Kitobni o'qish: «Всему есть причина… и другая ложь, которую я полюбила»

Заку, моему дорогому.

Сейчас я вижу, что вся моя прекрасная жизнь была ради тебя.

Kate Bowler

EVERYTHING HAPPENS FOR A REASON

and other lies I’ve loved

© 2018 by Kate Bowler

© Анастасия Кремнева, перевод

© ООО «Издательство АСТ», оформление

Предисловие

Есть в христианстве одно течение, которое обещает человеку исцеление после любой трагедии. У него много названий, но чаще всего его называют «евангелием процветания» за ключевое, дерзкое утверждение, которое гласит, что Бог осуществит все ваши сердечные чаяния: деньги на банковском счету, здоровое тело, преуспевающая семья и безграничное счастье.

Я выросла в провинции Манитоба, расположенной в канадских прериях и окруженной поселениями меннонитов. В анабаптистском детском лагере я узнала о бедном плотнике из Галилеи, который учил тому, что хорошо жить – это вести простую жизнь. И хотя меннониты в целом давным-давно отказались от дамских шляп и легких экипажей, их по-прежнему беспокоит жадность современного мира. У каждого в этих краях был дедушка, который однажды загубил свой новый сияющий автомобиль, закрасив бампер черной краской в попытке спрятать хромовое покрытие, а самыми священными словами помимо Писания для него были: «Я купил это на распродаже». Тем не менее, когда мне было восемнадцать лет или около того, до меня начали доходить рассказы о другой форме веры, которая говорила о формуле успеха. И к двадцати пяти годам я уже колесила по стране, записывая интервью со знаменитостями «теологии процветания». В итоге я написала первую книгу по истории этого движения от истоков до наших дней.

Несколько лет я разговаривала с телеевангелистами, которые утверждали, что знают гарантированные духовные рецепты получения божественных денег. Я держала за руки людей в инвалидных колясках, которые молились у алтаря об исцелении. Я думаю, что мне хотелось понять, почему миллионы североамериканцев вдруг стали просить Бога о большем, чем у них есть. По какой причине они, казалось, захотели получить индульгенцию на все удовольствия жизни в награду за свое хорошее поведение. Не стоит забывать, что самыми узнаваемыми фигурами «теологии процветания» в массовой культуре стали Джим и Тэмми Фэй Беккер, фактические Король c Королевой телеевангелизма 1980-х. Их медиаимперия потерпела крах, когда Джима обвинили в финансовых махинациях, а скандал закрепил в сознании большинства людей мысль о том, что «евангелие процветания» было главным образом про золотую сантехнику, роскошные норковые шубы и «Мерседесы» Джима и Тэмми в гармоничной цветовой гамме. В процессе исследования я действительно обнаружила, что «евангелие процветания» поощряет свою паству (и особенно лидеров движения) покупать частные джеты и дома за много миллионов в качестве доказательства Божьей любви. Но кроме этого я вижу желание избавления. Верующие хотят избавиться от бедности, проблем со здоровьем и ощущения, что их жизнь – это прохудившееся ведро. Кто-то хочет «Бентли», но большинство жаждут утешения и исцеления ран прошлого и настоящего. Люди мечтают об избавлении от мрачного медицинского диагноза; они хотят стать свидетелями того, как Бог спасает их сломленных подростков или неудавшийся брак. Они хотят получить талисманы, которые оградят их от ночных сил зла. Они жаждут хотя бы капельку контроля над той силой, из-за которой в их жизни все трещит по швам. «Евангелие процветание» – теодицея, объяснение проблемы присутствия зла в мире. Это ответ на вопросы, которые разъедают нашу жизнь: почему одни выздоравливают, а другие – нет? Почему кому-то удается разбежаться, прыгнуть и с успехом приземлиться на обе ноги, а другие еле идут всю дорогу? Почему есть невинные младенцы, которые умирают еще в колыбели, в то время как плохие люди, напротив, доживают до правнуков? «Евангелие процветания» воспринимает мир таким, какой он есть, и обещает решение всех вопросов. Оно гарантирует, что вера всегда найдет выход из ситуации.

Я бы хотела официально заявить, что то, что я открыла для себя в «евангелии процветания», было настолько мне чуждым и ужасным, что я решила от него дистанцироваться. Однако то, что я открыла, было одновременно и знакомым, и мучительно сладостным: обещание исцеления, минимизация потерь и уверенное движение к своим целям. И не имеет значения, сколько раз я закатывала глаза, читая эксцентричные и твердые постулаты этой веры, я хотела их осуществления так же, как и все остальные. У мен я было собственное евангелие процветания, цветущий сорняк на общем поле.

Я вышла замуж, когда мне было двадцать, родила сына в тридцать и получила работу в своей альма-матер сразу же после окончания университета. Затаив дыхание, я предвкушала изобилие возможностей. Правда, с каждым днем все труднее вспомнить, на что это было похоже. То была простая и понятная уверенность в том, что у Бога есть достойный план в отношении меня, при котором каждая неудача все равно станет шагом вперед. Я хотела, чтобы Бог укрепил во мне веру и добродетель, ну, можно даже без особых дополнительных почестей. Меня бы все устроило, если бы трудности стали всего лишь объездными путями моей длинной жизненной дороги. Я верила в то, что Бог проложит для меня путь.

Я больше в это не верю.

Еще вчера я была обычным человеком с заурядными проблемами. А сегодня – я человек, у которого обнаружили рак. Еще до того, как я смогла это осознать, болезнь уже была здесь – опухоль разрасталась, занимая каждый уголок тела, какой я только могла себе представить. Новая нежелательная реальность. Жизнь разделилась на до и после. Время замедлилось до частоты пульса.«Дышу ли я? – задавалась я вопросом. – Хочу ли я продолжать дышать? –Каждый день я молилась одинаково: – Господи, спаси меня. Спаси меня. Спаси меня. Господи Боже, не оставь моего мальчика. Не оставь моего сына и мужа до того, как Ты обратишь меня в прах. До того, как они пойдут в одиночку по этой земле».Я молила Бога Авось, который может разрешить или отказать мне в возможности дальнейшей жизни. Это Бог, которого я люблю и который разбивает мне сердце. Всякий, кто однажды был в моей ситуации, знает, что ей сопутствуют три настолько простых вопроса, что они кажутся слишком поверхностными и чересчур глубокими.

Почему?

Бог, здесь ли Ты?

В чем смысл этого страдания?

Поначалу эти вопросы были чрезвычайно важными и безотлагательными. Я могла его слышать. Я могла почти расслышать его ответ. Но позже, все утонуло в словах, которые я слышала тысячу раз. «Всему есть причина» или «Бог готовит для тебя сценарий получше». Похоже, Бог также занят тем, что ходит повсюду, закрывая двери и открывая окна. И всего Ему мало. Мир определенности закончился, и у большого числа людей, похоже, есть ответ на вопрос, почему все так случилось. Большинство их объяснений сводилось к заверениям в том, что даже болезнь входит в секретный план совершенствования моей личности: «У Бога есть план получше!» и «Это проверка на прочность, она только сильнее закалит тебя!» Временами эти разъяснения перемежались строками из Священного Писания. Например: «Притом знаем, что любящим Бога все содействует ко благу». (К Римлянам, гл. 8, стих 28.) За исключением того, что автор этого Послания апостол Павел прославлял Бога в каждое мгновение своей жизни, пока его обезглавленное тело не было сброшено в безымянную могилу. Но я понимаю, о чем они. Было бы здорово, конечно, если все жизненные катаклизмы были просто тайным божественным замыслом об исправлении того, что время и неверие сотворили с моей странствующей душой.

Еще были те, кто хотел меня заверить в том, что в моей жизни уже и так было много хорошего:

«У тебя хотя бы есть сын. И у вас прекрасный брак». Мою жизнь разобрали по коcточкам, тщательно оценивая все мои жизненные приобретения.

В какой-то момент я уверилась в том, что когда я умру, какой-нибудь прекрасный кретин скажет моему мужу, что «Богу был нужен ангел».

Вот о чем я периодически думала. Что скажут люди мужчине с волосами песочного цвета и глазами, в которые я была влюблена с пятнадцати лет, когда мне казалось, что мы будем жить вечно?

Я полагаю, что я плохо знала, что такое тоска, десять лет назад, когда я начала исследовать тему «евангелия процветания». Мы с любимым только что купили маленький дом, наполнили его книгами и мебелью Икеа, купили пушистую собаку на кряжистых лапах, напоминавших суповые банки. Я утопала в мифе о вечной юности. Мне казалось, что я могу сама вылепить свою жизнь или по меньшей мере подправить форму усилием воли. Это была та же безграничная уверенность, которую «евангелие процветания» называет «победой». (И я могла приписать свои успехи моему упорному труду и немножко удаче.) До настоящего момента в моей жизни не было ничего такого, что ломалось бы без возможности починки. Но для многих глубину и широту движению процветания придавало именно тщательное осмысление боли жизни и тоска по исцелению. Американцы, оказавшиеся в ловушке болезни, разбитых отношений или горькой перспективы того, что их жизнь никогда больше не станет прежней, могли утешиться этим обнадеживающим посланием. Если они имеют дело с игрой, в которой правила для достижения успеха доступны каждому, возможно, и у них получится выиграть.

Я бы хотела рассказать другую историю. Но эта книга получилась о жизни «до» и «после», а также о том, как в эпицентре боли люди определяются с ответами на вечные вопросы: Почему? Почему это происходит со мной? В какой момент можно было поступить по-другому? Действительно ли у всего, что происходит, есть причина? И если я приму тот факт, что происходящее со мной мне неподвластно, смогу ли я научиться отпускать?

Глава 1
Диагноз

К тому времени, когда меня направили в отделение абдоминальной хирургии в клинике Университета Дьюка, я похудела уже почти на 14 кг. Через каждые два часа меня скручивало от острой боли в желудке. За последние несколько месяцев боль настигала меня с такой частотой, что у меня даже сложился маленький ритуал: дотянуться правой рукой до ближайшей стены, зажать желудок левой, закрыть глаза и застыть в молчании. Когда боль унималась, я дотягивалась до сумки, залпом отпивала из гигантской бутылки противокислотного средства, выпрямляла спину и продолжала заниматься своими делами. Наверняка со стороны это выглядело жутковато, но это было лучшее, на что я была способна, притворяясь на протяжении уже долгого времени. Но сейчас я устала притворяться. Я с опаской взглянула на доктора, когда он зашел в маленькую смотровую, где мы с моим мужем Тобаном ожидали приема. Он тяжело опустился на стул, вздыхая так, как будто уже был чем-то раздражен.

Затем он сказал:

– В общем, я посмотрел ваши последние анализы, и они не дают исчерпывающего представления.

– Я не понимаю, – запротестовала я. – Я думала, что последние анализы показали, что, возможно, все дело в моем желчном пузыре.

– До конца это еще неясно, – отрезал он.

– То есть вы не готовы меня оперировать?

– Послушайте, нет никаких гарантий, что мы на верном пути даже в случае операции. Я могу вынуть ваш желчный пузырь, а вы будете страдать от боли так же, как и сейчас. Добавьте к этому болезненность операции и прочие сопряженные с ней сложности.

Я сделала глубокий вдох.

– Я не знаю, что мне сделать, чтобы вы или другие врачи обратили на меня внимание. Я прошла всех ваших специалистов, но уже три месяца я лезу на стенку от боли, и больше я так не могу.

– Послушайте, – начал он так, как будто готовился повторить все сказанное по второму кругу. – Диагноз очень невнятный, и мы дошли до его самой мутной части. Опять же, я могу удалить вам желчный пузырь, но я не знаю, что вы хотите от меня услышать.

– Я хочу, чтобы вы сказали, что не будете исключать возможность операции на желчном пузыре и не отправите меня обратно домой. Никто не пытается мне помочь, а я больше так просто не могу!

Мое как отчаяние прорывалось наружу.

– Мне очень жаль, – сказал врач.

Мы сидели, уставившись друг на друга.

– Я остаюсь, – сказала я громко. – Я останусь здесь до тех пор, пока вы не отправите меня еще на одно обследование.

– Ладно. Пусть будет так, – сказал он, недовольно закатив глаза.

Он выписал мне направление на компьютерную томографию, и я почувствовала легкое успокоение. Они там найдут что-то неопасное, и дело на этом закончится. Сейчас главное подготовиться к операции, ничего серьезного.

Я у себя в офисе, шагаю по беговой дорожке, просматриваю cвои свежие научные публикации, когда раздается звонок телефона.

– Добрый день, Кейт слушает.

Звонит Джен, сотрудница клиники. У нее заготовлена небольшая речь, но мой мозг то фокусируется на ее словах, то перестает улавливать их смысл. Я слышу, что она говорит, но не понимаю. Проблема не желчном пузыре, это я улавливаю. И теперь она повсюду.

– Что теперь повсюду? – переспрашиваю я.

– Раковая опухоль. – Я слушаю шум клиники и голоса на том конце провода. – Миссис Боулер?

Я рассеянно подношу телефон обратно к уху.

– Да, слушаю.

– Нам нужно, чтобы вы незамедлительно приехали в клинику.

– Да-да, конечно.

Мне нужно позвонить Тобану.

– Мэм?

– Да, разумеется. Я все поняла. Я сейчас же приеду.

– Я отправлю кого-нибудь, чтобы встретить вас внизу. Мэм?

– Да, да, – говорю я едва слышно. – У меня есть сын. Просто все дело в том, что у меня есть сын.

– Да, – отвечает Джен, – я очень сочувствую. – Она делает паузу. Я представляю, как она стоит возле телефона, пролистывая истории болезни. Скорее всего, у нее на очереди звонки другим пациентам. – Но нам нужно, чтобы вы поскорее приехали к нам.

«Бог хороший, Он справедлив?»

Этот вопрос мне однажды задал один нескладный, массивный норвежец в очереди в университетской столовой.

– Полагаю, что да, – ответила я ему тогда. – Но сейчас семь утра, и я ужасно хочу есть. А сейчас я задумалась: есть ли Богу вообще дело до нас?

Одна из моих любимых историй, рассказанных проповедниками идеологии процветания, принадлежит одной необычной паре телеевангелистов Глории Коупленд и ее мужу Кеннету. Глория, даже когда ей было за семьдесят, выглядела как звезда рынка недвижимости, а ее муж, истинный техасец, неизменно производил впечатление человека, который зашел к вам после неспешного дня отдыха на ранчо. Не одно десятилетие они заполняли вечерние часы телеэфира своими речами, а книжные полки магазинов христианской литературы – книгами, обучавшими искусству изобильной жизни. Они ожидали, что Бог будет не просто справедлив, а что божья милость прольется на них обильным дождем. Поэтому, по словам Глории, когда угроза торнадо нависла над их домом, они ночью вышли на веранду, чтобы встретить стихию лицом к лицу. Они долго молились вслух, прося Бога защитить их дом и, на всякий случай, дома соседей тоже. И тогда, рассказывают супруги, буря отступила и прошла другим маршрутом. Эта картинка так и стоит у меня перед глазами: двое из богатейших христиан планеты размахивают кулаками, угрожая небесам и протестуя против Справедливого Господа.

В конце концов какой отец, когда сын просит у него хлеба, подаст ему камень?

Запрос на справедливость – одна из главных составляющих американской мечты, где в концепцию успеха входят еще упорный труд, решимость и, может быть, небольшие стартовые вложения. Где бы я ни жила в Северной Америке, мне везде пытались продать историю о бесконечном горизонте возможностей и совокупности личных качеств, необходимых для движения к цели. Историю о причитающихся правах и полномочиях. Тщательно выверенные расчеты о положенных благах, которые подсчитаны с такой же скрупулезностью, с какой мы с сестрой вели учет сладостей, полученных на Хэллоуин. В этом мире я заслуживаю то, что получаю. Я зарабатываю себе на жизнь и берегу свои накопления. В мире справедливости ничего из того, что попало к нам в руки, не может от нас уйти.

Я вышла замуж в двадцать, когда была фантастически глупа. Правда, у меня хватило ума выбрать в мужья Тобана, потому что однозначно в конечном итоге это решение стало одним из самых здравых в моей жизни. Но, возможно, я все-таки была довольно глупа, потому что я все же не осознавала, что Тобан принадлежит к такому роду прекрасных объектов инвестирования, которые растут в цене, но для вас они как бы слишком хороши. Его можно сравнить с недвижимостью у моря, в то время как меня бы устроила и квартира в пригороде. Двадцать лет назад, однако, я главным образом думала о том, как он хорош собой, как здорово он объясняет все тонкости катания на скейте и никогда не теряет самообладания.

А теперь он врывается в мой офис, порывисто обнимает меня, и я обрушиваю на него лавину слов:

– Я всегда тебя любила, всегда-всегда. Пожалуйста, позаботься о нашем сыне.

– Я обещаю тебе! Обещаю! – говорит он сквозь слезы, и я знаю, что это правда. Но правда нам уже вряд ли поможет.

Я звоню родителям по дороге в больницу, для этого мне приходится сделать остановку. Тобан на улице берет меня под руку, чтобы я не упала. Нас обоих здесь нет, мы где-то далеко-далеко, балансируем между настоящим и прошлым.

Я говорю родителям, чтобы они присели, и сообщаю им о том, что я получила известие о раке и что мои перспективы не радужные.

– Ты должна отдать нам Зака! Тебе надо переписать завещание! – в запале бросает мама, у нее дрожит голос. По случайному совпадению я до этого как раз занималась составлением договора страхования жизни, которого я теперь лишусь, так как страховая компания узнает, что у меня рак, и отклонит мой иск. Но сейчас моя мама сбита с толку. Ее дочь внезапно умирает, а значит, рушится и весь мир. В отчаянии она пытается спасти то, что остается после меня: мой сын.

– Тобан будет жить, мама. Зак может остаться с ним, – говорю я мягко.

– Да… да, конечно… прости меня. Милая, извини меня, пожалуйста, – говорит мама, и я слышу ее решительное желание быть мне опорой, но она плачет. Они сейчас в Торонто, в гостях у сестры Эми, но уже скоро мы встретимся. Я увижу отца в больнице за минуту до начала операции, он широкой походкой зайдет ко мне в палату. Он возьмет меня за руку одной рукой, а другой погладит по голове. Мой отец, неуязвимый великан, который ни разу не расплачется из-за моего диагноза. Много чести – позволить болезни испортить жизнь его дочери и загубить ее будущее.

Я звоню сестрам, и они покорно садятся, чтобы выслушать новости. От избытка нахлынувших чувств мы путаемся в словах. Потом я набираю номер подруги. Кэтрин сидит на трибуне и смотрит игру команды «Вандербильт». Через мгновение она запрыгнет в машину и, сначала покричав в лобовое стекло, преодолеет целый штат, чтобы оказаться рядом со мной в больнице. Когда я проснусь после операции, она будет рядом со мной, но мой затуманенный мозг не вспомнит, что я и не просила ее приезжать. Она просто знала, что нужна мне. Кэтрин будет спать на больничном стуле рядом со мной, притворившись, что ей удобно, и по-деловому решит все вопросы с медсестрой, которая все время отказывается приносить мне ледяную крошку.

Но пока я все еще сижу перед операцией в палате больницы Университета Дюка, уставившись на руки, лежащие на коленях. Рядом со мной на кровати аккуратно сложенный больничный халат синего цвета, а звуки больничной аппаратуры напоминают трескотню сверчков, заполонивших всю комнату. Впервые после того, как мне поставили диагноз несколько часов назад, я осталась одна, и события продолжают разворачиваться с неумолимой скоростью. Тобан помчался домой, чтобы рассказать нашей няне обо всем, что происходит. Вся моя семья еще в пути, и мне ничего не остается, как сидеть, уставившись на свое любимое белое платье с оборками и цветами. Я люблю это платье. Я не могу его снять. Я в нем хожу преподавать.

Приезжают мои друзья Джонатан и Бет. Джонатан врывается в палату и стискивает меня в крепких объятиях. Оба плюхаются на больничную койку, глядя на меня с состраданием и ужасом.

– Я попрошу вас сжечь вот это, – наконец говорю я, раздраженно указывая на платье. – Я больше не могу на него смотреть. Та жизнь окончена. – Я пытаюсь балансировать между истерикой и юмором. – Меня можно назвать самой счастливой девушкой на планете…

Я пытаюсь натужно изображать оптимизм, но вспоминаю о Заке. Слова превращаются в горькие всхлипывания. Рыдания скручивают меня пополам. Я крепко зажмуриваю заплаканные глаза и пытаюсь отрезать себя от мира.

– Я просто не знаю, – продолжаю я. – Я просто не знаю, что мне делать.

– Умереть, – тихо произносит Бет.

Я не знаю, был ли это вопрос или констатация факта, но я перестаю плакать. Ее cлова – отвесная скала, и я, стоя на вершине, смотрю вниз. Джонатан пытается приободрить меня, заполнить пустоту и воссоздать мир, каким он был раньше, но я не могу думать ни о чем, кроме как о том единственном слове, которое произнесла Бет. Умереть. Это невозможно. Это невозможная мысль. Я думала, что моя жизнь только началась, но теперь я должна созерцать ее внезапное завершение. Я должна вообразить умирание моего бурлящего рассудка, замедление дыхания, затонувшее судно – мое тело, в котором сейчас бьется мое сердце. Но еще хуже, что мне надо представить финал того, что я создала, – семьи.

У меня было два прекрасных момента в жизни. Первый – это день нашей свадьбы: мы с Тобаном выбегаем из церкви, распахивая двери, и, затаив дыхание, замираем на пороге – только он и я, муж и жена, которые уставились друг на друга, как полные идиоты. А второй момент был в тот день, когда мне впервые дали Зака на руки, и мы посмотрели друг на друга взглядом заговорщиков, скрепленным взаимным обожанием. Вот об этом было невозможно думать. Вот то, безчегомнене жить. Я не могу представить себе мир, где я буду не с ними. Мир, где меня не будет.

Джонатан и Бэт читают надо мной длинную молитву, потом кладут руки мне на голову, благословляют и целуют мои мокрые щеки перед тем, как уйти. Я прошу Бэт задержаться на минуту. Я снимаю платье, и Бэт помогает мне надеть халат, я неуклюже завязываю его на спине, пока она со мной. Я отдаю ей платье. Она знает, что надо сделать.

Глава 2
Живое доказательство

Мой организм и раньше давал сбои. Когда мне было двадцать восемь и я писала диссертацию – объемный трактат на тему «евангелия процветания» – мой финальный шаг на пути к званию профессора, в один из дней мои пальцы внезапно замедлились, а затем и вовсе замерли на клавиатуре. Я провела много часов за компьютером, но только этим трудно было объяснить невероятную слабость, которая разливалась от плеч до кончиков пальцев. Моей внутренней батарейки хватало ненадолго, с минуту я могла держать в руках предметы или писать письмо, а потом силы иссякали. В дороге я стала внезапно терять способность удерживать руль. Вскоре самым неловким моментом для стало для меня приветственное рукопожатие. Да-да, здравствуйте. Не обращайте внимания, что как бы жму вам руку, но на деле это вы сами ловко двигаете ею то вверх, то вниз.

В течение дня из-за слабости в руках мне приходилось до бесконечности приспосабливаться, чтобы ответить на электронное письмо, проверить работы, приготовить обед и сходить в спортзал. Я часами лежала в ванной с английской солью. Я плакала в душе, когда, по моим предположениям, Тобан был наверху и не мог меня слышать. Временами я сдавалась и помещала обе руки в слинг или бандаж, что неизменно становилось темой для разговоров. Что теперь тебе по силам, когда ты можешь пользоваться своими руками лишь время от времени? Жизнь превратилась в гонку с препятствиями.

Но по ночам, когда моя исследовательская работа о церкви процветания становилась осязаемой реальностью, во время церковных служб, интервью на скамейке храма, исцелений, мои руки были не просто помехой. Они были наглядным доказательством. Дело не только в том, что я почти не могла ничего записывать и мне приходилось вести аудиозаписи, а потом их кропотливо расшифровывать. Если бы встретили меня тогда, то увидели бы девушку в бандаже на обеих руках в центре толпы проповедников, евангелистов, целителей и пророков, слетевшихся, как бабочки на огонь, чтобы начать крестовый поход во имя моего исцеления. Люди желали, чтобы у всех на глазах меня исцелил какой-нибудь известный праведник или надо мной поработала команда молящихся: сосредоточившись, они касались бы моих рук, головы и спины.

Иногда я получала приглашение в уединенную комнату, чтобы там пройтись по списку грехов, которые я, возможно, совершила, и они-то и открыли врата демонам, носившим, например, такие имена: Питон, Ситри и Вассаго. Мои добровольные помощники хотели узнать, кто или что выжимает из меня жизнь? Они проводили духовную ревизию, пролистывая страницы моей жизни и анализируя события одно за другим. Может, именно это или то стало причиной? Какую темноту мог осветить божественный свет? В духовном мире, где исцеление является божественным правом, болезнь – симптом незамоленного греха, симптом нехватки великодушия, сигнал неверности, неотрефлексированных и небрежно сказанных слов. Верующий человек, переживающий страдания, это загадка, требующая решения. Что явилось причиной страдания?

Пока я перемещалась по храму, поместив руки в бандаж или в слинг, я слышала перешептывания и ловила взгляды: одни смотрели с сочувствием, другие осуждали, третьи были серьезно озабочены. Я знала, что в этой маленькой церкви, где я написала большую часть моего исследования, меня любят. За меня молятся. Обо мне заботятся. Но когда неделя за неделей я приходила сюда, а мои руки по-прежнему бессильно висели и в ладонях не было никакой силы, перед моим мысленным взором вставали их сжатые губы и скрещенные руки. И я казалась себе олицетворением неверия.

За последующие полгода я посетила более 35 врачей, пытаясь понять, что со мной происходит. Мой первый визит к врачу был удручающим.

– Я полагаю, что ваша травма…

Врач замолчал, обернувшись к коллеге, которого пригласил для совместной консультации. Оба выдержали долгую паузу.

– Дело в том, – продолжил другой, – что ваша травма может часто встречаться среди женщин определенной весовой категории.

Один из них легким движением показал на себе размер груди этой весовой категории. Я была решительно настроена закончить этот разговор как можно скорее.

– Когда женщина ваших… ммм… пропорций чрезмерно занимается йогой, возможны определенные виды травм, защемление нерва в груди, здесь и здесь, – сказал он, показывая на места защемления. – Что объясняет онемение, которые вы ощущаете в руках. Поэтому с йогой вам надо полегче, – добавил он с усмешкой.

Я спешно запихала свои бумаги в рюкзак и выскользнула из дверей. Я редко занимаюсь йогой и я уж точно не была – как бы это сказать поделикатнее – не была чрезмерных габаритов.

– Это уже третья травма из-за йоги на этой неделе, – сказал один из них перед тем, как я захлопнула за собой дверь. Настоящая эпидемия среди йогинь весомых достоинств.

Большую часть времени я в равной степени грустила и злилась. Я злилась на свои руки, а потом принималась плакать. Я постоянно накручивала себя из-за бесконечных советов от друзей и незнакомцев, которые с участием рекомендовали мне сделать операцию по устранению туннельного синдрома запястья. А когда я садилась за работу, я обычно переживала, что мои отчаянные рыдания и поток слез приведут к короткому замыканию в ноутбуке. Силы в руках у меня не было и в помине, а мне надо было написать трехсотстраничную диссертацию. Ежедневно я пыталась использовать программу для голосового ввода текста, но она то и дело пропускала параграфы и искажала большинство слов. «Евангелие процветания» превращалось в «вспотевшее евангелие», хотя «ЭТОТ КОМПЬЮТЕР МЕНЯ ПОГУБИТ!» всегда расшифровывалось как надо. В конце концов моя надвигающаяся депрессия убедила Тобана и моих родителей в том, что мне надо на месяц вернуться домой в Канаду, чтобы мои профессора-родители могли притвориться, что им нечего делать и они смогут полностью посвятить мне свое время. И они так и сделали – они набрали диссертацию под диктовку. Слово в слово. Я сидела на диване, обложившись книгами, и старалась облечь свои мысли в предложения, напротив меня сидели мама с папой и делали вид, что все, что я говорю, – захватывающе интересно. Помимо диссертации мы смотрели сериал «Закон и порядок» и заказывали еду из китайского ресторана.

Мое тело подводило меня и всех нас. Боль растекалась по моим безвольным рукам. Ничто во мне более не свидетельствовало о славе Божией, по крайней мере, в глазах тех, кто меня окружал. Я и близко не была похожа на чудо или знак. Наоборот, я жила на нижнем этаже в доме родителей и закипала от возмущения. Разве я всегда была такой?

– Я сияла когда-то, – сказала я как-то подруге, мрачно усмехнувшись.

Если вы спросите людей из церкви процветания о том, как они понимают, что их жизнь идет в правильном направлении, они будут много говорить о доказательствах. Хромой сможет ходить. Слепой прозреет. Счета будут оплачены. Жены сядут за руль сверкающих автомобилей. Дети наденут новую, с иголочки, одежду, с которой еще даже не успели срезать ценники, и все это будет говорить о любви Бога. Доказательство даже стало тематической песней для телевизионного шоу Фредерика Прайса, проповедника процветания: «Доказательства! Доказательства! Вам нужны они?» – пел хор. В госпеле, конечно, были доказательства. Но я жаждала убедиться во всем сама.

Есть что-то глубоко американское в желании демонстрировать окружающим успехи твоей повседневной жизни. Большой дом говорит о том, что ты усердно трудишься. Наличие симпатичной жены намекает на то, что ты, возможно, богат. Подписка наThe New York Times свидетельствует о том, что ты наверняка не глуп.

А когда ты в этом не уверен, бамперные наклейки всегда подскажут, у кого дочь – студентка-отличница, а кто успешно пробежал марафон. Америка любит большие торговые центры, а просторные церкви любит даже сильнее. И вездесущий «Старбакс» на каждом углу подтверждает мысль о том, что Христос неравнодушен к правильно сваренному кофе.

Периодически я наблюдала, как идея публичного предъявления успехов продвигалась под знаменем семейных ценностей. Это было видно по тому, как женщины хвалились своими щекастыми младенцами или сыночками в галстуках-бабочках. Или в том, как пастор выводил свою жену и дочь Дженифер в первый ряд, а потом просил малышку Дженифер спеть соло. «Разве она не талантлива, друзья мои?» – спрашивал он. В том, как люди приобретали аккуратные особняки с дополнительными гостевыми комнатами на тот случай, если беженцу, которого церковь уже материально поддержала, нужно будет где-то переночевать. Рождественские открытки содержали краткие предписания из «евангелия процветания». На десятках семейных фото можно было увидеть потертый диван среди колышущегося пшеничного поля, на котором сидели члены семьи, одетые в едином джинсовом стиле. Интересно, во всех полях Америки есть такой фотодиван? Они сидели, повернувшись друг к другу, и я была зачарована белым светом, освещавшим их улыбки и смех. Они были воплощением благой вести.

Есть люди, которые не выдерживают жизни под гнетом божественного совершенства. Один мой друг, посмотрев на свою новорожденную дочь, еще мокрую после рождения, не мог принять того, что видел своими глазами. Это была пухлая и розовая девочка с глубоко посаженными глазами и лицом идеального ребенка, но это был идеальный ребенок с синдромом Дауна. Несмотря на любовь, переполнявшую его сердце, или, возможно, по причине этой любви, он не мог произнести эти слова вслух. Синдром Дауна. И это стало тем обетом, который нельзя было нарушить, не было и речи, чтобы признаться себе, что его дочь немного отличается от обычных детей. Он начал верить в то, что Господь, Который есть полнота и совершенство, сделает и его дочь такой же, не дожидаясь Судного дня и Второго Пришествия.

Что бы изменилось для христиан, если бы они отказались от той части американской мечты, которая утверждает, что «твои возможности безграничны»? Все имеет пределы. Великое Царство Божие еще не настало. Что, еслибогатыйне означало бы cостоятельный,а здоровыйсовсем не обязательно – исцеленный? Что, если быть людьми «евангелия» подразумевало бы просто быть людьми благой вести? Бог среди нас. Мы любимы. Этого достаточно.

Тот приятель прислал мне рождественскую открытку вскоре после рождения дочери, я повесила ее на холодильник и стала рассматривать. Вот они сидят в лучах солнца с малышкой на коленях, ватага ребят повисла на маме, и все захлебываются от смеха. Я медленно выдыхаю. Внезапно я затосковала по утраченной силе рук, мне захотелось поднять эту малышку, посмотреть ей в глаза и сказать ей то, что я жажду услышать: «Ты совершенна, моя девочка, такая, какая ты есть. Ты и есть благая весть».

В то Рождество я сидела на приеме у очередного врача. Он был маленького роста и утопал в бумагах, которыми был завален его стол. Он задавал мне вопросы, но, казалось, главным образом его занимало число врачей, которых я уже посетила. Он был настроен скептически, как бы давая мне понять, что все они уже давно должны были докопаться до истинной причины моего недуга.

– Я думаю, все ваши симптомы говорят о психосоматическом расстройстве. Поэтому все, что я могу вам порекомендовать, – найти хорошего психолога, – сказал он уверенно.

– Вы полагаете, что все это выдуманные симптомы и причина кроется в психологических проблемах? – спросила я в изумлении. – Мои руки перестали функционировать, потому что я чересчур перенапрягла их, пока писала диссертацию, и теперь мы просто должны выяснить, почему так произошло.

Я негодовала. Он мог бы в качестве аналогии привести пример запутанного психосоматического расстройства из жизненного опыта. Умирает отец, и внезапно его дочь не может и ногой пошевелить. Школьник испугался до смерти и вдруг ощутил, как горло сдавило и он не может вымолвить ни слова. Такое действительно случается, и подобная ситуация может длиться месяцами, годами. Но он не считал, что у меня такая ситуация. Он видел перед собой незначительную молодую женщину с безвольно повисшими руками, которая не может и слова написать, в то время как я видела перед собой врача, который отказался приложить и малейшее усилие, чтобы помочь мне разрешить мою проблему. Он был финальной точкой в длинном списке врачей, к которым я обращалась, и я возлагала на него большие надежды. Но передо мной сидел зрелый мужчина с брекетами на зубах, губы у которого сморщивались, когда он рассказывал мне, что на мне, без сомнения, сказался стресс, связанный с написанием диссертации. Он сделал в моей истории болезни краткую запись о том, что мне требуется психологическая помощь. Теперь никто уже не станет всерьез воспринимать мое физическое состояние.Не помогайте мне. Здесь не на что смотреть.

Я молниеносно выбежала из его кабинета, хлопнув дверью, чтобы удержаться от слез и не дать ему еще один повод считать себя психически нестабильной. Я шла по коридорам до тех пор, пока уже никто не мог меня видеть, и рухнула на пол, чтобы позвонить Челси. Мы с Челси провели вместе большую часть жизнь, и благодаря ей я точно знаю, что значить быть любимой и услышанной. В средней школе ей пришлось научиться прощению: мы были в детском лагере на сборах по дзюдо, и я случайно стала ее заклятым врагом из-за того, что постоянно перекидывала ее через свое крепкое одиннадцатилетнее бедро, а потом спрашивала, ела ли она хлопья «Уитис» на завтрак. Мы давно уже поняли, что все, что происходило с одной из нас, происходило с нами обеими, поэтому мы относились к жизни, как к тандемному велосипеду. Куда шла она, туда шла и я, и обе мы выглядели слегка чудаковато.

Мы обе выросли с безграничной надеждой на то, что жизнь справедлива. Но эта уверенность начала крошиться в наших ладонях по мере того, как мы приближались к тридцатилетнему рубежу. Я потеряла контроль над своим телом. У нее распалась семья из-за того, что муж не смог получить иммиграционную визу. Мы обе потеряли веру в саму идею справедливости.

По справедливости преподавателю не стоило использовать печати со смайликами для оценки выпускных работ студентов из-за того, что рука преподавателя не могла удержать ручку. («Этот задорный оттиск говорит о том, что эта работа невероятно меня порадовала (номер страницы с печатью) обстоятельным изложением темы».) По справедливости изнуренные мигранты, которые еще детьми при звуках выстрелов бежали из своих охваченных густых дымом деревень в молчаливую мглу в надежде, что никто не заметит, как они, осторожно ступая босыми ногами, пробираются по высокой траве, обрели бы гражданство. По справедливости жизнь бы награждала хороших и наказывала плохих или, по крайней мере, делала бы вид, что это так.

«Евангелие процветания» очень просто объясняет, почему жизнь как таковая должна быть справедливой по определению. Как утверждается, Бог создал свод принципов, которые защищают мир от хаоса. Так же, как естественные законы гравитации и термодинамики, существуют и духовные законы, которые задают движение нашей жизни и cоздают условия для того, чтобы у хороших людей все было хорошо. Закон раскаяния активизирует силу позитивного мышления, претворяя наши умозрительные желания в реальную жизнь. Закон соглашения позволяет двум или более людям взять свою духовность под совместный контроль, чтобы давать правильные ответы на молитвенные прошения. Закон церковной десятины сверхъестественным образом умножает подношения в виде десяти процентов общего дохода, который перечисляется церкви, часто с гарантированной десятикратной или стократной прибылью. Количество таких духовных законов зависит от проповедника. Существуют законы первых фруктов и закон семени веры, а также целая серия книг «Законы жизни», созданная телеевангелистом Майком Мердоком, которую преподносят в рекламе как «самую любимую после Библии книгу народа». Главный посыл этих книг знают все, кто слышал о книге «Секрет», которую еще нахваливала Опра. (Спойлер: секрет в позитивном мышлении.)

Духовные законы предлагают изящное решение проблемы несправедливости. Они создают ньютоновскую вселенную, в которой мировой хаос можно свести к простой причинно-следственной взаимосвязи. Жизненные сценарии людей можно написать, опираясь на то, следуют они правилам или нет. В этой вселенной не существует такого явления, как незаслуженная боль. Для трагедии там даже не нашлось определения.

В самый разгар моих сокрушительных злоключений с руками настал момент, когда мне показалось, что я нашла выход из казавшегося мне бесконечным круга надежды и отчаяния. Я дала согласие на небольшую операцию, и пока я лежала на больничной койке, ожидая отправки в операционную, медсестры задавали мне вопросы из стандартного опросника.

– Есть ли вероятность того, что вы беременны? – спросила одна из них.

– Нет, я боюсь, что нет, – ответила я и посмотрела на Тобана с надеждой на поддержку. В течение нескольких лет мы надеялись родить ребенка. Начинался и заканчивался месяц, еще один тест на беременность оказывался в мусорной корзине, и в гнетущей тишине, которая нависала над нами, мы думали, что, может, мы просто неудачники. Или дела еще хуже. Операция бы отсрочила возможность лечения от бесплодия в то время, когда, по ощущениям, для нас уже наступала осенняя пора.

Я снова принялась смотреть «Закон и порядок» по телевизору, свисавшему с больничного потолка, Тобан сидел в кресле рядом со мной и работал за компьютером. Вдруг раздались радостный возглас и восторженные всхлипы, и через мгновение показалось, что медсестры всей толпой отодвинули занавеску и нависли над нами.

– Ну, дорогая, – сказал один из медбратьев, – похоже, что сегодня тебя не будут оперировать.

Он многозначительно посмотрел на меня, пока я не почувствовала, как на глазах у меня выступили слезы, а сердце начало бешено колотиться. Но я не могла вымолвить этих слов.

– Ты беременна! – воскликнул он, и весь медперсонал начал аплодировать. Тобан притянул меня к себе. Я положила руку себе на живот. Это было мое личное чудо.

Мы были взбудоражены и по дороге домой болтали без остановки, как будто бы мы везли в машине веселящий газ. Нас переполняла любовь. Любовь друг другу, к этому ребенку, к нашему будущему. К тому моменту, как мы приехали домой, я уже успела выразить недовольство идеей назвать мальчика вторым именем отца, а Тобан был убежден, что все лучшие имена для девочек давно разобраны. Мы были опьянены грядущей перспективой. Мы суетились по дому в возбуждении и были неспособны ни на чем толком сосредоточиться, кроме как на ожидании того момента, когда можно будет рассказать новость родителям.

Но беда уже неотвратимо надвигалась. Я почувствовала себя немного странно и побежала в туалет. Там я взвыла, призывая Тобана на помощь. Я сидела в ванной на корточках, и все вокруг превратилось в мутное пятно. Я содрогалась от рыданий и боли в желудке. Я злилась, что позволила себе влюбиться в эту мечту длиной в три часа.

Когда мы высказали все, что было на душе, и выплакали все слезы, мы замерли, не глядя друг на друга и не произнося ни слова. Тобан наконец вышел, чтобы сварить кофе, переключиться и чем-то себя занять, но я не могла заставить себя выйти из ванной. Я разделась и включила горячий душ. Я залезла в ванну, прижалась щекой к холодному кафелю стены и закрыла глаза. Я не решалась посмотреть вниз. Я растворилась в крови и воде.

Глава 3
Волшебные фокусы

Однажды моя подруга Блэр пригласила меня на «Волшебную феерию» в местный культурный центр. Когда мы пришли на представление, сразу поняли, что с балкона второго яруса невозможно увидеть почти ни одного волшебного фокуса. С наших мест фокусы выглядели как невнятное мельтешение рук в перчатках, которое вкупе с музыкой намекало нам на то, что какой-то гипнотический зрительный контакт происходит с другими зрителями, сидевшими поближе. А еще этому магическому шоу недоставало чего-то, что хотя бы отдаленно было похоже на волшебство. С началом представления на сцене появился шатер, вокруг которого порхали танцовщицы. Мне показалось, что они целую вечность кружились и взмахивали руками, но когда музыка достигла крещендо, а танцовщицы, застыв в финальной позе, начали дрожать от напряжения, мы поняли, что шоу пошло совсем не по сценарию.

Какой-то из скрытых люков явно не сработал, и фокусники не смогли вынырнуть на сцену, как было задумано. Ничего не произошло. Кроме того, что занавес опустился под хохот двух женщин с балкона второго яруса.

Но я встречалась лицом к лицу с чудом и другого рода. Я видела, как родители ребенка-аутиста покупают специальные наушники, поверив обещанию, что они «прочистят» его ушные каналы, чтобы он наконец услышал их восторженные подбадривания. Я слышала о случаях, когда родители покупали умирающему ребенку пару туфель, чтобы он или она смогли встать и пойти. Я листала рекламные объявления проповедников, которые рассылали кошельки с купюрами, обещая умножить их количество. Я вспоминала их всех в тот момент, когда вручала моему мануальному терапевту сорок долларов за особые магниты, которые якобы должны были восстановить работоспособность моих рук, Я добавила еще немного сверху за детоксикационную ванну для ног; она должна была вывести все вредные примеси из моего зашлакованного тела. В какой-то момент я начала носить специальный браслет, который мне подарила подруга. Его рекламировали как проводник позитивных ионов или чего-то заумно-научного в этом роде, и я носила его, потому что с ним и у меня, и подруги улучшалось самочувствие. Я пробовала все подряд, и меня мало заботило, выглядело ли это разумно. Мне просто нужно было, чтобы этосработало.

В религиоведении мы c осторожностью оперируем понятиемчудо, так как слишком часто его используют в качестве дешевого способа для описания сверхъестественных явлений в разных верованиях. Нет, этот танец не мог вызвать дождь. Однозначно, закопанная в саду статуя не могла помочь с продажей дома. И боль в ноге прошла не благодаря специальной молитве. Случайные совпадения выглядят чересчур прямолинейными (конкретное действие влечет за собой конкретный результат) и слишком зыбкими, как будто вы вытягиваете нить, на конце которой ничего нет.

К тому моменту, когда число моих визитов к врачам перевалило за сотню, все доктора для меня превратились в одного раздраженного человека с ручкой в руке и недовольным выражением лица. Все, что мне было нужно, это услышать свой диагноз, получить кодовое слово, которое расшифрует причину моей немощи, из-за которой я не могла печатать или резать овощи на ужин. Боже мой, я становилась похожей на неуверенную в себе девушку в разговоре с бойфрендом: «Просто скажи, что со мной не так. Дело во мне? Все из-за меня, верно?»

За два месяца до операции по удалению двух ребер друг детства, знавший меня еще в мою бытность виолончелисткой, порекомендовал мне хорошего врача. На протяжении многих лет я встречала множество прекрасных музыкантов, страдавших от различных болей в руках, а за любой сценой неизменно царил мгновенно узнаваемый запах «тигрового» бальзама. Мой друг сообщил, что существуют различные направления физиотерапии, ориентированные на лечение специфических травм музыкантов и танцовщиков. Не прошло и пары часов, как у меня уже были контакты местного физиотерапевта, которая, казалось, что-то знала о том, что со мной происходит.

В нашу первую встречу на меня обрушился шквал унижений. Она осмотрела меня с ног до головы и, отрицательно качая головой, попросила меня пройтись. Дотронуться до стены и пройти обратно. Я дотронулась до стены и пошла обратно.

– Ты ходишь как горилла, – сказала она, когда я подошла. – Нет, серьезно. Cуставы выпячиваешь вперед. Слегка сгибаешь их. Так ходят гориллы.

Я рассмеялась. Для полноты картины стоит отметить, что я чрезвычайно громко ем и зычно дышу ртом, так что сходство с гориллой было значительным.

– Так, теперь ложись на кушетку и дыши в этот голубой шарик, – проинструктировала она.

Мне предстояло выполнитьмножество не связанных между собой упражнений. Когда с шариком было покончено, она заставляла меня дотянуться до разных предметов, проверяла зрение через различные гериатрические линзы, а потом вручную «перезагрузила» мои ребра, потому что «ребра – они как шасси для автомобиля».

На тот момент это был самый необычный прием у врача в моей жизни, но я все равно спросила:

– Ты правда думаешь, что сможешь мне помочь?

И я поверила, когда она, не сомневаясь, ответила: «Да».

Она с легкостью поставила мне диагноз. Я родилась со слишком шаткими суставами, а из-за долгого сидения за компьютером и набора диссертации моя врожденная асимметрия стала особенно выраженной. Реакция тела привела к спазму суставных мышц, защемлению нервов и параличу рук. И хотя она и назвала меня гориллой, именно эта женщина вернула мои руки к жизни благодаря малоизвестному направлению физиотерапии под названием постуральное восстановление.Вуаля!Именно так в одно мгновение завершилась мрачная глава моей жизни.

Ее окончание ознаменовало для меня начало удачной полосы, которая стала выходом из того «нигде», в котором я пребывала. Я получила заветную должность в ведущей университетской семинарии, где я вела обширный курс о религии в США миссионерам всех мастей. Я подписала контракт на написание первой книги. Издатель даже позволила записать аудиоверсию книги в моем исполнении. Это несмотря на то, что после записи первых пяти минут звукоинженер заглянул в кабину звукозаписи, чтобы выразить свое восхищение по поводу моей прозы.

– И… это… вся книга будет такой? – спросил он, зная, что нам предстоят недели совместной работы над каждой главой.

– Ну да, – ответила я, не сразу догадавшись, что с его стороны это был отнюдь не комплимент.

Даже с учетом того, что я была смертельной занудой, работа в студии продвигалась успешно. Вообще дела шли настолько хорошо, что в городской церкви евангелистов процветания, в которой я проводила свое исследование, начали замечать перемены. Две из моих любимых проповедниц обсудили со мной происходящее.

– Ну, моя дорогая, дела идут действительно чудесно.И к тому жеты слышишь великие божественные послания, – произнесла одна, приподнимая бровь в ожидании моего ответа.

Ее зовут Линда, и она не только самая истовая молящаяся из всех, кого я знаю. От нее еще всегда исходит сладкий аромат кедра, когда она меня обнимает.

– Все работает, милая, – сказала Валери, лощеная бизнес-леди и консультант по всем вопросам теологии процветания. – Все работает на самом деле. Просто взгляни на себя!

Я широко заулыбалась. Я изучала «евангелие процветания» как исследователь, но в тот день ябыла его воплощением. По крайней мере, я стала его живым доказательством.

Люди пользуются различными определениями для оценки вероятности того, насколько в наших попытках приручить сверхъестественное есть толк. Черные кошки, лестницы и рассыпанная соль лежат в ящике с надписью «суеверия», неудавшиеся пророчества попадают в разряд фантазий или заблуждений. Однако «евангелие процветания» просит вас отбросить все сомнения и довериться всемогущему Богу, который может дотронуться до тебя и переделать мир согласно прошениям вашей молитвы. Когда все твое тело говорит: веруй, веруй, веруй. Когда ты поворачиваешься к соседу и говоришь: «Ты представить себе не можешь, что я только что видел». Когда ты перестаешь быть просто наблюдателем и становишься свидетелем. И поэтому всегда остается вопрос: сработает ли?

У моего друга, жившего духом «евангелия процветания», умер близкий человек. Он ушел в таком раннем возрасте, что мой друг просто не мог осознать, как цветущая жизнь была внезапно срезана под корень. Только вчера они были подростками, бежали по грязной дороге плечом к плечу, обсуждая грядущий матч по лакроссу, а сегодня родители друга выбирают гроб для своего сына. И вот мой друг собрал всех близких и дорогих людей, чтобы помолиться у гроба молодого человека перед похоронами. Они молились всю ночь, весь день, потом еще весь следующий день, забыв про сон и еду, воодушевленные уверенностью, что его можно воскресить.

– Мы просто не могли поверить в то, что Бог его не воскресит, – признался друг, качая головой от изнеможения. – Мы не могли в это поверить. Мы были уверены в том, что это никак не конец.

Только чудо, только волшебство могло заставить сердце умершего друга забиться снова. И по мере того, как шли часы молитвы, неистовая любовь друзей превращалась в ярость, обращенную против Бога, Который не воскрешал мальчика. Разве Иисус не призвал Лазаря к жизни прямо из могилы? Разве Он не может так же поступить с остывшим телом любимого всеми мальчика?

Они страстно желали остановить мгновение, желали своей Лазаревой субботы. Все самое мрачное будет преодолено. В их молитве жила мечта о возвращении умершего друга к жизни.Господи, разве для Тебя это так сложно?Они бы увидели, как розовеет лицо молодого человека и он протягивает руку к их рукам. Они бы услышали его голос, зовущий их сквозь сатиновую ткань и деревянные стенки гроба с просьбой помочь ему снова подняться. И они бы дружески похлопали его по плечу, нежно и грубовато, как обычно делают мужчины, смущенно пытаясь выразить свою любовь.

– Дружище, ты нас на минуту испугал. Мы думали, что потеряли тебя, – сказали бы они со слезами на глазах.

А он бы мог им ответить, обнимая их чуть дольше обычного:

– Я не знаю, что вы делали, но я так рад, что все сработало.

Глава 4
Всему свое время

Почти десять лет мы с Тобаном откладывали беременность на потом, потому что я была студенткой и мы были до нелепого бедны. Не то чтобы мы были бедны, как милые церковные мышки. Скорее мы походили на тех бедняков, которые боялись, что опустятся до того, что будут до хрипоты ругаться, когда им не хватит денег на апельсины. Долгое время мы жили в маленькой однокомнатной квартире, которую ее владелец громко именовал «функциональной студией». Мы с Тобаном могли дотянуться до кухни, не вставая с дивана гостиной, который также служил нам кроватью. И письменным столом. Расположившись на нашем диване-кровати-столе, мы коротали вечера за просмотром выступлений телеевангелистов и кино из студенческой фильмотеки, а также подсчитывали, на сколько дней можно растянуть пять долларов. Мы были не против немного повременить с нашими мечтами, но вскоре педагогическая карьера и годовой доход в 20 000 долларов начали принимать решения за нас. Мы уже привычно откладывали планы по рождению детей на потом, когда однажды у нас появится небольшой дом с детской комнатой и нормальным пакетом кабельного телевидения вместо антенны. Однако к тому моменту, когда мы уже могли себе позволить покупку дома, к нам пришло осознание того, что забеременеть будет сложнее, чем мы думали. Прошел год. Потом еще один. И мы начали думать, что, возможно, наш поезд уже ушел.

Я договорилась о встрече с врачом-репродуктологом и, едва начав заполнять опросник перед первой встречей, уже кипела от негодования. Я вслух зачитывала Тобану вопросы, то и дело восклицая: «Да это вообще не их ума дело!»

– Это в буквальном смысле их ума дело, – отвечал мне муж.

– Ну… этонеправильно, – пробурчала я, надувшись. Я старалась смириться с неприличием всей этой затеи, и в то же время мне хотелось оставить при себе некоторые подробности моей жизни. Но в этой ситуации роскошь неприкосновенности личного пространства была мне недоступна. На встрече с врачом все было так, как я и предполагала: дотошные расспросы, осмотр и ожидание.

Как-то раз после очередной консультации мы с Тобаном сидели в машинe недалеко от репродуктивного центра, и от нечего делать я решила посчитать младенцев.

– Я не вижу вообщени одного ребенка, – сказала я Тобану, насчитав около дюжины женщин, входящих и выходящих из центра. – Это должно быть какое-то никудышное хранилище детей.

– Тут не хранилище детей, – рассмеялся Тобан. – Это место, где потенциально их можносделать. Самым несексуальным образом.

Я бросила взгляд на наши ладони, переплетенные пальцами, лежавшие на моем колене.

Доктор Ганди, наш врач, был клиницистом до мозга костей, но когда он начал тараторить, перечисляя варианты лечения, он напомнил мне отца одноклассницы Анкиты. Тот, бывало, взирая на нас свысока сквозь очки, с пристрастием расспрашивал нас (как будто бы на дворе был 1965 год), как мы провели вечер, стараясь выяснить, в какую переделку мы, возможно, угодили.