Kitobni o'qish: «Пленница Небесного замка»

Глава 1

Замок вздрогнул.

Я распахнула глаза в полной темноте, и сердце на один бесконечный удар остановилось, чтобы затем сорваться в бешеный галоп. Второй удар — глухой, раскатистый, словно великан ударил кулаком в каменную стену — сотряс мою башню до основания.

Я села на кровати, вцепившись пальцами в одеяло. Сквозь плотные кружева перчаток я чувствовала только грубую ткань, но не тепло собственных рук. Впрочем, я давно забыла, каково это — чувствовать тепло.

Где-то внизу, в недрах Айронскипа, зазвенели тревожные колокольчики — тихо, приглушенно, словно слуги боялись разбудить саму крепость. Или меня. Слуги всегда меня боялись.

— Что это было? — прошептала я в пустоту.

Комната не ответила. Моя тюрьма хранила молчание уже девятнадцать лет.

Я откинула тяжелое одеяло, расшитое серебряными нитями, и опустила босые ноги на каменный пол. Холод проник сквозь тонкий шелк ночной сорочки, но я не поёжилась. К холоду я привыкла. К одиночеству — тоже. А вот к тому, что стены моего мира могут рухнуть...

Ещё один удар. Более сильный. Где-то совсем рядом.

Я вскочила и подбежала к окну. Рванула тяжёлую портьеру — тёмно-синий бархат, расшитый золотыми звёздами — и замерла.

Сквозь мутное стекло я увидела то, чего не видела никогда прежде.

Небо горело.

Оранжевые и алые сполохи заката окрашивали облака в цвета пожара, но дело было не в закате. Прямо на меня, на мою башню, на мой замок, медленно и неумолимо надвигалась огромная скала. Она падала с неба.

— Великие духи... — выдохнула я.

Я читала о летающих островах в книгах. В библиотеке брата хранились древние фолианты, в которых говорилось, что в незапамятные времена магия была настолько сильна, что люди могли отрывать куски земли от поверхности и поднимать их в небо. Там строили города, там жили короли и маги. Но те времена прошли. Острова давно рухнули вниз, погребая под собой древние цивилизации.

Или не все.

Скала летела прямо на нас.

Я завороженно смотрела, как она приближается, как крошатся её края, осыпаясь каменной пылью в пустоту. На её поверхности я разглядела чахлые деревья, скрюченные, искривленные, но живые. Они росли там, высоко в небе.

Очередной удар — и пол подо мной качнулся, как палуба корабля во время шторма. Где-то внизу жалобно звякнуло стекло — разбилось окно в одном из нижних залов. Я вцепилась в подоконник, чтобы не упасть.

Моё отражение в стекле смотрело на меня испуганными глазами. Тёмные волосы растрепались после сна, падали на плечи тяжёлыми волнами. Губы бледные, щеки бледные — в Айронскипе вообще мало солнца. Но глаза... глаза горели. Впервые за много лет в них был не просто страх, но... любопытство. Жизнь.

Я одернула кружево перчатки, которое сбилось на запястье, и натянула его плотнее. Перчатки были моей второй кожей. Тонкие, из белого шелка, они доходили почти до локтя, и под платьем их не было видно. Я никогда их не снимала. Никогда.

Даже когда спала.

Особенно когда спала.

Ещё один удар — самый сильный. Стена моей башни дрогнула, и по камню побежала тонкая трещина. Я отшатнулась от окна и прижалась спиной к противоположной стене, глядя, как эта трещина ползет всё выше и выше, ветвится, ширится...

А потом часть стены просто исчезла.

Не рухнула, не осыпалась — именно исчезла, словно гигантский зверь откусил кусок моей башни. В комнату ворвался ветер — настоящий, живой, пахнущий озоном и свободой. Он подхватил мои волосы, закружил их, забрался под тонкую сорочку, заставив меня вздрогнуть уже от настоящего холода.

Я медленно подошла к краю образовавшейся бреши.

Внизу, далеко-далеко, сквозь разрыв в облаках я увидела её.

Землю.

Она была зелёной. Я читала о зелени, я видела её на старых гобеленах в коридорах замка, но настоящая зелень оказалась совсем другой. Она дышала. Она жила. Леса простирались до самого горизонта, пересекаемые серебристыми нитями рек. Где-то вдалеке я разглядела крошечные домики, сгрудившиеся вокруг белой колокольни. А ещё дальше, у самого края видимого мира, синело море.

Настоящее море.

Я не знала, что плачу, пока соленая капля не упала на мою руку, впитавшись в кружево перчатки. Я не видела земли с тех пор, как меня привезли сюда. Мне было тогда всего три года, и я почти ничего не помнила из той жизни. Только запах мокрой травы и мамины руки.

Мама.

Она погибла через несколько лет после моего рождения. Так сказал брат. Тео никогда не рассказывал подробностей, только повторял, что это была трагическая случайность. Отец умер через год — говорят, от тоски. Я осталась одна с братом, который был старше меня на десять лет. И который вскоре запер меня здесь.

Я не злилась на него. Наверное, я просто не знала, как это — злиться. Я знала только одиночество и шелк простыней.

Ветер усиливался. Я подошла к самому краю, туда, где каменный пол обрывался в пустоту. Внизу, на стенах замка, я увидела людей. Слуги в серых балахонах бегали по внутреннему двору, что-то кричали, указывали на упавший осколок острова, который теперь торчал из стены главного корпуса, пробив её насквозь. Огромный каменный зуб вонзился в тело Айронскипа.

Я посмотрела вверх. Там, высоко над замком, зависла остальная часть острова. Она была огромна — настоящий кусок земли, который каким-то чудом всё ещё держался в небе. От него отваливались мелкие камни и с противным свистом уносились вниз, к земле.

Айронскип — Железный корабль. Так назвал этот замок наш дед. Говорят, он был великим магом и сумел поднять крепость в небо, чтобы защитить свою семью от эпидемии, бушевавшей внизу. С тех пор магия в основании замка поддерживает его полёт. Я читала об этом в дневниках деда, которые хранились в библиотеке. Там было написано про огромный кристалл в подвалах, про сложные заклинания, которые нужно повторять раз в сто лет, и про то, что магия эта не вечна.

Интересно, сколько ещё продержится замок?

Краем глаза я уловила движение. На соседней башне, в окне, мелькнул тёмный силуэт. Брат.

Тео смотрел на остров, задрав голову, и даже на таком расстоянии я видела, как напряжена его спина. Он что-то приказывал слугам, размахивал руками. Наверное, отдавал распоряжения по укреплению стен.

Потом он повернулся и посмотрел прямо на меня.

Даже сквозь ветер, даже сквозь разделяющее нас расстояние я почувствовала этот взгляд. В нём было всё: страх, отчаяние и... любовь. Странная, больная любовь, которая заставила его запереть меня здесь.

Я помахала ему рукой. Он не ответил. Просто исчез в окне.

В груди защемило. Сколько ещё это будет продолжаться? Сколько ещё я буду смотреть на мир сквозь стёкла и каменные стены? Мне девятнадцать. Я никогда не целовалась. Никогда не танцевала на балу. Никогда не бегала босиком по траве.

Я посмотрела на свои руки в белых перчатках.

Почему я не могу этого сделать? Почему брат так боится, что я кого-то коснусь? Что случилось в день моего рождения?

Я опустилась на холодный камень, обхватила колени руками и замерла, глядя на землю. Ветер трепал мои волосы, приносил странные, незнакомые запахи. Пахло дымом, цветами и чем-то ещё, чему я не знала названия. Свободой.

Я сидела так, пока солнце не село за горизонт, окрасив небо в фиолетовые тона. Замок внизу постепенно затихал — слуги закончили осматривать повреждения. Зажглись огни в окнах. А я всё смотрела и смотрела на землю.

Там, внизу, сейчас зажигаются свечи в маленьких домиках. Матери укладывают детей спать. Влюбленные целуются под луной. А здесь, в небесной тюрьме, сижу я — девушка, которая не может прикоснуться даже к собаке.

Из раздумий меня вырвал странный звук. Снизу, из внутреннего двора, донеслись голоса. Я выглянула за край разрушенной стены и чуть не вскрикнула.

Там, на том самом осколке острова, который вонзился в замок, стоял человек.

Он был слишком далеко, чтобы разглядеть лицо, но я видела его фигуру — высокую, широкоплечую. Он стоял на краю скалы и смотрел вверх, прямо на мою башню. Ветер трепал его плащ, но он стоял неподвижно, как изваяние.

Кто это? Как он туда попал? Это один из слуг? Нет, слуги носят серое, а этот был в тёмном.

Человек сделал шаг вперёд, к самому краю. Ещё один. Он словно проверял край на прочность.

— Эй! — крикнула я, сама не зная зачем. — Вы в порядке?

Ветер унёс мой голос в сторону. Человек не обернулся. Он просто стоял и смотрел на мою башню.

А потом он прыгнул.

Я закричала, вскочив на ноги. Сердце упало в пятки. Но человек не разбился. Я увидела, как он ухватился за выступ в стене и начал карабкаться вверх. Ловко, быстро, словно делал это всю жизнь.

Он лез прямо ко мне.

Я отступила на шаг, потом ещё на один. В мою комнату? Сюда? Но стена разрушена, он сможет залезть...

Мысли путались. Я никогда не видела чужих людей так близко. Только брата и слуг, которые всегда отводили глаза.

А этот лез. Упрямо, целеустремлённо, цепляясь за камни.

В лунном свете я наконец смогла разглядеть его лицо. Оно было молодым, пожалуй, даже красивым. Тёмные волосы, резкие черты, и глаза — они блестели в темноте, как у волка.

Он замер на выступе в паре метров от края пролома, ухватившись одной рукой за камень, и посмотрел на меня.

— Не бойся, — сказал он. Голос низкий, спокойный. — Я не причиню тебе вреда.

Я хотела ответить, но слова застряли в горле. Я только смотрела на него во все глаза.

Кто ты? Откуда ты взялся? Что тебе нужно?

Но спросить я не успела. Потому что сзади послышался топот ног, и в комнату ворвались трое слуг в сером. Они грубо схватили меня за плечи, оттаскивая от края, а двое других уже нацелили арбалеты в незваного гостя.

— Не стреляйте! — крикнула я, но было поздно.

Тетива звякнула. Человек на стене резко дернулся и... исчез. Просто растворился в воздухе, а стрелы вонзились в камень.

Слуги переглянулись. Я замерла, глядя на пустоту там, где только что был он.

А потом я увидела это. На краю пролома, там, где он держался рукой, остался клочок бумаги, придавленный маленьким камешком. Словно его оставили специально.

— Отойдите от края, госпожа, — прошелестел один из слуг, оттаскивая меня вглубь комнаты. — Это опасно.

Я позволила увести себя, но взглядом всё ещё смотрела на тот клочок. Что там написано? Кто этот человек?

Слуги быстро забили пролом временными досками, пообещав, что завтра каменщики всё починят. Меня усадили в кресло, укутали пледом, задернули шторы. Они суетились вокруг, но не касались меня. Никто никогда меня не касался.

Когда они ушли, я ещё долго сидела неподвижно, глядя на заколоченное окно. А потом встала, подошла к краю и, просунув руку между досок, нащупала тот самый клочок бумаги.

Я вытащила его и поднесла к свече.

На мятой бумаге было всего три слова, написанные твёрдым, уверенным почерком:

«Я вернусь. Жди».

Моё сердце пропустило удар. Я зачем-то прижала бумагу к груди, прямо поверх кружева перчаток, и посмотрела на доски, за которыми была пустота.

Кто ты?

И почему после стольких лет одиночества мне вдруг показалось, что моя жизнь только начинается?

За стенами замка завыл ветер. Где-то далеко внизу, на земле, зажигались огни. А я сидела в кресле, сжимая в руках странную записку, и впервые за долгое время не чувствовала холода.

...

В коридоре послышались тяжёлые шаги. Я узнала их — брат. Тео никогда не крался, не прятался, он всегда шёл открыто, гулко, словно предупреждая о своём приближении.

Я быстро спрятала записку в рукав платья и натянула перчатки выше, проверяя, всё ли на месте.

Дверь открылась.

Тео стоял на пороге, высокий, темноволосый, с вечной складкой между бровями. Он был красив той суровой, холодной красотой, которая отпугивает людей. В руках он держал поднос с ужином.

— Ты не ела, — сказал он вместо приветствия.

Я покачала головой.

— Не хотелось.

Он поставил поднос на столик у двери — подальше от меня, как всегда. Потом посмотрел на заколоченное окно.

— Каменщики придут завтра. Стена будет как новая.

— А остров? — спросила я. — Он упадёт?

Тео помедлил.

— Не знаю. Мы укрепляем защиту.

Я кивнула. Мы помолчали.

— Тео, — позвала я тихо. — Кто был тот человек?

Брат вздрогнул и резко повернулся ко мне.

— Какой человек?

— На скале. Я видела. Он лез ко мне, а потом исчез.

Тео побледнел. На мгновение мне показалось, что он сейчас упадёт в обморок. Но он взял себя в руки и сказал жёстко:

— Тебе показалось. Никого не было. Слуги никого не видели.

— Но я...

— Тебе показалось, Элия! — рявкнул он, и я впервые в жизни услышала в его голосе настоящий страх. — Никого не было. Поняла?

Я промолчала. Он ещё постоял, глядя на меня, а потом вышел, заперев дверь снаружи.

Я прислушалась к его удаляющимся шагам. Потом достала записку и ещё раз перечитала три слова.

«Я вернусь. Жди».

Я улыбнулась. Пусть Тео говорит что хочет. Я знаю, что видела. Я знаю, что он существует. И я буду ждать.

Ведь больше мне всё равно ничего не остаётся.

Глава 2

Утро в Айронскипе начиналось всегда одинаково.

Серый свет просачивался сквозь плотные шторы, лениво растекаясь по комнате бледными пятнами. Я открыла глаза за мгновение до того, как в двери повернулся ключ. Тело привыкло к этому распорядку за долгие годы — внутренние часы работали точнее любых механизмов.

Скрипнула дверь. Вошла слуга.

Я никогда не знала их имён. Мне их не представляли, а спрашивать было бесполезно — они не отвечали. Эта была женщина, судя по фигуре, затянутой в бесформенное серое платье. Лицо скрывала плотная маска из той же ткани, лишь прорези для глаз — тёмных, пустых, никогда не встречающихся с моими.

Она поставила поднос с завтраком на столик у двери — всегда у двери, никогда не приближаясь — и бесшумно исчезла, прикрыв за собой дверь. Щёлкнул замок.

Я вздохнула и откинула одеяло.

День начался.

Завтрак состоял из того же, что и всегда: тонкий ломтик белого хлеба, масло в маленькой фарфоровой розетке, чашка травяного настоя и одно яблоко — красное, блестящее, идеальное. Я взяла яблоко, покрутила в руках. Сквозь перчатки я не чувствовала его гладкой кожицы, только форму — круглое, твёрдое.

Интересно, какое оно на ощупь? Холодное? Тёплое? Я представила, как снимаю перчатку, как мои пальцы касаются яблока... И тут же отдёрнула руку, отбрасывая фрукт обратно на поднос.

Нельзя. Даже думать нельзя.

Я откусила хлеб. Пресно. Всё здесь было пресным.

Одеваться я всегда помогала себе сама. Слуги оставляли свежее платье на кресле у двери, пока я умывалась. Сегодня это было платье цвета утреннего неба — нежного, бледно-голубого, с серебряной вышивкой по лифу и рукавам. Я любила красивые платья. Это было единственное, что я могла выбирать — Тео выписывал для меня ткани и фасоны из самого столичного города, и я каждый раз подолгу рассматривала эскизы, прежде чем сделать заказ.

Платье зашуршало шёлком, когда я натянула его через голову. Ткань скользнула по телу, лаская кожу сквозь тонкую нижнюю сорочку. Я замерла на мгновение, прикрыв глаза. Прикосновение шёлка было единственным, что я могла чувствовать без страха.

Потом я подошла к туалетному столику и начала заплетать волосы. Тёмные, тяжёлые, они струились сквозь пальцы в перчатках, и я снова поймала себя на мысли: а каково это — прикасаться к ним без этой проклятой ткани? Наверное, они мягкие. Шёлковые. Как мамины руки, которых я почти не помнила.

В дверь постучали. Три коротких удара — сигнал, что пора идти на урок.

Я поправила перчатки, убедилась, что кружево плотно облегает запястья, и подошла к двери. Та открылась сама — слуга ждал снаружи, готовый проводить меня.

Коридоры Айронскипа были длинными и холодными. Каменные стены, увешанные гобеленами с изображениями древних битв и сцен охоты, уходили вперёд бесконечной чередой. Высокие стрельчатые окна пропускали достаточно света, чтобы не зажигать факелы днём, но этого света всегда было мало. Сумерки поселились в этих стенах навсегда.

Слуга шёл впереди, не оборачиваясь. Его шаги почти не звучали — они двигались бесшумно, как тени. Я смотрела на его спину, на серый балахон, скрывающий тело, и думала: кто он? Была ли у него семья? Что он делает, когда не прислуживает мне? Смеётся ли он когда-нибудь?

Ответов я не знала. Они никогда не говорили со мной. Ни слова за девятнадцать лет.

Мы миновали галерею с портретами предков. Лица в тяжёлых рамах смотрели на меня свысока — суровые мужчины в камзолах, женщины в высоких воротниках, с холодными глазами и тонкими губами. Где-то среди них были мои родители, но я не знала, какие портреты принадлежат им. Тео никогда не показывал.

Наконец мы дошли до классной комнаты. Небольшое помещение с высоким окном, выходящим во внутренний двор. У стены стояло фортепиано — чёрное, лакированное, с пожелтевшими клавишами. Рядом — мольберт, этажерка с книгами и два кресла у камина. В одном из кресел уже сидел мой учитель.

Старый мастер Аргус. Он был единственным, кто разговаривал со мной, и единственным, чьё лицо я видела. Ему было далеко за шестьдесят, седые волосы падали на плечи, а глубокие морщины избороздили лоб и щеки. Но он носил маску, как и все. Белую, с вышитыми серебром узорами, закрывающую нижнюю часть лица.

Странно было видеть его глаза — добрые, усталые, но без маски — и понимать, что улыбку я никогда не увижу.

— Доброе утро, дитя моё, — голос мастера звучал глуховато из-за ткани, но в нём всегда чувствовалось тепло. — Готова к сегодняшнему уроку?

Я кивнула и села в кресло напротив.

— Что мы будем делать сегодня?

— Вышивание. Твой брат хочет, чтобы ты закончила панно к его дню рождения.

Я вздохнула. Вышивание было моим самым нелюбимым занятием. Иглы приходилось брать специальные, с длинными деревянными ручками, чтобы пальцы в перчатках не касались металла, а нитки вечно путались, потому что я не чувствовала их фактуры.

Но мастер Аргус уже достал пяльцы с натянутым шёлком и протянул мне.

— Сегодня будем вышивать розы. Алые, как кровь, на зелёном фоне.

Я взяла работу и всмотрелась в уже начатый узор. Несколько лепестков были готовы — их вышила я сама на прошлом уроке. Кривовато, но мастер сказал, что для начала неплохо.

— Мастер, — начала я, вдевая алую нить в иглу с непривычно длинным ушком. — Что вчера произошло? С этим островом?

Руки старика на мгновение замерли, но он быстро справился с собой.

— Несчастный случай, дитя. Осколок древнего острова откололся и задел наш замок.

— Но откуда он взялся? Я читала, что все летающие острова давно упали.

— Почти все. — Мастер взял свою иглу и начал показывать мне следующий стежок. — Но некоторые... некоторые до сих пор блуждают в верхних слоях атмосферы, гонимые ветрами. Мы думали, что в нашем регионе их нет, но, видимо, ошиблись.

Я кивнула, делая стежок за стежком. Игла входила в ткань с тихим шелестом.

— А тот человек? — спросила я как можно небрежнее. — Который был на скале?

Игла мастера Аргуса дрогнула, и он уколол палец. Я видела, как на белой перчатке проступила тёмная капля крови, но он даже не вскрикнул, только сжал руку в кулак.

— Не было там никого, дитя. Тебе показалось.

— Но я видела! Он смотрел прямо на меня, а потом полез по стене. И стреляли в него слуги, я слышала!

— Тебе показалось, — повторил мастер твёрже. — В замке никого чужого не было. Слуги проверяли повреждения и случайно спустили арбалеты, проверяя механизмы. Вот и всё.

Я замолчала, втыкая иглу в ткань сильнее, чем следовало. Мне показалось? Но записка! Она же у меня, спрятана под подкладкой платья. Её я тоже выдумала?

— Мастер, — я подняла глаза. — Почему вы все носите маски?

Вопрос повис в воздухе. Старый учитель долго молчал, глядя на своё шитьё. Потом поднял на меня глаза — и в них была такая боль, что я пожалела о вопросе.

— Так надо, дитя. Для твоей же безопасности.

— Но от кого вы меня защищаете? От себя? От мира? Я даже не знаю, как вы выглядите!

— Это неважно. — Голос мастера стал жёстче. — Важно то, что ты здорова и в безопасности. А теперь давай продолжим урок. Стежок должен быть ровнее.

Мы вышивали молча. Я думала о его словах. Для моей безопасности. Все эти годы — для моей безопасности. Но безопасность ли это, когда ты заперта в золотой клетке и даже не видишь лиц тех, кто о тебе заботится?

Когда урок закончился, мастер Аргус собрал инструменты и, прежде чем уйти, задержался в дверях.

— Элия, — сказал он тихо. — Не ищи того, чего не должна находить. Твой брат любит тебя. Помни об этом.

И ушёл, оставив меня одну с вопросами, на которые никто не хотел отвечать.

Следующим уроком было музицирование. Я села за фортепиано и положила руки на клавиши. Сквозь плотный шёлк перчаток я почти не чувствовала холода слоновой кости, но звуки рождались правильные. Я играла ноктюрн — грустную, тягучую мелодию, которую сочинила сама прошлой зимой.

Звуки плыли по пустым коридорам, отражались от каменных стен и возвращались ко мне эхом. Наверное, слуги слышали мою музыку. Интересно, нравится ли она им? О чём они думают, когда я играю?

Я играла долго, пока пальцы не начали уставать. Потом закрыла крышку инструмента и подошла к окну.

Внизу, во внутреннем дворе, кипела работа. Люди в сером таскали камни, устанавливали леса у повреждённой стены. Я вглядывалась в каждую фигуру, пытаясь найти того, вчерашнего. Но все были одинаковы в своих балахонах и масках.

Обед принесли в классную комнату. Снова хлеб, суп в закрытой миске, компот. Я ела медленно, рассматривая трещины на потолке. Сколько ещё дней пройдёт так же? Сколько ещё обедов я съем в одиночестве?

После обеда наступало время, которое я любила больше всего — свободное. Я могла читать.

Библиотека в Айронскипе была огромна. Тео говорил, что её собирали пять поколений наших предков. Тысячи книг — в кожаных переплётах, с золотым тиснением, на разных языках. Я перечитала почти всё, но у меня всегда оставались любимые.

Сегодня я взяла с полки тонкий томик в потёртой обложке. «История Исольды», сборник старинных легенд о любви. Я села в кресло у камина, где всегда горел огонь — единственное тепло в этом замке, и открыла книгу на закладке.

«Исольда ждала своего рыцаря двадцать лет и три года. Каждый вечер она зажигала свечу на башне, чтобы он видел путь домой. А когда он вернулся — седой, израненный, но живой — она спустилась к нему босиком по холодным ступеням, и он обнял её, и они больше никогда не расставались».

Я закрыла глаза, представляя эту картину. Свеча на башне. Долгие годы ожидания. И встреча — такая долгожданная, такая сладкая.

Пальцы сами собой коснулись груди, туда, где под платьем была спрятана записка. «Я вернусь. Жди».

Может быть, и мой рыцарь придёт? Может быть, тот человек со скалы и есть он?

Я улыбнулась своим мыслям и тут же одёрнула себя. Глупая. Ты даже не знаешь, существовал ли он на самом деле. Ты даже не знаешь, что такое настоящая любовь — ты читала о ней только в книгах.

Но книги врать не могут. Правда?

Я читала до самого вечера, пока за окнами не стемнело. Слуга пришёл за мной, чтобы проводить в мою комнату. Я шла по тёмным коридорам, и тени слуг на стенах казались мне призраками — бесшумными, безликими, вечными.

В комнате уже горели свечи. Кто-то заботливо разжёг камин и постелил постель. На столике у двери стоял ужин — холодное мясо, сыр, фрукты и кувшин с водой.

Я села в кресло, но есть не хотелось. Достала записку, перечитала в сотый раз. Потом спрятала обратно и подошла к заколоченному окну. Сквозь щели между досок пробивался лунный свет.

— Где ты? — прошептала я в темноту. — Кто ты?

Тишина ответила мне лишь завыванием ветра.

Щёлкнул замок. Я обернулась.

В дверях стоял Тео. Сегодня он был без верхней одежды, только в тёмной рубашке с закатанными рукавами — я впервые видела его таким. Обычно брат всегда был застегнут на все пуговицы, затянут в камзол, словно броню. А сейчас он выглядел почти... уставшим. Почти живым.

— Ты не ешь, — заметил он, кивая на нетронутый ужин.

— Не хочется.

Тео вздохнул и прошёл в комнату. Остановился у камина, протянул руки к огню. Я смотрела на его пальцы — длинные, красивые, без перчаток. Он мог касаться всего, чего хотел. А я не могла даже подойти ближе.

— Как прошёл день? — спросил он, не оборачиваясь.

— Обычно. Вышивала. Играла. Читала.

— Хорошо.

Мы замолчали. В камине потрескивали дрова. Где-то далеко ухнула сова.

— Тео, — начала я осторожно. — Я хочу попросить тебя кое о чём.

Он обернулся. В свете огня его лицо казалось высеченным из камня — резкие тени, глубокие впадины глаз.

— О чём?

— Я хочу гулять. Не в комнате, не в классной, а по замку. По двору. Мне надоело сидеть взаперти.

Брат медленно выпрямился. Складка между бровями стала глубже.

— Ты гуляешь. Тебе никто не запрещает ходить по замку.

— По пустым коридорам! Где нет никого, кроме теней в масках! Я хочу на воздух, Тео. Хочу видеть небо не через стекло. Хочу...

— Нет.

Слово упало как камень в воду.

— Почему? — я шагнула к нему, но он отступил назад, увеличивая расстояние. Это кольнуло больнее, чем отказ.

— Потому что это небезопасно.

— Для кого? Для меня? Или для других?

Тео побледнел. На мгновение мне показалось, что он сейчас скажет правду. Но он лишь покачал головой.

— Ты не понимаешь, Элия.

— Так объясни! — в голосе прорезались слёзы. — Я уже не ребёнок! Мне девятнадцать! Почему ты держишь меня здесь, как птицу в клетке? Почему я не могу просто выйти во двор и подышать свежим воздухом?

— Потому что я так сказал! — рявкнул он, и я отшатнулась. Никогда, никогда Тео не повышал на меня голос.

Он тут же взял себя в руки, провёл ладонью по лицу. Когда он заговорил снова, голос был тихим, усталым, разбитым.

— Прости. Я не должен был кричать. Но, Элия, поверь мне: я делаю это ради тебя. Если бы ты знала... если бы ты только знала, что может случиться...

— Что? — я смотрела на него в упор. — Что может случиться, Тео? Я коснусь кого-то и он умрёт?

Тишина повисла в комнате такая густая, что её можно было резать ножом.

Глаза брата расширились. Он смотрел на меня с таким ужасом, словно я произнесла самое страшное проклятие в мире.

— Откуда... — прошептал он. — Откуда ты знаешь?

Я не ответила. Я сама не знала, откуда взяла это. Просто сказала — и попала в цель.

— Элия, — Тео шагнул ко мне, забыв об осторожности, но в последний момент остановился, замер в шаге. — Послушай меня. То, что ты сказала... это не совсем так. Вернее, совсем не так. Но я не могу тебе объяснить. Не сейчас. Ты должна доверять мне.

— Доверять? — горько усмехнулась я. — Ты держишь меня в тюрьме, окружаешь немыми слугами, не отвечаешь на вопросы — и хочешь, чтобы я доверяла?

— Да, — просто сказал он. — Потому что кроме меня у тебя никого нет.

Мы стояли друг напротив друга, разделённые невидимой стеной. Стена эта была выше любой крепостной, толще любого камня.

— Я хочу гулять, — повторила я тихо. — Хотя бы по двору. Хотя бы раз в неделю.

Тео долго молчал. Потом кивнул — один раз, резко.

— Хорошо. Раз в неделю. Под присмотром слуг. И в перчатках.

— В них и так всегда.

— Я знаю.

Он развернулся и пошёл к двери. У порога остановился.

— Элия, — сказал он, не оборачиваясь. — То, что ты сказала... о смерти... забудь об этом. Это неправда. Ты не должна так думать.

И вышел, заперев дверь.

Я осталась одна. Подошла к окну, прижалась лбом к холодным доскам. За ними шумел ветер, и где-то там, в темноте, была земля.

Ложь. Всё ложь.

Я коснулась груди, туда, где под платьем лежала записка.

«Я вернусь. Жди».

Я буду ждать. Потому что мне больше нечего делать в этом мире теней и масок.