Kitobni o'qish: «УЗНИКИ ЭМОЦИЙ. Том 1: «АНАЛОГ»»

Часть 1. Билет. Глава 1. Пролог

1951 год.

Вы знаете, что такое счастливый билетик? Вообще, откуда появилось это понятие, почему оно закрепилось в нашем сознании?

Давным‑давно, ещё при коммунизме, в обществе всегда и все старались говорить правду, и сознательность была «эталоном» правильного гражданина. Тогда, в далёком 1951‑м, в общественном транспорте стояли небольшие коробочки с рулоном билетиков для права проезда. В середине прозрачной крышки была прорезь для монет — куда просто так клали денежку, медную, конечно, не бумажную, — и она падала на резиновую ленту, которая продвигала её куда‑то внутрь железной коробки. Одновременно выдвигался билетик — честный обмен с правом проезда.

Каждый в стране знал: оплата проезда — святое. Этого никто не контролировал, а контролировали сами же пассажиры, которые ехали в транспорте, — неважно, трамвай, троллейбус или метро. Само слово «не заплатил» было сродни социальному преступлению — как курящий подросток на остановке. Сами же граждане, ожидающие транспорт, могли отвести его чуть ли не в детскую комнату милиции и найти его родителей!

Да‑да, так было, и это правда. Хотя сейчас, уважаемый читатель, вы, возможно, восприняли это как сказку или выдумку. Нет, правда, так и было — можете спросить у своих прабабушек и прадедушек! Всем им огромного здоровья и долголетия!

В один из летних дней 1951 года мальчик по имени Ваня поехал по заданию мамы на рынок — всего в пяти остановках от дома. В одной руке он гордо сжимал медный пятак — на проезд, а в другой — ещё несколько монеток. В охапку он нёс бидон для молока. Раньше именно так и покупали — в бидонах.

Обратно на транспорте молоко было не довезти: слишком жёсткими были рессоры у тогдашних автобусов. Долго служили, но трясли изрядно. Поэтому детишки ходили за молоком на рынок, к большой бочке, пешком.

Ивану повезло в этот день. Мама сказала:

— Доедешь до рынка на автобусе — раньше займёшь очередь, и молоко будет свежее.

Ваня гордился тем, что ему выпала такая честь — ехать как взрослый в большом автобусе, да ещё и за деньги, по‑настоящему, за целый пятак! Он испытывал настоящую гордость за себя и за то, что едет за молоком на автобусе, наблюдая, как его друзья и знакомые просто идут.

Он еле дотянулся до кассы, сам положил пятак в прорезь прозрачной крышки, а потом начал проворачивать ручку, чтобы монетка упала в ящик. Сбоку наконец показался его первый самостоятельно купленный билет! Это было событие.

Попутчик — пожилой мужчина — хотел помочь ему провернуть ручку, но Ваня резко, хотя и вежливо, сказал:

— Спасибо, я сам справлюсь, я взрослый.

Дедушка решил подыграть:

— Да, точно. Я вижу, ты сам едешь за молоком, — молодец.

Иван потянулся и наконец оторвал свой билетик за проезд. Он обнаружил на нём заветную серию — УЗ‑001. В школе, в раздевалке после уроков, он слышал, как мальчишки рассказывали о счастливых билетиках: что иногда попадались одинаковые цифры.

— Мне папа тогда принёс — там было 007, — говорил один.

— А у меня — 019, — отвечал другой.

Они спорили. Ваня запомнил одно: если две цифры повторяются, билетик счастливый. И, что странно, его надо обязательно разжевать и съесть, а перед этим — загадать желание!

Ваня подумал и сказал:

— Вот моё желание: всегда буду ездить на автобусе за молоком, чтобы успеть раньше всех!

Его прямо засветило изнутри. Он с радостью прожевал и проглотил билет.

На третьей остановке в автобус вошёл контролёр:

— Уважаемые пассажиры, предъявите билеты на проверку.

Ваня понял: билета у него нет, и будут проблемы. Но ещё тогда, в шесть лет, он уже был смышлён. Седовласый мужчина всё это видел — как Ваня загадал желание и съел своё право проезда в буквальном смысле. Он обратился к контролёру:

— Я заплачу за мальца.

Ваня снова одёрнул его:

— Не надо, я сам.

Он моментально опустил пятак из другой руки — часть денег, которые предназначались на молоко, — и быстро получил от железного ящика новый:

— Вот мой билет.

На следующей остановке он вышел. У входа на рынок стояла большая бочка с молоком. Около неё сидела продавщица, похожая сама на молоко: в белом, как снег, халате и в такой же шапочке. Ваня подошёл и сказал:

— У меня только на полбидона.

Продавщица молча налила ему литр молока и забрала мелочь, которая упала в её бездонный фартук.

Ваня шёл домой чернее ночи. Он понимал: была гордость и уважение к самому себе в начале пути, потом — счастье и безмерная радость оттого, что ему, впервые в жизни едущему на автобусе, сразу попался счастливый билет. А теперь — безмерный стыд, досада и грусть: домой маме он принесёт только полбидона.

Он шёл медленно, но потом понял: мама затем и послала его на автобусе, чтобы было быстрее, — и ускорил шаг.

Мама встретила его у дома:

— Сынок, всё хорошо?

— Нет, — ответил Иван. — Не хорошо.

Потом он со слезами на глазах рассказал, что приключилось.

— Сынок, знаешь, главное, что ты цел и невредим. А молоко… пусть полбидона, зато свежее‑пресвежее.

Иван обрадовался. На этот раз настроение не испортилось! Но утренние «качели» не давали ему покоя перед сном. Он никак не мог понять: вроде бы простые, обычные события, возникшие из ниоткуда, — почему они несут в себе такие перепады?

Пришла мама, поцеловала его перед сном, и он уснул.

Двадцать девять лет спустя…

Молодой доцент кафедры психологии Иван Сергеевич проснулся, как и всегда, ровно в шесть утра, и начал день с зарядки. Он видел сон, который напомнил ему далёкое детство. Ещё он ощутил чувство незаконченности: почти двадцать девять лет назад он задавал себе тот же вопрос, что и сейчас, — что важнее: чувства, которые внутри, или эмоции, которые снаружи? Что главнее?

Глава 2. Волнения

1980 год был знаменательным. Вся страна готовилась к Олимпиаде, и все министерства и ведомства, включая правительство, прекрасно понимали масштаб события.

Иван Сергеевич смотрел новости: на этот раз местом проведения спортивных состязаний мирового масштаба была выбрана страна, в которой он живёт.

Железная изоляция от «запрещённых» в то время веяний современной моды, зарубежных продуктов и жёлтой иностранной прессы приносила в массы спокойствие и размеренный уклад жизни. Резкий «вброс» инфоповодов такого масштаба плодил настроения предвкушения: хотелось заглянуть «за ширму» Запада и вкусить многое из того, что было недоступно простому гражданину.

В институте разговоры о разрастающейся эйфории предвкушения шли давно, и каждый слой общества понимал её «по-своему». Официально вся страна готовилась к Олимпиаде. Но были и те, кто давно променял радости простого обывателя на заморские шмотки и дефицитные зарубежные товары.

Предвкушение того, что скоро с Запада хлынет поток импортного разнообразия вместе с многочисленными спортивными делегациями, будоражило воображение не только простых граждан, но и «непростых». То тут, то там в стране возникали «вспышки» эйфории. И, как следствие, психика многих людей не выдерживала: они зацикливались на «западной» теме.

На прошлой неделе состоялось внеочередное совещание аналитиков Центра изучения психологической обстановки в стране, на которое пригласили и Ивана Сергеевича, и большую часть его руководителей.

Им поставили на первый взгляд предельно простую задачу: выработать метод работы с нестабильными гражданами, оценить качество медикаментозного и психиатрического лечения. А главное — изучить сроки накопительного эффекта препаратов.

Молодой доцент держал в руках исписанный листок, вырванный из блокнота, и детально изучал собственноручно написанный протокол собрания.

«Если они не знают, когда заканчивать терапию, но всем нужен ориентир — базовое состояние пациента, при котором в медицинской карте можно с уверенностью поставить штамп „здоров“ — то одними беседами, тестированием и карточками Роршаха не обойтись», — подумал он и повторил вслух:

— Пациент может притвориться, в конце концов!

Он встал и подошёл к шкафу с медицинской и научной литературой. Открыв стеклянную дверцу, он обратил внимание на изрядно потрёпанную книгу — «Об электроэнцефалограмме человека» Ганса Бергера (1929 год).

Он открыл её и начал медленно перелистывать уже знакомые страницы.

«Да, альфа-ритм, всё верно. Но каким образом можно определить с помощью аппарата ЭЭГ то, что мне нужно?» — в который раз за день задумался Иван Сергеевич и посмотрел на часы. Был полдень — пора обеда.

В те годы обед был ритуалом не только для научной элиты. В стране старались соблюдать традиции, никому до конца не понятные: «среда — рыбный день», «первое, второе и… компот» — обязательно из сухофруктов. Ну и, конечно, пришедшее ещё из детских садов и прочно закрепившееся в головах населения понятие «полдник»: третий, лёгкий приём пищи в конце рабочего дня — чай, бутерброд и, как правило, яблоко, взятое работником из дома.

Обычаев, истоков которых никто уже не помнил и над которыми никто не задумывался, было множество. Жизненная политика того времени была устроена просто: на всё был один ответ — «так принято или заведено». А кем принято, когда и как — не спрашивали и не обсуждали: «так не принято». Вот такой замкнутый круг.

Мысли о предстоящем обеде и лёгкое чувство голода отвлекли Ивана Сергеевича от научных размышлений, и он спустился в столовую.

Взяв поднос, он встал в очередь за раздатком и рассматривал одинаковые тарелки с одинаковым супом, одинаковым пюре с гуляшом и одинаковым капустно-морковным салатом. В конце раздатка он взял стакан с компотом — словно клонированный сотни раз — и пару кусочков чёрного хлеба. Положив горстку мелочи кассиру, он подумал: «Зато здесь полная стабильность, предсказуемость и однообразное спокойствие».

Обедая, он обнаружил, что большинство сидящих за столами одеты на удивление однообразно. В магазинах продавалась одна и та же одежда, сходившая с главной фабрики страны, а у многих на руках были похожие часы.

Он снова взглянул на циферблат: «А почему я не замечал всего этого раньше?»

В свои тридцать пять лет, имея за плечами несколько научных трудов — в том числе «Психологию поведения человека в зависимости от внешних факторов», — Иван Сергеевич не заметил, что сам, описывая влияние окружения на психику людей, не видит факторов, которые окружали его.

Ответ на его раздумья родился так же, как и остальные мысли, — спонтанно.

«Так нет ничего. Всё слилось». Часы сливались в дни, дни — в недели, недели — в месяцы. Окружающее однообразие завораживало стабильностью и воспринималось как фон самой жизни — жизни, которая не менялась.

Глава 3. Цикады

Выходной.

Он не выходил из дома целый день. Тридцать пять лет стали неким жизненным рубежом. Посвятив всю сознательную жизнь науке, Иван Сергеевич так и не обзавёлся семьёй. Его вторым домом был институт, в стенах которого он остался после учёбы. Путь от аспиранта до доцента кафедры психологии занял больше времени, чем положено.

«Нужных» связей в учёных кругах на заре научной деятельности у него не было. Теперешнее звание доцента было пределом карьерных возможностей. Давно смирившись со своим статусом, он считал однокомнатную квартиру — награду за выдающиеся научные труды и педагогическую работу — высшей точкой своих личных достижений. Глобально изменить свою жизнь он не мог, а может, и не хотел.

К вечеру, ощутив сонливость от бесцельно прожитого дня, он подошёл к зеркалу, установленному на массивном трюмо его родителей. Каждый раз, смотрясь в зеркало, он вспоминал их лица. А когда долго смотрел на своё отражение, вспоминал отца — и, казалось, видел его образ.

На этот раз на него смотрело безэмоциональное лицо. Сомов изображал странные гримасы: открывал рот, морщился, хмурился, поворачивал голову в сторону. Со стороны это смотрелось совершенно нелепо.

На улице начало смеркаться, но фонари ещё не включились. Он продолжал гримасничать перед зеркалом, словно маленький ребёнок. Неожиданно на кухне засвистел закипевший чайник. Неприятный звук заставил его поморщиться и пойти на кухню.

Он выключил чайник, и режущий уши звук смолк. Иван Сергеевич почувствовал облегчение: воцарилась благодатная тишина выходного дня, нарушаемая лишь тихими трелями стрижей, вездесуще снующих вокруг массивных берёз напротив открытой балконной двери.

Машинально его взгляд упал на одну из ладоней — она вспотела.

— Из-за чего я нервничал? — сам себя спросил он. — Неужели из-за этого свиста?

Насыпав в чашку щепотку мяты и чая и залив её кипятком, он вернул чайник на плиту. Удобно устроившись в кресле-качалке из плетёной лозы, Сомов с довольным лицом выдохнул и глотнул ароматную жидкость. По телу пробежала приятная расслабляющая волна, и на душе стало тепло и комфортно.

— Так что же происходит? — вслух произнёс он.

Кресло непроизвольно начало раскачиваться.

— Я что, снова нервничаю?

Заметив непроизвольные раскачивания, он резко поставил ноги на пол — и движения взад-вперёд остановились.

— Всё смешивается… Почему всё смешивается? — Иван Сергеевич завалил себя вопросами. И бесконечно спокойный вечер плавно превратился в анализ восприятия реакций на происходящее вокруг.

— Мы не замечаем обыденности, мы не отдаём себе отчёта… Мозг не отдаёт отчёта, мозг не замечает… Или… — Он замолчал.

За окном солнце совсем скрылось, и звуки, доносившиеся с балкона, сменились вечерними звонами цикад.

— Откуда они в средней полосе? Или это из-за жары?

Вставать с кресла не хотелось. Посмотрев на остатки уже совсем крепкого чая, он всё же сделал глоток. Теперь уже прохладный напиток подействовал на него иначе: в голове появилась ясность, а уличная свежесть добавила мыслям чёткости. Ни о каком сне не могло идти и речи.

Посмотрев на часы, Иван Сергеевич медленно поднялся с удобного кресла и вышел на балкон. На ещё чуть освещённом закатом небе появились первые звёзды, в домах напротив почти синхронно зажигался свет.

«И засыпает, и просыпается», — подумал Иван Сергеевич.

Он пытался в этот прекрасный выходной специально отвлечь свой пытливый ум от научных размышлений. Но мысли не уходили, а, наоборот, обрастали информацией, которую он раньше не замечал и не придавал ей никакого значения.

Взявшись за поручень обеими руками, он посмотрел вниз — в ноги ударила знакомая дрожь ощущения высоты.

— Так… Достаточно. — Он развернулся и шагнул в комнату, прилёг на диван и закрыл глаза.

— Внешние воздействия… Они действуют на нас, на наш мозг. Та волна от горячего чая, та дрожь от высоты… Что это? Что это такое? Почему мы ощущаем этот «голос» изнутри, а потом совершаем действия, желая продлить или, наоборот, остановить его?

Он зажёг спичку, посмотрел на пламя, медленно поднёс его к ладони и резко убрал.

— Даже если я не захочу, мозг всё равно даст команду, тело — выполнит.

— Хорошо, рефлексы… Не буду же я скатываться в своих рассуждениях до собаки Павлова. Меня интересуют долгие, планомерные воздействия и эмоциональный отклик, отклик мозга… Нервные импульсы?

Глаза сами закрылись.

— Нет, это в моменте… Тогда что? Отчего остаётся шлейф?

Он резко открыл глаза.

— Гормоны! — произнёс он. — Значит, виною всему гормоны, которые быстро не выходят из организма. Если рефлекс — это нервный импульс, то гормоны — это шлейф, это ключ…

Одновременно с этими словами он почувствовал глубокое облегчение и удовлетворённость собственными выводами. Звон цикад стал стихать, и Иван Сергеевич погрузился в сон.

Глава 4. Ректор

Утро выдалось на удивление бодрым. Иван Сергеевич крепко сжимал портфель и вкладывал особую ответственность в каждый шаг. Казалось, он пытается утрамбовать под собой асфальт тротуара: с таким аккуратным и выверенным перекатыванием с пятки на носок он старательно, метр за метром, приближался к входным дверям своей работы, к своему научному «второму» дому.

Ему показалось, что ноги не успевают за мозгом и телом. Он не просто торопился — он сгорал от нетерпения, желая сообщить то, что лишило его утренних ритуалов и завтрака. Он видел перед собой единственную цель — доложить срочную информацию самому ректору института психологии. По крайней мере, ему очень так хотелось. На самом деле могло случиться и так, что его умозаключения окажутся непринятыми, и жизнь вернётся в обычное русло. Но на тот момент в его сознании не было и тени сомнения: его идея «гениальна».

Иван Сергеевич никого не замечал. Зайдя в холл института, он слышал, как с ним здороваются, но, увидев стеклянный взгляд, направленный куда-то вперёд, люди оборачивались и, перешёптываясь, смотрели ему вслед.

Наконец он оказался у приёмной. Постучав, он открыл дверь. Увидев Сомова, секретарша сообщила, что ректор занят и ещё «некоторое» время придётся подождать.

— Сколько? — резко спросил Сомов, не здороваясь.

— Ну, знаете… Иван Сергеевич, — продолжила секретарша, — мало того что вы не здороваетесь, вы ещё и требуете от меня отчёт о регламенте рабочего времени моего руководителя.

— Понятно, — кратко буркнул Сомов в ответ, взял портфель двумя руками и сел у кабинета.

Время шло предательски медленно. Постоянные взгляды на часы не помогали. Иван Сергеевич даже постучал пальцем по циферблату — ему показалось, что минутная стрелка вообще остановилась.

Наконец он понемногу успокоился. Сознание начало замечать потёртость паркета, чуть увядшие листья монстеры, отсутствие преподавателей и студентов в коридоре — шла вторая пара лекций. Два часа ожидания были настолько сосредоточенными и долгими, что он не заметил звонков между парами.

Неожиданно открылась дверь, и в коридор вышел сам ректор — высокий седой мужчина в белой рубашке, жилетке и с аккуратными нарукавниками, обязательным атрибутом его каждодневного наряда.

— Иван Сергеевич? — удивлённо посмотрел он на взъерошенного Сомова. — Что вы тут делаете? А как же ваши лекции? Что случилось?

Сомов поднял голову, немного растерялся от сказанного, медленно поднялся и, не сводя взгляда с ректора, практически не моргая, вымолвил, запинаясь:

— В… пятницу… на собрании… вы говорили о волнениях… о том, что нужно узнать, где… где грань…

Он замолчал. Сильное волнение сыграло с ним злую шутку.

— Так. Иван, успокойтесь для начала, — ректор похлопал его по плечу и, спрятав курительную трубку обратно в карман жилетки, жестом пригласил его в кабинет. — Пойдёмте, пойдёмте, у меня есть немного времени.

Он повернулся к секретарше:

— Пятнадцать минут меня никого не пускать.

С этими словами он зашёл в кабинет вместе с Сомовым.

В кабинете ректор взял с подноса переговорного стола графин с водой и стакан, налил Ивану Сергеевичу и, усаживая его на стул, сказал:

— И положите, наконец, свой портфель.

Ректор сел за свой стол:

— Теперь я вас внимательно слушаю, Иван Сергеевич.

Немного успокоившись, Сомов выпил всю воду, поставил стакан на поднос и начал:

— Я… я знаю, как узнать, когда препараты подействовали на эмоционально нестабильных, и как определить, что пациент «здоров», точнее — «не опасен» для общества.

Ректор понимал, что Сомов начнёт очень долгий монолог, и решил проявить сноровку руководителя: смягчить беседу, одновременно дав ему «зелёный свет» и дав понять, что ему сейчас ох как не до фантазий Ивана Сергеевича.

— Давайте поступим так… — Он достал листок бумаги и протянул его Сомову. — Пишите заявку на моё имя: что вам необходимо для исследований.

Иван Сергеевич схватил листок, достал ручку и быстро начал писать: «Помещение не менее пятидесяти квадратных метров, аппарат ЭЭГ, графопостроитель, медицинское кресло». Затем так же быстро передал листок ректору.

Посмотрев на написанное, ректор на секунду задумался, но всё же подписал, понимая, что это очередная несостоявшаяся идея новоиспечённого деятеля науки. Однако опыт и мудрость не позволяли лишать шанса молодых сотрудников проявить себя.

— Зарегистрируйте это у секретаря, и вы можете уже сегодня обратиться в службу снабжения института. Но смею вас заверить: всё, что вы описали, есть в подшефной нашему заведению клинике, где проходят практику наши студенты. Я бы посоветовал сначала обратиться к нашему лаборанту — Александру Петровичу Волкову, который проводит занятия в клинике. И передайте ему: это моё распоряжение.

Сомов быстро встал и взял портфель:

— Спасибо, товарищ ректор, спасибо вам огромное! Я… я не подведу!

С этими словами он быстро вышел, не закрыв за собой дверь.

— В его годы мы были смиреннее, — философски подметил ректор и погрузился в ежедневные преподавательские отчёты.

Глава 5. Молодой деятель

Белый забор — таких в стране было множество — высился, как стена белокаменного кремля. Сомов шёл вдоль него уже пятнадцать минут. Справа росли могучие тополя, а слева тянулся бескрайний четырёхметровый монолит.

Да, именно сюда привозили тех, кого общество сочло «не такими, как все». Центральная больница психиатрической помощи населению не славилась ничем негативным. Наоборот, к «жителям» заведения относились с долей сострадания: «Им тяжело договориться с самими собой, не говоря уже об окружающих», — так считали многие. И порой сами привозили сюда, где «лечат душу», родных, друзей и близких.

Формально курс лечения или реабилитации — тут уж каждый трактовал терапию по-своему — занимал строго определённое количество дней. Но после возникал вопрос: вылечился ли «пациент» или он стал «как все»? Именно этим вопросом был сейчас занят мозг Ивана Сергеевича.

Путь вдоль стены казался ему само собой разумеющимся, и нескончаемая белая полоса то удлинялась, то укорачивалась с каждым шагом. Поток мыслей неожиданно остановился — так же, как и возникшие перед Сомовым ворота и КПП.

Без лишних разговоров, молча, он предъявил охраннику пропуск работника института психологии. Тот молча кивнул.

Внутренний двор был просторным и приветливым: округлые клумбы с разноцветными цветами напоминали пейзаж южного курорта. «Жители» в нейтральных серых костюмах контрастировали с этим пейзажем куда меньше, чем работники в белых халатах.

Навстречу, оживлённо беседуя, шла горстка студентов первого или второго курса — видимо, с практических занятий. Громкие фразы и жестикуляция будущей элиты психологии свидетельствовали о массе интересного, что они узнали на занятиях.

Чуть позади шёл молодой человек в белой рубашке и чёрных брюках — таких же, как у Ивана Сергеевича.

«Волков, — подумал Сомов. — Тот самый лаборант, о котором говорил ректор».

Когда студенты почти прошли через КПП, Волков поравнялся с Сомовым, широко улыбнулся и повернулся к Ивану Сергеевичу:

— Товарищ Сомов, это вы? Мне позвонили с деканата.

Он замолчал, всем видом показывая, что задал вопрос, и недвусмысленно, почти смешно, заморгал.

— А, вы, значит, Александр Волков? Приятно познакомиться. И знаете, странно, что я не встречал вас в стенах института раньше.

Волков замешкался. Он всегда стеснялся того, что, закончив медицинское училище, не стал продолжать обучение в институте по личным обстоятельствам. Так он говорил всем. Но на самом деле всё было куда прозаичнее: он, как и Сомов, не мечтал о карьере — его вполне устраивала настоящая жизнь. Встречать студентов каждый день, показывать им различные генезы заболеваний и рассказывать о результатах ЭЭГ. Работа не пыльная, и в свои двадцать пять Саша знал, что неплохо устроился.

— Я… я недавно здесь… перевёлся… из другого города.

Сомов, знавший об истинной цели посещения этого заведения, стоять и общаться с молодым лаборантом у цветочной клумбы явно не собирался.

— Саша, вы позволите, если я буду вас так называть?

— Да, конечно, Иван Сергеевич, — поспешно ответил Волков.

— В таком случае считайте меня на сегодня своим студентом! — как-то восторженно сказал Сомов. — Мне нужно посмотреть результаты ЭЭГ пациентов — желательно различного генеза, но прибывших приблизительно в одно и то же время.

Волков очень хотел пообщаться с целым «доцентом» кафедры психологии на нерабочие темы, но молодому деятелю науки ничего не оставалось, как ответить:

— Конечно, пойдёмте. Тем более меня предупредили.

С этими словами он быстро зашагал вдоль цветочной аллеи к зданию с белыми колоннами. С цветом колонн сливались халаты работников, выводивших некоторых пациентов на прогулку. Забавное зрелище: издалека видно, как из входных дверей выходит пациент, спускается по лестнице один, а потом, словно из ниоткуда, появляются двое работников в белых халатах.

Сомов, засмотревшись на эту сцену, невольно выругался себе под нос:

— Чёрт знает что…

— Что, что? — переспросил Александр.

— Нет, ничего. Странно у вас тут всё.

Сомов огляделся вокруг. Все присутствовавшие возле центрального здания, на большой асфальтированной площадке, лишь молчаливо переглядывались. Беседу вели только он и молодой лаборант.

Сомов почувствовал лёгкий дискомфорт, увидев среди деревьев вышку с наблюдателем, у которого в руках был бинокль.

— Ах, это, — невозмутимо ответил Волков. — Некоторые сбегают. Этого здесь не любят.

Иван Сергеевич ощутил присутствие понятия «режим», невольно вспомнив своё послевоенное детство.

— Вы помните, когда наш соотечественник первым полетел в космос? — Иван Сергеевич решил поговорить на отвлечённые темы, а заодно понять, сколько же лет Александру.

— Да, помню, товарищ Сомов. А ещё в садик ходил.

«Значит, ему чуть меньше тридцати, — подумал Сомов. — Ну, неплохо: общительный, исполнительный, трудолюбивый. Мне нужен именно такой ассистент».

«А это я не изложил в заявке, которую подписывал у ректора», — пронеслось в голове у Волкова.

Нужный человек стоял здесь, перед ним. Иван Сергеевич твёрдо решил: Волков — именно тот. Теперь его мозг был занят другим: как убедить ректора временно откомандировать лаборанта без высшего образования в институт на должность помощника доцента кафедры психологии.

Глава 6. Начало

Не взглядом будничным, не взором утомлённым,

А духом трезвым, сердцем просветлённым:

Лишь так откроется сокрытая черта —

Что жизнь таит, не говоря ни слова никогда.

— Марк Аврелий

«Интересный у вас листочек в рамке», — Иван Сергеевич зашёл в кабинет Саши.

Ничего, кроме стола со стулом, небольшого стеклянного шкафа и кресла, в помещении не было. Всё вокруг, включая кафель не только на полу, но и на стенах, походило на «перевязочную».

Зайдя первым в свой «кабинет», Волков открыл окно и, будто по привычке, немного подался всем телом вперёд через подоконник, оглядывая прогулочный двор.

«Машинальный жест, — подумал Сомов. — Он любознательный».

Иван Сергеевич продолжал смотреть на единственный «портрет» с цитатой Аврелия.

— Ах, это, — стеснительно ответил Волков. — Это от прежнего хозяина кабинета. Элита, вышедшая на пенсию. Мой предшественник был революционером не только в прошлом — в прямом смысле, — но и в своих методах влияния на больных… Ой, простите, на пациентов. Он искал ответы в цитатах древних философов.

После сказанного Александром Иван Сергеевич задумался:

— Как много в этих строках… Определённо, предшественник Волкова был «ценным экспонатом» в мире науки. Саша, я не хочу показаться настойчивым, но вы знаете, зачем я здесь?

Он вопросительно посмотрел на лаборанта, в руках которого неожиданно оказались чайник и кружка.

— Чаю?

Сомов без слов подошёл к Волкову, взял у него из рук чайник, поставил кружку на стол, посмотрел на банку кофе, принесённую в портфеле, и залил кипятком чашку с сухими листьями, насыпанными Александром.

— Это крайний раз. Никакого чая. Теперь мы пьём кофе. Саша, пока ваш чудесный напиток не остыл, могу я попросить принести то, о чём я спрашивал, — свежие электроэнцефалограммы поступивших сегодня? Вы наверняка знакомили с ними сегодняшних студентов?

— Да, разумеется, Иван Сергеевич, — ответил Волков.

Он всё понимал с полуслова, но незаметно для себя его речь и действия словно выходили из-под собственного контроля: он неосознанно тянул время. Возможно, Сомову это показалось.

— Не забудьте медицинские карты с анамнезом, — чуть повысив голос для собственной уверенности, чтобы выходящий из кабинета Волков точно услышал обо всех вещах, необходимых Сомову, добавил Иван Сергеевич.

Когда Иван Сергеевич остался один, он тоже машинально подошёл к окну и немного подался вперёд, выглядывая во двор. Он увидел строго напротив их окна одиноко стоящего старца с белой, как снег, бородой, одетого в серый костюм «жителей» клиники. Тот стоял и смотрел прямо в глаза Сомову.

— Марк Аврелий, — произнёс старец так, чтобы Сомов точно услышал.

— Что, простите? — ещё дальше наклонился из окна Сомов.

— «Не бойся повторять заветы прежних лет, пусть обратились в прах они давно. Их мудрость возраста не знает — она жива, ей быть дано».

С этими словами старец быстро повернулся и удалился в заросли ближайшей аллеи, словно его здесь и не было.

Сомов обернулся и увидел Сашу с большой стопкой папок.

— Кто это? — показал на окно Сомов. — Какой-то старец читал мне цитаты прямо снизу. Он стоял тут, напротив окна.

Неожиданно папки выскользнули из рук Волкова. Он неспешно наклонился и начал собирать документы, аккуратно складывая их на стол. Через пару минут он закончил:

— Игорь Викторович был очень хорошим человеком. Он много кому тут помогал. Почти всем, включая меня. Его не стало… Уже год как прошёл.

— Но кого я видел? С кем разговаривал?

— Я не знаю… — как-то отстранённо замешкался Волков, опуская глаза. — Вот, я принёс всё, что вы просили.

— Вы позволите? — Саша указал на банку с ароматными молотыми зёрнами. — Давно такого не пил.

— Да, пожалуйста, — ответил Сомов.

Он уже сидел за столом лаборанта и с ходу начал рассматривать бумаги. Саша ничего не сказал и не счёл наглостью факт занятого рабочего места: «Всё-таки он доцент». Он спокойно налил себе кофе, сел в кресло и закрыл глаза. Он понимал, что принесённые документы поглотили сознание Сомова.

«На первый взгляд всё вроде бы нормально, но что-то есть похожее в этих графиках. Разные участки мозга показывают разные значения, разные колебания. Диаграммы, на первый взгляд, у всех разные. Но почему они странным образом повторяются на диаграммах, которые принадлежат разным людям? Почему это происходит? Из-за чего?» — Иван Сергеевич сидел и тихо всматривался в эти графики.

В какой-то момент линии начали соединяться: они накладывались друг на друга, и очертания принимали одинаковую форму. Он взял в руки три листка, положил рядом с собой и красным карандашом обвёл повторяющиеся линии.

«Это не странно, это поразительно! У разных людей графики, показывающие изменения возмущения коры головного мозга, странным образом повторяются — в буквальном смысле этого слова! Что же это значит? Почему это происходит? Неужели эти абсолютно разные люди, которые, к несчастью, попали сюда по схожим причинам…» — он сделал паузу. — «Между этими причинами и их попаданием сюда, выходит, есть прямая связь! Они идентичны, абсолютно идентичны!»

«Получается, их нестабильное эмоциональное состояние одинаковым образом отражается на диаграммах».

«Значения практически идентичны».

«Выходит, это — следствие изменяющегося гормонального фона!»

«Мозг реагирует на гормоны и порождает внутренние эмоции, которые затем читаются на их лице, в их жестах, в их интонации!»

«Эти изменения… нет, точнее, эти колебания, которые я вижу, — и есть изменения гормонального фона!»

«Остаётся привязать каждое эмоциональное состояние к определённому виду гормонов».

«Да, нужна матрица гормонального состояния».

«Если я найду много схожих линий на графиках, то смогу провести параллель. А затем, приложив гормональную матрицу к любому из графиков, смогу определить уровень выработки гормонов в их организме!»

«Если с помощью ЭЭГ можно увидеть нестабильность изменения электрических колебаний коры головного мозга и, как следствие, изменения эмоционального состояния субъектов, остаётся только изготовить эту матрицу. А после взять одного субъекта и медикаментозно изменять его эмоциональное состояние».

«А после я приложу гормональную матрицу и составлю график уменьшения количества выработки гормонов!»

«Нужно дойти до самого предела и узнать, где та грань, где тот минимум, когда воля человека станет ему не подвластна!»

«Это и есть решение поставленной задачи — оно способно многое изменить».

Сомов закончил анализировать документы и обнаружил, что за окном начало темнеть. Уезжать из клиники он не планировал. Он тихонько тронул за плечо Сашу. Тот быстро открыл глаза, протёр лицо руками.

— Прошу прощения, Иван Сергеевич. У нас тут столько кислорода… Чуть расслабишься и… вот.

Сомова не интересовало, что Саша мирно дремал, пока он писал черновик отчёта для ректора и комиссии.

— У вас имеются палаты для персонала на случай увеличения смены дежурных? Я планирую остаться до завтра.

Саша встал с кресла и, не задавая вопросов, направился к двери кабинета.

— Да, конечно, Иван Сергеевич, пойдёмте.

Этот день вписал в историю сознания Сомова огромный пласт информации. Силы человеческого организма, к сожалению, требуют восстановления. Иван Сергеевич почти моментально погрузился на металлической кушетке с пружинами в комнате дежурного персонала.

Глава 7. Метод Сомова

Тщеславию уподобляться — что с головою в мёд нырнуть:

Предел почувствовать не сможешь — владыки мёда вонзят иглу в грудь.

— Гераклит

Треугольный луч, исходящий из слайдоскопа в центре аудитории, неспешно мигал в такт сменяющимся слайдам. Иван Сергеевич основательно подготовился к «главной» предзащите в своей жизни.

Предзащита промежуточного отчёта для учёного совета, состоявшего из научных руководителей, прибывших из разных уголков страны, проходила в лекционном зале института психологии с задёрнутыми шторами. В зале царила полная тишина, нарушаемая лишь щелчками механизма смены слайдов.

— Таким образом, мы видим, что на ЭЭГ пациентов есть очевидные идентичные кривые, в большей или меньшей степени выраженные — в зависимости от медикаментозного подхода к лечению и степени выраженности нестабильности эмоционального состояния, — произнёс Сомов. — У меня всё, товарищи.

С этими словами он нажал выключатель на кафедре, и проектор погас. Шторы медленно начали раздвигаться, наполняя лекторий солнечными лучами. Многие из присутствующих с непривычки зажмурились или прикрыли глаза ладонью.

— Позволите? — пожилой оппонент из зала поднял руку, затем встал и представился: — Доктор Фабричный, начальник кафедры психологии, Сибирский филиал. Я внимательно выслушал ваш доклад. В целом всё разумно и теоретически правильно изложено. К теории у меня вопросов нет, — он снял очки, достал скомканный носовой платок, принялся усердно протирать стёкла, затем надел очки обратно и продолжил: — Но хотелось бы понимать, как вы планируете «довести» уровень выработки гормонов до самого «минимума». Это может погубить пациента. Препараты… знаете ли, и нейролептики, и нормотимики, и антидепрессанты сейчас в большом арсенале.

Тут он огляделся по сторонам. Среди присутствующих появилось оживление: начались перешёптывания, и многие, кивая, говорили вслух:

— Да… да… Он абсолютно прав!

И смотрели на «сибирского» доктора наук.

Иван Сергеевич, отдавший всю свою энергию описанию хода исследований ЭЭГ пациентов, посмотрел на ректора своего института. В его глазах чувствовалась мучительная боль. Этот взгляд ректор сразу «считал» как зов о помощи коллеги в этих нелёгких дебатах.

Ректор встал со своего места и направился к кафедре, где стоял измождённый двухчасовым выступлением Сомов. Нет, в его решении поддержать и продолжить спич молодого доцента было не только желание помочь коллеге. Здесь включалась большая политика.

Решение о возможных испытаниях и подтверждении теории эмоциональных матриц с использованием аппарата ЭЭГ сулило колоссальное финансирование проекту и институту. То, что именно его институт психологии первым решился объявить научному миру о решении вопроса о сроках содержания психологически нестабильных граждан в клиниках, имело огромное значение. Заявленный «Метод Сомова» в случае успешной реализации экономил бы гигантские средства на уровне государственной программы здравоохранения. Ректор прекрасно понимал это, поэтому перед научным советом сделал пару звонков «нужным» людям «туда».

Встав за кафедру, он вежливо наклонился к Сомову и чуть слышно, на ухо, сказал:

— Отдохните пока… на первом ряду.

Уважительным жестом он указал на ближайшие кресла.

— С вашего позволения, товарищи, на правах организатора этого совета я начну.

Непривычно громкий и отчётливый бас ректора пронёсся эхом по аудитории. Его голос никак не соответствовал обычной манере его общения в стенах аудиторий. Он знал: именно сейчас, в этот момент, он должен быть прямолинеен и жёсток, иначе голосов на всеобщем голосовании может не хватить.

— Во-первых, спасибо, Иван Сергеевич, за столь полный и объективный доклад, — произнёс ректор.

Сомов встал и вежливо кивнул всем присутствующим.

— Присаживайтесь, — продолжил ректор. — Начну с того, что необходимая база оборудования, персонал и документация подготовлены. Мы рассчитываем начать эксперименты, не теряя драгоценного времени. Мы все знаем, что скоро в страну хлынет поток импорта и зарубежных веяний в связи с началом Олимпиады. Времени у нас немного.

Фабричный не унимался:

— Вы полагаете, что эксперименты такого уровня можно проводить в публичных стенах института психологии, в самом центре города? Вас не пугает резонанс общественности?

В зале воцарилась пауза. Ректор опустил глаза, затем достал из внутреннего кармана тубус с очками от дальнозоркости, аккуратно раскрыл их и надел. В его руках, словно он уже ждал такого вопроса, появился обычный неприметный листок стандартной жёлтой бумаги. Без излишних преамбул он начал читать:

— Дата. Верховный Совет. Распоряжение. Ввиду сложившейся обстановки организовать временное размещение лаборатории по исследованию эмоциональных состояний граждан в здании исследовательского центра «Маяк» на Кольском полуострове. Все организационно-штатные мероприятия возложить на ректора главного института психологии. Подпись.

Сняв очки и положив листок на стол, ректор ещё раз посмотрел на присутствующих.

— Начнём голосование, — сказал он совершенно спокойным и привычным тихим тоном, который тем не менее услышали все.

Никто не стал ни обсуждать, ни оспаривать того, что всех собрали для решения вопроса о легитимности эксперимента, хотя «наверху» решение уже было принято. Руки начали подниматься одна за другой.

Секретарь ректора, ведя протокол, встала и пересчитала присутствующих.

— Все, — доложила она ректору и передала протокол учёного совета.

— В таком случае благодарю всех, кто прибыл сегодня на научный совет, и не смею более никого задерживать, — с этими словами ректор сошёл с кафедры и начал о чём-то разговаривать с секретаршей, перебирая исписанные листки протокола.

Тем временем присутствующие неспешно выходили мимо стоявшего у первого ряда Сомова и жали ему руки. Иван Сергеевич жал руки в ответ, кому-то кивал…

Когда последний из оппонентов вышел, Сомов подошёл к ректору:

— Товарищ ректор, я… мне… Разрешите забрать Волкова из клиники?

Ректор странно посмотрел на Сомова, удивляясь, насколько приземлённо думают люди разных слоёв общества. Но что поделать: каждый находился на своей ступеньке иерархической системы и решал задачи своего уровня.

— Раз это вам необходимо, берите. И не тяните с оформлением документов по переводу. В начале следующей недели вы открываете командировку. Без конечной даты — повторяю, без. И да, сразу подберите себе того, кого планируете «лечить» этим, — он показал на слайдоскоп.

Сомов тоже посмотрел на слайдоскоп. Все слайды стояли абсолютно ровно и симметрично — как и выстроенный в его голове алгоритм действий, нацеленный на гарантированный успех.

Глава 8. Фёдор

Озвученная мысль пребудет светочем во мгле,

Помочь душе найти дорогу на земле.

— Сократ

Александр Петрович сидел на деревянной скамье в зале ожидания железнодорожного вокзала. На коленях у него лежала тряпичная сумка — «портфель», смешно раздутый от обилия затолканных внутрь вещей. Он часто поглядывал на часы и на двери фойе.

Рядом, привычно положив руки на колени, смиренно сидел человек лет двадцати — двадцати пяти, одетый в серый комбинезон и лёгкую тёмную ветровку. На голове красовалась нелепая летняя панама. Ничего особенного в этом «будущем» пассажире, ожидавшем своего поезда в безликой толпе под крышей вокзала, не было. Но одна деталь, касавшаяся его «спутника», была понятна только Волкову.

Молодой человек непрерывно, почти без пауз, что-то бормотал себе под нос.

— А ты не можешь без этого? — повернувшись к Фёдору, спросил Волков.

Фёдор даже не среагировал на Александра. В его монотонном бубнении лишь отчётливо прозвучала фраза:

— Почти всегда.

Потом бубнение продолжилось — оно напоминало бессвязный набор слов, звуков, иногда каких-то вздохов.

— Только когда сплю, я не слышу вопросов, — снова отчётливо расслышал Саша.

Волков обвёл взглядом высокий свод потолка вокзала, вздохнул и снова посмотрел на часы.

Иван Сергеевич Сомов стоял у почтового вагона и лично руководил погрузкой оборудования такелажниками.

— Осторожнее с этим ящиком, пожалуйста! Я прошу вас, осторожнее! — ящик и впрямь был очень большой и еле вмещался в проём товарного вагона.

Сомов нарисовал на нём мелом шестерёнку — как и на всех остальных ящиках. Уже погружённые ящики скрывались в темноте вагона: они были выкрашены в тёмно-зелёный цвет. Такелажники постоянно переглядывались, передвигая очередной ящик: они не понимали, что внутри, но не решались завести разговор с Сомовым.

Иван Сергеевич делал отметки в длинном списке и понимал, что до отправления оставалось меньше часа. Он невольно вспомнил тот листок, где просил у ректора доступ к аппарату ЭЭГ, графопостроителю и… Волкову. В итоге он смог собрать всё для организации удалённой лаборатории в сжатые сроки. Но та первая бумага, та первая просьба по-прежнему стояла перед глазами.

«Как быстро всё может поменяться», — подумал Иван Сергеевич. Он вспомнил оранжевый закат выходного дня, цикад, стрижей… На сердце стало одновременно чуть тоскливо и тепло.

Предстоящая дорога на Кольский «Маяк» его не смущала. Там уже не первый год был налажен быт, работала охрана, подведены необходимые коммуникации. По слухам, вокруг второго экспериментально запущенного реактора выросло небольшое поселение. Ощущение того, что он едет не в никуда, добавляло изнутри чувство значимости — как будто его там уже «ждут». Он постепенно настраивался на «новый» этап своей жизни, и эта поездка была своеобразным мостом между прошлым и будущим — и мост этот он построил сам…

Погрузка закончилась. Сомов поспешил в вокзал за своими спутниками. Войдя в холл, он сразу увидел Волкова и Фёдора. Александр вскочил:

— Иван Сергеевич! — он снова взглянул на часы. — Нам уже прям совсем пора!

Сомов пригласительно махнул рукой, и Волков с Фёдором поспешно направились за ним к своему вагону. Купе было выкуплено на четверых: Сомов и Фёдор разместились внизу, а Саша сразу залез на верхнюю полку.

Через несколько минут поезд тронулся — с коротким стуком первого толчка в месте стыка вагонов. Бубнение Фёдора стало ещё тише. Может, от стука колёс, а может, оттого, что Сомов и Волков уже привыкли к нему, — так или иначе, звуки приглушились.

Александр задремал. Фёдор просто лежал и смотрел на гладкую поверхность покрытия верхней полки над ним. Взгляд Сомова был устремлён куда-то вдаль; внутри роились десятки мыслей. Чем дольше они ехали, тем более размытыми становились мысли, и мозг отдыхал. Его глаза закрывались. Он задремал.

Утро началось с яркого света. Сотни километров, которые поезд проехал за ночь, сменили ландшафт: вокруг расстилалась белая заснеженная равнина.

Дверь в купе резко открыл проводник, вежливо проверил документы и билеты и предложил чаю. Когда металлические подстаканники со стаканами и горячей тёмной жидкостью стояли на столе, все трое уже проснулись и молча смотрели на блестящую гладь за окном.

Взяв подстаканник в руки, Иван Сергеевич посмотрел на чай, потом на Сашу:

— Саш, я давно хотел спросить: что за «чай» ты мне тогда налил?

Волков напрягся от неожиданности:

— Так… это… «Наследие» прошлого хозяина кабинета. Я же говорил: он практиковал нестандартные методы, всех поил травяными отварами. Больно уж хорошо он в них разбирался!

— И что ты мне налил за «отвар»? — с прищуром спросил Сомов.

Волков пожал плечами:

— Да я и сам не знаю. Он один там в банке стоял. Приятно мятой так пах — я иногда и сам его пил, когда чай заканчивался. Мята какая-то с чем-то…

Сомов снова посмотрел на подстаканник:

— Да… Обычный «отвар», наверное…

— Саша, а скажи мне: у кого-то есть доступ к твоему кабинету, кроме тебя?

— Нет, Иван Сергеевич. Я лаборант, и там, кроме моего стола, ничего и нет.

— Это хорошо, Саша. Очень хорошо.

Сомов уже понимал, что произошло тогда в клинике: почему он разговаривал с несуществующим человеком, откуда взялся тот старец и почему мозг выдал готовым монологом принцип определения гормональной «стабильности» с помощью эмоциональных матриц.

«По прибытии на „Маяк“ надо дать срочную телефонограмму о консервации содержимого той „баночки“ прошлого владельца кабинета для последующего анализа», — подумал он.

Фёдор продолжал что-то бормотать себе под нос, но этого уже никто не замечал. До станции «Маяк» оставался один световой день.

Глава 9. «Маяк»

Верхушка айсберга, подобная искре,

В глубоких недрах с газом,

Способна мысли начертать,

Доселе неизведанные глазу.

Так Парменид твердил сквозь холод и года:

Лишь в сокровенном — истинная правда, не мечта.

— Парменид Элейский

1974 год. Кольский полуостров.

Ледники двигались, как тяжёлые медленные звери, перемалывая скалы и стирая в пыль всё, что попадалось на пути. Но маяк стоял. Он был здесь задолго до того, как пришёл лёд, задолго до того, как океан отступил, обнажив острова и косы и превратив прежние воды в сушу. Никто не знал, когда его возвели. Ни летописей, ни преданий, ни даже намёков на строителей. Только сам маяк — как молчаливое свидетельство чего-то, что было раньше.

Когда группа исследователей в 1973 году наткнулась на выступающую из-под снега и мёрзлой земли полусферу, они сперва приняли её за природное образование. Слишком уж ровной казалась эта выпуклость, слишком правильной, чтобы быть делом рук человека. Но стоило расчистить снег, как стали видны швы — не трещины, а стыки каменных плит, подогнанных друг к другу с такой точностью, что лезвие ножа не проходило между ними.

Анатолий Павлович Нестеров провёл ладонью по шершавой поверхности и вдруг ощутил странную вещь: холод камня был не просто холодом мерзлоты — он был древним. Будто этот камень помнил солёную воду, штормы, приливы и отливы, когда на месте этих скал плескался океан.

— Это не природа, — тихо сказал он. — Это строили. И строили так, чтобы стояло вечно.

Археологи расчистили проём и вошли внутрь. В центре круглого зала зиял колодец — вертикальная шахта, уходившая вниз, в глубь земли, туда, где холод был не просто погодой, а состоянием материи. Стены шахты были гладкими, будто отполированными временем, но не разрушенными. Это были стены здания, которое в незапамятные времена оказалось закованным во льдах. Казалось, сама мерзлота, обступив маяк со всех сторон, стала его защитой — законсервировала его, как в ледяной капсуле.

— Шахта уходит вниз, — сказал один из инженеров, заглядывая в темноту. — И она не обрушена. Стены держатся.

— Потому что их строили под водой, — неожиданно произнёс Анатолий Павлович. — Их изначально возводили так, чтобы они выдержали тайфуны и цунами. Этот маяк когда-то стоял посреди океана, который был на месте нынешних островов. Ледники пришли позже и обступили его, а вода ушла. Он — остался.

Никто не знал, сколько тысяч лет маяк простоял в этих местах. Никто не знал, кто его строил. Но теперь он стал чем-то большим, чем просто руинами. Его конструкция превратилась в готовую шахту — идеальную для размещения реакторной установки.

Идея пришла не сразу, но, когда пришла, показалась единственно верной.

— Мы не будем рыть новую шахту, — сказал Анатолий Павлович на совещании, разложив схемы на ящике посреди палатки. — Мы укрепим эти стены бетоном, герметизируем стыки, проложим коммуникации по укреплённым стенам. И прямо здесь, внутри этого древнего сооружения, разместим реакторную установку.

Споры шли до рассвета. Кто-то говорил, что это безумие — ставить ядерный реактор в руинах неизвестного происхождения. Кто-то возражал, что именно здесь, в вечной мерзлоте, реактор будет максимально изолирован от внешней среды, а охлаждение ему подарила сама природа. Решающим аргументом в конце концов стала не наука и не романтика, а простая арифметика: строить с нуля в этих условиях стоило бы вдвое дороже и заняло бы втрое больше времени.

Так началась история станции «Маяк». Название родилось само собой — от купола, который даже в пургу был виден издалека, как свет в темноте.

Пусконаладочные работы шли тяжело. Мерзлота не прощала ошибок: малейший перегрев — и грунт начинал «плыть», грозя обрушить стены. Анатолий Павлович проверял каждый шов, каждую трубу, каждый датчик. Он знал: если здесь что-то пойдёт не так, последствия будут не просто серьёзными — они будут необратимыми.

И когда в середине 1974 года реактор второго энергоблока впервые вышел на проектную мощность, он стоял у пульта и смотрел, как стрелки приборов замирают на расчётных значениях.

— Работает, — тихо произнёс он, будто боялся спугнуть удачу. — Работает.

Рядом с энергоустановкой начали возводить исследовательский комплекс. Сначала он был нужен для контроля за состоянием реактора: как ведёт себя бетон, как реагируют датчики, как меняется температура грунта. Очень скоро стало ясно: станция вырабатывает столько энергии, что её хватает не только на собственные нужды, но и на десятки дополнительных потребителей.

Именно тогда, в конце семидесятых, на «Маяк» начали приезжать учёные из разных институтов. Физики, геологи, биологи — все хотели использовать избыточные мощности для своих экспериментов.

И однажды, незадолго до прибытия делегации из Главного института психологии, в кабинет к Анатолию Павловичу явился молодой сотрудник Министерства общей безопасности — лейтенант Шаповалов. Он стоял в строгом офицерском кителе, и во взгляде его читалась готовность к любой неожиданности.

— Товарищ Нестеров, — чётко доложил он, — назначен на должность начальника службы общей безопасности объекта. Поступил в ваше распоряжение.

Анатолий Павлович кивнул, оценивающе глянул на лейтенанта: молодой, собранный, без лишней суеты.

— Добро пожаловать на «Маяк», — сдержанно произнёс он. — Здесь тишина обманчива. За каждым метром — тонны мерзлоты и ответственности.

Шаповалов чуть расправил плечи:

— Принято, товарищ Нестеров. Готов приступить к исполнению обязанностей.

Анатолий Павлович открыл ящик стола, достал телефонограмму и положил её перед лейтенантом:

— Через несколько дней сюда прибывает делегация из Главного института психологии страны. Они планируют развернуть лабораторию для исследований в области эмоциональной стабильности и поведенческих реакций. Задача службы безопасности — обеспечить режим, контроль доступа и сохранность оборудования. И главное — никаких утечек информации.

Лейтенант пробежал глазами текст телефонограммы и кивнул:

— Понял. Организую дежурства, проверю периметр, подготовлю пропускной режим.

— Хорошо, — коротко ответил Анатолий Павлович. — У нас тут не просто реактор. Это место, где тишина — тоже часть работы.

А теперь, в 1980 году, поезд, грохоча на стыках, нёсся по северной ветке, увозя троих пассажиров всё дальше от столицы, всё ближе к краю земли.

Эта ветка была тупиковой, конечной: дальше рельсы обрывались у небольшой станции, где не было ничего, кроме низкой платформы, сигнального фонаря да покосившегося указателя. Здесь заканчивалась железная дорога и начиналась другая реальность — холодная, строгая, будто специально созданная для того, чтобы отсекать лишнее.

Иван Сергеевич Сомов сидел у окна, прижимая к груди папку с чертежами и схемами. Рядом, на нижней полке, дремал Александр Петрович Волков, уткнувшись носом в воротник пальто. Напротив, у противоположного окна, сидел Фёдор. Он не спал. Он вообще, казалось, не умел спать спокойно. Его губы беззвучно шевелились, выдавая поток мыслей, которые он не мог удержать внутри.

— Почти всегда, — вдруг отчётливо произнёс Фёдор, глядя в темноту за стеклом. — Почти всегда я слышу вопросы. Даже когда никто не спрашивает.

Сомов обернулся, посмотрел на него, потом снова уставился в окно. За стеклом тянулась бесконечная полоса тундры, изредка прерываемая редкими огоньками посёлков.

«Мы едем туда, где можно услышать, как работает мозг», — подумал он.

Поезд замедлялся, подползая к конечной станции. Когда двери вагона открылись, пассажиры вышли на стылый воздух, где пахло снегом, железом и далёким морем.

На краю платформы стоял гусеничный тягач с отапливаемой будкой для перевозки людей — единственное транспортное средство, на котором за час можно было добраться от станции до «Маяка». Рядом с ним, подняв воротник от ветра, стоял Анатолий Павлович.

— Иван Сергеевич? — спросил он, вглядываясь в лицо Сомова.

Сомов кивнул, крепче сжимая ручку портфеля:

— Да. Мы прибыли.

Анатолий Павлович окинул взглядом эту троицу.

«Делегация», — подумал он про себя.

— Ладно, давайте разгружаться, — коротко ответил Нестеров и махнул рукой нескольким рабочим со станции, которые принялись аккуратно перетаскивать оборудование из товарного вагона в тягач.

Анатолий Павлович чуть улыбнулся — впервые за вечер.

— Нам есть о чём поговорить. Пойдёмте, тягач готов. До «Маяка» час пути, для вас всё уже подготовлено.

Все трое пошли вслед за ним к тягачу. Через полтора часа — после перегрузки оборудования и часа дороги — они окажутся там, где из-под земли, из самой мерзлоты, поднималось тепло.

Глава 10. Так будет лучше

Власть возжелав — душа сгорает,

Никто её не возвращает.

— Сенека (Луций Анней Сенека)

Разместив троих «Гостей» в жилом блоке, Нестеров и Шаповалов неспешно шли по главному холлу. Анатолий Павлович шёл молча, ничем не выдавая своей озабоченности ситуацией.

Наконец он повернулся к Леониду и, чуть поглаживая себя по короткой седой бородке, с лёгким прищуром сказал:

— Началось. Всё, как я и думал. Целых шесть лет нас никто не трогал.

Леонид развернулся к нему:

— Простите, Анатолий Павлович? Что-то не так?

Нестеров оживился и посмотрел прямо перед собой:

— Всё так, молодой человек. Но здесь, на этой земле, всё это… — Он повторил ещё раз: — Всё это.

— Что «всё это»? — Леонид искренне не понимал Нестерова.

— Всё это строилось с нуля. Всё это создал я. Здесь был пустырь, разрушенный маяк, вечная мерзлота. А сейчас… Сейчас это вторая по величине исследовательская станция по изучению «мирного атома».

Леонид как-то пристально и отстранённо посмотрел на него:

— Ну и… За шесть лет-то что?

Нестеров покраснел: кажущаяся «недальновидность» молодого лейтенанта начинала его раздражать. Он всегда недолюбливал военных — может, из-за бесконечных скитаний по гарнизонам с родителями в детстве, а может, из-за той сухой прямолинейности и резкости, с которой принимал решения его отец. Да и вообще — все военные…

— Что вы имеете в виду? — Нестеров явно чувствовал, что до лейтенанта, возможно, и не получится «достучаться».

— Изучили? — добавил Шаповалов.

— И не только изучили! Мы продолжаем изучать, наблюдать и исследовать! — Анатолий Павлович начал заметно нервничать.

Шаповалов, увидев это, вспомнил инструкции, полученные перед поездкой. Он посмотрел на начальника станции спокойным, ровным взглядом и добавил:

— Анатолий Павлович, вам не стоит беспокоиться. Всё под контролем.

Нестеров выдохнул. За последние несколько лет его круг общения был очень узок, поэтому всем, кто прибывал «с материка», да ещё и «в погонах», он привык доверять.

— Все телефонограммы отправляю и принимаю лично я, — неожиданно для Шаповалова и для себя самого отметил вслух Нестеров. — Они только приехали, а уже вот…

Он протянул лейтенанту записку. Она была адресована ректору главного института психологии. В ней было много слов о приезде, технике и так далее. Но в конце содержался странный момент: Сомов писал о какой-то банке с чаем из больницы, из центральной лаборантской, — что её срочно надо выслать ему вместе с его личными наработками и дополнительной документацией на оборудование, часть которой впопыхах не взяли на станцию.

— Чай просят прислать… Чай, понимаете? Мы отправляем телефонограмму о срочной отправке чая! — Нестеров не на шутку разошёлся.

Шаповалов не мог понять, что «наместника» беспокоит больше: то, что его дёргают по «пустякам», или то, что его каждодневный монотонный уклад жизни оказался настолько неприкосновенным.

— Анатолий Павлович, достаточно эмоций. Я разберусь со всем этим. Отправляйте телефонограммы. В любом случае решение о развёртывании лаборатории уже принято, и обсуждать это на нашем с вами уровне — пустая трата времени.

— Пустая трата времени — заказывать чай с материка, — не унимался Нестеров.

Дойдя почти до своей комнаты, Шаповалов взглянул на часы, затем на Нестерова:

— Анатолий Павлович, на этом я предлагаю закончить наш очередной рабочий день.

С этими словами Леонид слегка кивнул ему и произнёс:

— Честь имею. Спокойной ночи.

И закрыл за собой дверь.

Нестеров остался один в коридоре — с дверью, почти хлопнувшей перед самым его носом. В руке была та самая записка Сомова.

— Будет вам чай с газетами, — выругался в сердцах Анатолий Павлович. — Отправлю третьим классом, чтоб к лету только получили.

Нестеров не знал, что, согласно распоряжению Министерства общей безопасности, вся корреспонденция и посылки доставляются на «Маяк» исключительно в первую очередь. И так было всегда — вне зависимости от указания приоритета почтового отправления в телефонограмме.

Мимо двери радиста он прошёл торжественно. Нестеров радовался тому, что делает «как ему надо». Это был почерк лидера, который по крупицам прибрал к рукам «мнимую» власть на «Маяке» и искренне этим гордился, получая удовольствие от самого себя. Но на деле эта маленькая «империя» принадлежала стране, и Нестеров был всего лишь винтиком одной огромной «машины».

Утром, придя в комнату радиста, Анатолий Павлович отправил телефонограмму Сомова, будучи убеждённым, что и ответ, и посылка придут нескоро.

Иван Сергеевич, Саша Волков и Фёдор ночевали, как и в поезде, в одной комнате. Волков много общался с пациентами клиники: «нормальные», такие как Фёдор, не вызывали у него никаких подозрений, и к такому соседству он относился спокойно. А Сомов волновался.

Он проснулся раньше всех и не мог взять в толк только одного: что за манера приносить завтрак в комнату жилого блока без стука, пока все спят.

— Здесь попахивает какой-то коммуной. Все должны питаться в столовой. Кто, чёрт возьми, всё это придумал? Что за…

Не успел он договорить, как в комнату — так же, как и утренние посетители с завтраком, — зашёл молодой человек в белом комбинезоне. Безо всяких признаков этикета он вымолвил:

— Вас ждут на минус первом этаже, в исследовательском центре.

После этого он развернулся и быстрым шагом ушёл.

— Нет. Меня порядком всё это возмущает. — Сомов направился прямо к Шаповалову.

Постучав, он дождался, когда дверь откроется. Леонид, застёгивая верхнюю пуговицу рубашки, был бодр и пребывал в хорошем настроении. Он ответил:

— Доброе утро, Иван Сергеевич. Чем обязан?

Лицо Сомова немного отошло от былого недовольства:

— Здесь происходит что-то не совсем… обычное. Эти порядки, знаете ли… Они…

— Они непривычны для такого места, — добавил Шаповалов и наконец справился с пуговицей.

— Да, именно, — выдохнул Сомов. — А вы так не считаете?

Лейтенант надел фуражку:

— Иван Сергеевич, я хотел попросить… нет, скорее, рекомендовать вам: не акцентируйте на этом своё внимание. У вас другие задачи.

Сомов выслушал его и молча кивнул. Шаповалов увидел: учёный понял.

Иван Сергеевич вернулся в комнату и снова увидел картину из поезда: спящий на своей кровати Саша Волков и Фёдор, сидевший у окна и что-то бормочущий под нос.

— Чувствуется, наработаем мы тут… Лишь бы не «на отказ», — с иронией и сарказмом прошептал Сомов.

Глава 11. Лаборатория

Нить Ариадны путь отыщет в темноте,

А прошлое растает в зыбкой пустоте.

— Платон

Исследовательский центр представлял собой большое помещение, разделённое стеклянными перегородками. В нём сидело множество похожих друг на друга сотрудников «Маяка» в белых комбинезонах. По одну сторону прозрачных «комнат» располагались в основном электрические пульты контроля реактора, а другая была отведена под бумажную работу.

Сомов и Волков шли вдоль стеклянной изгороди помещения, не спеша рассматривая присутствующих. Работников было немного. В конце коридора их встречал Анатолий Павлович с двумя женщинами чуть старше двадцати.

— Рад вас видеть в столь ранний час, — произнёс Нестеров. Он посмотрел на новоиспечённых «жителей» своей территории, и по натянутой улыбке на его лице сразу стало видно, как он их «ждал». — Вот, пожалуйста: эти две комнаты выделены специально для вас.

С этими словами он жестом указал на две стеклянные перегородки с дверями. За ними уже стояли ящики с оборудованием, привезённые Сомовым.

— А это, прошу любить и жаловать, наши уважаемые работники медицинского блока — сёстры Марина и Дарья.

Слово «сёстры» было уместно в обоих значениях: и как обозначение их должности — медицинские сёстры, — и потому, что они, как ни странно, одновременно были сёстрами-близнецами. Обе — в белых халатах, обе — блондинки с кудрявыми золотистыми волосами.

— Марина — старшая медсестра, а Дарья — её начальница, руководитель медблока, — пояснил Нестеров. — Заявки Марина составляет и выдаёт препараты, Дарья утверждает и распоряжается складом. Так здесь заведено.

Волков заметно оживился. Ближе к нему стояла Марина, и она тоже обратила внимание на Александра. Иван Сергеевич невольно заметил эти переглядывания молодого лаборанта и старшей медсестры.

— Нам нужно работать, Саша. Ты слышишь меня? — строго спросил Сомов.

— Да… Что… Я… Я… — растерялся и покраснел Волков.

Марина тоже покраснела и повернулась к сестре.

— Нам необходимо выделить отдельную комнату для прибывшего пациента и организовать круглосуточное дежурство, — продолжил Сомов.

— Да, да, — отозвался Нестеров. Он что-то шептал на ухо Дарье, не переставая посматривать на Сомова. Со стороны это откровенно казалось проявлением недоверия.

— Да, я всё поняла. Фёдор — я поняла. Хорошо, комната двадцать два — напротив входа в медицинский блок, хорошо? — Дарья без промедления направилась к выходу из исследовательского центра.

— Всё решено, — подытожил Нестеров. — Фёдора «вашего» переведут в медицинский блок.

— И «вашего» теперь тоже, — Сомов нахмурился.

Саша увидел, что неприязнь между здешним начальником и его наставником разгорелась с самого начала. Но, снова посмотрев на Марину, он вдруг почувствовал, как внутри стало тепло и легко. Марина смутилась: молодой лаборант с материка сразу ей приглянулся.

— Иван Сергеевич, давайте разберём оборудование. Анатолий Павлович, а Марина будет работать с нами?

Резкая смелость Волкова, обращённая сразу к двум руководителям, словно заставила их «объединиться» в диалоге с ним и немного «примириться» между собой.

— Пока обращений по состоянию здоровья нет. Есть прямое распоряжение: они с сестрой должны оказывать помощь в развёртывании лаборатории по изучению эмоциональной нестабильности, — добавил Нестеров.

— Лишние руки нам не помешают, — произнёс Сомов.

— И головы тоже, — продолжил он про себя.

С этими словами новые жители «Маяка» зашли в один из своих новых «кабинетов». Следом вошла Марина. Нестеров остался на пороге, в коридоре зала.

— Спешу откланяться: дневные отчёты, катастрофически не хватает времени. С вашего позволения, — торопясь, сказал Нестеров.

— Что, Саша, давай приступим, — Сомов самолично вскрыл первый ящик с графопостроителем и посмотрел на Марину. — И медицина нам очень даже потребуется, очень. Марина, скажите, вы знакомы с препаратами класса «нейролептики»?

Сомов вопросительно посмотрел на девушку и выждал паузу.

— Да, знакомы. Здесь, вдали от цивилизации, мы живём почти изолированно уже два с лишним года. Нам с сестрой приходилось купировать не только приступы лёгкой депрессии, но и последствия непредсказуемых ситуаций, связанных с работой реактора. Из тех, кто начинал здесь работать, остался один товарищ Нестеров, — ответила Марина.

Волков помогал Сомову распаковывать коробки, но, казалось, не слышал, о чём говорит Марина: для него сейчас её голос лился словно песня. Но не для Ивана Сергеевича.

— Скажите, Марина, а почему все уехали — «из первых», как вы говорите? — спросил Сомов.

— Они не уехали. Их не стало. Их увезли, и всё, — она опустила голову.

— Как понять «не стало»? — спросил Сомов. Он пытался уловить нить событий, происходивших на станции последние пять лет.

— Анатолий Павлович всегда нам говорил: „Меньше вопросов — больше дела“ — и приходил за очередной порцией таблеток.

— Каких таблеток? Зачем? — спросил Сомов. Он наконец начал понимать, что происходит и почему Нестеров так нервничает.

Марина снова опустила голову, понимая, что сказала лишнего. Но, вспомнив слова сестры — «держись подальше от его дел», — она ощутила невидимую защиту. Ей стало спокойно, и она продолжила:

— Когда мы с сестрой только приехали на стажировку, Анатолий Павлович, не дождавшись окончания практики, разделил наши должности: сестру назначил начальницей блока — вместо прежней начальницы, — а меня поставил старшей медсестрой, хотя прежняя работница ещё занимала эту должность. По правилам так нельзя. Но он сказал: так удобнее для станции.

— И что из этого? — спросил Сомов. Он уже всё понял.

— Потом мы выдавали ему таблетки «от радиации», так он их называет.

— Нейролептики, — продолжил Сомов.

— Да. Их, — Марина уже не опускала взгляд. Она ждала следующего вопроса, но тут вмешался Александр:

— Иван Сергеевич, уже всё и так понятно: он убирает неугодных, а сам… Сам давно принимает эти лекарства. — Он снова посмотрел на Марину. — И ему надо всё больше и больше с каждым месяцем, понимаете?

Сомов не хотел, чтобы их разговор кто-то услышал.

— Новый начальник службы безопасности знает об этом? — продолжил Сомов.

— Нет, мы с сестрой никому об этом больше не говорили.

— И, кстати, а что стряслось с предшественником Шаповалова? — спросил Сомов.

В разговоре воцарилась пауза.

Марина невольно отшатнулась. В какой-то момент ей стало не по себе при упоминании об этом человеке. Саша подхватил её под руку. Она схватилась за голову.

— Он упал… Ещё в день запуска энергоблока. Упал в шахту реактора, — тихо произнесла она.

— Погодите, он что, и сейчас там? В шахте? — Сомов чувствовал, что чем больше он узнаёт, тем более странной и пока непонятной цепочкой тянутся события, происходящие здесь.

В этот момент раздался еле заметный толчок откуда-то из-под земли.

— Это автоматическая замена контура охладителя. Это происходит каждые три дня, — уже спокойно ответила Марина.

— Ладно, думаю, на сегодня хватит новостей из «прошлого». Иван Сергеевич подошёл к Марине и почти шёпотом произнёс:

— Пока — касаемо таблеток, тех, что вы с сестрой выдаёте Нестерову, — никому ни слова. Завтра мы напишем заявку о потребности в этих препаратах на ближайший месяц: они нужны для исследований. А заодно посмотрим на его реакцию.

— Ваш Фёдor… Он тоже болен «радиацией»? — невозмутимо спросила Марина.

— Да, он болен. Считайте, что «радиацией», — сказал Сомов.

Сказав это, Иван Сергеевич окинул взглядом высокий потолок и, не отрывая глаз от ярких ламп, достал из очередного ящика большую банку кофе.

— Саша, бери свою новоиспечённую «коллегу» — нам пора позавтракать.

Глава 12. Сёстры

Природа подарила тебе чудо — живое зеркало души,

А ты им жертвуешь легко, не слыша крика изнутри.

— Эпикур

Дарья неспешно собирала свой «тревожный» медицинский чемоданчик. Она делала это каждое утро, готовясь к обходу всех помещений «Маяка».

Она помнила тот день двухлетней давности — как впервые оказалась вместе с сестрой в кабинете Анатолия Павловича. Распоряжение выдавать спецпрепараты лично ему не смутило её нисколько — в отличие от Марины, которая тогда молча опустила глаза. Впоследствии именно это и стало ключевым решением о назначении её, Дарьи, руководителем медблока. Марине оставалось довольствоваться лишь должностью старшей медсестры.

А вместе с должностью начальницы к Дарье перешли и бумаги. Инвентаризационные акты, ведомости, листы учёта — всё это по уставу подписывала материально ответственная сестра. Но Марина, поглощённая пациентами, в бумаги не вникала: «Не тревожь её по мелочам», — просил Анатолий Павлович. И тогда Дарья ставила подпись сестры сама. Формально это была подделка. Фактически — удобный порядок: если однажды спросит комиссия, все ведомости укажут на ту, чьё имя стоит в них. На старшую медсестру. На Марину.

Нестеров оказывал знаки внимания молодой девушке больше, чем остальным работникам. Однажды он заказал завтрак прямо ей в комнату, из столовой. В результате недовольные уехали далеко и надолго, а подача еды в комнаты, где жили сотрудники, стала традицией.

Анатолий Павлович был сторонником странных методов воздействия на коллектив. С одной стороны, он казался правым и душераздирающе пронзительным в своих суждениях о комфорте и «здоровом» взаимоотношении в коллективе. С другой — с теми, кто хотя бы раз был не согласен с ним, разговор был очень коротким. Точнее, его не было совсем: таких увольняли, а потом просто увозили, чуть ли не под конвоем, до железнодорожной станции. Больше их никто не видел.

Тех, кто работал на «Маяке» с самого начала, раньше было больше. Ещё тогда поговаривали — и Дарья это слышала, — что Нестеров был совсем другим человеком. Но за эти шесть лет болезненное чувство потерять власть и то, что он «построил», сыграло с ним злую шутку.

В дверь постучал санитар из медблока. Аккуратный, ни с чем не сравнимый «медицинский» стук Дарья научилась распознавать безошибочно.

«Снова вызывает», — подумала она.

Дверь открылась.

— Вас… Анатолий Павлович, — произнёс санитар.

Дарья была почти собрана. Выходя, она посмотрела на санитара и коротко спросила:

— Тот новый пациент, Фёдор, как он?

— Организовали дежурство у комнаты. Иногда открывает дверь, как котёнок: осматривается и закрывает снова.

— Хорошо, продолжайте дежурить. Перемещение в одиночку по территории станции ему не разрешено. — С этими словами она последовала за санитаром к Нестерову.

Когда Дарья вошла в зал управления, то, к своему удивлению, увидела Марину вместе с Сомовым. Зайдя, она посмотрела на сестру и с ехидством спросила:

— А где твой новый друг?

Она имела в виду Сашу Волкова.

— Александр работает в соответствии со своими должностными обязанностями, — повернувшись к Дарье, ответил Сомов.

Анатолий Павлович встал из-за стола и, взяв инициативу разговора в свои руки, с заметным напряжением в голосе сказал:

— Уважаемый Иван Сергеевич, согласно вашей заявке, у нас здесь возникают некоторые «трудности».

Он протянул подписанный листок Дарье. Она взглянула на него, и её рука задрожала.

— Вы простите, но это слишком большое количество «нейролептиков»… Зачем вам столько? Здесь указан практически весь наш годовой запас. У нас попросту столько нет.

Нестеров повернулся к столу и налил воды из графина в стакан.

«Нервничает», — подумал Сомов.

Сёстры переглянулись.

— Марина, разве ты не сказала Ивану Сергеевичу, что у нас столько нет? — спросила Дарья.

Марина смотрела сестре прямо в глаза.

— Согласно акту инвентаризации спецпрепаратов, указанное количество есть на складе медикаментов. Причём вдвое больше, чем указано в заявке, — спокойно ответила она.

Дарья знала этот акт лучше всех: составляла его сама. И подпись Марины на нём стояла её собственной рукой.

— Видите ли, Иван Сергеевич, в этой ситуации возникла ошибка в инвентаризационной ведомости, — повернулся к Сомову Нестеров, держа стакан в руке. — Мы дозакажем с материка требуемое вам количество. Вам хватит на весь ваш курс исследований!

Он сделал ещё глоток и с громким стуком поставил стакан на стол.

— А теперь позвольте мне продолжить работу. Сегодня была смена охладителей, перенастройка — хлопотное дело.

Он посмотрел на часы.

— Да, пора. Еле укладываемся в график.

Иван Сергеевич поспешил выйти из кабинета. Проходя мимо Марины, он посмотрел на её сестру, затем на листок — заявку, подписанную Нестеровым. Он взял её из рук Дарьи и передал Марине со словами:

— Вы идёте?

— Да, конечно, — ответила она.

И они оба удалились из зала управления.

— Анатолий Павлович, вы что, не сказали? Что теперь будет? Что? Акт подделан, я сама расписалась вместо Марины… Я же говорила… — Дарья закрыла лицо руками и расплакалась.

Нестеров нахмурился.

— Я говорил тебе: держи сестру при себе. Наверняка она всё ему уже разболтала. Всё, успокойся. Закажем ещё, остальное спишем задним числом: скажем, истёк срок годности, и утилизировали — на случай, если приедет комиссия.

— Я говорила вам, — сквозь слёзы продолжала Дарья, — говорила, что рано или поздно возникнет крупная недостача.

— Я сказал: немедленно успокойся. — Нестеров достал платок и протянул его понемногу успокаивавшейся девушке. — У них эксперимент, в конце концов. Вряд ли всё пойдёт гладко. Вот и подождём, потом спишем всё на них.

Дарья, перестав плакать, посмотрела на Нестерова.

— Как… Просто спишем и всё? Выдавать-то старшая медсестра ему будет. А Марина… Она всё знает, она не допустит этого.

— Допустит, не допустит… Время покажет, кто кого допустит. — Нестеров посмотрел на Дарью с каким-то хищным прищуром. — А на бумаге, Даша, всё по-твоему было. И по-её.

Девушка невольно поёжилась. Она вдруг ясно увидела: если придёт комиссия, ведомости укажут на Марину. Спросят с неё — и увезут, как увозили других.

— Я пойду, Анатолий Павлович.

Нестеров продолжал смотреть на неё, не моргая.

— Ой, простите, я забыла. — Она открыла медицинский чемоданчик с красным крестом и, не поворачиваясь к Нестерову, протянула несколько блистеров с таблетками, перевязанных резинкой. — Вот, возьмите, это на неделю.

Нестеров мгновенно распечатал один из блистеров и запил таблетки остатками воды. Его глаза закрылись, и он медленно выдохнул, продолжая стоять у стола. Он уже не слышал, как уходила Дарья.

Шагая по коридору, Дарья обернулась.

«Как же мне всё это надоело», — подумала она, и сердце сжалось от собственной беспомощности в этой ситуации.

Лампы сферического зала моргнули в такт очередному скачку электрической энергии. Глаза девушки, ещё полные слёз, даже не моргнули.

Глава 13. Посылка

Чужое взять, что легче может быть,

Лишь правду тяжело потом носить.

— Диоген

Иван Сергеевич неспешно разбирал большую стопку документов — документации с материка действительно привезли много. Саша Волков методично настраивал аппарат ЭЭГ, подключая разъёмы и питающие шнуры. Марина уже который день работала вместе с Сомовым и Александром, и, похоже, новый коллектив нравился ей больше, чем обязанности старшей медсестры и склад медблока.

— Марина, скажите, какой запас необходимых медикаментов по заявке у нас сейчас есть?

Марина отвлеклась от настройки медицинского кресла, стоявшего рядом с аппаратом ЭЭГ.

— Иван Сергеевич, вам нужны реальные данные или сколько должно быть по документам?

— Реальные, желательно. — Сомов пристально посмотрел на дорожную карту планируемых исследований. — По моим расчётам, приём препаратов для менее травматического воздействия на психику нужно назначать не реже одного раза в три дня в течение трёх месяцев. Выходит, нам нужен тридцатидневный объём.

Марина вдумчиво посмотрела вверх: она знала наизусть почти все позиции медикаментов на складе и сейчас прикидывала в уме.

— Нет, не хватит. Точно нет, там столько нет… — Она посмотрела на Сомова и виновато пожала плечами.

Иван Сергеевич знал: её вины в этом нет.

— Саша, а ты что скажешь?

Волков был погружён в процесс и не замечал ничего вокруг.

— Саша, ты меня слышишь? У нас не хватит нейролептиков…

Волков отвлёкся от сборки, интуитивно посмотрел на Марину, потом на Ивана Сергеевича:

— Нестеров всё съел…

Марина улыбнулась. Иван Сергеевич шутку Александра не оценил:

— Саша, мне сейчас ох как не до шуток!

Сомов не собирался ругать Волкова или читать ему нравоучения. Сейчас его заботило только количество препаратов, необходимое для предстоящего эксперимента.

«Если теоретически Нестеров „выкрутится“ и восполнит заказ склада» — «что неизбежно», — подумал он и сказал:

— Марина, когда прибудут медикаменты?

— Учитывая, что сегодня прибывает контейнер с материка, следующий — только через два месяца.

— Два месяца! Нет… это невозможно… можно вообще ничего не начинать.

Сомов взялся обеими руками за голову и смотрел перед собой почти не моргая. Неожиданный факт: правила нарушал сам начальник станции. Разработки «отбросило» на целых два месяца.

Александр видел озабоченность Сомова. Раньше, ещё в клинике, к ним поступало много пациентов, находившихся на «интенсивной терапии», но периодичность приёма препаратов была не реже одного раза в два дня.

— Иван Сергеевич, — Волков с чуть заметным прищуром посмотрел на Сомова, — а что если один раз в день и один месяц? Я полагаю, мы дойдём до нужной стадии.

Сомов медленно поднял голову — в его глазах загорелся лучик надежды. Но Марина резко вмешалась в разговор:

— Извините меня, товарищ Сомов, я как врач не могу этого допустить. Это слишком большие дозы за очень короткий срок! Это большой риск!

Сомов посмотрел на неё без тени эмоций на лице:

— А если не как врач?

Марина встала, подошла почти вплотную к столу Сомова и шёпотом произнесла:

— Вся ответственность будет исключительно на вас. Я лишь предупредила, но препятствовать не буду. Учитывая ситуацию с начальником станции, возможно, скоро не будет и этих препаратов.

Сомов понял: новый скорректированный план эксперимента тоже под угрозой срыва.

— Саша, берите с собой Марину и забирайте со склада все нейролептики, которые мы официально имеем право получить. Я жду вас здесь.

Александр, а вслед за ним и Марина, быстро скрылись за стеклянными дверями и направились в медицинский блок.

Анатолий Павлович, будучи начальником станции, больше всего любил три вещи: власть, спокойствие и… получение почтового контейнера с материка. В контейнере было много интересного. Всем работникам «Маяка» разрешалось раз в два месяца в разумных пределах заказывать что-то для себя лично.

В целях безопасности все входящие отправления осматривались начальником службы общей безопасности и… как ни странно звучит — начальником станции Анатолием Павловичем Нестеровым. Так было и в этот раз, с одной лишь поправкой: Шаповалов участвовал в таком осмотре впервые, и все вещи досконально осматривал лично Нестеров.

— Вот и посылочка нашего Сомова. Так, посмотрим, что тут у нас. Бумаги, бумаги, бумаги… хмм, а это — вот, смотрите, Леонид, то, о чём я говорил.

Нестеров достал стеклянную банку с высушенными листьями, похожими на чай. Безо всяких признаков приличия и такта он открыл её и понюхал содержимое:

— Мята. Он заказал мяту.

С этими словами он высыпал содержимое на лист бумаги, свернул его и положил в карман, затем завернул крышку и бросил банку в ящик. Банка не выдержала удара о твёрдое деревянное дно и со звоном разбилась.

— Ой, — воскликнул Нестеров, — не доехала. Какая досада.

И просто закрыл крышку ящика.

— Зачем вы это делаете? — возмутился Шаповалов.

— Затем, мой юный страж безопасности, чтоб другим неповадно было.

Нестеров посмотрел на Леонида злым, недоверчивым взглядом. Шаповалов и чувствовал, и видел: с начальником станции, точнее с его поведением, происходит что-то неладное.

Когда осмотр контейнера закончился, Нестеров убыл к себе в кабинет, а Шаповалов ещё долго стоял и смотрел на сверкающие осколки мелкого стекла, высыпавшиеся на пол из ящика Сомова.

«Так продолжаться не может, нужно что-то предпринимать», — подсказывал внутренний голос. Леонид был уверен: Дарья, начальница медблока, знает намного больше, чем кажется.

Он посмотрел на часы: «Рабочий день ещё не закончен». Мысли уже выстраивали цепочки будущих событий. Шаповалов незамедлительно отправился в медблок, где лицом к лицу столкнулся с Мариной и Волковым.

— Дарья, добрый день. Я хотел бы с вами поговорить, лично. Вы позволите?

— Со всем уважением, товарищ лейтенант, но это не Дарья. Это старшая медсестра, её сестра-близнец — Марина, — поправил его Волков.

Леонид сначала растерялся: близнецы были неотличимы. Но потом сообразил, что ошибка может сыграть ему на руку — «вдруг Дарья слишком близка к Нестерову» — и задумался.

— Мы можем идти? — Волков не хотел надолго оставаться в присутствии нового «безопасника».

— Да, конечно. Передайте Ивану Сергеевичу: его посылка с документами прибыла.

— Спасибо, мы заберём.

Волков демонстративно взял Марину за руку, и они удалились.

«Значит, они теперь вместе. Это хорошо: значит, Марина точно не на стороне Нестерова». Шаповалов облегчённо вздохнул.

«Ладно, загляну к ним в нерабочее время. Может, тогда Марина станет сговорчивей».

Глава 14. Майор

Тем, кто не с нами, пусть не так давно,

Хранить чужие тайны суждено.

— Гераклит

Документы для заказа очередной партии продовольствия и личных отправлений с материка были готовы заранее — Анатолий Павлович привык готовить всё наперёд. Последний штрих — оформить заявку на пополнение «недостачи» медикаментов, остальное подлежало списанию как «с истёкшим сроком годности».

План был банален и прост в воплощении, но мысли о том, сколько заказывать, не давали покоя.

«А что, если я спишу на эксперимент втрое больше… плюс „недостача“ — просрочка… тоже троекратно, плюс новая потребность… итого…» — мысли радовали взбудораженный мозг Нестерова. Решение запастись нейролептиками на год вперёд и закрыть собственную потребность на долгие месяцы — это было не просто навязчивой идеей или чётким планом: это была нужда и корысть одновременно.

«Пусть Сомов потом сам выкручивается. В конце концов это он „чужой“ здесь, а я „свой“», — окончательно приняв решение, Анатолий Павлович поставил печать и подпись в заявке о необходимости поставки нейролептиков на шесть месяцев вместо стандартных двух.

«Сколько там осталось? Это знает не только Дарья. Я не считаю, да и не надо мне это. Пусть считают другие. Моя миссия на станции — это и есть сама станция, а это важнее». С этой мыслью он нажал кнопку вызова медблока.

Из пульта связи донеслось знакомое:

— Медблок. Говорите.

— Дарья, это ты?

— Ну а кто же, Анатолий Павлович? Что-то случилось?

Нестеров не хотел снова расстраивать девушку:

— Даша, возьми ведомость инвентаризации. Жду тебя.

Из динамика донеслось тихое: «Иду».

Через десять минут Дарья была в кабинете у Нестерова.

— Вот, — Анатолий Павлович протянул листок. — Я всё подписал.

— Полгода? Но это слишком много, Анатолий Павлович. Как мы это спишем? — Дарья удивлённо посмотрела на начальника станции.

— А мы и не будем списывать. Сомов сам всё спишет, а не спишет… — Тут Нестеров посмотрел на неё именно тем взглядом, как когда-то смотрел на её предшественниц.

— Я вас поняла. — Она взяла листок и расписалась под фамилией сестры.

— Вот и чудненько. Скажи мне ещё, сколько у нас осталось?

— Нисколько… — испуганно ответила девушка. — Часть я отдала вам, а месячный остаток забрал Сомов, вы сами ему всё подписали.

Нестеров открыл ящик стола и увидел несколько блистеров. «Этого хватит лишь на неделю», — сказал про себя Анатолий Павлович.

— Значит, я сам поеду на материк, — произнёс он вслух.

— Но вы же никогда не покидали станцию. Никогда! — Испуг на лице девушки сменился удивлением.

— Можете быть свободна, — коротко ответил Нестеров.

Девушка молча ушла, прямиком в жилой блок, легла на свою кровать и расплакалась.

Анатолий Павлович обратил внимание на раздутый карман пиджака и вспомнил про «чай» Сомова. «Попробуем… что же вы там за фиторастворы употребляете, раз возите их за тысячи километров».

Чайник на столе был достаточно горячим, и Нестеров насыпал часть содержимого бумажного свёртка в стакан и залил кипятком. По кабинету мгновенно начал разливаться аромат сладковатой мяты и ещё чего-то южного. Он не мог определить, что это за запах.

— А недурно.

Он уставился на всплывшие, сильно разбухшие листья коричнево-зелёного цвета непонятной формы. Нестеров сделал несколько глотков. По телу пробежало приятное тепло, в голове появилось чувство светлости и умиротворённости.

— А ты, Сомов, не так прост, как показался на первый взгляд.

Не успев произнести это вслух, он услышал стук в дверь кабинета.

— Входите, — торжественно и неожиданно для самого себя вымолвил Нестеров, словно чужим голосом и не своей интонацией.

Дверь медленно открылась, словно толкнутая лёгким порывом ветра. На пороге стоял мужчина за сорок в военной форме; фуражка была опущена вниз, и его лица не было видно.

Нестеров резко вскочил и одним шагом отскочил назад, прижавшись к стене:

— Товарищ майор, вы?! Но как это возможно?

Человек в проёме не поднимал головы:

— Толя, здесь всё возможно. Ядерная энергия до конца не изучена…

Нестеров затрясся, мелкая дрожь пробивала его тело с головы до ног:

— Но вы… вы… вы упали… туда… вниз… я видел… я видел это точно своими глазами… вы и сейчас там лежите, товарищ майор… вы… там… я… я знаю… я точно знаю…

Нестеров продолжал держать стакан с «чаем» в руке и жадно отпил ещё несколько глотков. Дрожь прошла. Майор поднял голову, и Анатолий Павлович увидел добрую лучезарную улыбку предшественника Шаповалова — начальника службы безопасности, которого сменил Леонид. Внутри стало спокойнее, тревога и удивление отступили.

— Ты, Толик, я смотрю, так и нервничаешь постоянно, гадость всякую глотаешь.

Нестеров посмотрел на блистеры в отодвинутом ящике стола и задвинул ящик:

— Товарищ майор, я хочу лишь спокойствия — не более — и… порядка.

— Как там, внизу? — майор обернулся и посмотрел назад, на люк в центре сферического зала. — Там покой и порядок. Я сам смотрю за ним.

— За кем? За ним? — непонимающе ответил Нестеров.

— Как за кем — за реактором, конечно.

Нестеров снова начал нервничать и снова отпил из стакана. Майор на этот раз подошёл к его столу:

— Знаешь, Толя, я всегда хотел тебе сказать: присмотрись к тому, что вокруг тебя, — и ты обретёшь полную гармонию. Вот у меня там полная гармония. Хочешь, сам посмотри? — Он протянул руку.

Нестеров посмотрел на ладонь — на ней был сильный ожог, — потом на стакан, который был уже пуст; лишь разбухшие листья лежали на дне.

— Нет, товарищ майор, я как-нибудь потом посмотрю.

Майор улыбнулся в ответ, затем развернулся и, пройдя через весь кабинет, вышел в сферический зал. Дверь медленно закрылась за ним. Анатолий Павлович отчётливо слышал, как щёлкнула «собачка» дверного замка.

Перед глазами Нестерова возникла красная кнопка вызова охранника с вахты. В голове была лишь одна мысль: «Что это было?» Он нажал кнопку, и не прошло и минуты, как в кабинет забежал коренастый молодой человек в полевой форме:

— Анатолий Павлович, что случилось?

Нестеров отпустил кнопку и поставил стакан подальше от себя, на самый край стола:

— Мониторы. Вы следите за ними? Следите? За сферическим залом, где главный люк?

— Конечно, — ответил вахтёр.

— Что вы наблюдали на них последние десять минут?

— Ничего. Каменные стены, ваша дверь и вторая дверь наверх, на лестницу. А что?

Нестеров уже не отдавал себе отчёта в том, что спрашивает:

— А майор! Он только что заходил сюда, только что!

Вахтёр обернулся назад, затем посмотрел на Нестерова:

— Товарищ майор в реакторе. И вы, и все знают, что произошло, Анатолий Павлович. Вам надо отдохнуть. С вами всё в порядке?

Молодой человек и в самом деле не понимал, с чего Нестеров вдруг вспомнил о смерти начальника службы безопасности «Маяка», о том несчастном случае, который произошёл в год запуска энергоблока — несколько лет назад.

— Да, мне надо отдохнуть. Определённо… Можете идти. Всё нормально.

Вахтёр пожал плечами и быстро удалился. Нестеров взял кружку с края стола, посмотрел сквозь свет ламп внутрь стакана:

— Что же это такое, что тебе прислали, Сомов? Что это…

Произнеся это, он аккуратно свернул бумажный лист с «чаем», открыл сейф под столом и положил свёрток на верхнюю полку — поверх папок с надписью «Совершенно секретно» и значком радиационной опасности.

Ещё через минуту ему снова послышались шаги за дверью. Он поспешил открыть входную дверь, но за порогом никого не оказалось. Хотя шаги были отчётливы, и по звуку наборных каблуков хромовых офицерских сапог он точно знал: это шаги майора.