они все красивые, здоровые, и только один цыпленок родился калекой. Вывелся он из крохотного яичка, с одним глазом, с одним крылом и одной ножкой, будто кто отнял у него половину тела. Все куры, петухи и даже люди смеялись над ним, считали его уродцем и прозвали «Полпетушок». Только мать находила его и умным, и красивым, только каким-то «неудалым», и любила его больше других цыплят. Так уж всегда бывает у матерей.
Этот цыпленок-калека подрос и решил, что он лучше всех. И начал он важничать и гордиться, как и его отец – старый петух. А отец его был самый красивый, статный, голосистый петух: хоть сто верст исходи вокруг, другого такого не сыщешь.
Полпетушок бежит, прихрамывая, одним глазом косит, крылом трепещет, взлетит на забор, гордо вытянет шею и важно-преважно закричит: «Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку!» Так закричит, точно немазаная телега проедет.
Все куры заметили, как важничал Полпетушок, и стали над ним смеяться.
Полпетушок думал: «Пускай смеются. Это они все из зависти, что я лучше их».
А когда цыплята дразнили его и ему разные прозвища давали, он говорил:
– Я и смотреть-то на вас, глупых, не хочу!
Вот раз и говорит Полпетушок своей матери:
– Слушай, мама! Мне надоело жить на селе с курами, я надумал до царя дойти: хочу царя и царицу видеть.
Бедная мать-курица как держала в клюве червяка, так тут же его и выпустила и закудахтала с перепугу не своим голосом:
– Кудах-тах-тах! Ах, кудах-тах-тах! Ах, что это ты выдумал, дитя мое?! Кто набил тебе голову такими глупостями? Зачем и куда пойдешь ты?! Посмотри на твоего отца: он никогда не выходил из своего села, а ведь лучшего петуха и в целом свете нет. Лучше, чем у нас на дворе, тебе и у царя не будет. Посмотри, сколько кругом навозных куч. Каким вкусным зерном нас кормят. Какой чистый, уютный у нас нашест… И семья у нас, слава богу, немаленькая. И все-то тебя так любят.
– И слушать ничего не хочу. И знать никого не хочу! Мои братья и сестры – глупая деревенская темнота… – грубо ответил матери упрямый Полпетушок.
– Мое голубятко, – уговаривала его мать, как только могла нежнее, – разве ты не смотрелся на себя в воду и не видел, что у тебя одного глазочка и одной ножки нет. Над тобой смеяться станут.
Но Полпетушок только гордо поднял свой красный гребешок и задорно отвечал:
– А может быть, я найду такого доктора, который мне приставит все, чего мне не хватает. Как ты меня ни уговаривай, я все равно уйду!
Видит бедная курица, что с таким упрямцем ничего не поделаешь, горько заплакала да и говорит:
– Хоть послушайся, дитятко, моего доброго совета: когда пойдешь странствовать, то берегись тех людей, которых зовут поварами, да и кухаркам на глаза не попадайся. Это наши злые враги. Ты и пискнуть не успеешь, как они тебе горло перережут. Ну а теперь, сынок, иди себе, если не хочешь жить с нами, только попроси отца, пусть благословит тебя на дорогу.
Полпетушок подскочил к почтенному петуху, поклонился ему низко и поцеловал его коготь. Почтенный отец-петух рад был, что сын уходит, – он не очень-то любил сына за гордый и спесивый нрав. А мать так плакала, что даже смотреть на сына не могла: то и дело сухими листиками глаза утирала.
Полпетушок замахал одним крылышком, три раза прокричал в знак своего отхода и тронулся в путь.
Шел он, шел и пришел к ручейку. Дело было летом, и ручеек совсем пересох, дети на нем плотину из песка устроили. Увидел ручеек прохожего и зажурчал такие речи:
– Эй, братику, ты видишь, как я обессилел, насилу двигаюсь. Нет у меня сил даже детскую плотину прорвать, чтобы она моей воды не задерживала, а в сторону повернуть – об этом и думать нечего! Помоги, любый, в моем горе: разгреби коготками детскую плотину. За это ты будешь пить мою воду, когда и сколько хочешь. А когда пойдут дожди да прибавят мне силы, тогда я тебе, может быть, большую услугу окажу.
А Полпетушок рассердился и закричал ручейку:
– Не хочу я разгребать! Что я тебе за работник достался! Разве пристало мне, такому важному, служить ничтожному, мутному ручью!
– Ладно, ладно… Вспомнишь же ты меня когда-нибудь, – прожурчал тихо ручеек.
– Прежде чем запугивать, дождись-ка дождя, – насмешливо отвечал Полпетушок. – Куда какой ты сильный на словах, а завтра, может быть, и совсем высохнешь, и по твоему дну будут воробьи прыгать.
И пошел Полпетушок дальше. Видит он – на дороге лежит ветер и еле-еле дышит. Он окликнул странника:
– Дорогой мой Полпетушок, век прожить – не поле перейти. Мало ли что может случиться. Нужно помогать друг другу. Подойди ко мне поближе и посмотри. Видишь, что со мною полуденный зной сделал! А бывало, я и леса ломал, и крыши срывал – никто против меня устоять не мог. Не лежал бы я теперь на дороге, да я от аромата цветов опьянел, да жаркий день доконал меня и уложил посреди дороги. Если б ты меня только чуть-чуть от земли своими когтями подбросил да крылом подмахнул, то я поднялся бы вверх и полетел бы в родную сторонку. Там хорошо, там моя матушка-буря с моими сестрами-метелями из сил выбиваются – собирают золотые кучки, что я разбил, показывая свою удаль молодецкую. Там только я отдохну и снова наберусь прежних сил.
– А ты забыл, сударь мой, – отвечал Полпетушок ветру, – как ты, бывало, издевался надо мной?! Помнишь, как хвост мой путал, будто индюку, перья раздувал – людям на смех, а мне на досаду? Всякому свое время. Теперь и ты лежишь в пыли… Будь здоров, сударь мой!
Полпетушок звонко прокричал «ку-ка-ре-ку» и гордой поступью пошел дальше.
На жнитве близ дороги тлел и дымился огонек. Полпетушок подошел к огню, видит – небольшая кучка золы, а в золе искорка. Она чуть-чуть блестела и ласково прошептала:
– Ах, Полпетушок, в добрый час ты пришел ко мне. Как я рада: ты, конечно, поможешь мне и спасешь меня от смерти. Я думала, что погасну… Мой приятель-ветер пропал… А не то он сейчас бы помог мне. Подкинь мне, дружок, немножко сухих листьев или соломы: я сейчас оживу, вспыхну…
– Какое мне дело до тебя?! – грубо крикнул Полпетушок. – Мне ты не нужна: можешь и погаснуть!
– Ох, смотри! – проговорила искорка. – Может быть, и я бы тебе пригодилась. Недаром говорят: «Не плюй в колодец – пригодится воды напиться!»
– Ишь ты! – закричал на нее Полпетушок. – Еще грозиться смеешь! Так вот же тебе за это!
Он засыпал искорку золою, затоптал ее лапой и начал горланить свое «кукареку», точно он сделал хорошее дело.
Пошел Полпетушок дальше и пришел в столицу. Он гордо подошел ко дворцу, чтобы посмотреть на царя и царицу. Около дворца стоял солдат с ружьем; увидев пришельца, он закричал:
– Эй ты, куда лезешь? Нельзя тут ходить! Назад ступай!
Полпетушок испугался и бросился под ворота. За воротами, на дворе, человек в белом стоял, а по песочку воробей прыгал. Полпетушок подбежал к воробью.
– Кто это? – спросил он.
– Это – царский повар, – отвечал воробей.
Полпетушок не послушал совета своей матери: ему бы надо было скорее убежать от повара. Но он считал себя важной и сильной птицей и решил испугать повара своим видом. Подняв задорно красный гребешок, распустив свое единственное убогое крылышко, он поднял хвост кверху и смело поскакал к повару бочком. Повар захохотал, увидев глупого петушка, и схватил его за крылышко. Потом он вынул из-за пояса широкий нож и чикнул Полпетушка по горлышку, тот только ножкой задрыгал.
– Гей! Гей! – крикнул повар своим поварятам. – Давайте сюда кипятку! Вот я его хорошенько ошпарю!
– Водица, моя сестрица! – жалобно попросил Полпетушок. – Смирись надо мной! Не шпарь меня!
– А ты меня разве пожалел, когда я пробегала ручейком? – сказала вода, закипела от злости и ошпарила его до костей.
Подскочили поварята и не оставили на Полпетушке ни одного перышка.
Потом повар взял сковороду, положил на нее Полпетушка и поставил на огонь.
– Ой, огонек-братик, не пеки, не жарь ты меня! – запищал Полпетушок.
– А вот подожди еще! – затрещал сердито огонь. – Я тебя не пощажу. Ты меня не пожалел и золою забросал…
Огонь припек и зажарил Полпетушка. Повара в то время не оказалось близко, и Полпетушок почернел, как головешка.
Вернулся повар подвыпивши, видит – его жаркое никуда не годится, и он выбросил Полпетушка на задворки.
Там гулял ветер, увидел знакомца и подхватил его.
– Ой, ветер-ветерочек, – жалобно запищал тогда Полпетушок, – не трогай хоть ты меня! Ломай лучше деревья, срывай крыши, а я уж буду тут лежать и плакаться на свою горькую долю.
– Нет, ты от меня так легко не отделаешься! – заревел ему ветер в ответ. Закружил он, засвистел, подхватил Полпетушка, поднял выше царского дворца да и бросил со всего размаху вниз.
Летит бедный Полпетушок вниз… А внизу, на крыше царского дворца, железный шпиц торчал. Он на тот шпиц и наткнулся. А ветер и начал его срывать; вертится кругом него, шумит, гудит, издевается… А Полпетушок-то на шпице крутится.
Так и до сих пор ветер не дает ему покою ни днем, ни ночью.
Ветер ляжет отдыхать – и Полпетушок передохнет. Проснется ветер и тотчас завертит Полпетушка то туда, то сюда. Он, бедный, только поскрипывает.
Это было давно. Но и теперь много таких Полпетушков вертится на крышах.
Лев и щука
Раз подошел лев к реке, нагнулся, хотел напиться воды, а щука плеснула хвостом, скрылась на дно, выплыла вдали и говорит:
– Я испугалась, думала, что это человек, а это лев.
– Разве человек страшнее меня? – спросил лев. – Меня все боятся. Хотел бы я видеть человека! Что это за птица?
Щука и говорит:
– О, так иди, все иди полем, и увидишь человека.
Лев пошел. Встречает хлопчика.
– Ты человек али нет?
– Нет, еще не человек, скоро буду человеком.
Пошел лев дальше, идет да идет: встречает старого деда.
– Ты человек али нет?
– Прежде был человеком, а теперь уже дед.
Пошел лев еще дальше; встречает казака, снаряженного на войну, со всеми припасами, на коне верхом. Спрашивает он его:
– Ты человек али нет?
– Да. Я – человек.
– Ну так я тебя съем.
Казак, недолго думавши, вынул пистолет да как трахнет – и попал льву в глаз; лев даже свалился, вскочил и понять ничего не может. А казак уже уехал своею дорогою.
Пошел лев к речке. Выплыла к нему щука и спрашивает:
– Что, видел ли человека?
– Видел, – отвечал лев.
– Что он тебе сказал?
– Ничего не сказал. Только плюнул в глаз: я его и открыть не могу.
– Вот он какой, человек! – сказала щука.
Покотигорошек
Жил-был на белом свете хохол1; у него был сын. Приходит он к своему батьке и говорит:
– Пойду я, тату2, счастья искать.
– Что ж, иди, сынку! – ответил хохол.
Взял хлопец ружье и пошел. Идет да идет, идет да идет; встретил прохожего и говорит:
– Здорово, дядя!
– Дай бог и тебе здоровья! Ты куда идешь?
– Иду счастья искать.
– Пойдем вместе.
– Добре! Пойдем! А как тебя звать?
– Вернигор. Потому, если я обопрусь об гору, то хоть как она велика ни будь, непременно ее сверну. А тебя как звать?
– Меня – Покотигорошек. А ну-ка давай бороться!
– Давай!
Покотигорошек и поборол Вернигора. Потом они пошли вместе и встречают прохожего.
– Здорово, дядя!
– Здорово, хлопцы!
– Ты куда идешь?
– Счастья искать.
– А как тебя звать?
– Вертидуб. Потому что, если я обниму дуб, то хоть какой бы он высокий ни был, я его с корнем вырву. А вы-то как зоветесь?
– Я – Покотигорошек, а этот – Вернигор. А ну-ка давай бороться!
– Что ж, давайте!
И оба приятеля побороли Вертидуба.
Вот он и говорит:
– Коли так, побратаемтесь: я буду меньшим братом, Вернигор – средним. А Покотигорошек пусть будет старшим.
Все согласились.
– Добре, добре! Пойдемте же в путь-дорогу.
Пошли они лесом. Идут да идут, лес – направо, лес – налево. Все они идут. Вдруг видят, в лесу стоит хатка; около нее ограда, а в ограде стадо волов.
Вот Покотигорошек и говорит:
– Пойдемте, братцы, в эту хатку. Останемтесь тут жить.
Вошли они в хату; потом убили вола, сварили себе похлебку и полегли спать.
На другой день Покотигорошек и говорит:
– Ну, братик Вертидуб, ты оставайся дома, вари нам обед, а мы вдвоем пойдем на охоту.
Они пошли. Вертидуб убил вола, наварил есть и лег в хате спать.
Только что он лег на печь, слышит, кто-то в дверь стучит и кричит:
– Отопри! Отопри!
А Вертидуб отвечает:
– Не велик пан, и сам отопрешь!
Дверь отворилась, кто-то вошел в хату и сказал:
– Пересади меня через порог!
А Вертидуб крикнул с печи:
– Не велик пан, перелезешь и сам!
В хату вошел дидок с ноготок, а борода с локоток. Живо прибил он гвоздь, схватил Вертидуба за чуб и повесил на тот гвоздь. А сам взлез в печь, поел все, что там было, и ушел скорее в лес.
Вертидуб вертелся-вертелся, кое-как сорвался с гвоздя, скорее убил вола и снова стал готовить обед; пришли его старшие названые братья и спрашивают:
– Что же ты, Вертидуб, так запоздал с обедом-то?
– Проспал, братцы, оттого и опоздал.
Наелись они все и полегли спать.
На другой день Покотигорошек и говорит:
– Ну, Вернигор, теперь ты карауль дом да готовь обед, а мы пойдем на охоту.
Они пошли. Вернигор наварил есть и лег спать. Вдруг кто-то стучит в дверь и кричит:
– Отопри! Отопри:
– Не велик пан, отопрешь и сам! – сказал Вернигор.
Кто-то опять закричал:
– Пересади через порог!
– Не велик пан, перелезешь и сам! – отвечал Вернигор.
Вдруг лезет дидок, сам с ноготок, а борода с локоток.
– Ге, ты чего сюда забрался? – закричал дидок. – Еще и пересадить меня не хочешь! Как начну я тебя разделывать, так не узнаешь, куда и спрятаться.
Разгневался дидок, кряхтит, пищит. Как схватил он Вернигора за волосья, да и повесил его на гвоздь. А сам взлез на печь, поел все, что там было, да и ушел.
Бедняга Вернигор вертелся, крутился, кое-как сорвался и чуб волос вырвал.
Бросился он скорее в ограду, убил вола и начал скорее обед готовить.
Вернулись названые братья с охоты. Покотигорошек и спрашивает:
– Что ты, братик, с обедом запоздал?
– Лег я, задремал, да и проспал.
А Вертидуб молчит: догадался, что тут было.
На другой день все встали рано; младшие братья пошли на охоту, а Покотигорошек остался домовничать. Вот наварил он обед и лег спать. Вдруг стучится кто-то в дверь и кричит:
– Отопри!
– Подожди, сейчас встану, – отвечал Покотигорошек.
Он встал, отворил, смотрит и дивится: стоит перед ним дидок, сам с ноготок, а борода с локоток.
– Что тебе надо? – спросил он.
– А вот я тебе покажу, что мне надо, – отвечал дидок и полез, чтобы его за чуб схватить.
– Ага! Так вот ты какой-сякой! Я ж тебе задам! Я с тобой иначе поговорю! – закричал Покотигорошек.
Он схватил дидка за бороду, прихватил топор и поволок в лес. Он расколол в лесу осину, запихал туда дидову бороду и забил ее клином.
– Коли ты со мной по худому, так сиди же тут, дидусь, пока я не приду! – сказал Покотигорошек и ушел.
Пришел он в хату, а братья названые уже вернулись с охоты. Вот они сытно пообедали. Покотигорошек и говорит:
– Пойдемте-ка, братцы, со мною. Покажу я вам такое чудо, какого вы и не видывали.
Пришли они к той осине, где Покотигорошек дидка за бороду защемил… Смотрят – только одна борода на осине торчит, а дидка и след простыл.
Тут Покотигорошек все своим братьям названым рассказал. А меньшие братья признались ему, как дидок с ноготок, а борода с локоток их за чубы вешал.
– Э, коли так, пойдемте ж его искать. Поймаем его! – сказали все братья разом.
Собрались они в дорогу и пошли. Идут да идут, идут да идут. Смотрят – следы крови… Должно быть, дидок бежал. Они по тем следам пошли; дошли до глубокой ямы, такой глубокой, что даже дна не видно.
Тогда старший брат и говорит:
– Лезь туда, Вертидуб!
– Нет, – отвечал тот, – не полезу. Не хочу. Я боюсь.
– Ну так ты, Вернигор, полезай.
– Цур тебе, не полезу, не хочу!
– Коли так, придется мне самому лезть, – сказал Покотигорошек. – Плетите, братцы, веревку, длинную-длинную.
Сплели они веревку. Покотигорошек взял ее за конец и начал спускаться.
Спустился он не более половины ямы, а уже веревки конец пришелся. Тут начал он братьям названым кричать:
– Рвите одежду! Связывайте ее скорее!
Вернигор и Вертидуб связывали-связывали одежду, – все на себе перервали, а конца нет. Тогда они взяли да и отпустили веревку. Покотигорошек упал на дно.
Встал он, видит поле. Пошел и думает: «Ну, братцы, отплачу же я вам!»
Вот он идет да идет, видит – богатые палаты. Он туда вошел; выбегает дивчина, такая пригожая, такая пригожая, что лучше и на белом свете нет.
Покотигорошек стал ее ласково допытывать:
– Гей, гарна дивчинка, не видала ли ты, где тут дидок с ноготок, а борода с локоток?
– Э, знаю… Он под решетом сидит. На том свете кто-то ему бороду выщипал. Только ты, человече, не ходи к нему: он тебя поколотит.
– Не поколотит. Не боюсь. Я ж ему и бороду выщипал. Веди меня к нему.
Пришли они к деду. Тот узнал хлопца и спрашивает:
– Ты зачем пришел? Биться или мириться?
– Конечно, пришел биться.
Вот и начали они драться. Дрались-дрались – Покотигорошек убил дидка. Дивчина была рада: он освободил ее из неволи. Она накормила, напоила его, и он пошел искать дорогу на тот свет.
Шел он, шел, вдруг зашумел холодный ветер, пошел дождь, град, поднялась такая буря, что стало совсем темно.
Покотигорошек видит дуб, а на том дубе в гнезде пищат орленята; пищат так жалобно, бури боятся. Ему стало жаль орленят. Он взлез на дуб и накрыл орленят своею свиткою3. Немного погодя прилетел орел и бросился на Покотигорошка, хотел его заклевать. Орленята как запищат:
– Не убивайте его, тату: если бы не он, мы бы с холоду померли.
– Ну хорошо. За то, что ты моих детей свиткой прикрыл, я тебе все что хочешь сделаю.
– Добре! – обрадовался Покотигорошек. – Только вынеси ты меня на тот свет.
Орел отвечал:
– Трудно, далеко, но вынесу. Возьми ты с собою девять бочек воды да девять бочек мяса. Как я поверну голову «соб», ты мне и дай кусок мяса, а коли я поверну голову «цобе»4, то дай немного воды.
Забрались они высоко-высоко. Летят и летят. Как орел повернет голову «соб» – ему Покотигорошек сейчас дает кусок мяса, а когда повернет «цобе», то он вливает ему в рот немного воды.
Они летели высоко-высоко, долго-долго. На самом верху орел опять повернул голову «соб», а у Покотигорошка уже ни маленького кусочка мяса не было. Недолго думая он оторвал у себя ногу и отдал орлу. Тут и вылетели они наверх.
– Ну, теперь иди куда хочешь! – сказал орел.
А Покотигорошек и ступить не может.
– Куда ж я пойду без ноги?! – сказал он.
Тогда орел вытащил из своего горла его ногу и отдал ему, а сам полетел за живительной водой, принес ее, помазал ногу, приставил, и она живо приросла.
Орел тогда вернулся домой, а Покотигорошек пошел искать своих братьев. Пришел он в ту же хату, что была в лесу, а названые братья там и сидят.
Покотигорошек отколотил их хорошенько и ушел к своему батьке.
Батько обрадовался, созвал соседей, угощал их и задал пир. И я там был, мед-пиво пил, по бороде текло, а во рту не бывало.
Царевна-жаба
В некотором царстве, в далеком государстве жили-были царь и царица; у них было три сына, что соколы прекрасные.
Выросли царевичи и стали такие раскрасавцы-молодцы, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Молодцы-царевичи вошли в годы, и пришла пора им жениться.
Вот царь с царицей поговорили, посоветовались и позвали своих сыновей. Царь и говорит им:
– Сыны мои соколы, дошли вы до тех лет, что скучно вам одним жить, пора подружек найти и жениться.
– Согласны мы, царь-батюшка! Как прикажешь, так и будет! – отвечали покорные сыновья.
– Берите же, дети мои милые, серебряные луки, пускайте медные стрелы в чужедальние стороны: где чья стрела во дворе упадет, там и невесту сватайте!
Царевичи пошли на двор, натянули луки и начали стрелять.
Старший пустил стрелу; загудела стрела под небесами и упала в далеком царстве, в саду царя. В тот час по саду царская дочь гуляла, подняла она стрелу и не могла ею налюбоваться. Пришла к своему родителю и хвалится:
– Батюшка-царь, посмотри, какую я гарну стрелочку нашла.
А царь ей в ответ:
– Смотри, дочка, никому не отдавай этой стрелы, отдай ее только тому, кто тебя замуж возьмет.
Вскоре приехал в то царство старший царевич и спросил:
– Не упала ли здесь где-нибудь стрела, что я пустил из лука?
– Упала! Упала! В царском саду. Царевна подняла, – радостно отвечали ему царедворцы.
Тогда царевич стал просить у царевны отдать ему стрелу.
– Не отдам! – отвечала царевна. – Отдам ее только тому, кто меня замуж возьмет.
– Я тебя с радостью замуж возьму! – воскликнул царевич.
Вот они помолвились, и он уехал.
Другой царевич тоже натянул лук и пустил стрелу; взвилась стрела выше леса стоячего, ниже тучи ходячей, и упала на княжеский двор. В тот час княжна на скамеечке сидела, видит – к ей ногам стрела упала; она подняла ее, понесла к отцу и говорит:
– Посмотри, батюшка, какую я гарну стрелочку нашла.
А князь ей в ответ:
– Не отдавай ее никому; отдай только тому, кто тебя замуж возьмет.
– Хорошо, батюшка! – отвечала княжна.
Через некоторое время к тому князю приезжает второй царевич и просит свою стрелу. Княжна ответила ему то же, что царевна старшему царевичу. Он весело сказал:
– Я с радостью беру тебя замуж.
Они обо всем договорились, и царевич уехал домой.
Пришло время и младшему царевичу пустить стрелу из лука. Звали его Иван-царевич. Как стрельнул он, загудела стрела, понеслась ни низко, ни высоко, но выше хат, и упала ни близко, ни далеко, а за селом в болоте. На кочке в болоте сидела жаба и взяла ту стрелу.
Прибежал Иван-царевич на болото, смотрит – а стрела его в лапе у жабы.
– Отдай мою стрелу, – попросил царевич.
– Нет, не отдам! – отвечала жаба. – Отдам ее только тому, кто меня замуж возьмет.
– Вот еще что сказала! Кто ж возьмет замуж зеленую жабу?! – воскликнул царевич.
Закручинился он; постоял, постоял над болотом, заплакал и пошел домой.
В это время царь-отец велел позвать к себе сыновей. Пришли сыновья. Царь им говорит:
– Ну, мои милые сыны-соколы, поведайте теперь мне: кто какую невесту нашел?
Старший и средний царевичи такие веселые да радостные, а Иван-царевич стоит и плачет.
Вот старший и говорит:
– Я, батюшка-царь, нашел себе невесту – царевну.
Средний сказал.
– А я нашел себе – княжну.
А Иван-царевич слова вымолвить не может, стоит и горько-горько плачет.
И стал его царь расспрашивать, допытывать:
– О чем же ты, Иван-царевич, так плачешь?
– Как же мне не плакать! – отвечал царевич. – У братьев будут жинки хорошие, красивые, а моя стрела упала на болото, и подняла ее зеленая жаба… Так неужели же мне с болота жабу замуж брать?! И разве она мне ровня!
– Нечего делать! Знать, такая твоя судьба. Бери замуж жабу, – решил царь-отец.
Опечалился царевич, да делать нечего.
Вот они все повенчались. Старший царевич взял царевну, средний – княжну, а младший – зеленую жабу с болота.
Зажили себе царевичи со своими женами.
Только вдруг надумал царь-отец, чтобы все его невестки полотенца выткали; которая-де из них лучше работать умеет.
– Пусть они всю ночь работают, – приказал царь, – а завтра, рано утром, пусть принесут мне на показ те полотенца!
Иван-царевич опечаленный пошел домой. Вылезла ему навстречу жаба и спрашивает:
– Чего ты, супруг мой, плачешь?
– Как же мне не плакать! – отвечал царевич. – Приказал батюшка, чтобы каждая невестка к завтрашнему утру полотенце выткала… Братнины жены все умеют, а у меня жена – жаба с болота.
– Не плачь, Иван-царевич! – перебила его жаба зеленая. – Ложись и спи спокойно! Все у нас будет хорошо.
Он лег и заснул.
Между тем жаба сняла с себя свою шкуру, вышла на двор, крикнула, свистнула, руками захлопала… Откуда ни возьмись, набежали девушки-прислужницы и сели за работу. К утру они полотенце соткали, орлов на нем вышили и жабе отдали. Она взяла, положила его около Ивана-царевича, а сама снова надела на себя свою зеленую шкурку и стала жабою.
Проснулся Иван-царевич; как увидел то полотенце, так и ахнул: лучше он никогда и не видывал!
Обрадовался он и понес к царю. Царь похвалил работу невестки и велел благодарить ее. Других же невесток работа была простая, и царь приказал их полотенца на кухню отдать, а жабино себе оставил.
В скором времени царь снова отдает приказ, чтобы невестки напекли ему гречаников: хочет он узнать, как-то они хозяйство знают.
Иван-царевич пошел домой и заплакал. Жена-жаба вылезла ему навстречу и заквакала:
– О чем ты, супруг мой, плачешь?
– Как же мне не плакать: приказал царь-батюшка, чтоб ему невестки гречаников напекли… Те напекут, а ты, жаба, не сумеешь…
– Не плачь!.. Может, справимся. Ложись спать.
Он лег и заснул.
А другие невестки пришли потихоньку под окно и смотрят, как жаба будет справляться.
Вот она взяла, тесто завела, подбила, замесила; после полезла на печь, пробила дырку, вылила туда тесто – гречаники так и расплылись по золе.
Невестки скорее побежали по домам и давай так же стряпать. Не задались их гречаники и вышли черные, как сажа.
Между тем жаба шкурку с себя сняла, вышла на двор, крикнула, свистнула, покликала; откуда ни возьмись, набежало множество девушек-прислужниц. Она им приказала, чтобы живо готовы были гречаники. И вышли те гречаники белые да вкусные.
Жаба положила их около Ивана-царевича, сама шкуру надела и снова стала зеленою жабою, как и была.
Проснулся царевич, смотрит – около него гречаники, да такие белые, смачные; он обрадовался и понес их к царю.
Царь те гречаники попробовал и очень хвалил; он приказал их подавать на угощенье к столу, а тех невесток стряпню велел собакам бросить.
Вот царь снова отдал приказ своими сыновьям:
– Завтра, мои милые сыны, устраиваю я пир. Приезжайте все ко мне с женами веселиться.
Старшие царевичи обрадовались, пошли домой такие веселые, а Иван-царевич опечалился, закручинился, идет домой, повесивши голову, и плачет.
Жаба вылезла ему навстречу и заквакала:
– О чем ты, Иван-царевич, так кручинишься?
– Как же мне не плакать: царь-батюшка пир на весь мир задает; велел он нам с женами приехать… Как же я-то тебя повезу! Мне людей совестно…
– Не плачь! Ложись спать! Утро вечера мудренее. Как-нибудь и мы поедем.
Он лег и заснул.
На другой день надо было на пир собираться, а Иван-царевич еще больше закручинился; плачет и горюет.
– Не горюй ты так, супруг мой, – говорит ему жаба, – собирайся и отправляйся ты сначала один на пир к батюшке-царю.
– Царь-батюшка приказал нам вместе приехать, – сказал царевич.
– Я после приеду. Как станет дождик накрапывать, то знай, что твоя жена росою умывается; когда молния засверкает, знай, что твоя жена в дорогое одеянье убирается, а как гром загремит, то, значит, я уже еду на пир.
Иван-царевич принарядился и на пир поехал.
Приезжает, а уже братья со своими женами там. Жены их разубрались, разукрасились: платья золотом, жемчугами и дорогими каменьями вышиты.
Старшие братья-царевичи над младшим стали шутить, насмехаться:
– Что же ты, братец, один на пир приехал? Ты бы жинку-то свою хоть в платочек завернул да и принес сюда…
Иван-царевич отвечал:
– Не смейтесь, братцы, моя жена скоро приедет!
В это время стал накрапывать крупный дождь. А Иван-царевич и говорит:
– Вот уже моя люба-жинка дождевою росой умывается.
Братья засмеялись:
– Что ты, братец, пустяки брешешь?
Вдруг блеснула молния. А Иван-царевич сказал:
– Это мое сердынько-жинка в дорогое одеянье наряжается.
Братья того пуще засмеялись и плечами пожимают.
– Бедный братец! Был прежде человек как человек, а теперь стал дурачком!..
В это время гром грянул, даже дворец затрясся. А Иван-царевич радостно воскликнул:
– Вот уже моя жинка-голубочка едет.
И правда: к крыльцу подкатила карета, запряженная шестеркою коней; кони, что змеи… Из кареты вышла такая красавица, гордая и нарядная, что все поразились и рты разинули.
Красавица подошла к Ивану-царевичу, взяла его за руку, и они пошли вместе.
Сели все за стол. Царь, царица, старшие царевичи и жены их смотрят на жену младшего брата, дивятся, откуда она, и насмотреться не могут. Она же что солнце – прекрасная. Лучше и быть не может.
Обедают все весело. А невестки глаз не спускают с братниной жены. Она что ни ест, то ложку в рот и ложку в рукав, кусочек в рот, кусочек в рукав. Как увидели это невестки, сделали то же самое.
Вот пообедали; пошли на двор; стала музыка играть. Царь велел танцевать. Старшие невестки отказываются:
– Пусть сначала младшая танцует.
Вот и начали они танцевать с Иваном-царевичем. Так хорошо танцевали, что едва земли касались.
А жинка его, что прежде жабой была, махнула правым рукавом, и посыпались оттуда кусочки – и направо вырос сад с кудрявыми деревьями, с прекрасными цветами; в том саду серебряный столб стоял, а вокруг столба кот ходил: пойдет направо – сказки сказывает; пойдет налево – песни поет. Танцевали они, танцевали, красавица махнула левым рукавом, оттуда посыпались кусочки – и зажурчала налево в саду прозрачная речка, а по реке белые лебеди плавают. Все на пиру смотрят, дивятся, точно малые дети.
Танцевали они, танцевали, устали и сели отдыхать.
Тогда стали другие невестки танцевать. Танцуют они, да как махнут правым рукавом – вдруг оттуда вылетели кости, и прямо царю и царице в лоб угодили; махнули левым рукавом – царю и царице все глаза засыпали.
– Ой, стойте, перестаньте, дурные! Вы мне глаза погубите! – закричал царь.
Они тогда и перестали рукавами махать.
Сели все тогда на лавочках; музыка играет, а царедворцы танцуют.
А Иван-царевич смотрит-смотрит на свою жинку да удивляется: как это она из такой зеленой жабы такою гарною молодицею стала, что очей от нее отвести невозможно. Подумал он, вышел на крыльцо, велел подать лошадей и поехал домой. «Дай, мол, дома посмотрю-разведаю, что с моей женой-жабой сталося».
Приехал он домой, вошел в спальню, смотрит, а там только жабина зеленая шкурка лежит. В ту пору в спальне камин топился. Царевич скорее шкурку схватил и в камин, в самый огонь бросил – только дымок пошел.
Тогда он снова к царю на пир вернулся и к ужину подоспел.
Долго еще гости все там веселились и гуляли, лишь под самое утро стали по домам разъезжаться. Поехал и Иван-царевич со своею жинкою.
Приехали они домой, жинка вошла в комнату, бросилась туда, сюда, смотрит везде, что-то ищет.
– Что ты ищешь, моя голубочка? – спросил ее муж.
– А не видал ли ты тут, Иван-царевич, моей одежды?
– Какой такой?
– Здесь я зеленую шкурку сняла. Где она?
– Э-э-э, так я ее в печке сжег.
Молодица заплакала горькими слезами.
– Ох, что ты наделал, Иван-царевич, зачем ты мою шкуру сжег?!
– То ж ничего, сердынько, мы и без шкуры еще лучше заживем, – утешал ее Иван-царевич.
– Нет. Нам надо разлучиться! Полюбила я тебя, мой добрый, ласковый Иван-царевич! Мне жаль тебя покинуть.
– Я тебя не пущу, моя люба!
А молодица заплакала еще горше, кровавыми слезами, и говорит:
– Если бы ты не сжег моей шкурки, я бы вечно жила с тобою и помогала бы тебе. А теперь нельзя! Прощай! Ищи меня в тридевятом царстве, в тридесятом государстве у Бабы-яги, костяной ноги… Прощай! Прощай!
Иван-царевич бросился к ней, хотел удержать ее. А она взмахнула белыми ручками, обернулась зозулею5 и вылетела в окошко.
Иван-царевич выбежал на двор, в сад, – туда, сюда, а зозуля давно скрылась в облаках.
Долго Иван-царевич горевал по своей жинке, долго и горько плакал он, думал и расспрашивал, что ему делать. Никто не знал, что бы ему посоветовать.
Вот он положил в торбу хлеба, повесил через плечо кувшин, взял серебряный лук свой и ушел из дома жинку искать.
Идет он да идет; идет дорогою, полями, лесами. Вдруг встречает старичка, такого старого да как молоко белого. Старик его и спрашивает:
– Здравствуй, Иван-царевич, куда тебя Бог несет?
– Иду я, дидусь, куда глаза глядят. Иду искать своей жинки. Живет она в тридевятом царстве, в тридесятом государстве, у Бабы-яги, костяной ноги… Не знаете ли вы, дидусь, где это тридевятое царство?
– Как же не знать! Знаю, – отвечал старик.
Иван-царевич себя не вспомнил от радости.
– Будьте ласковы, дидусенько, скажите мне, куда мне идти?
– Э, сынку, сказал бы я тебе, да ты все равно не найдешь то царство.
– Все равно, скажите. Может, и найду. А за вас я всю жизнь буду Бога молить.
– Ну, коли так, приходится тебе, сынку, помочь. Вот возьми этот клубочек, брось его: куда он покатится, туда ты за ним и ступай. Так и дойдешь до Бабы-яги, костяной ноги.
Иван-царевич поблагодарил деда за клубочек, взял его, только что выпустил из руки, как клубочек покатился, а он быстрыми шагами пошел за ним.
Идет да идет; долго ли, коротко ли, все идет густым лесом. Стало темно.
Вдруг встречается ему медведь. Царевич схватился скорее за лук, хотел выстрелить, а медведь говорит ему человечьим голосом:
– Иван-царевич, будь добр, не убивай меня: я тебе отплачу за это.
Он пожалел его и не убил. Идет дальше, видит – сокол под небесами вьется.
Иван-царевич схватился за серебряный лук, только что наложил стрелу и хотел убить его, как сокол заговорил человечьим голосом:
– Иван-царевич, не убивай меня. Я тебе сослужу службу!
Царевич и сокола пожалел и не убил.
Идет он да идет. Перед ним клубочек катится, а он за ним идет… Дошел до синего моря. Смотрит – на берегу лежит зубастая щука; лежит она на солнце, без воды, рот разинула, еле дышит. Иван-царевич только что хотел взять ее и сварить, как щука заговорила человечьим голосом:
– Ох, Иван-царевич, не ешь меня. Лучше брось меня поскорее в синее море: я тебе сослужу великую службу.
Он пожалел щуку, бросил в море и пошел дальше.
Вот уже пришел он наконец в тридевятое царство, в тридесятое государство, а клубочек все перед ним катится… Вдруг он остановился. Иван-царевич видит – стоит хатка на куриной ноге, тростником подперта – иначе, пожалуй бы, развалилась. Вошел он в ту хатку; смотрит – на печи лежит Баба-яга, костяная нога: голова ее в трубе, а ноги на полу.
И стала спрашивать Баба-яга:
– Ты зачем ко мне пожаловал, Иван-царевич? Своею волею или неволею?
– Пришел я к вам и волею, и неволею, – отвечал царевич.
– Что ж ты, скрываешься от кого-нибудь?
– Нет, не скрываюсь я.
– Ну так ищешь кого-нибудь?
– Да, ищу… Ищу я свою милую жинку, зеленую жабу… Не знаете ли вы, Баба-яга, где она?
– Знаю, знаю… Она мне голову чешет, когда в гости приходит.
– Где же она? Скажите мне, бабуся? – спросил Иван-царевич.
– Она у моего братика наймичкою служит.
– А кто ваш братик и где он живет?
Баба-яга, костяная нога сначала не хотела говорить, но Иван-царевич как начал просить, как начал плакать, Баба-яга и сказала ему:
– Нечего делать: скажу я тебе. Там, на море, есть остров, а на острове – хата… В той хате они и живут. Только смотри, берегись, чтобы беды с тобой не случилось. Если увидишь жинку, хватай ее крепче и убегай, не оглядываясь.
Иван-царевич поблагодарил Бабу-ягу и пошел к морю. Пришел он к синю морю, а ему и конца не видно. И где тот остров – неизвестно.
Вот он ходит по берегу, голову повесивши, и горюет. Вдруг из воды выплывает щука и спрашивает:
– О чем ты горюешь, Иван-царевич?
Иван-царевич ей все рассказал.
– Так, мол, и так… Есть на этом море остров. Надо мне туда пробраться. А как попасть, я и не знаю…
– Не горюй! – сказала щука. Как ударила она хвостом по морю – вдруг такой мост раскинулся, что и у царя такого нет: перила золотые, сваи серебряные, а настилка стеклянная: как идешь, так все равно что в зеркале на себя любуешься.
Иван-царевич пошел по этому мосту и перешел на остров. На том острове лес такой густой и темный, что зги не видно и пройти в него невозможно. Царевич наш ходит около леса и плачет, ходит и плачет. Долго так ходил он. А тут уже и хлеба не стало: есть нечего было. Сел он на песочек, горюет и думает: «Ну пропал я теперь».
Вдруг бежит мимо него заяц; и убил бы он его себе на обед, да нечем; откуда ни возьмись, сокол налетел на зайца, ударил и убил.
Иван-царевич обрадовался, взял того зайца, ободрал, высек из дерева огня, развел костер, сделал себе из зайца шашлык и досыта наелся.
Вот наелся он и опять стал ходить около леса; ходит и горюет – лес такой темный, густой, что ни за что через него не пройти.
Вдруг смотрит – идет медведь.
– Здорово, Иван-царевич, чего ты тут ходишь?
– Хочу я к хате пробраться, что посреди острова стоит, да не знаю, как через лес пройти.
– Я тебе сейчас помогу.
Как начал медведь дубы ломать да выворачивать, что только треск пошел кругом. Такие он дубы ломал, что трое обхватить не могли. Выворачивал он их, выворачивал, – притомился; пошел, напился воды и снова начал ломать… Вот проломает немного и снова пить пойдет, и опять ломает да ломает. Наконец проделал в лесу дорогу.
Иван-царевич пошел по той дороге; шел-шел и смотрит – перед ним прекрасная долина, а в той долине не хата, а настоящий дворец. Он вошел в этот дворец. Открыл первую железную дверь – там нет никого; открыл вторую серебряную дверь – опять пусто, нет никого. Как открыл он третью дверь, золотую, посмотрел, да так и ахнул от радости: сидит там его милая жинка, зеленая жаба, и прядет. Увидав Ивана-царевича, она заплакала, бросилась ему на шею и стала говорить:
– Любый ты мой! Голубь мой сизый, как я по тебе скучала! Если бы еще немного ты не приехал, ты бы меня и в живых не застал.
И плачет она, и радуется, слова сказать не может. Обнялись они и сладко поцеловались. Она опять обратилась зозулею, взяла под крыло Ивана-царевича и так шибко полетела, что никто их не догнал.
Вот прилетели они в свое царство, и зозуля снова в молодицу обратилась, такую красивую, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
– Теперь своею любовью ты меня от колдовства избавил. Больше уж я не буду жабою, – сказала она Ивану-царевичу.
Он очень радовался. И царь, и царица, и весь народ радовались… И живут они припеваючи, хлеб жуют да в лапте золото возят.
Человек, волк, кабан и медведь
Шел человек по лесу; встретили его волк, медведь, кабан и говорят ему:
– Мы слышали о тебе, человек.
– Скажите, что вы слышали?
– А то, что мы берем силой, а ты – уменьем. Кто кого поборет?
– Так. Верно, – сказал человек.
– Покажи же нам уменье!
– Я бы вам, братцы, показал, да оно у меня дома на крюке висит.
– То не беда ж! Достань и покажи. А не то мы тебя съедим!
– Ладно. Знаете что?
– А что же? – спросили его звери.
– Возьму я с собой волка и пойду за уменьем. А кабан и медведь пускай здесь нас дожидаются.
Дошел он с волком до своей хаты и говорит:
– Подожди тут, у порога, я сейчас с уменьем приду.
Волк остался, а человек пошел в хату, взял ружье да как выстрелит в волка, и убил его.
– Вот тебе и уменье!
Тогда человек вернулся в хату, набрал сала и колбас и пошел в лес.
– Принес ты уменье? – спросили его медведь и кабан.
– Принес, – отвечал человек.
Он наложил хворосту и стал жарить сало и колбасу. Стало оно пахнуть, а медведь и спрашивает:
– Что так хорошо пахнет? Дай и мне!
А человек показывает ему на кабана и говорит:
– Это он. Поди убей его. Он дюже смачный.
Медведь, недолго думавши, выкрутил дуб и убил кабана.
Человек его взял и начал смолить, и только поджарит – его сало и пригорит, а медведь его рвет и хватает.
– Подожди, пока осмолю! – закричал человек. – Не то и уменья не увидишь!
– Мне невтерпеж… Не удержаться… Такое оно смачное… Лучше привяжи меня, – сказал медведь.
Вот человек привязал его к дубу и спрашивает:
– Что, крепко ли я тебя привязал? Попробуй, можешь ли оторваться?
Медведь попробовал и говорит:
– Крепко. Теперь не оторвусь!
Тогда человек взял топор, убил медведя да и говорит:
– Вот вам всем троим мое уменье! Что, хорошо ли оно?!
Козел и баран
Жили-были хохол и жинка; у них были козел да баран.
– Ох, жинка, – сказал хохол, – прогоним козла и барана: они у нас только даром хлеб едят.
– Ото ж, ладно! Прогоним, человече.
– Убирайтесь, козел и баран, с нашего двора! Живите где хотите! – сказал хозяин и прогнал их.
Делать нечего: козел и баран сшили себе торбу и ушли. Идут да идут, идут да идут. Видят – посреди поля лежит волчья голова.
Баран-то был сильный, да трусливый, а козел – храбрый, да слабый.
Вот козел и говорит:
– Братику баран, бери волчью голову: ты сильный!
А баран отвечает:
– Бери ты, братику козел. Я боюсь – ты храбрый!
Долго они спорили; наконец подошли оба вместе, схватили волчью голову и спрятали в торбу.
Пошли дальше. Идут да идут, идут да идут… Видят, в поле огонь горит.
– Пойдем туда, братик, – сказал баран, – переночуем около огонька, чтобы нас волки не съели.
– Добре! Пойдем.
Подошли к огоньку, смотрят – а там волки кашу варят.
Перепугались они до полусмерти, но страха своего не показывают.
– А-а-а, здорово, молодцы!
– Здравствуйте, братцы, здравствуйте! Каша еще не кипит… а на мясо вы пригодитесь…
Баран шибко перепугался, а козел еще пуще того.
Козел одумался.
– У нас есть мясо, – сказал он. – Подай-ка, баран, волчью голову.
Баран вынул из торбы и принес.
– Эх, не ту… Принеси побольше.
Баран догадался, пошел к торбе и снова принес ту же голову.
– Да не ту же! Принеси самую большущую! – закричал козел.
Тут уж волки не на шутку перепугались; стали думать да гадать: как бы отсюда удрать.
– Славная у нас, братцы, теперь компания. И каша гарна кипит. Только долить нечем. Пойду я за водой, – сказал старший волк и ушел.
Другие волки ждали-ждали, перепугались, стали думать да гадать: как бы оттуда удрать.
Средний и говорит:
– Э, вражий сын! Ушел и сидит там: каша пригорает – нечем долить. Вот возьму я палку, поколочу его и пригоню сюда.
Как побежал он, так больше и не вернулся.
А третий сидел-сидел и весь трясся:
– Ой, – говорит, – вся каша пригорела! Побегу я за братьями да пригоню их сюда.
Убежал без оглядки, да и не вернулся.
Козел и баран обрадовались, стали хозяйничать. Козел и говорит:
– Станем, братец, скорее все хватать, чтобы всю кашу поесть. Пожалуй, волки сюда прибегут.
Между тем волки одумались:
– И чего мы, право, барана и козла испугались! Нас трое… Пойдем и съедим их, вражьих сынов.
Прибежали они в поле; костер уже потух, каша съедена, и баран и козел убежали. Стали волки думать да гадать, как бы козла да барана нагнать. Побежали по следам, смотрят – а они на дубе сидят.
Козел, что похрабрее был, на самый верх забрался, а баран трусливый пониже сидел.
– Ложись, братец, да ворожи, что нам делать с ними, – сказали волки самому мохнатому.
Тот лег под дуб и стал ворожить. Баран сидел на ветке и так дрожал, что все дерево тряслось, да вдруг как упадет на волка.
Храбрый козел не стал зевать, как закричит по-козлиному:
– Бе-бе-бе, давайте мне сюда ворожбита! Бе-бе-бе!
Волки так перепугались, так перепугались, что пустились бежать без оглядки, только мелькали их пятки.
Ведьма и солнцева сестра
В некотором царстве, в далеком государстве жил-был царь с царицей; у них был сын Иван-царевич, отроду немой.
Однажды, когда царевичу было двенадцать лет, он пошел к своему любимому конюху в конюшню. Конюх этот очень хорошо сказывал сказки, и царевич любил его слушать.
На этот раз конюх не стал рассказывать сказку, а с печалью сказал Ивану-царевичу:
– Слушай, мой добрый Иван-царевич, у твоей матушки скоро родится дочь, а тебе сестра. Она будет страшная ведьма и съест твоего отца, мать и других людей. Ступай скорее к отцу, попроси у него наилучшего коня, будто кататься, а сам уезжай отсюда куда глаза глядят… Лишь бы тебе от беды избавиться!
Иван-царевич прибежал к отцу и впервые заговорил: стал просить коня. Царь-отец так обрадовался, что сын говорит, что не стал и спрашивать, зачем ему нужен добрый конь. Он приказал выбрать наилучшего коня из своих табунов и оседлать для Ивана-царевича.
Иван-царевич сел на того коня и поехал куда глаза глядят. Долго-долго он ехал; приезжает к избушке – в ней жили две старушки-швеи.
Стал просить их Иван-царевич:
– Возьмите меня к себе жить.
Старухи отвечали:
– Мы бы рады тебя взять, Иван-царевич, да нам уж недолго осталось жить. Вот доломаем сундук иголок да изошьем сундук ниток – тотчас и смерть придет.
Иван-царевич заплакал и поехал дальше. Долго-долго ехал он; подъезжает к Вертодубу и просит:
– Прими меня к себе жить.
– Рад бы принять тебя, Иван-царевич, – отвечал Вертодуб, – да мне немного остается жить. Вот как повыдерну все эти дубы с корнями, тотчас за мною и смерть придет!
Пуще прежнего заплакал Иван-царевич и поехал дальше и дальше.
Подъезжает к Вернигору и стал его просить:
– Возьми, пожалуйста, меня к себе жить.
А ответ все один и тот же:
– Рад бы я взять тебя, Иван-царевич, да мне самому недолго жить. Видишь, поставлен я горы ворочать, как справлюсь с этими последними, – тут и смерть за мной придет.
Залился Иван-царевич горькими слезами и поехал еще дальше и дальше.
Приехал ко дворцу; дворец весь червонный6: горит, переливается. И выходит к нему гарна дивчина: во лбу солнце и под косой солнце.
– Кто ты такая? – спросил ее Иван-царевич.
– Я – солнцева сестра.
– Прими меня к себе жить!
– Иди! Добре! Будь дорогим гостем!
Приняла его солнцева сестра, кормила, поила, как за родным сыном ходила. Хорошо было жить царевичу, а все нет-нет да и взгрустнется по родимой сторонке: хочется ему знать, что в родном углу делается. Взойдет он на высокую гору, посмотрит в ту сторону, где его отец жил, вздыхает и горько плачет: все-все там съедено, только одни стены остались.
Однажды он так смотрел да плакал, а потом вернулся домой, глаза красные-красные. Солнцева сестра и спрашивает его:
– Отчего ты нынче, Иван-царевич, такой заплаканный?
– Ветром в глаза надуло, – отвечал он и вздохнул.
В другой раз он ответил то же самое. Солнцева сестра взяла да и запретила ветру дуть.
Когда в третий раз Иван-царевич вернулся в слезах, то солнцева сестра уж его словам не поверила и заставила во всем признаться. Стал он тогда ее просить:
– Отпусти ты меня, добра-молодца, на родину понаведаться. Шибко я стосковался: все не мило…
Солнцева сестра его не пускает, а он упрашивает, – так-то долго они препирались. Наконец упросил-таки.
– Нечего делать, Иван-царевич, отправляйся, коли тебе невмочь… Вот тебе в путь-дорогу подорожники: щетка, гребенка да два молодильных яблочка. Они тебе пригодятся.
Простился Иван-царевич с солнцевой сестрой и отправился в дальний путь.
Приехал к Вернигору, а тому только одну гору осталось своротить. Царевич взял свою щетку и бросил в чисто поле. Откуда ни возьмись, вдруг выросли из земли высокие-высокие горы, верхушками в небо упираются, и сколько их там – видимо-невидимо. Вернигор обрадовался, поблагодарил царевича и принялся за работу.
А Иван-царевич поехал дальше. Долго ли, коротко ли он ехал, приехал к Вертодубу. А тому всего три дуба вывернуть осталось. Царевич взял гребенку и кинул ее в чисто поле. Откуда ни возьмись зашумели, поднялись из земли и закачались густые дубовые леса, – дерево дерева толще!
Вертодуб обрадовался, поблагодарил царевича и начал столетние дубы выворачивать.
А Иван-царевич поехал дальше. Ехал он, ехал и доехал до той избушки, где жили старые швеи. Он дал старухам по яблочку; они съели и вмиг помолодели и подарили ему хусточку7: благодарили царевича.
– Как махнешь ты этой хусточкой – станет у тебя позади целое озеро.
Приезжает Иван-царевич домой: все пусто, все съедены. Выбежала его сестра навстречу, приголубила его и говорит:
– Садись, братец, поиграй на гуслях, а я пойду тебе обед сготовлю.
Царевич сел, печалится и бренчит на гуслях; вдруг из норки выбегает мышонок и говорит человеческим голосом:
– Спасайся, царевич! Беги отсюда скорее! Твоя сестра-ведьма ушла зубы точить. Она тебя съест.
Иван-царевич вышел из горницы, сел на коня и уехал назад.
А мышонок по струнам бегает: гусли бренчат, а сестра и не ведала, что братец ее ушел. Наточила она зубы, бросилась в горницу, глядь – там ни души нет, только мышонок в норку скользнул. Разозлилась ведьма, заскрежетала зубами и бросилась в погоню.
Иван-царевич услыхал шум, оглянулся – видит, сестра за ним на помеле несется, вот-вот нагонит его. Царевич махнул хусточкой, и стало за ним целое озеро, огромное и глубокое. Пока ведьма переплывала его, он уже умчался далеко. Понеслась ведьма еще быстрее; вот-вот уже близко…
Вертодуб угадал, что царевич от сестры спасается, и давай вырывать дубы с корнями да валить их на дорогу – целую гору накидал и загородил ведьме дорогу.
Пока она путь прочищала, грызла-грызла дубы, Иван-царевич умчался уже далеко.
Бросилась она догонять его, гналась-гналась… еще немного – и догонит… Тут Вернигор увидал ведьму, ухватился за самую высокую гору и повернул ее как раз поперек дороги, а на ту гору навалил еще другую. Пока ведьма карабкалась да лезла, Иван-царевич мчался да мчался и ускакал далеко.
Перебралась ведьма через горы и опять погналась за братом… Завидела его и кричит: «Теперь уж ты не уйдешь от меня!..»
Вот она все ближе… Вот уже нагоняет… В это самое время Иван-царевич доскакал до терема солнцевой сестрицы и громко закричал: «Солнце, солнце, отвори оконце!»
Солнцева сестрица живо отворила окно, и царевич вскочил туда вместе с конем.
Ведьма стала изо всей силы стучать в терем и просить, чтобы ей выдали брата.
– Нет, не выдам Ивана-царевича!.. Убирайся ты прочь! – сказала солнцева сестра и не послушала, не выдала.
Тогда ведьма говорит:
– Пусть Иван-царевич идет со мной на весы вешаться, – кто кого перевесит? Если я перевешу, так я его съем, а если он меня перевесит – пусть меня убьет.
Солнцева сестрица не пускала Ивана-царевича, уговаривала не ходить:
– Нет, не должен царевич ведьмы бояться, – сказал он и пошел.
Встретились они. Перед ними огромные весы. Сперва сел на весы Иван-царевич, а потом полезла ведьма… Только ступила она ногой, как весы взлетели высоко-высоко… Ивана-царевича подбросило с страшной силой вверх. Он полетел; летел-летел; летел да летел и попал на небо… Смотрит, перед ним знакомый терем, а в тереме солнцева сестрица… Он туда и влетел.
А злая ведьма осталась жить на земле и посейчас там где-то живет.
Bepul matn qismi tugad.
