Kitobni o'qish: «Весы истины»

Пролог
Признание Виктора Кардена, инспектора Скотленд-Ярда (в прошлом философа) | Лондонский Вестник, 1866 год

Я думал, что истина — это свет.

Теперь знаю: она — лишь зеркало.

Я написал эту статью для вас, жители Лондона, чтобы рассказать, что было на самом деле.

Но я не только автор.

Я — причина.

Когда я впервые сформулировал структуру интерпретации истины, я верил, что философия может защитить. Что если научить людей видеть, рассуждать — они перестанут разрушать. Что если дать им форму — они не будут искать оправдание.

Но я ошибся.

Моя статья о формах истины должна была открыть всем глаза, показать лучшее будущее. Но она стала конструкцией, превратившейся в оружие. Она исказила разум, извратила действия.

Я поставил себя выше системы. Я создал структуру, описывая истину, но сам эту истину предал.

И теперь я беру на себя эту ответственность. Как архитектор. Я признаю свою вину в череде громких преступлений.

Но хочу спросить вас: можно ли жертвовать истиной в угоду структуре? Можно ли молчание принять за соучастие?

И наконец, самый важный вопрос — ломает ли система людей? Могут ли обстоятельства служить оправданием?

Я не прошу прощения.

И не прошу понимания.

Я прошу взглянуть в зеркало.

Потому что истина — не то, что мы видим.

А то, что мы выбираем не замечать.

Но прежде вам нужно понять, с чего всё началось.

Глава 1
Пожар
Клинк-стрит, Саутуорк. Лондон, 1865 год

Бедный район на южном берегу Темзы

Острые языки пламени скользили по окнам, вычерчивая смертоносные рисунки. Крыши трещали, балки рушились, стёкла лопались с оглушительным звоном. Крики людей тонули в адской пляске. Один за другим мужчины, женщины и дети подбегали к домам, выливая на огонь воду из вёдер. Но огню, казалось, это только нравилось. Он шипел, плясал и разрастался, перекидываясь на соседние дома. Едва начавшийся рассвет утонул в клубах чёрного дыма.

Хаос окутал улицу — женщины с детьми на руках, мужчины с вёдрами, старики с трясущимися руками.

Повсюду крики:

— Воды!

— Лестница!

— Там ещё люди!

Из второго этажа выпрыгнул мальчик — его поймали на одеяло. С балкона махала женщина, кашляя от дыма. Сосед пытался добраться до неё по водосточной трубе.

Пожарные — добровольцы, в кожаных куртках и касках — прибыли с ручными насосами. Они разворачивали шланги, качали воду из ближайшего колодца.

Один из них — с лицом, покрытым сажей — закричал:

— Мы не успеем! Дом рухнет!

Несколько рабочих бригад возвращались с ночной смены — газовщики с южной станции, грузчики с доков, типографы с Флит-стрит. Эдвин Грейв спорил со своим соседом и коллегой по типографии Колином Маслоу о качестве бумаги из новой партии. Друзья перебрасывались безобидными колкостями, их товарищи подшучивали над бедной интеллигенцией, когда запах гари прервал всех на полуслове. Чёрные щупальца дыма тянулись от их домов.

Не сговариваясь, мужчины бросились вперёд со всех ног. Но пожарные не пустили их к домам, держали, не давая кинуться в пламя.

— Там уже никого.

— Мы пытались, спасли, кого смогли.

Сотни погибших, десятки раненных, 12 сгоревших домов. Осиротевшие дети, овдовевшие мужчины и женщины. И это далеко не первый пожар в этой части Лондона и, к сожалению, далеко не последний.

Когда на город опустились сумерки, Эдвин Грейв, Колин Маслоу и ещё трое их соседей сидели прямо на земле, не в силах оторвать взгляд от пепелища. Они потеряли всё. Словами невозможно было описать пустоту, гнев, боль и отчаяние, поселившиеся в их душах.

— Парни, хватит тут сидеть, пойдёмте к нам, переночуете, — к сидевшим подошёл их приятель, — моя комната и несколько соседних пострадали меньше всех. Там уже собралось несколько наших. Завтра начнётся следствие, вам нужно отдохнуть.

Колин Маслоу резко вскочил на ноги.

— Следствие? Да какое следствие они тут будут проводить? Вот увидишь, Стивен, они нам даже слова не дадут сказать и всё на нас свалят.

— Колин, ты не знаешь наверняка, — примирительно возразил Стивен.

— Не знаю? Не знаю? — ещё больше распылялся Колин. — Разве это первый пожар на твоём веку, Стивен? Или на нашем? Или дома в Саутуорке горят впервые? Наш район слишком беден, чтобы иметь значение для богатеев, им нет до нас дела.

— Ну мы пока не знаем, из-за чего случился этот пожар, — снова возразил Стивен.

— Да какая разница? — взревел Колин. — Наши семьи погибли, мы остались на улице! И ты думаешь, следствие что-то решит, вернёт мне Сьюзен, моих детей, Эдвину вернёт Маргарет?

— Колин, остынь, Стивен просто пытается помочь, — тихий голос Эдвина Грейва немного охладил пыл товарища. — Он зовёт нас на ночлег, не вымещай на нём злость. Нам всем больно.

Глава 2
Таверна «Блэк Леджер», Флит-стрит, вечер. Лондон, 1866 год

— Когда-нибудь эпидемия холеры поглотит Лондон, и мы ничего не сможем с этим сделать, — холодная злость сквозила в каждом слове сержанта Скотленд-Ярда Фреда Хэлвина.

Виктор Карден, инспектор Скотленд-Ярда, поставил пустую кружку на стол и посмотрел на своего верного помощника.

— Меня отстранили от этого дела, владелец компании «Холлинг и Санс» стал членом Парламента, для нас он теперь недосягаем. И никакая злость на коррумпированных чиновников не поможет району Сент-Джеймс в строительстве канализации. До бедняков никому нет дела, — голос инспектора казался спокойным, но блеск в глазах выдавал его истинное настроение. Сержант взглянул на него с тревогой.

— Вы что-то задумали, сэр?

Виктор тяжело вздохнул.

— В таких делах нужен особый подход. Я предоставил полный рапорт, приложил схемы, письма, расчёты. Антисанитария в районе Сент-Джеймс видна невооружённым глазом. Компания «Холлинг и Санс» завысила смету вдвое, а материалы закупались по фиктивным ценам. По бумагам работы велись, но на деле ничего не сделано. Деньги исчезли через сеть подставных подрядчиков. Да ты и так знаешь всю суть этого дела. Но что мы имеем? Всё замяли. И теперь мне нужно найти какой-то иной подход, нельзя позволять высокопоставленным чиновникам творить всё, что им вздумается, а бедные жители Лондона будут загибаться от грязи, холеры и прочих болезней.

Внезапно внимание инспектора и сержанта привлекли громкие голоса у барной стойки.

— Да что ты кипятишься, Колин? Неужели это в первый раз? — рыжеволосый мужчина, по всему видимому ирландец, пытался перекричать высокого брюнета, размахивающего кружкой с пивом.

— Нет, Патрик, это не в первый раз, то-то и оно! — ещё больше распылялся тот, кого назвали Колином.

Сержант Хэлвин нагнулся ближе к Виктору:

— Этот балагур — Колин Маслоу, наборщик в типографии Лондонского Вестника. Тот хмурый, который сидит рядом — Эдвин Грейв, работает там же. Оба пострадавшие того прошлогоднего пожара, помните, его ещё назвали самым страшным пожаром последнего десятилетия. А тот ирландец Мартин Мёрфи, завсегдатай этой таверны, — Виктор кивнул и снова сосредоточился на разговоре. В воздухе пахло дракой.

— Год прошёл! Год! А они всё пишут, что мы сами виноваты! Мы — просто грязь под их ногами, — продолжал бушевать Колин Маслоу, бросая на барную стойку газету. — Иногда я жалею, что умею читать, честное слово. Вы хоть видели, что там написано? Этот писака снова решил обвалять нас в помоях. Посмотрите, что пишет наш достопочтенный Фредерик Монтегю, обозреватель Лондонского Вестника. Не знаю, кто из ребят набирал этот текст, но если бы он мне попался, я бы засунул этот текст Монтегю куда подальше.

— Что он там пишет, Колин? — подал голос один из его приятелей.

Колин воодушевился:

— Он пишет о недавнем пожаре на Бэнксайд. И снова обвиняет нас, говорит, что нищета снова сама себя сжигает, но при этом угрожает и благополучию центральных районов. Но этого ему мало, он вспоминает наш пожар. Вот послушайте, — Колин ткнул пальцем в статью на первой полосе, — «Пламя нищеты: как бедность сама себя сожгла». И дальше: «Жители Саутуорка не учатся на своих ошибках: год назад они уже пострадали от чудовищных лап пожара, они хранили опасные вещества, игнорировали предписания и отказались от модернизации. Пожар — результат их собственного выбора». — Колин обвёл присутствующих взглядом. — Вы меня знаете, я работаю в типографии этой вот самой газетёнки, — он потряс в воздухе газетой, — я вижу эту кухню изнутри. Этот Монтегю получил премию за «социальную прозорливость». Он просто нажился на нашем горе! Вместо того, чтобы обратить внимание на настоящую проблему, он обвиняет нас!

— Да ведь было расследование, — подал голос высокий, крупный мужчина, по всей видимости, из другого района.

— Расследование? — презрительно выплюнул Колин. — Как будто никто из нас не знает, как проводятся такие расследования.

— И как же? — снова спросил тот же мужчина.

Колин смерил его долгим взглядом.

— Не надо, — тихо шепнул товарищу Эдвин Грейв.

— Не надо? — взревел Колин. — Эдвин, друг, твоё спокойствие можно принять за согласие. Сколько ещё мы должны терпеть? Нас смешивают с грязью, а мы молчим. Почему? Почему мы ничего не делаем? — он повернулся к предыдущему собеседнику. — Я расскажу тебе, как провелось расследование. Заседание длилось 2 дня. Нас и других свидетелей из Саутуорка даже не допустили — оказалось, у нас неприемлемый уровень грамотности. Они даже не скрывают своего презрения. А достопочтенный судья — Сэр Томас Эддингтон, заявил: «Нельзя обвинять человека, стремящегося улучшить условия жизни, в том, что бедность не позволяет этим условиям прижиться». Дело закрыли. Генри Блейк, инспектор по строительным нормам, и Эдвард Лоусон, инженер-архитектор, оправданы. Они сделали всё, что могли для модернизации нашего района. Виновными признаны мы — за «небрежность и хранение опасных веществ». По их словам, мы игнорировали предписания и отказались от модернизации. Пожар — результат нашего собственного выбора. Но мы не хранили никаких опасных веществ. А если кто и хранил, то при очередной инспекции это выяснилось бы. Но где эта инспекция? Кто-нибудь её хоть раз видел? Где инспектор по пожарной безопасности? А сколько мы жаловались на отсутствие канализации, водоснабжения, старые иссохшиеся балки, просевшие здания? О какой модернизации они говорят? Неужели так будет всегда — богатые будут всё больше богатеть за счёт страданий бедных? И им всё будет сходить с рук? Так я вам сам и отвечу: нет, мы должны бороться!

— Как? — вопрос вырвался против воли, и Эдвин Грейв тут же пожалел о своей несдержанности. Колин пьян, его боль рвётся наружу, но словами тут ничего не поделаешь.

— Я не знаю, как, — на удивление, Колин уже не кричал. Он обессиленный рухнул на стул и глухо пробормотал: — Мы должны отомстить...

Тишина в таверне разлилась горьким послевкусием.

Глава 3
Камера
Тюрьма Ньюгейт. Лондон, 1866 год

Тишина была плотной, как вода. Каменные стены, каменный стол, железная дверь без ручки, тусклый свет луны через маленькое зарешёченное окно под потолком. Что-то шелохнулось в тёмном углу. Или только показалось. Виктор всматривался, но его затуманенное сознание не могло сфокусироваться. А затем появились лица, повсюду. Безмолвные дымки гримас, полных ужаса, боли и осуждения: Эмма Брукс, миссис Смит, Генри Блейк, Эдвард Лоусон, Томас Эддингтон, Фредерик Монтегю и его собственное лицо, лицо Виктора Кардена, инспектора Скотленд-Ярда, в прошлом философа, а ныне заключённого тюрьмы Ньюгейт.

И тогда он снова услышал этот голос, казалось, это была давняя беседа, начинающаяся и обрывающаяся по каким-то неведомым правилам. Виктор уже не помнил, когда она началась, и не знал, когда она закончится.

— Твой великий мозг способен на большее. Думай.

Голос не был ни мужским, ни женским. Ни добрым, ни злым. Он просто был.

Виктор не пытался понять, откуда он доносится, он сухо усмехнулся.

— Мы марионетки. Нами управляют. Кучка богачей сидит в своих роскошных особняках, пирует… нет, обжирается. И от скуки придумывает всё новые способы нами управлять. Придумывает, как лучше и изощрённее нас развратить и нажиться на этом.

— Не то. Это слишком просто. Людьми всегда кто-то управляет. Всегда есть кучка богатеев. И люди всегда не против, чтобы их развращали. Не то. Думай ещё.

Виктор встал. Зачем-то подошёл к столу, но зачем? На нём ничего не было. Но Виктор чувствовал, что что-то должно быть.

— Я умер. А это — загробный мир. Нет, чистилище. Место, где я должен пройти какое-то испытание. А ты — судья. Или палач. Или и то и другое сразу.

Он провёл рукой по столу. Камни были старыми, потрескавшимися. Как будто они понимали больше, чем он.

— Но я не верю в чистилище. И в загробный мир тоже. Эта камера могла бы служить воротами, а ты мог бы быть египетским Осирисом.

Он закрыл глаза. Представил.

— Здесь, в самом центре, на этом столе, должны быть весы истины. На одну чашу весов Анубис поместил бы моё сердце, на другую — перо Маат. Чтобы определить, насколько праведно я жил.

Он говорил не голосу, а себе. Или тому, кто был внутри.

— И если сердце моё было бы легче пера Маат — это означало бы праведную жизнь и попадание в поля Иалу.

Но если сердце перевесит перо — меня сожрёт чудовище Амат, и я отправлюсь в небытие.

Он сел. Медленно. Как будто весы уже стояли перед ним. Воздух стал тяжёлым, вокруг проносились события, лица — вся его жизнь.

— Но так ли страшно быть преданным забвению? Так ли тяжело уйти, не оставив после себя след, наследие?..

Тишина. И снова голос в голове:

— Теперь ты близок. Ты выбрал верный путь. Говори же.

Виктор прошептал:

— Я был слишком тщеславен.

И камера будто стала больше. Или он — меньше. Искажённые страданием лица заметались по камере, они пытались что-то сказать, но дымчатые губы шевелились без звука.

— Что вы хотите сказать? — прошептал Виктор. — Что вы хотите сказать? — повторил он срывающимся голосом и внезапно открыл глаза. Камера была пуста.

Скрип ключа окончательно разбудил его. Виктор осмотрелся — ни лиц, ни голосов — никого. Только он и тлен воспоминаний.

Дверь камеры открылась с жалобным скрипом. На пороге стоял надзиратель.

— Виктор Карден, к вам пришёл священник. Желаете исповедаться?

Виктор увидел размытый силуэт в чёрной рясе. Как будто продолжение сна.

Силуэт сделал шаг в камеру. Скрип двери стих. Камера снова погрузилась в тишину. Только слабый свет масляной лампы дрожал в руке священника. Его густая чёрная борода и капюшон скрывали большую часть лица, превращая в такую же бесплодную дымку, которые летали по камере минуту назад.

Он поставил лампу на стол, сел на каменную скамью и замер, словно ждал разрешения говорить.

Виктор сухо спросил:

— Вы пришли спасти мою душу?

— Меня зовут отец Талио. Я пришёл не судить. Я пришёл — слушать, — его голос был не старым и не молодым, но полным глубинных чувств и сотней прожитых жизней.

— Отец Талио? — усмехнулся Виктор. — С латыни «возмездие»? Очень символично.

— Не только «возмездие», но и «справедливость». Я взял это имя, как символ своего пути. А какой путь избрали вы, Виктор?

Подрагивающий свет лампы разгонял тени по углам.

— Я агностик, отец Талио, — медленно заговорил Виктор. — Вряд ли вы будете исповедовать сомневающегося.

Священник мягко улыбнулся.

— Сомнение — не грех. Это путь. Все мы дети Божие. Вы не виноваты, что у вас прагматичный склад ума.

Виктор снова усмехнулся, но ответ ему понравился. Отчасти.

— Я не верю в единого Бога или любых других богов. Я допускаю, что он или они могут существовать, но равно верю, что могут не существовать. Зачем мне тогда исповедоваться?

— Я знаю, что такое агностицизм, — кивнул священник. — Как и знаю, что всем нам нужно облегчить душу. Рассказать о муках, терзающих нас, о боли, накопившейся до предела. Неважно, как это назвать. Одни называют исповедью, другие мемуарами. Вы можете назвать это историей своей жизни.

— Зачем? Мне это не поможет. Другим тем более. Я не верю, что можно сотворить зло, а потом всё исправить, облегчив душу словами.

— Но слова — ваша сила, как философа, — возразил отец Талио.

— Когда-то возможно. Когда я был философом, я надеялся словами изменить мир. Мои рассуждения казались мне силой, способной показать, какой может быть лучшая жизнь.

— А сейчас вы так не считаете?

— Страдали ли вы когда-нибудь от тщеславия? — Виктор посмотрел священнику прямо в глаза, но за тенью капюшона они были едва видны. — Терзало ли вас когда-нибудь сомнение, не переросли ли гордость в гордыню, а благородство в высокомерие?

— Мы все порой терзаемся сомнениями, — спокойно ответил священник. — Но человек, движимый высокими чувствами и целями, нередко попадает под власть демонов искушения. И лишь заметив это, способен выдержать испытание.

— Что ж, я заметил, но уже слишком поздно, — Виктор посмотрел на пламя лампы — прошлое, настоящее и будущее переплелись, перемешались и превратились в одну тонкую нить, протянувшуюся перед его мысленным взором.

— Почему вы решили, что поздно? — слова священника не порвали нить, но дали ей новый виток.

Виктор закрыл глаза.

— Я расскажу вам. Но с чего нужно начать? Разумеется, с начала. Но что было началом? Расследование смерти Генри Блейка? Или пожар на Клинк-стрит? А может, смерть миссис Смит? Или Эммы Брукс?

— Расскажите, что стало началом для вас, — предложил отец Талио.

— Что ж, это было за неделю до ареста. Началом было убийство Генри Блейка, инспектора по строительным нормам.

Глава 4
За неделю до ареста
Убийство Генри Блейка, инспектора по строительным нормам
Муниципалитет Саутуорка. Лондон, 1866 год

Виктор Карден несколько минут смотрел на надпись над головой жертвы — написано мелом, большими буквами, грамотно, нажим средней силы. Значит, послание, личный мотив, возможно, тщеславие (если цель привлечь внимание), хотя нажим больше говорит о сдерживаемой злости или горе. Если горе, то успело немного утихнуть, иначе нажим был бы сильнее. Написано чётко — убийство спланировано.

Жертва — Генри Блейк, инспектор по строительным нормам. Причин для его убийства может быть много, среди грамотного населения не меньше, чем у безграмотных.

— Такого я давно не видел, — сержант Фред Хэлвин обошёл лужи крови, стёкшие со стола, оглядел труп и поднял глаза на надпись:

«Истина и защита!

Истина защиты не только в намерении, но в делах. Пустой ритуал защиты гасит её свет!»

На лице Виктора не дрогнул ни один мускул. Он оценивал надпись как обычную улику, чем она и являлась.

— Сэр, вам не кажется эта надпись знакомой? — сержант Хэлвин посмотрел на инспектора. — Я что-то такое уже встречал. Вы же у нас бывший философ, должны разбираться в таком, тут явно что-то философское.

Виктор невозмутимо повернулся к своему помощнику.

— Это выдержка из философского трактата «О природе истины», 1852 год. Автор: Виктор Карден.

Глаза сержанта округлились от удивления.

— Это ваша статья? Та, из-за которой вы бросили философию и подались в Скотленд-Ярд? Ну и ну, — он присвистнул и снова посмотрел на надпись. — И кто же это такой поклонник вашей философии? И главное, зачем он это здесь написал? Позову фотографа, почерк понадобится для сверки.

— Сфотографировать как улику нужно, но в сверке не будет смысла, видно, что почерк искусственный. Убийца не глупый, он писал не своим почерком.

— Откуда вы знаете это, сэр?

— По нажиму, Фред, и по крупицам мела на полу.

Виктор повернулся к жертве. Его первый, как будто беглый осмотр, отпечатал картину места происшествия в голове. Позже мозг будет обрабатывать каждую деталь, анализируя, сверяя, исследуя. Сейчас же он просто проводит осмотр, занося в мозг все мельчайшие подробности.

— Нашли что-то, шеф?

Виктор принюхался — едва уловимый горьковатый запах ощущался возле головы убитого, возможно, и возле стакана, стоявшего рядом. На столе также стояла пустая бутылка от портвейна. Виктор отметил это: напиток был слишком дорог для простого чиновника, но слишком обыден для аристократа. Инспектор Генри Блейк был чиновником среднего класса, уважаемым, но не аристократом. Его выбор был прагматичным, с оттенком респектабельности.

— Вы принюхиваетесь, шеф? Пахнет чем-то особенным?

— Запахи, мой друг, могут рассказать нам не меньше, чем то, что мы видим глазами, — Виктор обвёл руками живописную картину.

— Да, здесь есть на что посмотреть, — криво усмехнулся сержант, покосившись на лужи крови.

— Ты чувствуешь этот запах, Фред? Чем пахнет? Чем-то горьким и тяжёлым.

Сержант тоже принюхался.

— Да, запах тяжёлый и, действительно, какой-то горький, но я не могу определить, чем именно пахнет. Вы в этом лучше разбираетесь.

Виктор кивнул, он различал тысячи оттенков запахов и с лёгкостью определял большинство из них, но не сегодня. Сегодня головная боль с самого пробуждения не давала сосредоточиться. Ночь прошла как в тумане, он видел странные сны, но не помнил подробностей. Головная боль, головокружение, сухость во рту и сонливость — кажется, он не в форме, чего с ним практически никогда не случалось. Что ж, позже, когда он отдохнёт, выспится, картинки выстроятся в нужной последовательности, и в голове наступит ясность.

— Хорошо, — кивнул Виктор, — что мы видим? Отпечатков подошв нет. Следов взлома тоже. Инспектор Генри Блейк сидит за своим столом, голова проломлена чем-то тяжёлым, сзади, после удара голова падает на бумаги на столе. — Виктор присмотрелся к ране на затылке жертвы, снова повёл носом, вытащил из волос чиновника красноватые крупицы. — Итак, голова проломлена предположительно кирпичом, судя по этим частицам, оставшимся в волосах. Дальше. У жертвы отрезаны обе кисти рук. Неожиданно, похоже на почерк или личную месть. Судя по неровным краям, резал не профессионал, во всяком случае на хирурга не похоже, но может быть имитация. Брызги крови разлетелись достаточно сильно. На стене за столом в удобном для обозрения месте написана выдержка из философского трактата 14-летней давности. Похоже на послание. Сейчас половина девятого утра, тело чиновника окоченело, кровь успела свернуться, значит, он убит предположительно ночью, более вероятно — поздним вечером. Полагаю, что инспектор Генри Блейк не любитель засиживаться по ночам. Но узнаем точно, когда поговорим с его помощницей по переписке. Фред, пусть констебль узнает у мисс Агнес Уильямс, в состоянии ли она ответить на несколько вопросов о расписании её начальника. Если состояние шока уже отпустило её. Нужно выяснить, во сколько мистер Генри Блейк обычно приходил в контору, во сколько обычно уходил, кто мог прийти к нему сюда поздно вечером. Было ли кому-нибудь назначено на вчерашний поздний вечер. Возможно, дама? Родственник? Также нужно найти всю информацию о финансовом положении дел мистера Генри Блейка и наследниках. Проверим все мотивы. Ну и мне нужно знать, кто делал и подавал мистеру Генри Блейку чай и другие напитки.

— Чай? Вы думаете, его отравили? — изумился Фред Хэлвин.

— Скорее портвейн, чем чай. Что вы видите, Фред? — Виктор обвёл рукой место происшествия. И сам ответил: — Мы видим жестокое убийство: голова проломлена кирпичом, руки отрезаны, весь пол залит кровью. Если бы не отрезанные руки, можно было предположить ограбление или ссору. Но зачем отрезать руки? Ещё мы видим надпись на стене, которая явно даёт выход гневу, боли и страданию убийцы. Он мстит, воздаёт по заслугам, во всяком случае по его мнению. Значит, надпись и отрезанные руки — это послание. Для нас или для других. Может, для всех. Значит, здесь не может быть и речи о случайности или непредумышленном убийстве. Всё тщательно продуманно, подготовлено. А если убийца умён, в чём я ни на минуту не сомневаюсь, он должен был продумать разные варианты развития событий.

— Но мог просто подойти сзади и ударить кирпичом, — подал голос констебль, стоявший в дверях.

— Что ты видишь, Джонс, когда заходишь в этот кабинет? — спросил Виктор Карден. — Не сейчас, а представь, что ты пришёл к мистеру Генри Блейку по какому-то делу. Что ты увидел бы, зайдя в кабинет?

— Мистера Генри Блейка, сидящего за столом, если он был бы у себя, — неуверенно отозвался констебль.

— Верно, — кивнул Виктор. — А если бы ты пришёл с кирпичом, увидел бы мистер Генри Блейк кирпич в твоих руках? Может, ты мог бы его спрятать так, чтобы не было заметно, но как же ты смог бы подойти к столу, незаметно обойти, встать за спиной чиновника и не вызвать подозрений?

— Я понял, сэр, либо убийца был не один, либо он предварительно усыпил мистера Генри Блейка, — Виктор одобрительно кивнул.

— Поскольку Генри Блейк сидит лицом к двери, он видит всех входящих, из чего следует, что пришедший не вызвал в нём подозрений, ведь убитый остался спокойно сидеть за столом. Но более вероятно, что его отравили или усыпили, а потом добили кирпичом и отрезали кисти рук.

— Но убийца мог и замести следы, — внёс ещё одну мысль Фред Хэлвин.

— Мог, — кивнул Виктор, — но я не вижу следов борьбы. На теле Генри Блейка нет других ран, кроме удара по затылку и отрезанных рук.

— А сообщник?

— Сообщник мог бы быть, но надпись на стене говорит мне об обратном, — Виктор ещё раз взглянул на слова. — Нужно понять, что хотел сказать нам убийца. Для чего он оставил послание? Почему именно эти слова стали его посланием? Тогда мы сможем понять, с кем имеем дело.

— Сэр, вы неаккуратно положили свои перчатки, они все в крови, — Фред Хэлвин поднял со стола перчатки, запачканные в крови, и с удивлением посмотрел на инспектора, которому обычно несвойственна такая халатность. Чуть выше края одной перчатки отчётливо виднелась монограмма Виктора — «В. К.».

— Да, спасибо, Фред, я сегодня как-то не выспался, рассеянный... — на секунду Виктор замер. Одна его рука машинально нащупала в кармане пальто перчатки, но он не стал доставать их и с некоторым замешательством смотрел на вторую пару перчаток.

Мысли мгновенно пришли в движение: одна пара перчаток определённо в его кармане, он чувствует это рукой. К тому же хорошо помнит, что, придя на место преступления, снял их и положил в карман, чтобы не запачкать. Может, он случайно взял одну пару и сунул в карман, а потом надел другие? И что? Здесь положил в лужу крови? Конечно, головная боль и плохой сон привели к рассеянности, но не до такой же степени. Тогда откуда здесь его вторая пара перчаток, да ещё в самой гуще событий? И во рту какой-то странный привкус, горчит с самого утра. Горечь... Как горький запах от стакана и от убитого. Или просто горечь во рту придаёт оттенок всем другим запахам? Нужно будет обдумать. Но перчатки!

Нет, всё по порядку. Сначала допрос помощницы, потом перчатки.

Зашёл констебль и сказал, что мисс Агнес Уильямс готова ответить на вопросы.

Начальник строительного отдела, коротенький и пузатый мистер Бирли, стоявший рядом с мисс Уильямс, выразил сомнение, что она может что-то знать.

— Она женщина и всего лишь помощница, инспектор Карден, что она может знать? — он презрительно фыркнул и неодобрительно покачал головой.

Виктор не удостоил начальника отдела даже взглядом.

— Мисс Уильямс, давайте присядем за этот стол. Вы хорошо себя чувствуете? Несколько вопросов, и мы закончим.

— Да, инспектор, всё в порядке, я готова ответить на любые вопросы, — самообладание женщины понравилось инспектору. Её седеющие волосы и ровная, гордая осанка приятно дополнялись острым и проницательным взглядом.

— Мисс Уильямс, мне сказали, что это вы нашли тело, верно?

— Да, сэр. Он был у себя за столом, как обычно в это время. Мистер Блейк приходит обычно рано. Но сегодня его голова лежала на столе. Я сначала подумала, что он просто задремал. Видите ли, сэр, без очков я плохо вижу. Но когда я их надела и вошла в кабинет...

— Да, понимаю, не продолжайте. В кабинете больше никого не было?

— Нет, сэр.

— Мисс Уильямс, вы работаете здесь давно?

— Уже три года. Я веду переписку, сортирую чертежи, принимаю посетителей.

— Хорошо, скажите, пожалуйста, у мистера Блейка была назначена встреча с кем-нибудь вчера вечером?

— Нет, сэр. Он не давал мне никаких поручений по этому поводу. Когда я уходила, мистер Блейк сказал, что скоро закончит письмо и тоже уйдёт домой. Он никого не ждал, сэр.

— Хорошо, а теперь скажите, кто обычно занимается напитками мистера Блейка?

— Я, сэр, — голос помощницы едва заметно дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Иногда мальчишка-посыльный приносит молоко, но сервирую и подаю напитки я.

— Хорошо, мисс Уильямс, пока это всё. Сейчас констебль запишет ваши ответы. А я свяжусь с вами, если у меня будут ещё вопросы. Благодарю вас за уделённое время, мисс Уильямс. Всего доброго.

— До свидания, инспектор.

Выйдя на свежий воздух, Виктор сделал несколько глубоких вдохов, прогоняя сонливость и головную боль. Прохлада немного освежила и прояснила мысли, но ощущение пустоты внутри никак не проходило. Оставив констебля записывать показания мисс Уильямс и других служащих, Виктор договорился с Фредом Хэлвином встретиться в участке позже. Сейчас же ему нужно было прогуляться и прийти в себя. Недомогание после бессонницы беспокоило Виктора, но оно было под контролем, ровно до тех пор, пока он не увидел собственные перчатки в луже крови на столе убитого. С большим трудом он мог бы ещё простить себе рассеянность, хотя прежде за ним такого никогда не водилось. Но уверенность в том, что он не мог взять две пары перчаток и одну из них положить в лужу крови, выбивала из колеи. Вдобавок ужасно странно прошедшая ночь добавляла пищи к размышлению.

«Что ж, всему и всегда есть объяснение, — Виктор обратился к своему излюбленному и никогда не подводившему инструменту — логике. — На месте преступления найдены мои перчатки, лежащие в луже крови. Это факт. Выходя из дома, я надел свои перчатки. Факт. Можно предположить, что в какой-то момент сунул в карман другую пару, но тогда неразумно предполагать, что на месте преступления я положил её на стол. Факт! Не настолько плохим было моё самочувствие. Факт.

Значит, я не брал дома второй пары перчаток и не клал их на стол убитого инспектора по строительным нормам. Далее. Могут ли это быть чужие перчатки? Монограмма «В. К.» — говорит о моём имени, но в городе есть немало людей с такими же инициалами. У убитого инициалы «Г. Б.» — он отпадает. Мог ли это быть убийца? Или случайный посетитель, друг? Перчатки не из дешёвых, мужские, не новые, — Виктор достал перчатки из кармана и сравнил с другими. Его взгляд выхватил одинаковую монограмму, которую он так часто не задумываясь рассматривал, когда погружался в мысли о расследованиях. Глаза сосредоточились на паре, которая побывала в луже крови — рядом с монограммой Виктор увидел царапину, давно грозившую превратиться в дыру, он заметил её ещё давно, когда, закрывая замок, цеплялся за гвоздь, торчавший возле двери. Каждый раз обещал себе, что разберётся с этим гвоздём, но всё откладывал. — Это мои перчатки, — прошептал Виктор, стоя посреди мостовой, — моя монограмма, царапина о гвоздь возле моей двери, даже вот это пятно, тоже моё, — он сделал ещё несколько глубоких вдохов и пошёл дальше. — Так, я выяснил, что перчатки мои. Факт. Что из этого следует? Кто-то украл мои перчатки и подкинул на место преступления. И усилил впечатление выдержкой из моей статьи. Значит, либо у кого-то на меня зуб, что не удивительно при такой работе, либо моё внимание очень старательно хотят к чему-то привлечь. Остаётся выяснить, к чему? А пока нужно освежить в памяти мой философский трактат. Боюсь, это очень важно».