Kitobni o'qish: «Член парламента»

Catherine Cecil Thurston. John Chilcote. M. P. – London, 1906.

* * *

I.

Вечером 23-го января, некоторые улицы Лондона покрылись таким непроницаемым туманом, какого не бывало уже много лет. Это само по себе незначительное явление природы оказало, однако, очень большое влияние на судьбу члена палаты общин, представителя Ист-Варка – такое же, как и пограничное восстание против Персии, поднявшееся в Хоросанской области. Первые известия об этом восстании пришли тоже к вечеру 23-го января, и к ним отнеслись сначала с недоверием и даже со смехом.

В восемь часов вечера эта новость стала распространяться в палате общин, часов в девять об этом уже говорили депутаты в кулуарах; речь шла, однако, не только о политике России, которая, при наружных симпатиях к шаху, на самом деле тайно разжигала мятеж; главным образом говорили о том, что «Saint Georges Gazette» – вечерняя газета ториев – отнеслась к этому событию серьезно и выступила с резким осуждением правительства.

Лэкли – собственник и издатель «Saint Georges Gazette» – уже несколько раз переходил от традиционной сдержанности тона в резкости новейшей журналистики. А в этот вечер он пошел еще дальше по этому пути и заявил в статье под сенсационным заглавием, что в этом будто бы совершенно невинном пограничном инциденте дело идет вовсе не об одном антагонизме рас. Это, по его словам, первые робкие попытки осуществить давно составленный и подготовленный русскими план, который постепенно созрел вследствие «вялой политики» современного британского правительства.

Впечатление статьи было очень сильное и очень различное на равных людей. Члены оппозиции усматривали важность статьи в чрезмерном, явно напускном спокойствии на министерских скамьях; правительство же с своей стороны не могло отделаться от неопределенного чувства, что вспыхнувший интерес оппозиции к пограничному инциденту предвещает, недоброе. Все эти различные ощущения создавали наэлектризованную атмосферу, не проявляясь, однако, ни в каких осязательных фактах. Палата продолжала заниматься текущими делами до половины двенадцатого вечера – и тогда только внесено было предложение перенести продолжение занятий на следующий день.

Первым вскочил со своего места Джон Чилькот, депутат от Ист-Варка. Он быстро выбежал из парламента в каком-то почти бессознательном состоянии. Увидав вдруг полицейского, который стоял под сводом большего двора с неподвижно-спокойным лицом, Чилькот инстинктивно хотел свернуть с своего пути, как бы боясь, что нарушится ход его мыслей, если он услышит чужой голос; во он сдержал свой, нервный порыв и заговорил первый.

– Какой туман! – сказал он с напускным спокойствием.

– Да, туманно; к западу все больше заволакивается, – ответил полисмен.

– Да? – неопределенно ответил Чилькот. Бодрый голос полисмена раздражал его, – и он уже во второй раз замечал в себе такую болезненную раздражительность. Не глядя больше на полицейского, он прошел через двор и вышел в ворота. В клубящемся тумане сверкнули ему навстречу огни двух фонарей, как глаза большой кошки, и обычное: «Кэб, сэр?» – смутно прозвучало в его ушах. Он остановился, уже направился было к дверце кэба, как вдруг у него промелькнула другая мысль.

– Нет, – быстро сказал он, – нет, – а лучше пойду пешком.

Кучер что-то пробормотал, щелкнул бичом, и коляска покатилась дальше под звон копыт.

Чилькот тем временем перешел с бесцельной поспешностью через улицу по направлению в Уайтголю. Там туман был еще более густым, так что едва можно было различить ближайший уличный фонарь. Но Чилькот продолжал быстро идти дальше. Зоркий наблюдатель обратил бы внимание на его странную походку: хотя он шел, казалось бы, очень уверенно, но весь вздрагивал при малейшем шуме, при малейшем прикосновении, как человек с болезненно- напряженной нервной системой.

Он продолжал идти и дальше с той же поспешностью, не замечая, что с каждым шагом мрак вокруг него сгущается, становится более влажным и осязательным, что пешеходы с каждой секундой все чаще наталкиваются друг на друга и слова проходящих людей звучат все непонятнее, все более неясно. Вдруг он понял, что тем временем произошло, и сразу остановился.

Он совершенно неожиданно попал в густой туман – в такую непроницаемую завесу, что человеческие фигуры, которые вот только-что еще виднелись хоть смутными тенями, теперь рассеялись в ничто, как бы стертые рукой волшебника; темнота точно всосала в себя свет уличных фонарей. В первую минуту на Чилькота напал панический ужас от сознания полного одиночества. Затем его охватил нервный страх перед собственной рассеянностью, которая завела его так далеко. Он прошел немного вперед, потом остановился в нерешительности. Но у него явилось мучительное сознание, что бездействие хуже всего, и он поэтому опять пошел вперед, широко раскрыв глаза и вытянув руку вперед, чтобы ощупывать путь. Туман густо замкнулся перед ним и позади него, и отрезал всякую возможность к отступлению. Он только слышал в темноте вокруг себя смутный гул голосов – веселых, неуверенных, боязливых, сердитых. Временами его касалась чья-нибудь рука. Странная это была минута, таившая в себе самые разнообразные возможности; в странном хаосе звуков непрерывно сливались шум грохочущих колес, ругань и смех.

Чилькот держался левой стороны и пытался идти дальше. Движения его были порывисты, пугливы – на него напал непонятный страх среди этого одиночества, наполненного несчетными звуками. Сначала он тщетно нащупывал руками что-нибудь твердое; наконец, пальцы его прикоснулись к чему-то холодному – к спущенным железным ставням магазинной витрины. Это его успокоило. Он, как слепой ухватился за эту опору, стараясь как можно скорее подвигаться вперед. Так он прошел шагов двенадцать, и тогда случилось неминуемое: он наткнулся на человека, шедшего навстречу ему.

Стукнулись они самым непредвиденным образом; при этом оба выругались и затем рассмеялись. В этом не было, конечно, ничего необычайного, но Чилькот был в таком настроении, что самое будничное становилось для него непостижимым. Восклицание и затем смех незнакомца подействовали на него удручающим образом:– ему казалось, что из темноты эхо повторяет его же собственные слова. Конечно, из десяти человек в Лондоне девять – если взять людей одинакового воспитания и одинакового общественного класса – выразили бы свою досаду или свое удивление в той же самой форме, вероятно даже тем же тоном голоса. Чилькот понимал и это среди своего нервного возбуждения.

– Дьявольский туман! – сказал он громко. – Я пробую попасть на Гровнор-Сквер, но, кажется, мои шансы на успех невелики.

Незнакомец опять засмеялся, и смех его снова смутил Чилькота. Он пугливо спрашивал себя, не жертва ли он обмана чувств; но незнакомец начал говорить прежде, чем он смог распутаться в своих ощущениях.

– Да, ваши шансы не особенно велики, – сказал он. – Даже если бы собраться к черту, то в такую ночь не легко найти к нему дорогу.

Чилькот что-то пробормотал и придвинулся ближе к магазинной витрине.

– Да, да, – сказал он. – В такую погоду, в такой темноте, начинаешь понимать, что слепым, при распределении вечного блаженства, должно достаться больше, чем нам. Ведь это повторение тумана, бывшего шесть лет тому назад. Выходили вы тогда на улицу?

У Чилькота была привычка непосредственно перескакивать с одной фразы на другую, – привычка эта сказывалась в последнее время особенно часто.

– Нет. – Незнакомец тем временем тоже пододвинулся к магазину. – Шесть лет тому назад я не был в Англии.

– И не жалейте, что не были. – Чилькот поднял воротник. – Ужасный был тогда туман, – такой же черный, как вот сейчас, но еще более расползшийся во все стороны. Я отлично помню, как это было. В тот вечер как раз Лексингтон произнес свою большую речь о сахаре. Многие еще в три часа ночи бродили по Ламбет-Бриджу, – а из парламента мы ушли в полночь.

Чилькот редко предавался воспоминаниям; но эта беседа с невидимым спутником казалась ему как бы разговором с самим собой. Когда раздался ответ на его слова, Чилькот даже не мог удержаться, чтобы не вскрикнуть от изумления.

– Речь о сахаре, – сказал незнакомец. – Странно, что я как раз вчера ее перечитывал. Удивительно много красноречия по поводу такого сухого предмета. Какую огромную карьеру мог бы тогда сделать Лексингтон!

Чилькот передвинулся, устав стоять на одном месте.

– Вы, очевидно, интересуетесь возней в Вестминстере? – спросил он с легким оттенком сарказма.

– Я? – уклончиво ответил незнакомец. – Я читаю, как и остальные пять миллионов населения, газету – вот и все. Я далек от политики. – В голосе его звучала сухость; прежнее его воодушевление как-то сразу исчезло.

– Далеки от политики! – повторил Чилькот. – Завидно…

– Может быть, – для тех, которые стоят в самом центре её. Но вернемтесь к Лексингтону. Как высоко этот человек поднялся – и какое ошеломительное падение! Удивительное дело – во всех нас есть точно какие-то дрожжи, которые поднимают каждого на равную высоту. – Он на минуту замолчал и задумался. Потом снова раздался из темноты его голос: – Какая же была собственно причина его падения? – вдруг спросил он. – Алкоголь или какое-нибудь другое искусственное средство возбуждения? Мне уж давно хотелось узнать правду.

Чилькот опять переменил позицию.

– Стоит ли узнавать правду? – спросил он небрежным тоном.

– В том случае, когда человек занимает общественный пост, несомненно стоит. Его частная жизнь сливается ведь с интересами масс. Если он позволяет заглядывать в причины своего успеха, то зачем скрывать причину поражения. Что-ж его погубило, – алкоголь?

– Нет, – ответил Чилькот, несколько погодя.

– Другие наркотические средства?

Чилькот опять не сразу ответил, и в то время как он стоял в раздумьи, его коснулось платье женщины, которая громко и нагло рассмеялась, завидев его. Звук её голоса неприятно поразил его.

– Так он, действительно, отравлялся наркотическими средствами? – спросил незнакомец легким тоном. – Я всегда так и думал.

– Да, он принимал морфий. – Ответ вырвался у Чилькота почти бессознательно, под влиянием смеха проходившей женщины, а также под гипнозом спокойных расспросов незнакомца. Но едва он выговорил эти слова, как быстро оглянулся, точно испугавшись, что на время забыл о соблюдении необходимой бдительности.

Незнакомец задумался, помолчал, но потом опять заговорил очень оживленным тоном.

– Я это подозревал, – сказал он, – но все-таки – даю вам слово – не был уверен. Достигнуть в жизни так много, и все потерять из-за потворства такому низменному пороку! – В голосе незнакомца слышались возмущение и презрение.

– Вы строго судите, – сказал Чилькот с напускным смехом. Но незнакомец снова выразил свое возмущение.

– Я говорю только правду, – сказал он. – Никто не имеет права выбрасывать зря то, за что другой заплатил бы спасением своей души. Это ослабляет доверие к силе личности.

– А вы верите в эту силу? – В голосе Чилькота опять прозвучал сарказм, но уже более слабо, чем прежде.

– Конечно, сила личности – результат работы над собой, минувших или длящихся усилий. Людей, которые не требовательны к себе, я не уважаю.

Спокойное презрение этих слов раздражало Чилькота.

– А вы полагаете, что Лексингтон не боролся прежде, чем сдаться? – горячо спросил он. – Имеете ли вы представление о мучительной борьбе такого человека, когда то, что было прежде рабом, становится над ним господином? – Он остановился, чтобы передохнуть; ему казалось, что незнакомец что-то бормочет недоверчивым тоном. – Вы думаете, что морфий доставляет удовольствие? – продолжал Чилькот. – Вернее будет, если вы его назовете тираном, который мучит дух, когда ему служишь, и мучит тело, когда от него отстаешь.

Под гнетом темноты и вследствие продолжающегося молчания его спутника, он просто не мог продолжать дальше. В эту минуту он не был Чилькот, депутат от Ист-Варка, рассеянность и молчаливость которого вошли в поговорку, – теперь он был человеком, которому хотелось высказать все, что у него на душе, и он продолжал:

– Вы говорите как все, ничего не зная и веря только себе. Прежде чем осуждать Лексингтона, вы бы попробовали быть на его месте.

– Как вы? – со смехом спросил незнакомец.

Хотя смех прозвучал совершенно невинно, он все-таки встревожил Чилькота. Его опять обуял страх, и он вздрогнуть.

– Я… – он хотел тоже засмеяться, но это ему не удалось: – я повторяю только то, о чем читал… Но, кажется, туман редеет. Нет ли у вас огня? Можно хоть покурить, если уж ничего не видать вокруг.

Он говорил быстро и несвязно. Мысль, что он выдал себя, беспокоила его в высшей степени; ему хотелось предотвратить все последствия. Говоря с незнакомцем, он стал шарить в кармане, отыскивая порт-сигар. Он искал с нервной поспешностью и вытянул голову далеко вперед. Не поднимая глаз, он почувствовал, как туманное облако, в котором он очутился, поднялось, снова опустилось и опять все окутало, а потом уже стало рассеиваться. Найдя свой порт-сигар, он взял папироску в рот и поднял лицо в тот момент, когда незнакомец зажег спичку. С минуту они поглядели друг другу прямо в лицо, – при исчезающем тумане уже можно было разглядеть черты лиц. Спичка в руке незнакомца догорела до конца и обожгла ему пальцы. Почувствовав боль, он со смехом бросил спичку.

– Однако! – Он не закончил, не находя слов, чтобы выразить свое изумление. По странной игре природы, – она казалась чем-то сверхъестественным, хотя была вполне в порядке вещей, – два лица, которые, наконец, выделялись из мрака, были похожи одно на другое – до полного тождества каждой черты. Каждому из двух людей казалось, что он увидел не лицо другого человека, а свое собственное в безупречно верном зеркале. Незнакомец оправился первый и, увидав, что Чилькот не может выговорить ни слова от неожиданности, пришел ему на помощь.

– Очень странное происшествие, конечно, – сказал он. – Но зачем удивляться выше меры? Не может же природа быть вечно оригинальной. Иногда и у неё иссякает изобретательность. И почему не использовать дважды удачную модель? – Он отошел на шаг назад и посмотрел на Чилькота сбоку. – Ах, простите, – сказал он, – вы все еще ждете огня.

Чилькот продолжал еще держать папироску во рту. Бумага уже засохла, и он слегка помочил ее языком, наклоняясь к своему собеседнику.

– Не обращайте на меня внимания, – сказал он. – Я сегодня слегка возбужден… нервы не в порядке. Правду сказать, – моя фантазия подшутила надо мной в густом тумане. Я вообразил, что говорю сам с собой.

– И потом поверили, что это действительно так? – Незнакомец усмехнулся.

– Да, приблизительно.

Оба помолчали с минуту. Чилькот курил; и потом только, вспомнив про правила вежливости, он повернулся к своему спутнику.

– Не желаете ли и вы покурить? – спросил он.

Незнакомец взял папиросу из протянутого ему порть-сигара. В это время Чилькоту еще больше бросилось в глаза их необыкновенное сходство. Он невольно протянул руку и коснулся руки своего собеседника.

– Это у меня все нервы, – сказал он как бы в оправдание себе. – Мне нужно убедиться, что вы действительно стоите передо мной во плоти. Нервы иногда могут сыграть с человеком плохую шутку. – Он принужденно засмеялся.

Собеседник его поднял глаза. Лицо его в эту минуту выражало удивление и, вместе с тем, некоторое презрение, – но он поспешил принять выражение вежливого участия.

– Я к сожалению ничего не понимаю в нервности, – сказал он.

Чилькот смутился. Потом его мысли направились в другую сторону.

– Сколько вам лет? – спросил он вдруг. Любопытство, направленное на несущественные подробности, было одной из его характерных черт. Незнакомец не сразу ответил. Наконец он медленно спросил:

– Вы хотите знать мой возраст? Мне минет тридцать шесть лет… завтра.

Чилькот быстро поднял голову.

– Почему вы это говорите таким странным тоном? – спросил он. – Я только на шесть месяцев старше вас, но хотел бы, чтобы разница между нами была в шесть лет. Шесть лет ближе к забвению всего…

Снова в глазах незнакомца мелькнуло презрение. – Забвению? – повторил он. – А ваши цели и стремления? Чем занято ваше честолюбие?

– Оно ее существует.

– Не существует? Ведь вы представляете вашу родину в парламенте? К этому выводу, по крайней мере, я пришел во время нашей беседы в тумане.

Чилькот саркастически засмеялся.

– Когда в течение шести лет приходится возвышать голос в интересах своей родины, то в конце концов наступает хрипота, – это совершенно естественно.

Тот улыбнулся. – Ага! – сказал он:– недовольство. Модная болезнь! Впрочем, мне пора дальше. Спокойной ночи. Дадим друг другу руки, чтобы убедиться, что мы оба действительно существа из плоти и крови.

Чилькот молча слушал незнакомца. Самоуверенность и сильно выраженная индивидуальность незнакомца произвели на него сильное впечатление. Но когда он замолчал, Чилькот быстро подошел к нему, возбужденный нервным любопытством.

– Неужели мы только увидели и окликнули друг друга, как корабли в ночи, и потом уплывем каждый в свою сторону? – порывисто спросил он. – Если природа действовала настолько необдуманно, что свела оригинал и копию, то она должна отвечать и за последствия.

Незнакомец отрывисто засмеялся.

– Будьте осторожны, – сказал он. – Наши пути широко расходятся. Вам от меня будет мало прока, а мне… – Он остановился и опять отрывисто засмеялся. – Нет, – прибавил он, – я бы на вашем месте удовольствовался этой единственной встречей – и проехал бы мимо. Знакомство с человеком, не имеющим успеха в жизни, не представляет никакого интереса. Попрощаемся лучше навсегда и разойдемся.

Он подержал руку Чилькота в своей, потом сошел с тротуара и направился через улицу к Стрэнду.

Это все совершилось в одну секунду. Но в то время как он уходил, у Чилькота было странное чувство: ему казалось, что он что-то потерял. С минуту он стоял в нерешительности. Он снова ясно ощутил неприятную близость чужих лиц и неведомых голосов. Вдруг им овладело другое решение: он быстро повернулся и бросился вслед за высоким, стройным человеком, так комично похожим на него.

Он настиг незнакомца на полпути через Трафальгар-Сквэр. Он стоял на одном из маленьких каменных островов, о которые разбивается поток уличного движения, и ждал возможности перейти через улицу. При ярком свете фонаря Чилькот впервые заметил, что платье незнакомца, при поразительной аккуратности, было, однако, очень поношенное. При том открытии он почувствовал нечто более сильное, чем только изумление. Представление о бедности как будто не вязалось с самоуверенностью, сдержанностью и сильной индивидуальностью незнакомца. С несколько смущенной торопливостью, Чилькот сделал шаг вперед и коснулся его руки.

– Послушайте, – сказал он, когда незнакомец обернулся к нему. – Я пошел нагнать вас, чтобы предложить обмен карточками. Ведь никакого вреда от этого не произойдет ни для одного из нас, а я – я хотел бы несколько ближе познакомиться с моим вторым «я». – Он нервно засмеялся, вынимая свою визитную карточку.

Незнакомец молча поглядел на него. Во взоре его опить промелькнуло едва заметное недоверие, но вместе с тем в нем отразился и некоторый интерес; а глаза его переходили от пальцев Чилькота, нервно вынимавших карточку, к его бледному лицу с энергичным подбородком, прямым ртом и нависшими над серыми глазами прямыми бровями. Когда, наконец, ему протянута была карточка, он ее безмолвно взял и сунул в карман.

Чилькот посмотрел на него с какой-то жадностью:

– А ваша карточка? – сказал он.

Незнакомец несколько времени не отвечал, потом рассмеялся.

– Могу вам дать, если хотите. – Он поискал в жилетном кармане и дал карточку. – Вам мое имя ничего не скажет, – прибавил он. – Имя неудачника никого не может интересовать. – Он опять полу-иронически рассмеялся, потом спустился с островка и исчез в толпе.

Несколько времени еще Чилькот смотрел на место, с которого исчез незнакомец. Потом он поднял карточку к фонарю и прочел имя:

«М-р Джон Лодер, 13, Клифордс-Инн».

II.

На утро после этой туманной ночи Чилькот проснулся около девяти часов, как-раз в тот момент, когда его слуга Ольсоп прошел на кончиках пальцев через комнату и поставил поднос с утренним чаем на столике у постели.

Несколько минут Чилькот продолжал еще лежать с закрытыми глазами. Сознание необходимости открыть их с утра, – твердо зная, что именно он увидит, когда откроет их, – давило ему веки нестерпимой тяжестью. Тяжелая спущенные портьеры, плотно закрытые ставни, большая комната с пышной обстановкой и строгим сочетанием красок, все странное на-строение туманной лондонской зимы и, главным образом, молчаливая, почтительная и почтенная фигура Ольсопа – все это внушало ему полный ужас. Он пролежал еще с минуту, не подавая виду, что проснулся; он видел, как осторожно ступал Ольсоп. Потом пришло неизбежное:

– Девять часов, сэр!

Он открыл глаза, что-то пробормотал и опять опустил глаза.

Слуга подошел к окну, медленно раздвинул драпри и раскрыл наполовину ставни.

– Надеюсь, сэр, что вы сегодня лучше спали, – мягко сказал он.

Чилькот натянул одеяло на голову, чтобы защититься от дневного света, хотя и очень бледного в туманное зимнее утро.

– Да, лучше, – ответил он. – В первый раз меня не душили кошмары. – Он вздрогнул, вспоминая о прежних ночах. – Да не говорите вы лучше об этом, не напоминайте мне! Терпеть не могу, когда говорят все об одном и том же!

Он сказал это очень неприветливо. У него часто проявлялась детская раздражительность в разговоре о самых безразличных мелочах.

Ольсоп безмолвно выслушал его раздраженный ответ. Он прошел через всю комнату и сложил в порядке платье своего господина. Это опять послужило для Чилькота предлогом, чтобы рассердиться.

– Да это черт знает что такое! – воскликнул он. – Надоело мне это вечное повторение одного и того же. Я уже ясно представляю себе, как вы в день моих похорон аккуратно приготовите мой саван. Бросьте все это и приходите через полчаса!

Ольсоп пристально поглядел на лицо Чилькота, почти исчезавшее в большой кровати. Потом он отложил сюртук, который держал в руках, и направился к двери. Уже взявшись за ручку, он еще раз обернулся.

– Прикажете подать завтрак сюда, сэр, или сойдете вниз?

Чилькот натянул одеяло плотнее на плечи.

– Где угодно… нигде! – крикнул он. – Мне все равно.

Ольсоп тихо удалялся.

Когда Чилькот остался наедине, он сел в постели и поставил поднос с чаем на колени. Ему, очевидно, было трудно до боли сделать это движение. Он вынул платочек из-под подушки и вытер пот с лица; потом он поднял руку и, держа ее против света, стал разглядывать. Рука имела вялый вид и слегка дрожала. Он нервным движением поставил поднос на стол и соскочил с кровати. Быстро пройдя через комнату, он остановился у шкапа в стене и открыл дверцу. Оглянувшись вокруг себя, он протянул руку в глубину одной из полок. То, что он искал, было, очевидно, не трудно найти; он сейчас же отдернул руку, пошел от шкапа к столику подле камина и поставил на него пузырек с маленькими белыми лепешками. На столе стоял графин с виски, сифон и кувшин с водой. Он налил в стакан воды, прибавил немного виски, откупорил пузырек, боязливо оглянулся на дверь и потом с нервной торопливостью опустил нужное число лепешек в стакан.

Пока лекарство растворялось, он оперся одной рукой об стол и стал глядеть на пол, очевидно стараясь преодолеть свое нетерпение. Едва лепешки растворились, как он уже схватил стакан и опустошил его одним глотком. После того он снова спрятал пузырек в шкап и с легкой дрожью слова скользнул в постель.

Когда Ольсоп вернулся, Чилькот сидел, опершись на подушки; чашка с чаем стояла пустая на столике, и он держал во рту папироску. Раздражительность его исчезла. Он уже не так нервно двигался, глаза его блестели и бледное лицо имело более здоровый вид.

– Да, да, Ольсоп, – сказал он, – бывают разные минуты в человеческой жизни… Не все делается, как хочешь.

Ольсоп не стал поддерживать этот разговор и только сказал:

– Я приказал подать завтрак в маленькой столовой, сэр.

* * *

Чилькот завтракал в десять часов. Аппетит его был всегда очень слабый, а по утрам он совсем ничего не мог есть. Он положил немного рыбы себе на тарелку, но не дотронулся до неё. Потом он выпил две чашки чая, отодвинул стул, закурил свежую папироску и взял утреннюю газету. Он дважды развернул ее, дважды перевернул листы. Нерешимость сосредоточиться на определенной мысли парализовала его. Действие лепешек морфия сказывалось в большей твердости руки и взгляда, в укрепившейся власти над обостренной чувствительностью; но результаты были очень незначительны и непродолжительны. То время – шесть лет тому назад, – когда лепешки ободряли его ум, усиливали ясность понимания, укрепляли равновесие мыслей и действий, – это время отошло в прошлое. С ним случилось то же, что было, по его словам, с Лексингтоном: и в его жизни раб превратился в господина.

Когда он опять сделал усилие, чтобы, наконец, возбудить в себе интерес к газете, открылась дверь и вошел его секретарь.

– С добрым утром, – сказан он. – Простите, что я явился так рано.

Это был молодой человек лет двадцати-трех, с непринужденными манерами и очень живыми глазами. Его почтительность и предупредительность – он относился к Чилькоту, как к человеку, уже достигнувшему того, к чему он только стремился, – забавляла обыкновенно Чилькота, но иногда и тяготила его.

– Здравствуйте, Блессингтон, – сказал он. – Что опять произошло?

Он, по привычке, вздохнул и закрыл лицо рукой, ограждаясь от солнечного луча, который нежданно проник через туманный воздух.

Молодой человек усмехнулся.

– Дело идет о контрактах по рубке леса, – сказал он. – Вы обещали мне заняться этим делом. Ведь вы уже целую неделю медлите, а Крэк и Бернадж слезно молят дать ответ. – Он подошел в столу и положил бумаги, которые принес, на столик подле Чилькота. – Я очень жалею, что должен вас побеспокоить, – прибавил он. – Надеюсь только, что нервы у вас сегодня в порядке.

Чилькот перебирал бумаги. Когда Блессингтон заговорил о нервах, он поглядел на него с подозрением, но невинное лицо секретаря успокоило его.

– Нет, – сказал он, – мне лучше. Я вчера вечером успокоил нервы бромом. Я ведь знал, что туман свалит меня с ног, если я не приму мер предосторожности.

– Я очень рад, что вам лучше, хотя все-таки лучше бы не брать брома. К нему можно привыкнуть, и это опасно. Что касается того дела в Варке, то хорошо бы заняться им теперь, если вы ничего против этого не имеете.

Чилькот провел рукой по бумагам.

– Выходили вы вчера на улицу, Блессингтон? – спросил он.

– Нет, я ужинал с знакомыми в «Савой-отеле», и мы пропустили час тумана. К тому же, кажется, он был очень густой в отдельных местах.

– Да, кажется.

Блессингтон поправил свой изящный галстук. Он быль очень учтив, но у него было сильно развито чувство долга.

– Простите, м-р Чилькот, – сказал он. – Нельзя ли поговорить о контракте. Мне неприятно надоедать, но…

– Ах, да, контракт. – Чилькот взглянул на него, думая о другом. – Кстати, не видали ли вы вчера мою жену? Что она делала вчера вечером?

– Я пил чай днем у м-сс Чилькот. Она говорила мне, что будет к обеду у леди Сабинет, и что до того должна сделать еще несколько визитов. – Он покосился на бумаги и на неподвижную руку Чилькота.

Чилькот засмеялся.

– Ева, однако, очень любит светскую жизнь, – сказал он. – Я бы не мог обедать у Сабинетов, если бы даже эта дало мне пост премьера. У них ужасный мэтр д'отель, какое-то фамильное наследие. Он неимоверно толст и громко сопит. Когда я в последний раз у них завтракал, меня преследовало потом во сне воспоминание о нем.

Блессингтон весело усмехнулся.

– Мисс Чилькот не боится дурных снов, – возразив, он. – Но если вы мне позволите заметить вам…

Чилькот забарабанил пальцами об стол.

– Да, Ева не боится дурных снов, – сказал он. – В этом пункте мы с ней не сходимся.

Блессингтон старался скрыть свое нетерпение. Он несколько минут стоял неподвижно и глядел на свои сапоги с остроконечными носками.

– Простите, м-р Чилькот, я все-таки позволю себе напомнить вам…

Чилькот поднял голову недовольным движением.

– Черт возьми, Блессингтон! – воскликнул он. – Не ужели меня никогда не оставят в покое? Неужели я не могу сесть за стол без того, чтобы мне не подсовывали какую-нибудь работу? Вечно работать!.. За последние шесть лет я ни о чем другом не слышу, как о работе. Уверяю вас, бывали минуты… – Он вдруг вскочил и подошел к окну. – Бывают минуты, когда я готов был бы послать все в черту!

Блессингтон испугался его горячности и осторожно подошел к нему.

– Но ведь не вашу политическую карьеру?

Чилькот колебался с минуту, борясь против желания, которое уже месяцами наполняло его. Ему хотелось высказаться, но вопросительное, недоверчивое выражение на лице Блессингтона леденило его, и он опять погрузился в молчание.

– Ну, конечно… я не про это, – пробормотал он. – Молодые люди слишком торопятся делать заключения, Блессингтон…

– Простите. О том, чтобы вы отказались от вашего политического положения, я и не думал. Помилуйте, все бы эти Рикшо, Вэли, Крешемы, весь промышленный Варк вас бы со свету сжил, если бы оказалось нечто подобное, – в особенности теперь, в виду слухов о Персии. Кстати, как по-вашему, есть что-нибудь фактическое в этой хоросанской истории? «Saint Georges Gazette» писала вчера в довольно резких выражениях.

Чилькот подошел снова к столу. Лицо его было еще совсем бледное от пережитого волнения, и пальцы взволнованно забарабанили по развернутой газете.

– Я не видел «Saint Georges», – поспешно ответил он. – Лэкли сейчас становится на дыбы, когда речь заходит о России. Но придется ли нам выступить – это вопрос другой. А что это, почему вы заговорили о Крэке и Бернадже? Вы что-то сказали о договоре, кажется?

– Об этом вам не стоит беспокоиться. – Блессингтон заметил дрожание в углах рта и нервную резкость в голосе. – Крэка и Бернаджа я могу урезонить. Если они получат ответ в четверг, то этого совершенно достаточно. – Он начал снова собирать бумаги.

Чилькот удержал его.

– Подождите минутку, – сказал он. – Подождите, я сейчас просмотрю. Мне всегда становится лучше, когда я делаю какое-нибудь дело. Пойдемте в кабинет.

Он прошел через комнату торопливыми шагами. У дверей он остановился.

– Пройдите вперед, Блессиигтон, – сказал он. – А я последую за вами через десять минут. Я хочу сначала просмотреть газету.

Блессингтон поглядел на него с недоверием.

– Ведь вы не забудете, не правда ли?

– Нет, конечно, не забуду.

Блессингтон, видимо, все еще сомневался, но все-таки вышел из комнаты и тихо закрыл за собой дверь. Как только Чилькот остался один, он медленно вернулся в столу, сел и пододвинул стол. Глаза его устремились на белую скатерть – утренняя газета лежала нетронутая. Проходило время. Вошел слуга и убрал завтрак со стола. Чилькот слегка двинулся, но затем продолжал сидеть в том же положении. Когда слуга кончил свою работу, он поправил огонь в камине и вышел из комнаты. Чилькот продолжал неподвижно сидеть.

Понемногу ему становилось не по себе; он поднялся и перешел к камину. Часы, стоявшие на камине, как бы глядели ему прямо в лицо. Он посмотрел на циферблат, вздрогнул и вынул карманные часы. Стрелки на тех и других часах показывали двенадцать. Он нервно наклонился над столом и позвонил. Появился слуга.

– М-р Блессингтон в кабинете? – спросил Чилькот.

– Пять минут тому назад он еще там был.

Чилькот облегченно вздохнул.

– Хорошо. Так пойдите скажите ему, что я ушел, что мне нужно было выйти – по важному делу. Поняли?

– Понимаю. Слушаюсь, сэр.

Не дожидаясь ответа слуги, Чилькот прошел мимо него и вышел из комнаты.

III.

Выйдя из дому, Чилькот продолжал идти быстро и без цели. На воздухе ему снова ясно вспомнилось приключение минувшей ночи. С момента пробуждения воспоминание это его мучило, и при ясном дневном свете оно представилось его взору с полной осязательностью. Все случившееся казалось ему маловероятным, но это ничего не меняло; факт оставался на лицо. Чилькот был в том же пальто, как и накануне, – он невольно опустил руку в карман и вынул карточку вчерашнего незнакомца.

«М-р Джон Лодер». Он, идя дальше, повторял это имя в такт своим шагам. Кто этот Джон Лодер? Что он такое? Этот вопрос мучил его, и он бессознательно ускорял шаги. Факт, что два похожих до смешного друг на друга человека живут в том же городе, не зная о существовании друг друга, казался неразрешимой загадкой. Его это положительно мучило. В непонятном сходстве ему чудилась даже какая-то опасность. Он начал жалеть о настойчивости, с которой навязал свою карточку незнакомцу. Он жалел также, что неосторожно распространился о Лексингтоне. При воспоминании о том, что он говорил и что мог бы еще сказать, его бросало в жар и в холод. Наконец, он остановился впервые после того, как вышел и оглянулся вокруг себя.

Выйдя из дому на Гровнор-Сквэре, он шел по направлению к западу и быстро дошел до Марбль-Арч. Не обращая внимания на окружающее, он пошел по Эджвер-Роду и попал в лабиринт мелких улиц за Падингтоном. И тогда только он с изумлением заметил, как далеко зашел. Сырые обрывки тумана висели еще с минувшей ночи, как липкая завеса, на выступах домов. Ничто не нарушало однообразной окраски, нигде не видно было никакой зелени, все было спокойно, уродливо, запущено. Но на Чилькота убогость улиц производила успокаивающее впечатление. Среди этих жалких домов, среди пешеходов, занятых каждый своим делом, он чувствовал некоторое облегчение. Если человек остановится на фешенебельных улицах, занятый своими мыслями, на него тотчас же обратится множество наглых, пытливых взоров. А тут можно было стоять хоть целых полчаса, и никто не обращал внимания. Обрадованный этим, Чилькот пробродил еще целый час, переходя с улицы на улицу то медленными, то ускоренными шагами, – смотря по ходу мыслей. Наконец, он прервал это блуждание и зашел в маленький ресторан.

Помещение было низкое и грязное, в воздухе было душно и чадно – пахло плохо приготовленной пищей. Чилькот вошел туда без малейшего отвращения и без скрытой осмотрительности, с которой входил обыкновенно к себе домой. Странным образом он чувствовал себя свободнее в этой чуждой мелкой обстановке, чем в собственном кругу, где на нем тяготело столько обязанностей. Он выбрал место в углу и заказал кофе; спрятавшись в полу-тьме, весь окутанный облаками дыма, он сидел и казался самому себе блуждающей безличной частичкой бытия, освобожденной от оков и бесцельно несущейся в блаженной бессознательности. Ему было отрадно это создание его фантазии, – но оно не долго длилось. В последнее время он страдал от мучительной нерешительности во всех поступках и целях, от невозможности сделать какое-либо напряжение, и чувствовал отвращение от малейшего усилия. Он даже не мог закурить второй папироски, – прежнее беспокойство снова им овладело, и он стал нервно двигаться на стуле. Через пять минут, он поднялся, заплатил по маленькому счету и вышел.

На улице он остановился и вынул часы, – у него было еще три часа перед условленным деловым свиданием. Он подумал о том, как употребить эти три часа. За последние пять минут он опять стал бояться одиночества; пустынные улицы стали пугать его своей безотрадной пустотой, которой он до того совершенно не замечал.

В то время как он еще нерешительно обдумывал, что предпринять, медленно проехал мимо него по улице пустой кэб. Вид изящно одетого господина привлек внимание кучера на Чилькота. Он подъехал ближе и стал замедлять ход. Появление кэба невольно вызвало у него в воображении представление об элегантной жизни. Мысли его с быстротой молнии направились по другому направлению, и он поднял руку. Кэб остановился; он сел в каретку.

– Куда прикажете? – спросил кучер.

– Все равно, – ответил Чилькот, – куда-нибудь к Пэль-Мэлю. – Когда лошадь двинулась, он крикнул через окошечко: – Подождите, я передумал. Поезжайте на Кадоган-Гарденс, 33.

* * *

Они быстро доехали до Кадоган-Гарденс, и Чилькот едва успел опомниться, как кэб уже остановился. Он соскочил, заплатил за проезд и быстро прошел в дом.

– Лэди Аструп дома? – спросил он, когда открылась дверь.

Лакей почтительно отступил и сказал:

– Миледи только-что кончила лёнч.

Чилькот ничего не ответил и вошел в переднюю. Остановившись посреди комнаты, он сказал:

– Не беспокойте миледи. Я подожду ее в белой комнате.

Не обращая более внимания на лакея, он поднялся по лестнице.

В комнате, где он ждал, горели дрова в камине. Огонь вносил уютность в атмосферу январского дня и бросал мягкие красочные отсветы на тяжелые белые драпировки, позолоченную мебель и венецианские вазы, полные белых роз. Он подошел к самому камину и подержал руки над огнем. Потом он опять забеспокоился, стал чувствовать обычное тревожное состояние, обернулся и подошел к дивану, стоявшему неподалеку от огня. На диване – между прозрачным хрустальным шаром и раскрытым романом – лежала в глубоком сне персидская кошка. Чилькот поднял кверху тонко граненый шар и подержал его против огня. Потом он тихо засмеялся, бросил шар на прежнее место и схватил кошку за хвост. Кошка проснулась, потянулась и стала мурлыкать. В эту минуту открылась дверь комнаты. Чилькот обернулся.

– Я ведь сказал, чтобы тебя не беспокоили, – сказал он. – Ты наверное на меня в претензии?

Он сказал это с легким оттенком раздраженности, которая часто примешивалась к его словам. Леди Аструп взяла его за руку ласковым движением и улыбнулась.

– Ничуть я не в претензии, что ты! – медленно ответила она певучим тоном и потом снова улыбнулась. Зоркий наблюдатель подметил бы некоторую искусственность в этой улыбке. Но разве у такого человека, как Чилькот, остается время и способность к наблюдениям, когда дело идет о женщинах! Внешность улыбки была приветливая, и этого было довольно.

– Что ты все это время делал? – спросила она погодя, – Я уже думала, что ты меня совсем забыл. – Она подошла к дивану, взяла кошку на руки и поцеловала ее:– Ну, не очаровательное ли создание? – сказала она.

Леди Аструп очень грациозно повернулась к Чилькоту с кошкой на руках. Ей было двадцать-семь лет, и она все еще имела вид молодой девушки. Линии лица были очень чистые, бледно-золотистый отлив волос придавал воздушность лицу, и её стройная фигура была необыкновенно молода и гибка. На ней было бледно-желтоватое платье, которое очень гармонировало с её нежным цветом лица.

– Ну, а теперь садись и отдохни – или, если хочешь, ходи по комнате. Мне все равно. – Она села на диван и взяла в руки стеклянный шар.

– Это что за новая игрушка? К чему она? – Чилькот поглядел на нее, стоя у камина, в которому он прислонился: Ему самому не было ясно, чем собственно привлекала его Лилиан Аструп. её поверхностность успокаивала его, её непоследовательный эгоизм помогал ему забывать о себе. Она никогда не справлялась о том, что с ним делается. Она никогда не ждала ничего невозможного. Она предоставляла ему приходить, уходить, делать что ему угодно, и никогда не спрашивала о причинах и целях. Она была обаятельна, грациозна, игрива как кошка;– то, что она может злиться, царапаться, тоже как кошка, не стесняло Чилькота. Иногда он выражал неопределенную зависть в покойному лорду Аструпу. Но едва ли, если бы даже обстоятельства это дозволяли, решился бы он стать его преемником. Лилиан была очаровательной подругой, но годилась ли она в жены – был другой вопрос.

– Что это за игрушка? – спросил он опять.

Она медленно подняла на него глаза.

– Какой ты противный, Джонни! Ведь это моя новейшая страсть.

её обаяние заключалось, между прочим, и в том, что она не могла жить без какой-нибудь игрушки или «страсти». Каждый новый каприз вытеснял старый, но к каждому она относилась сначала с очаровательным неискренним увлечением, с той же преувеличенной восторженностью. Все это было, конечно, напускное, – но она так очаровательно позировала, что никто не мог на нее сердиться за это.

– Не смейся, – протестовала она, опустив кошку на землю. – Я брала уроки – по пяти фунтов стерлингов за час – и у очаровательного человека – профессионального учителя. Я была очень усердной ученицей. Конечно, ничего кроме неопределенных туманных явлений я пока еще не видела, но самое главное – именно видеть неопределенное. Остальное придет само собой. Я попрошу Бланш, чтобы она позволила мне прийти в костюме гадалки на её большой праздник в марте, – я тогда буду предсказывать судьбу даже всем вам, скучным политикам.

Чилькот засмеялся.

– А как же это делается? – спросил он.

– Ах, это очаровательно! Садятся за стол и ставят вот этот стеклянный шар перед собой, – объясняла она, смеясь. – Потом берут руки объекта, кладут их на стол и, мягко гладя их, глядят на шар. Так устанавливается «симпатический ток». – Она взглянула на него с неподражаемо невинным видом. – Показать тебе?

Чилькот пододвинул столик к дивану и положил на него руки ладонями вниз.

– Так, что-ли? – спросил он.

Но вдруг он почувствовал какую-то глупую нервность и снял руки со стола.

– Мы в другой раз это попробуем, – быстро сказал он. – Ты мне покажешь как-нибудь. Сегодня я не расположен…

Если даже Лилиан и почувствовала некоторое разочарование, она этого по крайней мере не высказала.

– Бедненький! – мягко сказала она. – Сядь подле меня, – незачем печалиться. – Она указала ему на место подле себя, и когда он тяжело опустился на диван, взяла его руку и нежно погладила ее. её прикосновение подействовало на него успокаивающим образом, и он не отнимал руки. Потом она вдруг отняла руку и воскликнула с легким упреком в тоне:

– Ты прямо возмутительный человек – у тебя уже нет «маникюра». Где же результаты моего воспитания?

Чилькот засмеялся.

– Все забыто, – сказал он легким тоном. Но потом выражение лица и тон его голоса изменились. – Для человека в моем возрасте, – сказал он, – роскошь не имеет цены. Приходится считаться только с общественными обязательствами. Я лично завидую нищему на улице, – ему не нужно бриться, не нужно мыться.

Лилиан высоко подняла брови. Такие чувства превышали её понимание.

– Уход за ногтями ведь дело другое, – сказала она с упреком. – В особенности, когда у человека такие красивые руки. Твои руки и твои глаза прежде всего покорили меня, ты ведь сам знаешь. – Она мягко вздохнула, предаваясь нежному воспоминанию. – Мне казалось таким характерным, что ты не носишь колец, – ведь соблазн был такой близкий. Она взглянула на свои собственные пальцы, сверкавшие драгоценными камнями.

Мимолетное приятное действие от её прикосновения прошло. Чилькот отдернул руку и взял книгу, которая лежала между ними.

– «Под фальшивым флагом», – прочел он. – Конечно, роман?

– Конечно, – ответила она, улыбаясь. – Очень увлекательная история: два человека, которые меняются своими личностями.

Чилькот поднялся и перешел опять в камину.

– Меняются личностями? – спросил он с интересом.

– Да. Один – художник, другой – миллионер. Одному хотелось бы испытать ощущение славы, а другому – ощущение огромного богатства. И они на месяц обменялись ролями. – Она засмеялась.

Чилькот тоже засмеялся.

– Как же они это устроили? – спросил он.

– Да я же говорю, что замысел нелеп. Представь себе, что два человека так похожи друг на друга, что ни друзья, ни прислуга не замечают подмена. Ведь это невозможно.

Чилькот устремил глаза в огонь.

– Да, – сказал он медленно. – Да… это кажется невозможным.

– Конечно, невозможно. Бывают сходства, но уж не такие нелепые.

Пока она говорила, Чилькот сидел, опустив голову; но при последних словах он поднял глаза.

– Знаешь, однако, – сказал он, – я бы все-таки не стал так уверенно утверждать это. Еще недавно я видел двух людей, до того похожих друг на друга, что я… Ты, кажется, не веришь? – спросил он, видя, что Лилиан улыбается. – Ты думаешь, что это была игра моей фантазии?

– Да нет же, милый, вовсе я этого не думаю. Садись и расскажи мне всю эту историю. – Она снова улыбнулась и указала на диван приветливым жестом.

Духовное равновесие Чилькота пошатнулось… В первый раз он почувствовал, что Лилиан принадлежит к той недоверчивой, наблюдательной толпе, которой он всегда остерегался. Под гнетом этого впечатления, он быстро направился к двери.

– Мне нужно в парламент, – сказал он. – Я опять зайду – когда буду в лучшем настроении. Я знаю, что я сегодня несносен. Ты ведь знаешь – мои нервы. – Он подошел к дивану и взял ее за руку, потом прикоснулся на минуту к её щеке рукой. – До свиданья, – сказал он. – Всего хорошего тебе – и твоей кошке. – Эти слова он прибавил шутливо, уже на пороге.

* * *

К вечеру нервное раздражение Чилькота дошло до высшей точки. Целый день он с величайшим усилием сдерживался, чтобы не разразиться нервным припадком; но когда он очутился в зимних сумерках в палате общин, на скамье оппозиции, то почувствовал, что сила сопротивления в нем угасает, что он уже не может бороться с собой. Опасения его оправдались в тот же вечер, когда пришел момент выступить с интерпеляцией против правительства, в связи с устройством новых доков и с бюджетом морского министерства. Тогда он в первый раз убедился, что муки, испытанные им за последние месяцы, привели к наружным, также как и скрытым явлениям разрушения, что ему грозит невозможность продолжать свои профессиональные занятия, что сила воли в нем разбита и характер испорчен.

Это потрясающее для него открытие явилось совершенно неожиданным. В сумерки он еще был сравнительно спокоен, я нервность его выражалась только в том, что он часто поправлял воротник или менял положение. Но когда залу осветили, и он откинулся на своем сиденьи с закрытыми глазами, то им овладело мучительное сознание, что он сквозь закрытые веки видит лица на противоположной стороне палаты, что он ясно отличает ряд заспанных, сочувственных наблюдательных глаз. Такого ощущения он никогда прежде не испытывал, но теперь оно всецело овладело им. Ему казалось, что эти взоры прямо проникают вглубь его глаз; от страха у него выступил холодный пот на лбу. В эту минуту как раз лидер его партии, Фрэд, обернулся к нему, перегнулся через спинку его сиденья и коснулся его колен. Чилькот вздрогнул и открыл глаза.

– Кажется… я… задремал? – смущенно сказал он.

Фрэд улыбнулся сухой любезной улыбкой.

– Это печальное признание для члена оппозиции, – сказал он. – Я хотел с вами видеться уже утром, Чилькот. По-моему, за этим персидским инцидентом все-таки что-то кроется. Вам, крупным коммерсантам, нужно не зевать.

Чилькот пожал плечами.

– Это дело спорное, – сказал он. – Я не верю, что это серьезно. Лэкли поднес спячку к пороховой бочке, но получился только небольшой треск и много дыма.

Фрэд не улыбался.

– А каково настроение в Варке? – спросил он.

– В Варке? – не знаю, право. За последнюю неделю я не знаю, что там делается. У меня столько личных дел и забот…

Он чувствовал себя неловко от пытливых вопросов своего властного единомышленника. Фрэд открыл было рот, как бы собираясь отвечать, потом снова стиснул губы с сдержанным достоинством и отвернулся. Чилькот откинулся назад на сиденьи и незаметно провел рукой по лбу. Все его мысли сосредоточены были на одном предмете, – и этим предметом был он сам. Взгляд его направился через весь густо заполненный освещенный зал до стеклянных дверей; он посмотрел на своих коллег, которые сидели одни с равнодушными, другие с внимательными лицами. Потом пальцы его незаметно скользнули в жилетный карман. Обыкновенно он брал лепешки с морфием с собой, но сегодня он их забыл дома. Он это знал, и все-таки продолжал искать, чувствуя физическое недомогание во всем теле от потребности привычного лекарства. Он был совершенно равнодушен ко всему, что происходило вокруг него, и бессознательно приподнялся на половину со своего места. Господин, сидевший рядом с ним, поднял глаза.

– Не уходите, Чилькот, – сказал он. – Рефорд скоро закончит свою болтовню.

Чилькот сел на свое место с чувством облегчения. Очевидно, на лице его незаметны были следы его сильного внутреннего расстройства. Рефорд сел на место. Последовала обычная пауза и затем движение. Потом поднялся Виз, депутат от Сальчестера.

При первых словах оратора, Чилькот стал опять искать рукой в жилетном кармане, и опять глаза его устремились к входной двери. Но перед ним стоял, высоко выпрямившись. Фрэд, и он не двигался поэтому с места.

Он с величайшим усилием вынул свои заметки и стал нервно разглаживать их. Но как он ни вглядывался в листы, исписанные ясным почерком Блессингтона, он не мог сообразить, что там ваписано. Он взглянул в лицо председателя, затем на лица сидевших на министерской скамье, потом снова откинулся. назад. Его сосед заметил это движение.

– Собираетесь с силами для речи? – спросил он.

– Нет, – торопливо ответил Чилькот, – я просто чувствую себя очень скверно. Уже давно мне не было так плохо.

Сосед внимательно посмотрел на него. – Здоровье не в порядке? – спросил он. Признания со стороны Чилькота были большой неожиданностью.

– Нет, но эта постоянная каторжная работа – проклятая долбежка… В то время как он говорил, у него вдруг упали силы. Он забыл своего соседа, свое парламентское положение – все, кроме мучительной потребности, переполнявшей его тело м душу. Он едва сознавал, что делает, когда поднялся, наклонился и прошептал что-то за ухо Фрэду. Фрэд обернулся к нему с пытливым испуганным видом, и несколько раз утвердительно кивнул головой. Чрез минуту Чилькот удалился с своего места неспокойными, нервными шагами. По дороге с ним заговаривали два-три человека, но он почти невежливо отстранил их, направился к выходу и подозвал кэб. Поездка на Гровнор-Сквэр была ужасна. Он все время пересаживался с одного угла коляски в другой. Острые внутренния муки усиливались с каждой минутой промедления, от каждого движения. Наконец, он вышел из кэба, подъехав в дому, сошел, чувствуя страшную слабость во всех членах, быстро взбежал по лестнице и прошел в свои комнаты. Он осторожно открыл дверь в спальню и зорко огляделся. Свет был зажжен, но комната была пуста. С нервным возбуждением, которое он с трудом мог превозмочь, он вошел и запер за собой дверь. Потом он кинулся к стенному шкапу, открыл его и взял с полки пузырек с лепешками. Руки его дрожали, когда он ставил пузырек на стол. Мука целого дня, ужас последних часов и конечная катастрофа – все это теперь рвалось наружу. Он распустил большую дозу морфия, чем когда-либо, быстро осушил стакан, прошел наискось через комнату и бросился в платье на постель.

IV.

Для тех, кто живет в Вэст-Энде, Флит-Стрит – пустое имя, также как Клифордс-Инн. И все же Клифордс-Инн примыкает к зданию суда, скрываясь в его глубокой тени, как могила у стены сельского кладбища: такая же зеленая трава, такие же серые камни и так же неслышно замирают шаги прохожих.

Против обведенного решеткой зеленого садика внутри двора стоял дом, в котором жил Джон Лодер. На первый взгляд, здание производило пустынное впечатление дома, занятого только конторами, и где жизнь существует только в дневные часы. Но когда спускалась ночь, зажигались огоньки, то в одном этаже, то где-нибудь в другом, – как маяки трудовых существований, подающих друг другу сигналы. Комнаты, в которых жил Джон Лодер, были в верхнем этаже. Из окон можно было с философским спокойствием глядеть вниз, на верхушки деревьев, забывая про разбитую мостовую разваливающуюся решетку сквэра. На двери висела дощечка с его именем, но она выцвела от времени, и буквы стали тенями самих себя. Весь дом с его пустыми стенами и темными лестницами производил печальное, безотрадное впечатление.

Но при входе во внутрь неприятное впечатление значительно смягчалось. Помещение направо в конце узкого корридора было не слишком маленькое, но очень низкое. Цвет стены, как и дощечки на двери, был грязный, пол был голый, без ковра. Посреди комнаты стоял прекрасный старый стол из времен Кромвеля; на простых полках и на камине стояло несколько очень ценных книг – большей частью политического и исторического содержания. На окнах не было занавесей; на столе стояла обыкновенная рабочая лампа под зеленым абажуром. Видно было, что тут живет человек, у которого мало привязанности к вещам и еще меньше радостей в жизни, человек, который существует потому, что он жив, и который работает потому, что он должен работать.

На третий вечер после туманной ночи, Джон Лодер сидел у письменного стола при свете лампы под зеленым абажуром. На среднем столе стояли остатки скромного ужина; в камине горел небольшой огонь.

После того, как Лодер писал часа два, он отодвинул стул и выпрямил окоченелые пальцы. Потом он зевнул, поднялся и медленно прошелся по комнате. Подойдя в камину, он взял трубку, положенную там, и немного табаку из ящика, стоявшего за книгами. Лицо его было усталое и расстроенное, как часто у людей, которые долго работали над чем-нибудь, совершенно чуждым им по духу. Он растер табак в руках, медленно набил трубку и закурил. В эту минуту внимание его было возбуждено шагами, гулко раздававшимися по лестнице без ковра. Он поднял голову и стал прислушиваться.

Шаги остановились. Он слышал, как кто-то зажег спичку. Посетитель, очевидно, не был знаком с домом. Потом его шаги снова зашаркали и остановились перед дверью Лодера. На лице Лодера выразилось величайшее изумление, и он отложил трубку. Когда незнакомец постучал, он спокойно прошел через комнату и отворил ему дверь. В корридоре было темно, и посетитель невольно отступил, увидав яркий свет в комнате.

– Мистер Лодер? – спросил он. Потом он вдруг смущенно улыбнулся, точно извиваясь. – Простите, – сказал он. – Свет меня слегка ослепил. Я не сразу увидел, что это вы.

Лодер, вопреки своей обычной несообразительности, сразу узнал голос своего странного знакового, встреченного в туманную ночь.

– Ах, так это вы! – сказал он. – Пожалуйте. – Голос его звучал холодно. Его, видимо, удивляло, что снова воскресло полузабытое событие. И удивление его было, по-видимому, не из приятных. Он медленно подошел к камину, и гость его последовал за ним.

Пришедший имел нервный, возбужденный вид. – Простите, что я являюсь в неподходящий час, – сказал он. – Но мое время не принадлежит исключительно мне самому.

Лодер сделал успокаивающее движение рукой. – Да кто господин своего времени? – спросил он. Это замечание придавало бодрости Чилькоту, и он тоже приблизился к огню. До этой минуты он избегал глядеть Лодеру в лицо. Но теперь он поднял глаза, и опять – как он ни был подготовлен – отшатнулся при виде необычайного сходства. Тут, в бедно обставленной и плохо освещенной комнате, сходство казалось еще более удивительным, чем в таинственном покрове туманной ночи.

– Я прошу прощения, – сказал он. – Мое ощущение чисто физическое, – я невольно выражаю свое изумление.

Лодер усмехнулся. Легкое неуважение, которое Чилькот вызвал у него при первой встрече, теперь еще усилилось, и к нему присоединилось другое ощущение, не совсем для него ясное. Этот человек производил впечатление такой слабости, такого непостоянства, – а между тем он был странной каррикатурой его собственного «я».

– Сходство, действительно, поражающее, – сказал он. – Но все же нечего терять из-за него душевное равновесие. Подойдите ближе в огню. Что вас привело сюда? Любопытство?

У камина стояло деревянное кресло. Он жестом указал на него, и потом снова взял в руку дымящуюся трубку. Чилькот исподтишка смотрел на него и сел на указанное место.

– Сходство необычайное, – сказал он, точно не будучи в состоянии расстаться с этой мыслью.

Лодер оглянулся.

– Да, это очень бросается в глаза, – сказал он, и прибавил другим тоном:– Не хотите ли курить?

Чилькот стал вынимать папироску, но Лодер предупредил его и, взяв ящик с камина, протянул ему.

– Это единственная роскошь, которую я себе позволяю, – насмешливо сказал он. – Мои средства позволяют мне только одну какую-нибудь прихоть, и я, кажется, сделал мудрый выбор. Это ведь единственный порок, который не обходится слишком дорого. – Он пытливо взглянул на лицо, так комично похожее на его собственное, зажег свернутую бумажку и передал ее своему посетителю. Чилькот погладил свою папироску и нагнулся вперед. При свете горящей бумаги черты его имели напряженный и выжидающий вид. Но Лодер заметил, что губы его не вздрогнули, как в первый раз, когда он ему предложил огонь для папироски.

– Что вы хотите выпить? Или, лучше сказать, не хотите ли стакан виски? – спросил он. – Ничего другого у меня нет. Роскошь гостеприимства мне, к несчастью, недоступна.

– Я редко пью, – ответил Чилькот, покачав головой. – Но вы, пожалуйста, не стесняйтесь из-за меня.

– Я выпиваю раз в сутки что-нибудь, – обыкновенно в два часа ночи, когда заканчиваю работу. Одинокий человек должен следить за собой.

– Вы работаете до двух часов?

– До двух, – иногда и до трех.

Чилькот взглянул в сторону письменного стола.

– Пишете? – спросил он.

Лодер утвердительно кивнул головой.

– Книги? – спросил Чилькот, и голос его слегка дрогнул от ожидания.

Лодер горько засмеялся.

– Нет, не книги, – сказал он.

Чилькот откинулся в кресле и провел рукой по лбу. Он едва мог скрыть радость, вызванную словами Лодера.

– В чем же заключается ваша работа?

Лодер отвернулся.

– Не спрашивайте, – коротко сказал он. – Когда у человека есть одна только способность, и эту способность не в чем проявить, то все остальное ни к чему не ведет. Я обрабатываю чужое поле: тяжелый труд и малое вознаграждение.

Он стоял спиной к огню и смотрел своему посетителю прямо в лицо; в его манере держаться была странная смесь гордости, упрямства и безнадежности.

Чилькот опять нагнулся несколько вперед.

– Почему вы говорите о себе в таких выражениях? Ведь вы человек образованный и воспитанный? – Он предлагал эти вопросы, напряженно ожидая ответа.

– Что значит образованность и воспитание? – спросил Лодер со смехом. – Этим в Лондоне мостовые мостить можно. Что значит хорошее воспитание? Придворное платье, которое требуется при представления королю, – парик и мантия для адвоката. Но разве парик и мантия всегда означают знание дела? Разве придворное платье обозначает и королевскую милость? Нет, воспитание и образование не играют никакой роли. Все дело – в благоприятных условиях. Вы бы должны были это знать.

Чилькот неспокойно задвигался в кресле.

– Сколько горечи в ваших словах! – сказал он.

Лодер поднял глаза.

– Гораздо больше горечи в моих мыслях, – и это хуже. Я один из тех несчастных, которые ждали денег, и потому не выбрали никакой профессии, не избрали себе даже какого-нибудь занятия… у них поэтому нет ничего, за что можно было бы ухватиться при кораблекрушении, – их течение неминуемо выгоняет в открытое море. Я ведь вас ночью предупреждал, что не следует направлять корабль в мою сторону; я – разбитый корабль, который носится по волнам.

У Чилькота вспыхнули глаза.

– Вам, кажется, плохо пришлось от людей? – спросил он. – Проигрались вы в сношениях с другими?

– Другие играли. Я только пострадал от результатов чужой игры.

– И очень?

– Вместо восьмидесяти тысяч фунтов, у меня осталось около восьмисот.

– И как же вы с этим примирились? – невольно спросил Чилькот.

– Мне было тогда двадцать-пять лет, я был полон надежд и очень самонадеян. Но в жизни нет места ни для того, ни для другого.

– А ваша семья?

– Моего последнего родственника я потерял одновременно с моим состоянием.

– А ваши друзья?

Лодер отложил трубку.

– Я ведь уже говорил – мне было тогда двадцать-пять лет. Ведь это все объясняет. Я никогда не думал о том, что будет, – не верил, что перемена денежных обстоятельств может изменить мою жизнь. Словом, мне было двадцать-пять лет. – Он улыбнулся. – Когда выяснилось мое положение, я продал все, оставив себе только стол и несколько книг. Я надел простое платье и отпустил бороду. Потом я положил весь мой капитал в карман и повернул спину Англии, ни с кем не прощаясь.

– На сколько времени?

– Лет на шесть. В это время я объездил половину Европы и добрую часть Азии.

– А потом?

– А потом я опять сбрил бороду, вернулся в Лондон и взял имущество, которое скопил себе.

Любопытство Чилькота не то обижало, не то сердило его. Но Чилькот сидел неподвижно и смотрел на него в упор. Резкая определенность личности Лодера и незначительность достигнутых им результатов приводили его в изумление. Лодер это заметил.

– Вы, очевидно, спрашиваете себя, зачем я собственно явился на свет? – быстро спросил он. – Иногда я сам спрашиваю себя об этом.

При этих словах что-то изменилось в лице Чилькота. Он приподнялся наполовину, потом снова опустился в кресло.

– У вас нет друзей? – спросил он. – Ваша жизнь не имеет для вас никакой ценности?

Лодер поднял голову.

– Я знал, что произведу на вас такое впечатление.

– Так вы совершенно свободный человек?

– Человек, который работает для насущного хлеба, не свободен. Еслибы дело обстояло иначе, я бы, может быть, шел вашими путями – участвовал бы в законодательной и правительственной жизни. Было время, когда мои надежды направлены были в эту сторону. Но мои надежды, также как и многое чисто материальное, относятся уже к прошлому.

Он остановился и посмотрел на своего гостя.

Перемена в Чилькоте обозначилась тем временем еще более резко. Он опять стал мять папироску в руках, брови опустились книгу и губы дрожали от внутреннего волнения. С минуту он сидел тихо, избегая взгляда Лодера; потом он вдруг собрался с духом и посмотрел ему прямо в лицо.

– А что, если бы оказалось, что у вас есть будущее, несмотря на то, что есть и прошедшее?

V.

С минуту царило глубокое молчание. Потом, среди ночной тишины, с трех башен пробило одиннадцать часов, и бой их вызвал отзвуки других башенных часов, громких или слабых, ясных или оглушительно-громких. Чилькот вздрогнул. Точно охваченный неотразимым порывом, он снова заговорил:

– Вы, вероятно, считаете меня сумасшедшим? – начал он.

Лодер вынул трубку изо рта.

– Я не делаю таких быстрых заключений, – сказал он спокойно.

Несколько времени Чилькот смотрел на него молча, точно стараясь угадать его мысли, а потом снова заговорил:

– Послушайте, что я вам скажу. Я пришел сегодня сделать вам одно предложение. Когда вы узнаете, в чем дело, вы прежде всего будете смеяться, – я тоже сначала смеялся. Потом вы – как и я – поймете возможность того, о чем я говорю, и тогда… – он остановился и оглянулся в комнате – и тогда вы согласитесь, как и я…

Он так торопливо говорил, что слова его звучали едва понятно. Лодер невольно взглянул на него с удивлением, но он движением руки побудил его к молчанию. Упрямая решимость отпечатлелась на его лице, как иногда у слабых людей.

– Прежде чем продолжать говорить, я замечу прежде всего, что я не сошел с ума и не пьян. – Он в первый раз взглянул прямо в лицо Лодеру неспокойным взглядом. – Я совершенно трезв… и совершенно в своем уме.

Лодер попытался опять что то сказать, но Чилькот снова остановил его.

– Дайте мне договорить. Вы мне рассказали кое-что из своей жизни. Я теперь расскажу вам про себя. Вы – первое человеческое существо, которому я могу довериться. Вы говорите, что вам другие испортили жизнь, а я – и это еще более непоправимо – имел наибольшие шансы в жизни – и все загубил.

Последовала напряженная пауза. Лодер вопросительно поднял голову.

– Морфий? – спокойно спросил он.

Чилькот повернулся к нему с выражением ужаса.

– Откуда вы знаете?

Лодер усмехнулся.

– Я догадываюсь, – сказал он. – Да это не трудно; вы сами мне все или почти все сказали тогда, во время тумана, когда мы говорили о Лексингтоне. В тот вечер вы были нервно настроены, и я… быть может, одинокая жизнь обостряет в людях наблюдательность. – Он улыбнулся.

Чилькот опустился снова на стул и провел рукой по лбу. Лодер наблюдал за ним несколько времени, потом сказал сухим тоном:

– Почему вы не бросаете этой привычки? Вы еще молодой человек. Бросьте, пока не поздно.

На лице его не выражалось никакого участия, и вопрос его прозвучал резко.

Чилькот взглянул на него. От его упрека он еще больше побледнел и казался очень больным и усталым от возбуждения.

– Говорите хоть до скончания века, – это все равно напрасно, – раздраженно сказал он. – Из этого фазиса я вышел уже, по крайней мере, лет шесть.

– Зачем вы пришли сюда? – сердито сказал Лодер. – Я не умею проливать слез участия.

– Мне слез участия и не нужно. – Чилькот поднялся. Он был еще возбужден, но смог сдержаться. – Мне нужно нечто гораздо более важное, чем участие, и я готов за это заплатить.

Лодер с удивлением посмотрел на него.

– У меня нет ничего, что для вас имело бы цену хотя пяти фунтов, – холодно ответил он. – Вы или заблуждаетесь, или… вы отнимаете у меня время.

Чилькот нервно засмеялся.

– Подождите минутку. Пожалуйста, подождите. Я только об этом вас прошу. Я хотел бы описать вам мое положение, – это легко сделать в нескольких словах. Мой отец родом из Вэстморлэнда. Дед мой был одним из первых людей высшего класса, понявших, что будущность принадлежит торговле. Он поэтому отрубил свою маленькую веточку от большего семейного древа и двинулся на юг в Варк, чтобы там вступить в кораблестроительную фирму. Тридцать лет спустя, он умер главой одной из самых крупных английских фирм, женившись на дочери своего прежнего принципала. Отцу моему было двадцать-четыре года, и он еще учился в Оксфорде, когда ему досталось наследство. Он первым делом отказался от энергичного жизненного направления моего деда и вернулся на прежний путь. Он возвратился на север и возобновил старые семейные связи. Он женился на своей кузине. Когда таким образом восстановился прежний престиж Чилькотов, и он мог поддерживать его деньгами, приобретенными торговлей, он стал служить честолюбивой мечте своей жизни. Она заключалась в том, чтобы стать депутатом консервативной партии от Ист-Варка. Добиться этого было очень трудно, но он все-таки вышел победителем, благодаря и своему личному влиянию, и своим связям. Он был аристократ, но в то же время и опытный деловой человек. Это была комбинация, имевшая большой успех у низших классов. В парламенте он никогда не играл видной роли, но был опорой для своей партии в Варке. Там и до сих пор его имя пользуется большим почетом.

– Вы говорите о Роберте Чилькоте, – сказал Лодер. – Я о нем слышал. Он был прекрасный, честный человек, очень твердый в своих действиях, несколько ограниченный, но ценный член своей партии, благодаря своей выдержанности и стойкости. Вы имеете полное основание гордиться своим отцом.

Чялькот громко рассмеялся.

– Как легко мы судим, – сказал он, – когда речь идет не о нас самих! – Отец мой, может быть, был действительно великолепный человек, но он все таки напрасно оставил мне в наследство свое общественное положение.

Взгляд Лодера выразил удивление.

– Неужели вы не понимаете, что я хочу сказать? Когда отец умер, меня выбрали депутатом от Ист-Варка. Вы скажете, что я мог отказаться, если не чувствовал склонности занять это место, – но я вас уверяю, что никак не мог этого сделать. Все местные интересы – политические и коммерческие – зависели от того, чтобы кандидатом был непременно Чилькот. Я поступил так, как на моем месте поступили бы восемь человек из десяти, – я поддался давлению.

– Это было хорошее начало для того, чтобы сделать карьеру.

– В тюрьмах всегда широкие ворота. – Чилькот иронически засмеялся. – Это было шесть лет тому назад. Уже за четыре года до того я приучился к морфию. Но до смерти моего отца я еще сохранял полную власть над собой, – или воображал, что это так. Чувствуя на себе новую ответственность, я в течение первых волнующих стычек политической борьбы почтя совсем отказался от морфия. Первые месяцы после моего вступления в парламент я очень усердно работал. Я даже, кажется, произнес речь, за которую на меня стали возлагать большие надежды, как на будущего влиятельного политика. – Он опять презрительно засмеялся. – Я даже женился.

– Да неужели?

– Да, представьте себе. Я женился на девушке девятнадцати лет, воспитаннице одного крупного государственного человека. Это была блестящая партия – в политическом и общественном отношениях. Но брак не оказался особенно удачным; я не был создан для любви. Затем, мне была противна светская жизнь, а кроме того мне надоела работа. Одно только делало мне жизнь сносной – морфий. Через полгода это для меня вполне выяснилось.

– А ваша жена?

– Моя жена ничего об этом не знала – и теперь понятия не имеет. Но политическая жизнь – каторга политической жизни – окончательно меня губит. – Он остановился, а потом снова быстро заговорил, прерывистым тоном: – Вы не представляете себе, какая адская мука всегда сидеть на одном и том же месте, видеть изо дня в день одни и те же лица и при этом постоянно думать о том, чтобы не выдать себя.

– Вы ведь можете когда угодно отказаться от своего места в парламенте.

– Отказаться? Вы считаете это возможным? – Чилькот громко расхохотался. – Вы, очевидно, не имеете представления о партийном гнете в таком месте, как Варк. Уже раз двадцать я собирался бросить все к черту. В прошлом году даже я раз написал конфиденциально Валю, одному из главных тамошних деятелей, и намекнул ему о том, что у меня пошатнулось здоровье. Через два часа после получения моего письма, он уже был у меня в кабинете. Будь я в это время в Гренландии, он с той же поспешностью и решительностью отправился бы за мной туда. – Нет, – выйти из парламента немыслимо в моем положении.

Лодер опустил глаза.

– Понимаю, – сказал он медленно. – Понимаю.

– Тогда вы поймете и другое – невозможную трудность, обособленность моего положения. Два-три года тому назад, я еще мог это выносить. Но теперь мне становится тяжелее с каждым месяцем. И наконец должен наступить день, когда… когда… – он стал медлить – когда мне будет невозможно оставаться на моем посту.

Лодер молчал.

– Физически невозможно, – взволнованно повторял Чилькот. – До сих пор я мог до известной степени рассчитывать на себя, полагаться на свои силы. Но вчерашний день был для меня ударом, – вчера я понял, что… что… – он опять запнулся в нерешительности – что уже перешел черту, за которой нельзя полагаться на себя.

Наступило неловкое молчание. Лодер, чтобы скрыть свое смущение, вернулся к камину и начал поправлять огонь, который стал потухать.

Чилькот был сильно возбужден; он пошел за Лодером и стал подле него.

– Ну и что же? – спросил он, опустив глаза.

Лодер опять медленно выпрямился.

– Что же? – повторил он, наблюдая, за своим гостем. – Я могу только сказать, что ваша история очень своеобразна, и что я польщен вашим доверием.

В его голосе послышалась намеренная холодность.

– Вам нечего сказать мне?

Чилькот не заметил этого оттенка в голосе. Он выступил на шаг вперед и коснулся рукава Лодера.

– Я уже не могу полагаться на самого себя, – повторил он. – И я хочу иметь кого-нибудь другого, на кого я мог бы положиться. Я хочу сохранить свое положение в глазах света и все же оставаться свободным…

Лодер невольно отступил на несколько шагов. На его лице презрение еще боролось с изумлением.

Чилькот поглядел на него.

– По удивительной случайности, – сказал он, – вы можете сделать для меня то, чего ни один другой человек на свете не мог бы сделать. Эту мысль внушила мне одна книга: в ней рассказывается о двух людях, обменявшихся своими личностями. Вначале я ничего нужного мне в этом замысле не нашел. Но сегодня утром, когда я после вчерашнего фиаско лежал еще совсем больной в постели, эта мысль овладела мной как откровение. Это может быть, действительно, спасением для меня – и вы можете извлечь из этого пользу. Я вовсе не хочу вас обидеть, – ради Бога, не думайте этого!

Лодер ничего не ответил, освободился от прикосновения Чилькота и подошел снова в письменному столу. В нем боролись гнев, гордость и – против воли – невольный интерес к словам Чилькота. Он сел, оперся руками о стол и охватил голову руками. То, что говорил Чилькот, было явное безумие, – но, после пяти лет благоразумия, безумие его привлекало. Наперекор рассудку, эта мысль завлекала его. Через минуту гордость и гнев отступили, благоразумие снова взяло верх и восстановило равновесие.

– Вы предлагаете мне, – медленно сказал он, – чтобы я – в виду нашего сходства – продал себя, предоставив вам делать что угодно, – и чтобы я сделался вашим заместителем, – куклой в ваших руках.

Чилькот покраснел.

– Вы слишком ясно выражаетесь, – это неприятно.

– Но ведь я верно понял смысл ваших слов?

– В общих чертах верно.

Лодер кивнул головой в внак согласия.

– В таком случае я советую вам пойти домой, – сказал он. – Вы с ума сошли.

Чилькот взглянул ему прямо в глаза, и когда их взгляды встретились, Лодер должен был сознаться, что хотя у собеседника его был взволнованный вид, все же в чертах его не было и следа безумия.

– Я хочу вам сделать одно предложение, – нервно сказал Чилькот. – Согласны вы его выслушать?

Лодер смолк на минуту и задумался. Чилькот воспользовался паузой и снова заговорил.

– В общем то, о чем я вас прошу, очень просто. Я прошу вас взять на себя на неделю или на две мою ежедневную работу – когда я почувствую, что мне необходим отдых, что у меня иссякли силы для борьбы против себя. Моя работа очень легка для человека с вашими способностями и вашим умом, – а плата будет такая, какую вы сами назначите.

В пылу разговора он подошел в самому столу и стал подле Лодера.

– Дайте мне, по крайней мере, ответ. Я ведь сказал вам – я не пьян и вполне в своем уме.

Лодер сердито собирал в кучу разбросанные по столу бумаги.

– Только сумасшедший может сделать такое предложение, – ответил он резво и сухо.

– Почему?

Лодер хотел быстро ответить ему, во странным образом не находил слов.

– Я хочу только сказать, что все это – совершенно невыполнимо.

Чилькот ближе подошел к нему.

– Почему? – повторил он.

– Да это просто немыслимо. Этого нельзя будет провести в течение двенадцати часов.

Чилькот схватил его за руку. – Почему? – допрашивал он:– почему? Назовите мне хоть один неопровержимый довод.

Лодер отстранил его прикосновение и засмеялся, но с некоторым волнением. Вся сцена смутила его обычное благоразумие. Все таки, его конечный ответ прозвучал твердо и решительно.

– Если дело идет о доводах, – сказал он, – то я мог бы назвать их целую сотню, будь у меня время. Представьте себе, что я принял ваше предложение. Я начинаю замещать вас в вашем доме, – скажем, – в обеденный час. Ваш слуга подает мне ваш фрак – вот уже первая возможность подозрения. Этот человек знает вас уже, быть может, много лет, – знает всякую подробность вашей внешности, каждый оттенок вашего голоса, – гораздо точнее, чем вы сами. Нет ничего более зоркого, чем глаз слуги.

– Об этом я уже думал. Я могу переменить слугу и секретаря. Если дело будет решено, то я приму самые решительные меры.

Лодер взглянул на него с изумлением. В этом безумии было больше методичности, чем он воображал себе. Тогда у него явилась другая мысль, и он снова засмеялся.

– Но одно вы забыли, – сказал он. – Вы не можете ведь удалить вашу жену?

– Моя жена не в счет.

Лодер опять засмеялся. – Простите, но я с этим не могу согласиться. Осложнения вышли бы по меньшей мере… по меньшей мере… – Он остановился.

Сдерживаемая раздражительность Чилькота вдруг вырвалась наружу. – Послушайте! – воскликнул он: – все это вовсе не шутка. Не придавайте комичного вида моему предложению. Для меня это глубоко важно.

Лодер ничего не ответил.

– Обдумайте все это еще раз как можно точнее, прежде чем решительно отказать мне. – В голосе Чилькота звучала настойчивость.

Одну минуту Лодер сидел неподвижно, потом он вскочил и отодвинул стул.

– Довольно. Вы не знаете, что говорите. То, что вы женаты, делает всю эту комбинацию невозможной. Разве вы не видите?

Чилькот опять схватил его за руку. – Вы неверно поняли меня, – сказал он. – Положение дел иное, чем вы представляете себе. Я повторяю вам, что мы, моя жена и я, – чужие друг для друга. Она идет по своей дороге, я – по своей. У каждого из нас свои друзья, свои знакомые, свои отдельные комнаты. Брак, как таковой, не существует между нами. Мы иногда встречаемся за обеденным столом, и бываем вместе в обществе, для соблюдения внешних приличий. Кроме этого у нас ничего нет. Если вы заместите меня в жизни, то никто не будет предъявлять на вас меньше прав, чем Ева, – это я вам обещаю. – Он улыбнулся с неуверенным видом.

Лицо Лодера оставалось неподвижным. – Даже если это и так, – ответил он, – то все таки ваше предложение неосуществимо.

– Почему?

– А парламент? Там ведь это невозможно было бы провести. Там люди сталкиваются так же близко, как в клубе.

– Возможно, возможно, – возразил Чилькот с коротким нервным смехом. – Но во всяком клубе есть среди членов какой-нибудь чудак. Я рад, что вы коснулись этого пункта. Я уже издавна напал на мысль разыгрывать человека со странностями, – для прикрытия многого другого. Чем полезнее это для меня, тем чаще я этим пользуюсь. Уверяю вас, что если вы завтра сядете в парламенте на мое место и в течение целого дня ни разу не кивнете головой никому, и не скажете ни слова, – то, в виду нашего внешнего сходства, никто не найдет в этом ничего подозрительного. Точно также вы могли бы, замещая меня, внести предложение, голосовать, или даже держать речь, если вам вздумается…

При этом слове Лодер невольно обернулся к нему. На один едва заметный момент исчезла холодность его тона и выражение его лица изменилось. Чилькот заметил эту перемену и оживился.

– Почему же нет? – сказал он. – У вас ведь были мечты, направленные в эту сторону. Почему же вам не осуществить их?

– И потом с вершины упасть… в лужу? – Лодер со смехом покачал отрицательно головой.

– Лучше жить один день, чем прозябать целую жизнь.

Голос Чилькота дрожал от надежды. Он еще раз коснулся руки Лодера. На этот раз Лодер не отстранил его; он даже не заметил прикосновения.

– Послушайте! – Пальцы Чилькота крепче ухватились за него. – Вы говорили прежде о благоприятных условиях, создающих в жизни все. Вот вам открывается теперь случай очутиться в положении, когда можно проявить свое личное влияние. Вы можете осуществить все, о чем прежде мечтали.

Лодер поднял голову. – Это нелепо! – воскликнул он. – Нелепо. Такая комедия немыслима.

– В этом – наш главный шанс на успех. Подозрение является у людей только тогда, когда они знают прецеденты. Я вас прошу только обдумать это, – только обдумать. Ведь если есть опасность, то главным образом для меня. По вашим же словам, вам нечего терять.

Лодер засмеялся.

– Обещайте мне обдумать это, и тогда я уйду.

– Нет, не обещаю.

– Телеграфируйте мне ваше решение завтра утром. Я сегодня не принимаю ответа.

– Почему? – спросил Лодер.

– Потому, что я знаю людей, и знаю, что значит искушение. Мы все бываем сильны, пока не коснутся чувствительного места; тогда мы отступаем. У одного это морфий, у другого – честолюбие. В обоих случаях вопрос только во времени. Он иронически засмеялся и протянул ему руку. – Мой адрес ведь есть у вас. До свиданья.

Лодер коротко пожал ему руку. – Прощайте! – сказал он, подчеркивая это слово. Потом он прошел через комнату и открыл дверь. – Прощайте! – повторил он, когда Чилькот прошел мимо него.

Но Чилькот остановился на пороге. – До свиданья! – поправил он.

Лодер держал руку на ручке двери, пока не затихли шаги посетителя. Потом он спокойно запер дверь и оглянулся в комнате. Несколько времени он стоял неподвижно и как бы оценивал предметы, окружавшие его. Потом он медленно подошел к полке, взял книгу под заглавием: «Руководство для парламентских деятелей», сел к письменному столу и поправил свет лампы.

VI.

Все следующее утро Чилькот провел в лихорадочном возбуждении, то возгараясь надеждой, то дрожа от страха. Он брался то за то, то за другое, чтобы провести время, и сейчас же все бросал. Он два раза доезжал до Клифордс-Инна, но каждый раз у него не хватало духу войти; он возвращался на Гровнор- Сквер и там с грустью узнавал, что ответа от Лодера еще нет.

Он был в мучительном состоянии духа, но в общем все-таки состояние его было лучшим, чем раздражение последних нескольких месяцев.

Днем он отправился в парламент и занял свое место. Хотя это было его первое появление после провала, но никто не обратил на него внимания. Он умел, когда хотел, энергично отстранять всякие приставания; но в последнее время вообще все старались его избегать.

В одной из совещательных комнат он застал Фрэда, среди группы членов их партии. Он попробовал, как обыкновенно, незаметно проскользнуть мимо них. Но старый лидер отошел от своих собеседников и заговорил с ним. Он был всегда вежлив и предусмотрителен в разговорах с Чилькотом, в виду того, что он был мужем его воспитанницы и крестницы.

– Ну, что, лучше вам? – спросил он Чилькота, протягивая ему руку.

При звуке его глубокого, мягкого голоса, составлявшего одну из характерных черт старого политика, в душе Чилькота воскресли сотни воспоминаний, сотни часов тягостных, когда он их переживал, и еще более мучительных в воспоминании. Теперь ему светилась новая надежда, новая возможность свободы в будущем, – и это подняло его дух. Почувствовав вдруг потребность поделиться своими чувствами, он обратился к Фрэду.

– Я, кажется, нашел средство против моих нервов, – сказал он. – Я…. кажется, стану новым человеком. – Внутренно ему стало смешно от этих слов.

Фрэд тепло пожал ему руку.

– Ну, и отлично, – ответил он. – Отлично. Я сегодня утром был у вас, и Ева сказала мне, что ваше недавнее нездоровье не было серьезным. Она была очень занята и могла уделить мне только четверть часа. Она неутомимо работает для укрепления вашего положения в обществе. Вы должны быть ей благодарны, милый мой. Женщина, которая пользуется общей любовью, – очень большое подспорье в политической карьере.

Спокойные, проницательные глаза Фрэда смутили Чилькота. Он отнял руку.

– Ева… совершенство, – растерянно сказал он.

– Вот это я одобряю, – с улыбкой ответил Фрэд. – К сожалению, в современных браках редко можно встретить взаимное признание заслуг у мужей и жен. – Он дружески кивнул Чилькоту и, оставив его, вернулся в своим друзьям.

Чилькот мог уйти из парламента только в обеденный час. Он быстро направился домой. В передней никого из прислуги не было. Он выбранился про себя и позвонил. После минутного возбуждения в присутствии Фрэда, он опять упал духом и потерял всякое равновесие. Ожидая, что кто-нибудь явится на его звонок, он увидел на верху лестницы своего камердинера, Ольсопа.

– Идите скорее сюда! – крикнул он. – Он обрадовался, что может на ком-нибудь выместить свое раздражение. – Пришла телеграмма?

– Нет, сэр. Я справлялся пять минут тому назад.

– Спросите еще раз.

– Слушаюсь. – Ольсоп исчез.

Через несколько минут раздался резкий и громкий звонов у входных дверей. Чилькот вздрогнул. Всякий неожиданный шум, всякий резкий свет неприятно действовали на него. Он подошел к двери, но быстро отступил. Тотчас после этого явился Ольсоп. Чилькот накинулся на него:

– Что это значит? – крикнул он. – В доме целый полк прислуги – я нет никого, кто бы открыл дверь!

У Ольсопа был растерянный вид.

– Крапгэн сейчас придет. Он ушел только спросить Джефриса…

– Да черт с ним, с вашим Крапгэном! – прервал Чилькот. – Не говорите так много. Пойдите, откройте сами дверь!

Ольсоп колебался. Чувство достоинства боролось в нем с долгом послушания. Тем временем позвонили еще раз.

– Вы поняли, что я сказал?

– Да, сэр. – Ольсоп пошел к двери.

Пока он открывал дверь, Чилькот перекладывал свой платок из руки в руку, страшно возбужденный надеждой и страхом. Когда телеграфист громко назвал его имя, платок невольно выпал у него из рук. Ольсоп взял телеграмму я передал ее своему господину.

– Телеграфист спрашивает, будет ли ответ на телеграмму? – сказал он; потом поднял с полу платок Челькота и отошел в сторону с величественным видом.

Чилькот был до того возбужден, что едва мог открыть телеграмму. Он, дрожа, распечатал ее и развернул бумагу. Телеграмма была очень короткая:

«Жду сегодня вечером 11 часов. Лодер».

Он прочел эти слова два, три раза и потом только поднял глаза.

– Ответа не будет, – сказал он машинально. Его собственный голос прозвучал каким-то чужим для него.

* * *

Ровно в 11 часов Чилькот поднялся на лестницу к Лодеру. На этот раз он шел быстро и уверенно, и взволнованно постучал в дверь. Дверь тотчас же открылась – и перед ним стоял Лодер, в первую минуту они оба не могли вымолвить ни слова, оглядывая друг друга как бы новыми глазами и при новых условиях. Каждый занял в мыслях другого изменившееся место. Мимолетное удивление, почти безличное любопытство, составлявшее прежде основу их отношений, теперь отошли – навсегда; каждый видел в другом самого себя – и, быть может, еще нечто большее. И на этот раз, как и прежде, Лодер первый пришел в себя.

– Я ждал вас, – сказал он. – Войдите, пожалуйста.

Эти слова были те же, как и сказанные накануне вечером, но голос его звучал иначе. И лицо его, в то время как он вошел в комнату, имело другое выражение; в нем светились надежда и ожидание, чего прежде не было. Чилькот сейчас же заметил перемену, как-только переступил порог, и на секунду в нем зашевелилась зависть, но это ощущение быстро прошло.

– Я должен вас поблагодарить, – сказал он, протягивая руку. – Он был хорошо воспитан, и не показал, что видит выражение уступчивости на лице собеседника. Лодер постарался придать сразу непринужденный тон разговору.

– Мы должны быть откровенны друг с другом, – сказал он, – так как должны обмануть всех остальных. Вам не за что меня благодарить, вы это отлично знаете. Все это – повторение старой истории с Адамом, – вы меня ввели в искушение, и я пал. – Он засмеялся; но в его смехе было нечто торжествующее, – победное чувство человека, которого долго тиранила его собственная сила, и который вдруг становится свободным, благодаря слабости другого человека. – Ведь вы себе вполне выяснили предложение, сделанное мне? – спросил он с изменившимся выражением лица. – Еще не поздно отступиться – даже теперь.

Чилькогь открыл рот, но ничего не сказал и засмеялся, подражая смеху Лодера. Но смех его был искусственный.

– Милый Лодер, – сказал он наконец;– слово «отступление» мне неизвестно.

– В таком случае дело решено.

Лодер медленно прошел через комнату, подошел в камину, прислонился к нему и посмотрел на своего посетителя. Сходство между ними теперь, когда они стояли друг против друга, было феноменальное, даже для глаз самого острого наблюдателя. И все же их различало нечто неуловимое. Чилькот не был вполне Лодером, а Лодер был гораздо более, чем Чилькот. Различие между ними было не физическое; оно заключалось в невидимом постоянном освещении изнутри – тем, что одни называют индивидуальностью, другие – душой.

Об этом быстро подумал на минуту Чилькот, глядя на Лодера своим острым наблюдательным взором. Но от ужаса он отстранил эту мысль.

– Я пришел говорить о подробностях, – сказал он, быстро, подходя в Лодеру. – Вы согласны? Вы… – он нерешительно остановился.

– Я совершенно в ваших руках.

Лодер говорил нерешительно; он подошел в столу, указал на стул и придвинул другой стул для себя. Оба они сели. Чилькот положил сложенные руки перед собой на стол и нагнулся вперед.

– Мы должны обдумать некоторые пункты, – начал он и впервые взглянул на Лодера.

– Хорошо, – согласился Лодер. – Эти пункты я обдумывал в течение всей вчерашней ночи. Прежде всего я должен изучить ваш почерк. Я гарантирую успех, но на это мне нужно, по крайней мере, месяц.

– Месяц?

– Может быть три недели.

Чилькот беспокойно задвигался на стуле.

– Три недели, – повторил он. – Не можете ли вы…

– Нет, не могу. – Лодер сказал это очень решительно. – Может быть, мне вообще не придется обращаться, к перу и бумаге, – но мне может придти в голову подписать когда-нибудь чек. – Он засмеялся. – А вы не подумали, что я могу подписывать чеки и, может быть, буду это делать?

– Нет. Я сознаюсь, что об этом не подумал.

– Вы ставите на карту свое состояние, чтобы сохранить положение, которое было куплено этими деньгами, не так ли? – Лодер снова засмеялся. – Откуда вы знаете, что я не мошенник? Откуда вы знаете, что я не уеду в один прекрасный день, оставив вас без всяких средств? Кто может помешать Чилькоту перевести на наличные сорок или пятьдесят тысяч фунтов и затем уехать…

– Этого вы не сделаете. – Чилькот говорил это резко и решительно. – Я ведь вам вчера вечером сказал, в чем заключается ваша слабость, – не в деньгах. На деньгах вы не потерпите крушения.

– Так вы думаете, что я все-таки потерплю крушение? Но дело не в том. Возвращаюсь к нашему разговору: вы согласны подвергнуться опасности и дать мне научиться вашему почерку?

Чилькот кивнул головой в знак согласия.

– Хорошо. А кроме того я должен знать имена и лица ваших знакомых – мужчин – насколько это возможно. О женщинах заботиться нечего. Пока на вашем месте буду я, вы будете для них недоступны. Дело в мужчинах – ведь в них главная опасность.

– У меня нет друзей, – я не верю в дружбу.

– А знакомые?

Чилькот регко посмотрел на него.

– Не бойтесь, – сказал он. – У меня репутация очень рассеянного человека, и это вас всегда вывезет. В парламенте говорят обо мне, что мой взор проникает через самых толстых людей, как будто они были из воздуха, хотя бы я в тот же день с ними вместе завтракал.

Лодер улыбнулся.

– Положительно, – воскликнул он, – судьба предначертала эту историю до нашего рождения. Но я должен знать ваших коллег хотя бы только для того, чтобы иметь о них представление. Возьмите меня с собой в парламент!

– Это невозможно.

– Очень возможно. Я надвину шляпу на глаза и подниму воротник, – меня никто не заметит. Мы можем пойти, когда стемнеет. Обещаю вам, что все хорошо пойдет.

– Но представьте себе, что сходство заметят. Это очень опасно.

– Опасность – соль жизни. Я должен видеть вас на вашем посту и знать людей, с которыми вы вместе работаете. – Он поднялся, прошел через комнату и взял свою трубку. – Уж если я что-нибудь делаю, то делаю как следует.

Когда он набил свою трубку, он снова сел на место и оперся на стол, бессознательно подражая жесту Чилькота.

– Есть у вас спичка? – спросил он, протягивая ему руку.

Чилькот вынул спичечницу из кармана и зажег спичку. Когда их руки соприкоснулись, Чилькот вскрикнул от удивления:

– Чорт возьми! – сказал он. – Этого я не заметил. – Глаза его устремились с выражением досады на руку Лодера. Лодер увидел направление его взгляда и сказал с улыбкой:

– Да, этого мы не заметили. Я совсем забыл. Отвратительный шрам, не правда ли?

Он поднял руку к свету. На втором суставе третьего пальца на левой руке виднелся глубокий шрам – остаток раны, которая прежде, вероятно, доходила до кости.

Чилькот наклонился, рассматривая шрам.

– Откуда это у вас?

Лодер пожал плечами.

– Ах, это старая история!

– Но последствия на лицо теперь. Очень неудобная штука.

Предприимчивость Чилькота сильно упала от этой первой трудности.

Лодер продолжал смотреть на свою руку, не слушая своего двойника.

– Единственное средство, – сказал он, – это – чтобы каждый из нас носил два кольца на третьем пальце левой руки. Два кольца прикрывают шрам вполне.

Чилькот имел раздраженный и растерянный вид.

– Я терпеть не могу колец! – воскликнул он. – Я некогда не носил колец и не стану носить.

Лодер с улыбкой покачал головой.

– Странный вы человек! – сказал он. – Не боитесь, чтобы я подписывал чеки за вас, а ужасаетесь от мысли, что вам придется надеть кольцо.

Чилькот беспокойно задвигался на стуле.

– Все знают, что я терпеть не могу украшений.

– Все знают, что у вас много капризов. Словом, без колец нельзя обойтись.

– Вы, кажется, правы. Я согласен. – Это была его первая уступка, которую Лодер принял очень спокойно.

– Ну, а теперь – вопрос о вознаграждении, – с замешательством сказал Чилькот.

– О плате мне?

– Зачем вы это так называете!

– Но ведь вы об этом говорите? Так будем откровенны. Но, впрочем, об этом мы можем поговорить в другой раз, – прибавил он, видя, что Чилькот нервно шарит у себя в жилетном кармане.

Чилькот взглянул на него с облегчением.

– Да, мне действительно не по себе, – сказал он, – и я бы попросил у вас виски и соды.

Лодер принес воду, стакан, и пошел за виски. Чилькот тем временем вынул несколько лепешек и незаметно опустил их в стакан с водой. Он приготовил себе питье, не влив в него ни капли из принесенного Лодером графина виски. Лодер приготовил для себя стакан виски с минеральной водой, и чокнулся со своим гостем.

– Выпьем за успех Джона Чилькота! – сказал он.

Чилькот на минуту замедлил, потом поднял стакан.

– За здоровье Джона Чилькота! – сказал он.

VII.

Прошло около трех недель после первой встречи Чидькота и Лодера. Лодер опять сидел у своего письменного стола. Он подпер голову рукой, а другая рука придерживала бумагу, на которой он писал строчку за строчкой. Когда страница была исписана до конца, он поднялся, подошел к столу и сравнил свое писание с открытым письмом, лежавшим на столе. Сравнение его, видимо, удовлетворило. Он выпрямился и посмотрел на лист довольным взглядом.

Он был так погружен в свои мысли, что не заметил, когда на лестнице раздались шаги; он поднял глаза, когда открылась дверь, и тогда только бегло оглянулся.

– Вы? – спросил он.

Чилькот закрыл дверь и быстрыми шагами прошел через комнату. У него был больной и разбитый вид. Подойдя к Лодеру, он нервно протянул руку и коснулся его руки. Лодер поднял глаза.

– Случилось что-нибудь? – спросил он.

Чилькот пытался улыбнуться.

– Да, случилось нечто, – сказал он. – Началось!

Лодер освободил свою руку.

– Что началось: конец света?

– Мой конец! – Он задыхался, произнося эти слова.

Лодер все еще смотрел на него, ничего но понимая, или, может быть, не желая понять.

Чилькот кашлянул и схватил его за рукав.

– Разве вы не видите? – спросил он. – Разве не заметно?

– Нет.

Чилькот провел платком по лбу.

– Пришел конец, – сказал он. – Вы меня не понимаете? Вы мне нужны. – Он отошел в сторону и опять подошел к нему с выражением надежды. – Вы удивлены, – сказал он. – Но это не моя вина. Честное слово – не моя. На меня вдруг находит…

Он остановился и опустился, обессилев, в кресло. Лодер стоял с минуту выпрямившись и совершенно неподвижно; потом он почти с отвращением посмотрел на жалкую фигуру Чилькота.

– Вы желаете, чтобы я занял ваше место сегодня же вечером, без всякого подготовления? – Голос его звучал решительно и твердо.

– Да, я этого желаю.

– Для того, чтобы вы могли проводить ночь в опьянении морфием… эту ночь и много других?

Чилькот взглянул на него; лицо у него было расстроенное.

– Вы не имеете никакого права читать мне нотации. Вы согласились на сделку.

Лодер вскипел.

– Позвольте… – начал он, но лицо его и голос сейчас же изменились. – Вы совершенно правы, – сказал он холодно. – У вас не будет больше основания жаловаться.

Чилькот беспокойно задвигался на стуле.

– Я ничуть не хотел вас обидеть, – сказал он. – Это только следствие…

– Ваших расстроенных нервов? Я знаю. Перейдемте к делу. Что ж я должен делать?

Чилькот взволнованно выпрямился.

– Да, перейдемте к делу. Вам, конечно, неприятно, что я так неожиданно обращаюсь к вам. Но вы имеете дело с человеком, который не может положиться на самого себя. – Я провел ужасный день, истинно ужасный. – Лицо его еще сильнее побледнело. При свете зеленого абажура оно казалось серым. Лодер невольно отвел глаза.

Чилькот глядел на него в то время, как он перешел к письменному столу и стал машинально собирать бумаги.

– Ужасный день! – повторял он. – Такой, что я не решаюсь ждать еще одну ночь. Читали вы де-Квинси? – спросил он изменившимся голосом.

– Читал.

– Прочтите его еще раз, и вы поймете. Я переживаю все ужасы, которые он описывает, все до одного. – Он дико и уродливо засмеялся.

Лодер повернулся к нему.

– Да что же, черт возьми!.. – Он остановился. Что-то в расстроенных чертах Чилькота заставило его замолчать. Странное сознание какой-то предопределенности удержало его от дальнейших возражений.

– Что же я должен делать? – спросил он сдержанно.

При этих словах Чилькот успокоился и улыбнулся.

– Вы правы, напоминая мне об этом, – сказал он. – Нам нечего терять времени. Теперь уж около часа. Он вынул часы, подошел к окну и заглянул на тенистый сквэр внизу.

– Как вы тут тихо и покойно живете! – сказал он.

Потом у него вдруг мелькнула новая мысль, и он поспешил обратно на средину комнаты.

– Лодер, – торопливо сказал он, – Лодер, у меня новая мысль. В то время, как вы будете мною, почему бы мне не быть Джоном Лодером, вместо безличного существа, как мы раньше предполагали. Это будет великолепно. Я прямо удивлен, что эта мысль не пришла нам раньше в голову.

Лодер все еще стоял у своего письменного стола.

– Я уже об этом думал, – ответил он, не поднимая глаз.

– Почему же вы мне не предложили этого?

Наступила минута молчания. Чилькот покраснел.

– Вы, очевидно, очень дорожите своей репутацией? – сказал он.

– Меня никто не знает, и мне нечем дорожить.

Чилькот засмеялся неприятным смехом.

– Значит, вы не так далеко зашли в моей философии, как я думал. Вы, очевидно, дорожите своим собственным мнением о себе.

Лодер опять несколько помолчал.

– Вы иногда очень проницательны, – сказал он. – Я, кажется, действительно обладал какой-то ложной гордостью, которая заставляла меня дорожить чистотой моего имени. Но такие чувства вышли из моды, и нужно плыть по течению. – Он засмеялся коротким смехом, потом прошел через комнату и стал подле своего гостя. – Как бы то ни было, – сказал он, – гордость мне не в лицу – ни настоящая, ни ложная. Возьмите мой образ, используйте его как хотите. Когда сожжены все укрепления, тогда одна единственная баррикада не может спасти город. – При этих словах он положил руку на плечо Чилькота. – А теперь – пойдем. Я жду ваших приказаний. Я сдаюсь.

* * *

Через час оба они вышли из спальни Лодера, где были сделаны последние окончательные приготовления. Лодер появился в безупречном фраке; волосы его были тщательно причесаны и платье отлично сидело на нем. На взгляд даже самого зоркого наблюдателя это был тот же человек, который незадолго перед тем поднялся по лестнице и вошел в кабинет. Вместе с платьем Чилькота Лодер перенял его манеру ходить и держать голову. Он быстро вошел и подошел к письменному столу.

– У меня нет никаких бумаг, касающихся лично меня, – сказал оз, – и мне нечего запирать. Все может остаться попрежнему. По утрам приходит женщина, по имени Робинс, убирать комнату и зажигать огонь в камине. О всем остальном вы должны заботиться сами. Никто не нарушит ваш покой. Тишина и спокойствие – спокойствие, подобное смерти – единственное, на что вы можете рассчитывать вполне.

Чилькот все еще стоял нерешительно у порога и пробовал улыбаться. Из них двоих он, по-видимому, был наиболее смущенный. В дешевом, потертом платье Лодера он почувствовал себя вне всякого соотношения с обществом, со всем, что до сих пор прикрывало его слабость и давало ему возможность жить в приятных условиях. Он теперь мучительно сознавал себя, свое «я», но не был в состоянии выразить словами свои чувства или мысли. Он поглядел на камин, на стол и, наконец, на стул, на который он, при входе, небрежно положил свое пальто. При виде пальто глаза его сверкнули.

– Боже! – воскликнул он:– я ведь чуть совсем не забыл…

– Что? – спросил Лодер, оглядываясь.

– Кольца. – Он взял пальто и засунул руку в один из карманов. – Дубликаты я получил только сегодня днем, в последнюю минуту. – Он говорил быстро и поспешно шарил в кармане. Лодер приблизился к нему и с любопытством наклонился, когда он вынул футляр.

– Так вот, как я уже вам говорил, – одно кольцо – воспроизведение старинного кольца, с печатью, а другое гладкое золотое, вроде венчального кольца.

Чилькот засмеялся, разложив четыре кольца на ладони.

– Ничего другого я не нашел достаточно широкого и при этом не слишком бросающегося в глаза. Я ненавижу всякие украшения.

Лодер коснулся колец.

– У вас очень мало вкуса, – сказал он. – Ну, теперь посмотрим, соответствуют ли они своей цели. Он взял кольца и подошел к лампе.

Чилькот глядел на него.

– Рана, однако, была глубокая, – сказал он; его любопытство снова загорелось при виде расправленных пальцев Лодера. – Каким образом вас ранили?

– Это знак, оставленный мне на память, – сказал Лодер, улыбаясь.

– На память о храбрости?

– Нет, совершенно наоборот. – Он взглянул на свою руку, а потом на Чилькота. – Нет, – повторил он с необычайной для него потребностью делиться своими чувствами. – Это знак, напоминающий мне, что я не составляю исключения, что и меня можно дурачить, как и других мужчин.

– Ага, дело в женщине!

– Да, – ответил Лодер, взглянув еще раз на рубец. – Я теперь редко вспоминаю эту историю. Она отошла в прошлое. Но сегодня мне хочется исповедаться. Вам следует знать, что я прошел через огонь. Это своего рода гарантия.

Чилькот сделал отстраняющий жест, но Лодер не дал ему ничего сказать.

– Я знаю, что вы мне достаточно доверяете, – сказал он. – Но вы поручаете мне такой опасный пост, и я хотел бы вам доказать, что с вопросом о женщинах я покончил окончательно.

– Что вы, Лодер, прошу вас…

Но Лодер продолжал, не останавливаясь:

– История произошла восемь лет тому назад в Сантасаларе. Это – маленькое местечко между Луной и Писторией, – горсточка домов между холмами. Обломок настоящей старой Италии, который разрушается среди цветов и солнечного света. Ничто там не напоминает о нашем времени, кроме поезда, изредка извивающегося вдоль линии холмов. Во время длинного путешествия из Швейцарии на юг, я попал в это маленькое местечко и остановился на несколько времени в маленькой гостинице. На второй день после моего приезда случилось нечто необычайное. На том месте, где проходит железная дорога, у холмов, поезд сошел с рельсов. Вся деревня заволновалась, все побежали оказывать помощь, и я в том числе. Большего несчастья не приключилось, путешественники отделались перепугом, несколько человек были слегка ранены. Но никто не поплатился жизнью.

Он остановился и пытливо посмотрел на своего гостя. Видя, что он интересуется рассказом, он стал продолжать:

– Среди путешественников находилась одна английская дама. Она растерялась менее всех и была почти единственной, которая отделалась без малейших повреждений. Я наткнулся на нее в тот момент, когда она сидела у разбитой двери вагона, и с полным спокойствием поправляла шляпу. Заметив меня, она взглянула мне в лицо с ласковой улыбкой. «Вот вы кстати пришли, – сказала она. – Моя глупая горничная расшиблась где-то там в вагоне второго класса, и у меня нет никого, кто помог бы мне отыскать мою собачку». Уже эти первые слова могли бы надоумить меня, с кем я имею дело. Но я почему-то не вник в них. Я только видел её улыбку и слышал её голос, а до того, добра ли она, или бессердечна, мне тогда но было дела. Я принялся искать и нашел камеристку и собаку. Первая все-таки выказала некоторую признательность, вторая же – никакой. Я с невероятными усилиями вытащил ее из-под обломков багажного вагона – и вот знаки её признательности. – Он протянул руку и показал шрам.

Чилькот посмотрел на него.

– В этом и заключается вся история раны?

– Да. Я хотел было скрыть рану, когда принес собачку её собственнице. Но я весь обливался кровью, и скрыть было невозможно. Это изменило наши отношения. Оказалось, что в помощи нуждаюсь теперь именно я, и моя новая знакомая решила ухаживать за мной. Она забыла про собачку, занявшись моим пальцем. Камеристка, которая действительно ничуть не пострадала, поехала вперед по приказу своей госпожи, чтобы занять комнаты в маленькой гостинице; мы следовали за ней.

Это путешествие в гостиницу ночью произвело на меня глубокое впечатление. Была неописуемая прелесть в мягкой ночи, – но главным образом мне было приятно то, что после моих пятилетних скитаний, женщина, и к тому же еще соотечественница и дама моего круга, оказывает мне столько внимания. – Он иронически засмеялся. – Я не буду утомлять вас подробностями всей этой истории. Вы знаете ход таких любовных историй. Представьте себе, что цветов было несколько больше, чем обыкновенно, и солнце светило несколько ярче. Представьте себе, кроме того, человека, жившего долго полным отшельником, и женщину, хорошо знающую свет и светскую жизнь, – и тогда вам будет ясно все мое приключение в Италии. Она сказала, что останется три дня в Сантасаларе, чтобы лечить мой палец. Но пробыла она три недели и надеялась за это время совершенно погубить меня.

Остановившись в гостинице, она не записала своего имени. При первом разговоре я по всему заключил, что она молодая девушка. Только через три недели она объявила мне с небесной улыбкой, что не может действовать и жить по своей воле, как я воображал, а зависит от своего супруга, которого оставила во Флоренции больного маларией.

её сообщение привело меня в крайнее замешательство, и я вовсе не старался скрыть своего настроения. Мы расстались. В её глазах я был дурак с мещанскими принципами морали; в моих… ну, да это не важно. В тот же вечер она оставила Сантасаларе с бесконечным количеством сундуков и картонок. На следующее утро и я завязал мой узелок и поехал дальше на юг.

– И с тех пор вы избегаете женщин?

– Это я и хотел вам доказать. Обжегшиеся дети боятся огня. – Он снова засмеялся и решительным жестом надел оба кольца на палец. – Ну, теперь можно начать. – Это, очевидно, ключ от вашего дома? – Он вынул ключ из кармана надетого им платья Чилькота. – Придя на Гровнор-Сквэр, я сейчас же найду ваш дом. Я войду. Поднимусь на лестницу – направо дверь в ваши, – я хотел сказать – мои комнаты. Кажется, я теперь знаю все наизусть. Сегодня я чувствую истинное вдохновение и уверен, что ничего не напорчу. – Он передал Чилькоту два других кольца и взял в руки пальто. – Я останусь в вашем доме, пока не получу телеграмму; тогда я вернусь, и мы снова поменяемся ролями. – Он надел пальто и подошел к столу. Теперь, когда наступил решительный момент, он чувствовал некоторое волнение. Он не знал, как положить конец беседе, и протянул молча руку.

Чилькот взял его руку и побледнел.

– Ничего, сойдет хорошо, – нервно сказал он. – А что касается вознаграждения, то мы уже условились: сто фунтов в неделю; все другие расходы – на мой счет.

– Да, вы о плате, – с улыбкой сказал Лодер. – Да, это все ясно как день. А теперь – спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Голос Чилькота прозвучал странно, как бы издалека; Лодер сделал вид, что не замечает этого. Он пожал руку, которую держал в руке, хотя её холодная влажность была ему неприятна.

– Спокойной ночи, – повторил он.

– Спокойной ночи.

С минуту они стояли молча и только глядели друг на друга. Потом Лодер спокойно отнял руку, прошел через комнату и переступил порог. Чилькот остался один. Он прислушался, пока не затихли шаги на лестнице. Тогда он быстрым движением взял лампу под зеленым абажуром и направился в спальню.

VIII.

В жизни каждого человека бывают моменты тяжких предчувствий, полного отчаяния, а также моменты победного чувства. Лодеру были знакомы все эти настроения. Но ничто не могло сравниться с хаосом чувств в ту минуту, когда он, одетый в платье другого человека, впервые открыл карманным ключом дверь в дом другого человека.

Он проделал это с величайшим спокойствием. Ключ бесшумно вошел в замок; Лодер уверенным движением повернул его, хотя сердце его сильнее забилось на минуту. Передняя с её тяжеловесной, строгой мебелью произвела на него несколько жуткое впечатление, несмотря на яркий электрический свет. Вся отделка была выдержана в черных и коричневых тонах. Стены были украшены бронзовыми павлинами с распущенными хвостами. Перила лестницы были чугунные, также как огромный чугунный камин.

Лодер быстро оглянулся вокруг себя и пошел вперед. Он опять стал волноваться, поднимаясь по лестнице и касаясь рукой холодных перил; но с каждым шагом его уверенность возрастала. Наверху лестницы сердце у него забилось опять сильнее, точно уличая его решимость во лжи. Издали, в конце ярко освещенного корридора он заметил горничную, которая направлялась как раз ему навстречу. У него закружилась голова. Он перестал соображать, уверенный, что теперь сейчас все раскроется. Он так твердо сознавал, что он именно Джон Лодер, а не кто другой – несмотря на свою одежду и несмотря на свою смелость, – что все другие соображения теряли силу. Достаточно было одного слова, одной подробности, которая бы его выдала, – и все гибкое здание сразу разрушится. Но ожидание катастрофы было так мучительно, что он почти желал скорейшей развязки.

Девушка, однако, молча подходила к нему; молчание её казалось ему таким невероятным, что он невольно тоже пошел вперед. Он уже был на расстоянии не более аршина от неё, а она все еще ничего не говорила. Когда же он прошел мимо неё, она почтительно отошла к стене. Все это произошло в несколько секунд, но это время показалось ему нескончаемо длинным. Страх перед раскрытием тайны перешел у него вдруг в вызывающее отношение в судьбе. Он остановился, обернулся и позвал девушку. Там, где он стоял, было очень светло; лампа висела как раз над его головой. Когда девушка подошла, он решительно поднял лицо и подождал с секунду. Она смотрела на него без удивления и без любопытства. – Что прикажете, сэр? – спросила она.

– Миссис дома? – спросил он. Другой вопрос ему не пришел в голову, но и этот годился для первого опыта.

Девушка все еще не выказывала ни малейшего удивления. – Нет, – ответила она. – Но она вернется через полчаса.

– Через полчаса? Хорошо.

Он твердо пошел назад, по направлению к лестнице, потом повернул направо и открыл дверь в комнаты Чилькота. Дверь открывалась в короткий широкий корридор. С одной стороны был рабочий кабинет, с другой – ванная и уборная. Все это устройство он хорошо знал по частым и подробным описаниям Чилькота, но все-таки чувствовал полную неосвоенность; с этим смешанным чувством он подошел в двери кабинета и открыл ее.

В кабинете был зажжен свет и топился камин. Чувствовалась мирная рабочая атмосфера. Это впечатление было первым, и Лодер на секунду подумал о том, действительно ли Чилькот совершенно добровольно отказался от всего этого. Потом его внимание отвлечено было другими, более важными делами. В ту минуту, как он входил, новый секретарь как раз ставил какую-то книгу на полку. Увидав Лодера, он обернулся к нему.

– Я собираю кое-какие сведения о политическом положении Хорасана, – сказал секретарь, взглянув на Лодера несколько тревожным взглядом.

Это был маленький, робкий человек без всякого положения в обществе, но необыкновенно ученый – полная противоположность ловкого Блесингтона, место которого он занял. Лодер выдержал его испытующий взор, не моргнув. Ему стало ясно, что каждая встреча с взглядом нового человека будет для него источником напряженного интереса и даже волнения. С этой мыслью он подошел к письменному столу.

– Благодарю вас, Грининг, – сказал он. – Ваша работа очень пригодится нам.

Секретарь взглянул на него несколько удивленно. За две недели службы терпение его часто подвергалось тяжелым испытаниям.

– Я очень рад, что вы такого мнения, – сказал он решительно. – А ведь сегодня утром, если вы помните, вам это казалось пустым делом.

Лодер снимал пальто, но остановился на минуту. – Сегодня утром? – спросил он. – Вы говорите, что сегодня утром мне это казалось пустым делом? – Он хотел воспользоваться этими словами для своих целей. Он обернулся в секретарю.

– Вы еще не знаете меня, Грининг, – сказал он, – и вам следует освоиться с моим характером я моими привычками. Дело в том, что у меня часто меняются настроения. До сих пор вы меня знали безвольным и непостоянным; но я могу, если нужно, быть совсем другим. – Он засмеялся, и Грининг присоединился к его смеху несовсем уверенно. Очевидно, до сих пор Чилькот не допускал никакой фамильярности в обращении с секретарем. Лодер взглянул на Грининга, и сразу понял, что этот испуганный, подобострастный человек очень одинок и совершенно не знает жизни и людей.

– Вы устали, – сказал он ласковым тоном. – Идите спать. Мне еще хочется подумать кое о чем. Спокойной ночи! – Он протянул ему руку.

Грининг пожал ее, все еще не зная, как отнестись к этому новому проявлению столь сложного характера.

– Спокойной ночи, мистер Чилькот, – сказал он. – Есик желаете, я завтра соберу еще дальнейшие сведения. Надеюсь, что сегодняшнюю ночь вы проспите спокойно.

Лодер с удивлением взглянул на него, но тотчас не вспомнил, к кому эти слова относятся.

– Благодарю вас, Гринингь, – сказал он. – Ваше пожелание, кажется, исполнится.

Он поглядел вслед маленькому секретарю, который тихо, точно извиняясь в своем существовании, направился к двери. Потом он подошел к камину, оперся на него обоими локтями и опустил голову на руки. Так он простоял недвижимо несколько минут; потом руки его опустились и он медленно обернулся. За это короткое время он все обдумал и решил, как ему действовать. Легкая нервность, которая сказывалась в его обрывистой речи и чрезмерной ласковости, исчезла, и он твердо глядел в лицо действительности.

Успокоившись, он стал внимательно оглядывать комнату. Все ему здесь нравилось: великолепная библиотека, яркий свет ламп, стол и стулья, приспособленные как нельзя лучше для чтения, писания и размышления. Все это было когда-то и у него, и об этом он с тех пор только мечтал, а тут опять его окружил прежний комфорт – только при еще большей роскоши. А роскошь доставляет особенно большое наслаждение, когда человеку долго недоставало её. Лодер жил очень просто и воздержно, и еще три недели тому назад считал себя застрахованным от всякого искушения, – но вдруг раздался голос жизни, и что-то откликнулось на этот голос в его душе убедительно и громко, заглушая скептицизм и тем самым завоевывая себе право на существование. Это был голос затаенного честолюбия. Но теперь, когда Лодер очутился в новой сфере, еще другой, новый голос зазвучал в его душе. Проснулась любовь к предметам и заглушила последний остаток мудрости. Он увидел в новом свете все окружавшее его в кабинете Чилькота; мягкие ковры, нежный свет, бесчисленные предметы роскоши, бесполезные, но составляющие радость жизни своей красотой. Он увидел теперь во всем этом воплощение силы. Прекрасные переплеты книг, тихая гармония обстановки, льстивость и услужливость подчиненных – все это были в его глазах внешние знаки силы. А он-то думал, что давно забыл обо всем этом.

Лодер медленно прошел по комнате, потом взял лежавшие на столе бумаги и стал их рассматривать. В них было что-то внушительное; они заключали в себе нечто ценное и реальное; Лодеру казалось, что в них – ключ во многим мучительным вопросам. Рядом с бумагами лежала кучка писем, аккуратно сложенных одно на другое и еще не открытых. Он стал их разглядывать. Все они были толстые и казались интересными. Он внутренно рассмеялся, вспомнив свою собственную скудную корреспонденцию – очень тонкие конверты или толстые пакеты: возвращенные рукописи, или же чеки. рассортировав письма, он на минуту остановился. Нужно было приняться за чтение их, а он еще никогда в жизни не открывал письма, адресованного другому человеку.

Он все еще колебался и держал письма в руке. Вдруг на лице его отразилось удивление и выжидание; он поднял голову: кто-то стоял перед дверью, которую Грининг не плотно прикрыл. Через секунду Лодер услышал шелест женских юбок, нетвердый стук в дверь – и в комнату вошла молодая женщина.

Она постояла несколько секунд на пороге, потом, когда Лодер встал, не говоря ни слова, – вошла в комнату. Она видимо приехала с вечера; перчатки она уже сняла, но на ней было еще длинное манто, отделанное кружевами и мехом.

В ту же секунду, как она вошла в комнату, Лодер понял, что это – жена Чилькота, и неожиданно для себя очень растерялся. Он молча продолжал стоять у письменного стола, потом наконец повернулся и взглянул ей прямо в лицо.

Она сняла манто и стояла у огня. Ей приходилось проходить через жизнь одной, без поддержки, и это отражалось в самоуверенности и твердости её движений. Но когда она стояла в своем светло-синем платье на темном фоне кабинетной обстановки, то прежде всего поражала своей моложавостью, противоречившей первому впечатлению. Лодер с удивлением вспоминал слова Чилькота о жене, о том, что она – холодная и не симпатичная. Напротив того, её появление не испугало его, как вид служанки. И все же в её чертах было нечто, еще более тревожившее его, чем боязнь быть узнанным и уличенным; он видел в её глазах ласковость, за которой наверное скрывалось другое чувство. Но он никак не мог сказать, что это за чувство: недоверие, сомнение или действительное отвращение.

Лодер с некоторым замешательством подошел снова к письменному столу и продолжал сортировать письма Чилькота. Он ждал, чтобы жена Чилькота заговорила первая.

Она обернулась к нему, как бы угадывая его мысли.

– Я, может быть, мешаю, – сказала она. – Если ты занят…

В Лодере заговорила вежливость. Он был всегда учтив с женщинами, и теперь опять вспомнил старину.

– Ничуть, – ответил он. – Я только просматриваю мои письма. А ты важнее писем.

Он чувствовал, что говорит торопливо от волнения, но Ева, в противоположность секретарю, не придала этому значения. Она достаточно знала Чилькота за шесть лет замужества.

– Я обедала у Фрэдов, – сказала она. – И Фрэд поручил мне поговорить с тобой.

Лодер невольно улыбнулся. Ему казалось невообразимо комичным, что Фрэд, знаменитый государственный деятель Фрэд, состоит в сношениях с ним. Чтобы скрыть свою улыбку, он стал пододвигать большое кресло к камину.

– Вот как! – сказал он. – Не присядешь ли ты?

Он теперь подошел к ней совсем близко, и мог ясно разглядеть её черты. Изумление его было огромное. Чилькот говорил об её успехах в обществе, об её уме, во никогда не упоминал об её красоте; а между тем красота эта была чрезвычайно оригинальная. Волосы у неё были черные – не блестящего, а матово-черного цвета; глаза были большие и поразительно чистого синего цвета, ресницы очень черные и густые. Лодер сам себя поймал на изучении всех этих подробностей.

– Не хочешь ли сесть? – повторил он с некоторым смущением, отрываясь от своих мыслей.

– Благодарю… – Она с серьезным видом направилась к креслу, но, проходя мимо Лодера, бессознательно придержала платье рукой, чтобы не коснуться его. Это движение ему почему-то было неприятно.

– Что же Фрэд поручил мне сказать? – холодно спросил он.

Верный своей привычке, он подошел в камину, оперся на него и пытливо глядел на нее. Он уже не старался закрывать лицо. её равнодушие и безучастие действовали на него вызывающим образом. Он помнил, что относился сам с полным презрением к Чилькоту, но в первый раз в нем проснулось желание проявить свою собственную индивидуальность. Несколько взволнованный этими противоречивыми чувствами, он стал искать портсигар в карманах Чилькота.

– Вот ведь твои папиросы, – сказала Ева, заметив его движение, и протянула ему лежавший подле неё на столике маленький кожаный портсигар.

– Благодарю. – Он протянул руку за портсигаром, и заметил, что она взглянула на его кольца. Губы её полуоткрылись, точно она хотела громко удивиться или спросить его, но она не произнесла ни слова. Этот инцидент показал Лодеру лучше всяких слов, какая пропасть разделяет мужа и жену.

– Ну, так что же с Фрэдом? – спросил он.

Она выпрямилась и взглянула ему прямо в лицо, как бы собираясь с силами для трудного дела:

– Мистер Фрэд, как всегда, принимает близкое участие в тебе, – начала она.

– Или, вернее, в тебе? – Лодер сказал это совершенно тоном Чилькота, и сразу пожалел об этих словах. Ева сильно покраснела. На секунду опять промелькнуло в её глазах неописуемо-странное выражение, удивившее Лодера с самого начала, потом она снова опустилась в кресло.

– Почему ты всегда насмехаешься над моими друзьями? – спокойно спросила она. – Я не обращаю на это внимания, когда у тебя нервы не в порядке. – Она слегка запнулась на этих словах. – Но сегодня ты, кажется, не в нервном состоянии.

Лодер почувствовал, что краснеет. За исключением редких вспышек м-сс Робин, смотревшей за его хозяйством, он никогда еще не навлекал на себя неудовольствия женщин.

– Прости, это я не нарочно, – сказал он. – Я не хотел обидеть тебя моими словами.

Ева впервые оживилась. Она взглянула на него с удивлением. – Если ты искренно извиняешься, – сказала она с легким недоверием, – то я с удовольствием принимаю твое извинение. Но… – она остановилась.

Лодер не знал, как ему отнестись к её словам, и подошел опять к столу, держа в руке незажженную папиросу. Наступила минутная пауза; наконец, чувствуя неловкость молчания, Ева поднялась. Она взглянула на Лодера, опершись рукой на спинку стула.

– Мистеру Фрэду очень жалко, – она остановилась, подыскивая слова, – что ты становишься безучастным во всему, что делаешь. Он много думал о тебе за последние три недели, с того дня, как тебе сделалось дурно в парламенте; и ему кажется, – она опять прервала себя, глядя на Лодера, который отвернул голову, – ему кажется, что если ты теперь сделаешь усилие над собой, то и здоровье твое поправится. Он уверен, что теперешний политический кризис может сильно выдвинуть тебя. Тот факт, что твои торговые интересы связаны с Персией, придает двойное значение каждому твоему слову. – Она все более оживлялась, и голос её становился теплым, – Мистер Фрэд говорит, что ты подавал большие надежды в начале твоей карьеры. Он сказал, что если бы ты опять стал таким же, каким был тогда, то в успехе нельзя сомневаться. – Она говорила торопливо, точно боясь, что Лодер прервет ее насмешкой. – Он просил меня употребить мое влияние. Я знаю, что никакого влияния у меня нет, но я обещала ему поговорить с тобой, и должна сдержать обещание.

Слова и голос Евы произвели сильное впечатление на Лидера. Он чувствовал, какое огромное усилие она делает над собой, и его презрение к Чилькоту еще усилилось.

– Я решил… – начал было он, обращаясь к ней. Но ему показалось нелепым давать какие-либо неопределенные обещания. – Я подумаю о твоих словах, – сказал он помолчав. – Только это я и могу обещать.

Их глаза встретились, и она слабо улыбнулась.

– Я и этого не ожидала, – сказала она. – Теперь я пойду. Ты так терпеливо выслушал меня, – я очень поражена. – Она опять улыбнулась и протянула руку.

Движение её было приветливое, но Лидеру показалось, что в нем сказывалось облегчение, а не привязанность, и он заметил, что её пальцы только слегка коснулись его руки. Он взял её манто, понес его к дверям, открыл дверь Еве и передал ей манто.

– Я подумаю о твоих словах, – повторил он.

Опять она взглянула на него, как бы опасаясь насмешки; затем, слегка успокоенная, остановилась у дверей.

– Ты будешь всегда упускать благоприятные случаи в жизни, – сказала она, – а я буду всегда завидовать тебе в том, что судьба тебе их дает. Обычная разница между мужчинами и женщинами. Спокойной ночи! – Она улыбнулась ему и вышла в корридор.

Лодер обождал, пока закрылась наружная дверь, затем прошел задумчиво через комнату и опустился в кресло, на котором она сидела. Он глядел долго на свою руку, которой касались её пальцы; затем он поднял голову резким движением.

– Чорт возьми, – сказал он, – как искренно она его ненавидит!

IX.

Лодер отлично проспал ночь в постели Чилькота под высоким балдахином. Строгая пышность обстановки не производила на него удручающего впечатления, как на хозяина комнаты. Тяжелая мебель, высокий потолок, пышные драпировки – все такое же, как при деде Чилькота, – свидетельствовали о давно накопленном богатстве. Это поднимало дух Лодера. Правда, владение всем этим было для него миражем, но он рад был и миражу, который мог заполнить жизнь хоть на один день.

В таком настроении он проснулся на следующее утро и лежал некоторое время, наслаждаясь удобством постели и радуясь свету, струившемуся сквозь оконные занавески. Здоровому человеку все кажется возможным в ясный солнечный день. Он с наслаждением вытянул руки, с удовольствием ощущая прикосновение мягкого и тонкого постельного белья. Что говорил Чилькот? – что лучше жить один день, чем прозябать всю жизнь. Это верно. Для Лодера жизнь началась только теперь. Он улыбнулся без всякой иронии. В тридцать-шесть лет человек еще в полноте своих сил; он свободен от крайних увлечений юности, знает, что следует брать от жизни и что оставлять без внимания, знает, что кубок нужно пить не до дна, чтобы не чувствовать горечь осадка. Он закрыл глаза и опять вытянулся всем телом. Нравственное довольство сопровождалось у него чувством физической приятности. Сев на постели, он надавил кнопку электрического звонка, и на зов его явился новый слуга.

– Отдерните занавеси, Ренвик, – сказал он. – Который час?

Слуга медленно и аккуратно отдернул занавеси и взглянул на маленькие часы, стоявшие на туалете.

– Восемь часов, сэр. Я не ожидал, что вы так рано позвоните.

Лодер почувствовал упрек в этих словах; наступила короткая пауза.

– Прикажете подать чашку чаю, сэр?

– Нет, я раньше возьму ванну.

На лице Ренвика отразилась нерешимость.

– Теплую, сэр? – спросил он.

– Нет, холодную.

Он ушел явно озадаченный. Лодер улыбнулся про себя. Он не боялся изобличения со стороны слуги. Чилькот, очевидно, уж слишком опустился в своих жизненных привычках, и нет надобности подражать ему. Лодер позавтракал один, по привычке Чилькота, и затем прошел в кабинет. Грининг поднялся ему навстречу с такой же поспешностью, как и накануне.

– Так рано за работой? – приветливо спросил Лодер, здороваясь с ним.

Маленький человечек просиял от удовольствия.

– С добрым утром, сэр, – сказал он;– вы тоже сегодня рано поднялись. А я было опасался, что у вас опять разыгрались нервы после моего ухода. Письма ваши я застал сегодня утром неоткрытыми. Но теперь у вас уже совершенно свежий вид.

Лодер быстро повернулся спиной к свету.

– Письма я действительно забыл прочесть вчера, – сказал он. – Дело в том, – он слегка замялся, – что ко мне зашла жена, и мы заболтались.

Он улыбнулся, подошел к столу и взял в руки пачку писем. Грининг смотрел на него, и всякое колебание было бы неосторожным в этот момент; поэтому он стал спокойно открывать письма одно за другим. Ничего значительного в них не было, и он передавал их секретарю, чувствуя при этом легкое наслаждение властью. Опять он думал о том, что власть ощущается именно в мелочах.

– Дайте мне записную книжку, Грининг, – сдавал он, когда они покончили с письмами.

При виде кожаной книжки с золотой монограммой «Д. Ч.» Лодер снова почувствовал комизм своего положения. Ему вдруг захотелось отказаться от своей роли; но он опомнился, сделал усилие над собой, открыл книжку и стал деловито перелистывать ее. Страница, посвященная текущему дню, была вся исписана. Почти на каждой строчке были пометки неправильным почерком Чилькота. У двух записей сделаны были кресты синим карандашом. Лодер обратил на них особое внимание. Было условлено, что он будет выполнять во время отсутствия Чилькота только его общественные обязательства – и, во избежание недоразумений, Чилькот и обозначил их синим карандашом. Все остальное – большей частью светские обязанности – Лодер мог исполнять или не исполнять по своему усмотрению. Все привыкли к рассеянности Чилькота, и не удивлялись бы его забывчивости в мелочах.

Но Лодер чувствовал прилив энергии. Он быстро прочел подчеркнутые записи. В первой значилось свидание с Крешемом, одним из влиятельных избирателей Чилькота в Варке, а во второй отмечено было условие завтракать с Фрэдом. Свидание с Крэшемом возбуждало в Лодере интерес, но мысль о завтраке с Фрэдом его пугала. Он бы меньше боялся предстать перед королем, чем перед этим знаменитым государственным деятелем. На минуту его самоуверенность покинула его. Потом, по ассоциации мыслей, он вспомнил разговор с Евой накануне, и в нем заговорило совершенно новое чувство.

Из-за Чилькота его презирала теперь жена Чилькота. Он не мог не сознаться, что это обстоятельство накладывало тень на все остальное. Лодер не мог забыть об этом, и ясно вспоминал неприязненное прикосновение её пальцев, едва скрываемую враждебность её взгляда. Это были пустяки, – но гордость его страдала. Так, по крайней мере, он объяснял это себе. Он не придавал, конечно, большой цены мнению этой женщины, и всякой женщины вообще; но тут задета была его гордость. Он опять подошел в окну и стал глядеть на улицу, продолжая держать в руках записную книжку. Что, если он заставит ее относиться к нему с уважением? Что, если он – под маской Чилькота – заставит ее признать свою силу? Конечно, это вопрос гордости – и даже не гордости, а чувства собственного достоинства. Этим объяснением он удовлетворился и снова отошел от окна.

– Отправьте корреспонденцию, Грининг, – сказал он, – а потом продолжайте наводить справки о Хорасане. Нам, кажется, скоро понадобятся все сведения, какие мы только сможем раздобыть. До свидания, я еще зайду сюда потом. – Он кивнул головой секретарю и вышел из комнаты.

Он позавтракал с Фрэдом в его клубе, и потом они вместе направились в Вестминстер. Завтрак и прогулка были очень знаменательны. За этот час Лодер изведал многое, о чем до того не имел ни малейшего представления. Он вкусил первые моменты истинного упоения, – но испил также первую каплю истинной горечи. Он видел в первый раз, как крупный человек может проявлять снисходительность к ничтожному человеку, в совершенстве сочетая такт и доброту. Его это восхищало, и в то же время он чувствовал себя уничтоженным. Двойственное чувство жгло его душу. Он ясно сознавал, что он – Джон Лодер, человек, не имеющий ни гроша денег, без друзей, без настоящего и будущего, – и вот он идет по Уайтголю, среди яркого дня, с одним из величайших государственных людей в Англии.

Когда он и Фрэд вошли в парламент, дверь на террасу была открыта. Туда повели нескольких иностранцев, чтобы показать им вид на Темзу. Старик Фрэд остановился при виде открытое двери.

– Хотите, выйдемте подышать свежим воздухом, прежде чем сесть на места, – предложил он Лодеру, и, взяв его под-руку, увлек за собой. По дороге он крепко пожал его руку.

– Сегодняшний день я запомню, как один из самых приятных, Чилькот, – сказал он серьезным тоном. – Не знаю, как вам это объяснить, но у меня такое чувство, точно я сегодня впервые увидел в настоящем свете мужа Евы. Это для меня большая радость. – Он поднял на него глаза, которые сохранили свой юношеский блеск, несмотря на столько лет ответственного труда.

Но Лодер вдруг побледнел, и взор его обратился на Темзу – широкую, таинственную, молчаливую. Фрэд, сам того не зная, разбил его иллюзию. Здесь, по парламентской террасе, ходил не Джон Лодер, а Чилькот, Чилькот с его общественным положением, его избирателями, его женой. Он попытался высвободить руку, но Фрэд не отпускал его.

– Нет, – сказал он. – Не спасайтесь от меня бегством, как всегда. Не часто мне случается говорить вам приятную правду. И я не хочу лишиться этого удовольствия.

Он улыбнулся.

– Разве правда может быть приятна? – возразил Лодер, невольно подражая манере Чилькота.

Фрэд поднял глаза. Он был на пол-головы ниже Лолера, но его внушительный вид скрывал это.

– Чилькот, – сказал он серьезно. – Оставьте циничный тон. Это – орудие неудачников, и мне неприятна эта черта в близких людях.

Лодер ничего не ответил; его тронула звучавшая в тоне старика доброта. В эту минуту он ясно видел перед собой рельсы, по которым он пустил маленький возок своего существования, и от этого вида у него кружилась голова. Дорога была более крутая, путь гораздо более узкий, чем он предполагал; были повороты и крутизны, на которые он не рассчитывать. Он повернул голову и встретил взгляд Фрэда.

– Не следует очень уж полагаться на меня, – медленно сказал он. – Вы, пожалуй, опять обманетесь. – Голос его оборвался на этих словах; с террасы донесся до них звук голосов и смеха; в открытую дверь вошла группа из двух женщин и трех мужчин. Лодер взглянул в их сторону, и сейчас же увидел, что более тонкая из двух женщин была Ева. Увидав Фрэда и Лодера, она быстро отделялась от своих провожатых и направилась к ним. Лодер заметил, как она вся вспыхнула и как глаза её засверкали от удовольствия при виде Фрэда; но он заметил также, что на него она едва только взглянула и уже избегала обращаться в его сторону.

При её приближении Фрэд освободил руку и протянул ее навстречу Еве.

– Вот и моя крестница, – сказал он, и когда она подошла, он ответил теплым взглядом на её улыбку. – Что это? – сказал он. – Нашу террасу вы превращаете в сады Эдема в январе месяце? Мы это положительно должны запретить!

Ева засмеялась.

– Это вина лэди Сары, – сказала она. – Мы встретились за завтраком, и она увезла меня;– я уже, конечно, и не спрашивала, куда.

Они оба рассмеялись, и Лодер с некоторым колебанием присоединился к ним. Он еще не знал, что дружба Фрэда и его жены была обычным предметом шуток в их кругу. Услышав его запоздавший смех, Ева обернулась к нему.

– Надеюсь, – сказала она, – что я вчера не причинила тебе бессонницы. Ч поймала его в его берлоге, – объяснила она Фрэду, – и храбро ворвалась к нему. Мы, кажется, проболтали до двух часов.

– Я отлично спал, – сказал Лодер. – Разве у меня невыспавшийся вид?

Ева повернула к нему голову с некоторым колебанием.

– Нет, вид у тебя очень хороший, – сказала она, и в тоне её прозвучало удивление. Лодеру казалось, что это первое искреннее чувство, которое она проявила относительно него. – У тебя давно не было такого свежого вида. – Тон, которым она это сказала, показался Лодеру очаровательным. Он обратил также внимание на то, что цвет её волос и её глаз выигрывал при дневном освещении – казался еще более блестящим на фоне темной реки и темных зданий.

Фрэд дружески улыбнулся ей, а потом взглянул на Лодера.

– Нервы у него видимо поправились, Ева, – спокойно сказал он. – Кажется, у меня теперь нашелся новый помощник. Но простите, – жена зовет меня. Я должен сказать ей несколько слов, прежде чем она уедет.

Он поклонился и отошел в жене. Ева поглядела ему вслед.

– Еслибы с Фрэдами случилось что-нибудь недоброе, я бы, кажется, этого не пережила, – сказала она тихо, но потом громко рассмеялась, как бы раскаиваясь в невольном порыве чувства. – Я слышала, что он сказал, – прибавила она другим тоном. – Так это правда? Могу я поздравить тебя?

Перемена тона неприятно подействовала на Лодера.

– Неужели ты никогда не перестанешь не доверять мне? – сказал он.

Ничего не отвечая, она медленно прошла по опустевшей террасе и, остановившись у перил, положила руку на каменную балюстраду. Продолжая молчать, она стала глядеть на реку, – легкий ветер развевал её волосы. Лодер последовал за ней. её молчание казалось ему вызовом.

– Неужели ты никогда не перестанешь не доверять мне? – повторил он.

Она, наконец, медленно и несколько удивленно взглянула ему в лицо.

– А ты давал мне какое-нибудь основание верить тебе? – спокойно сказала она.

На это он ничего не мог ответить, хотя её сдерживаемое недоверие все более раздражало его. Он сделал новую попытку примирить ее с собой.

– Нужно терпение относительно всех людей, – сказал он. – Подожди… тогда увидишь.

Она не опустила взора при его словах, и ясность её синих глаз опять смутила его. Как бы боясь того, что она скажет еще что нибудь тяжелое, он подошел в ней и положил руку рядом с её рукой.

– Нужно терпеливо относиться в людям, – сказал он. – Иногда человек – точно обломок корабля, разбитого бурей; он носится бесцельно, – пока на его пути не попадется сила, которая его остановит. – Он опять взглянул ей в лицо, сам едва сознавая, что говорит. Он только чувствовал, что очутился в ложном положении, и пытался как-нибудь выпутаться в него. – Ты разве не веришь, что погибающий может иногда приплыть в берегу? – спросил он.

Над ними раздался бой больших башенных часов Вестминстера. Ева подняла голову. Лодеру казалось, что на губах ее дрожат ответные слова. Но в эту минуту за ними раздался веселый голос лэди Сары Фрэд.

– Ева! – позвала она. – Ева! Нам пора ехать. Уже три часа – кто бы это подумал!

X.

В следующие дни после явного сближения с ним Фрэда, Лодер вел себя удивительно тактично и сдержанно. Это делало честь его уму. Многие другие, очутившись в таком ответственном и вместе с тем странно неответственном положении, дали бы волю всякого рода инстинктивным желаниям. Но Лодер не поддавался соблазнам.

Как во всех рискованных предприятиях, и в его новой жизни явилось много неожиданных обстоятельств. Ожидаемые трудности исчезали, но появлялись другие, самые непредвиденные. То, что казалось наиболее рискованным – вопрос о физическом сходстве – разрешалось без малейшей трудность Лодер был поражен легкостью, с которой все верили в его тождественность с Чилькотом. Люди, знавшие Чилькота с детства, слуги, жившие годами в доме Чилькота, без малейшего колебания принимали за него Лодера. Иногда он терялся, пораженный легкостью обмана. Ему даже казалось, что если бы правда случайно открылась, в нее бы не поверили:– люди доверяют своим глазам более, чем всякому свидетельству других людей. В виду такого неожиданно блестящего успеха, он решил неуклонно следовать по намеченному пути. В первую минуту упоения дружбой Фрэда и зародившимся доверием Евы, он готов был ринуться в водоворот действии – в каком бы то ни было направлении. Но, к счастью для нею самого, для Чилькота и для их общего дела, он привык рассуждать о своих поступках. Сидя в парламенте после, разговора с Евой на террасе, он стал медленно и трезво обдумывать все обстоятельства. Воспринимая очень чутко атмосферу залы, – несмотря на вялость обыкновенного делового заседания, на ничтожность речи, раздавшейся с трибуны, он в то же время устанавливал самый благоразумный образ действий для себя. И к вечеру первого же дня он установил свою программу: он не будет торопиться, не допустит в дальнейшем никаких опрометчивых увлечений, – так он решил. Все должно развиваться естественно и гладко. Он теперь впервые вступал в новый для него мир; а не будет ли первый раз также и последним – это уж зависело от судьбы.

Он откинулся на своем сиденьи, устремив взор на сидевших с другой стороны залы министров, скрестил руки, как это всегда делал Чилькот, и стиснул губы; лицо его сделалось жестким и холодным. Некрасиво, когда человек хочет извлечь выгоду из слабости другого, и когда такая мысль возникает в человеке, это отражается на его лице. Лодер беспокойно задвигался на своем месте, потом опять закусил губы. Он был очень упорным человеком и не поддавался слабости. В первую минуту ему показалось отвратительным воспользоваться падениями Чилькота для себя, но мало-по-малу он освоивался с этой мыслью.

Через неделю – или, может быть, через две недели – Чилькот снова вернется на свое место, и тогда опять начнется старое. После отдыха и свободы общественные обязанности покажутся Чилькоту вдвое более тягостными; он несколько времени будет бороться с собой, а тогда…

На губах Лодера скользнула мимолетная улыбка. – Тогда, конечно, Чилькот вторично позовет его, Лодера, на свое место, и он сможет серьезно проявить себя. Он никогда не предавался пустым мечтаниям, но в эту минуту перед его взором промелькнуло нечто вроде видения. Он увидел себя стоящим тут, в здании парламента, увидел лица – сначала скучающие при взгляде на него, потом постепенно преображающиеся под властью его личности, под обаянием его красноречия: он знал, что обладает ораторским талантом. Яркость этого видения причиняла ему почти физическую боль. Люди, привыкшие долго сдерживать себя, поддаются иногда опасному наплыву чувств. Доверяя себе, они смело идут вперед и часто попадают в пропасти.

Таков был несколько несвязный ход мыслей Лодера в первый день его новой жизни. На девятый день, около четырех часов дня, он спокойно и уверенно расхаживал по кабинету Чилькота. Он курил сигару и спокойно обдумывал занимавшую его мысль; но вдруг он остановился и нахмурил брови: в комнату вошел слуга и помешал ему. Слуга прошел на другой конец комнаты, придвинул маленький столик в камину и стал накрывать его тонкой изящной скатертью. Лодер смотрел на него молча, убедившись, что в его положении лучше всего молчать, когда он чего-нибудь не понимает. Но он все-таки был очень удивлен. Чаю он не заказывал, и во всяком случае ему бы подали только один стакан за подносе. Он с возрастающим удивлением следил за движениями слуги, который вышел и снова вернулся, внося с торжественным видом на большом подносе чайник, две чашки и разные печенья. Он поставил все это на стол, затем обратился в Лодеру и сказал:

– М-сс Чилькот пожалует сюда через пять минут, сэр.

Лодер опять промолчал, не зная, что ему собственно сказать. Слуга вышел. Лодер еще раз оглянул парадно сервированный столик. Потом он вдруг обернулся и вышел на средину комнаты.

После разговора на террасе он не видал Еву наедине. В его комнату она не входила, и он теперь спрашивал себя, что означает эта новая попытка сближения. За последние дни он меньше думал о ней, отчасти потому, что наложил на себя обет сдержанности, но главным образом потому, что постепенно захвачен был водоворотом новых дел и интересов. Случилось так, что столь знаменательный для него лично момент жизни был в то же время крайне важным в политическом отношении для всей страны; по странному совпадению, положение Чилькота было таково, что оно заставляло его принять живое участие в политических осложнениях. Лодеру становилось все яснее, что торговые интересы Чилькота в случае, если разгорится пожар в Персии, – заставят его примкнуть к оппозиции против правительства.

Вид изящно накрытого столика как-то наглядно показывал ему, что он попал в целый мир новых общественных и светских отношений и интересов. Он сознавал, что эти интересы все более и более его поглощают, укрепляя его ум и способности. Он чувствовал, что несомненно нашел теперь единственно подходящую для себя сферу действия, что не может быть больше и речи о незаконном захвате власти с его стороны, и что теперь мало-по-малу работа его приобретает отпечаток его собственной индивидуальности. Очевидно и Ева заметила то, что бросалось всем в глаза, – т.-е., что Чилькот никогда не проявлял такой активности, как теперь; вот почему она, вероятно, вздумала придти к нему в кабинет. Сможет ли он благополучно провести до конца маленькую комедию, которая должна будет разыграться? – спрашивал он себя.

Раздался легкий шелест женской одежды, и в комнату вошла Ева. Она спокойно протянула ему руку, и он ответил ей столь же спокойным рукопожатием. – Чем я обязан такой чести? – спросил он.

Она смущенно улыбнулась и взглянула в окно. – Обычная мужская манера! – сказала она. – Прежде всего вы осведомляетесь о причинах. По-моему, давай лучше выпьем сначала чай, а потом поговорим. – Она направилась к столику, и он последовал за ней. При этом он заметил, что туалет её удивительно подходил к комнате и к погоде, хотя никаких подробностей он и не замечал. Она села и стала разливать чай. Он подумал, что давно уже ему не наливала чай женщина в семейной обстановке. Он стал с любопытством наблюдать за ловкостью её движений, и не заметил, что она протягивала ему чашку.

– Ты что же, не будешь пить чай? – спросила она с улыбкой.

Он вздрогнул, в досаде на свою неучтивость. – Я ужасно рассеян, – сказал он:– я…

– Переутомился от работы за последнюю неделю, – добавила она за него.

Он почувствовал некоторое облегчение, но потом опять наступило тягостное молчание. Он пил чай и съел кусок пирожного, ловя себя на желании обладать хоть некоторым светским лоском, хоть некоторым уменьем легко болтать о пустяках. Он чувствовал, что становится комичным. Взглянув исподлобья на Еву, отвернувшую лицо, он поставил пустую чашку на стол. В эту минуту она обернулась, и глаза их встретились.

– Джон, – сказала она, – знаешь, почему я зашла к тебе выпить чашку чая? У меня был сегодня разговор с Фрэдом, очень длинный разговор. Фрэд говорит о тебе так много хорошего, что если бы не он это сказал, я бы не поверила. – Она задвигалась на стуле, потом быстро взглянула на Лодера и опять стала глядеть в огонь.

Он приблизился в ней на шаг. – Что же он говорит? – спросил он, внутренно стыдясь, что слова эти ему приятны.

– Собственно говоря, мне не следовало тебе об этом говорить, – сказала она, улыбаясь. – Ты его удивил, вот что он говорит… – Она на минуту замолчала, выпила чай и потом снова поглядела на него. – Джон, – сказала она серьезно, – вопрос только в одном: будет ли длиться эта перемена?

Голос её звучал необычайно искренно, и Лодер чувствовал все сильнее, что за её большим внешним очарованием скрывается к тому же необычайно привлекательный характер. Об этом он даже никогда прежде не думал, и поэтому вторично пытливо взглянул на нее. В этом новом свете красота её казалась ему иной и по иному его привлекала. Прежде он думал, что женщина может быть кумиром или забавой – или тяжким бременем. А теперь вдруг ему пришла мысль, что женщина может стать подругой, верной спутницей жизни.

– Очень ты недоверчива, – сказал он, глядя ей прямо в лицо. Она не ответила на его взгляд.

– Кажется, меня приучили в недоверию, – ответила она, разглядывая очень усердно узор на столе.

При этих словах Лодер вдруг вспомнил о Чилькоте, о его раздражительности, порочности и непостоянстве. Его охватила безграничная жалость в женщине, связанной с ним неразрывной цепью. Ева не могла, конечно, и подозревать о том, что происходило в душе Лодера, и продолжала говорить:

– Выходя за тебя замуж, – говорила она, – я ко всему относилась с большим интересом и верила в жизнь. Политика мне была близка, я выросла среди неё и знала, что мой муж – будущее светило в политическом мире. Так о тебе говорили. Мне даже не приходило в голову желать еще большего. Страстной любви ты ведь никогда не обнаруживал, – прибавила она, улыбаясь. – Да я бы забыла о любви и радостях семейной жизни. Я хотела бы быть только – тем, что лэди Сара – женой великого человека. – Она остановилась. – Сначала все шло благополучно. Потом постепенно началось худое. Ты начал… страдать нервами… Я не хочу сказать тебе ничего неприятного, – быстро сказала она, заметив неспокойные движения Лодера. – Ничуть; я только объясняю тебе, почему я мало-по-малу упала духом.

– Я знаю, знаю, – перебил ее Лодер. – Становилось все хуже и хуже. Твое вмешательство было бы бесполезно, и в конце концов ты совсем утратила мужа.

– Но неделю тому назад… – Она быстро взглянула на него, но, поглощенная своими мыслями, не заметила ничего странного в его словах. Лодер сильно покраснел при её последних словах.

– В сущности произошло нечто невероятное, – сказала она. – Этому нельзя поверить, но все же я не могу отрицать: наперекор разуму, наперекор опыту и даже собственной воле, я вдруг за последнюю неделю начинаю чувствовать то, что чувствовала когда-то, вначале. – Она остановилась со смущенной улыбкой. – У меня такое чувство, точно моя жизнь каким-то чудом снова начинается с того места, на котором оборвалась шесть лет тому назад. – Она опять остановилась я улыбнулась.

Лодер чувствовал себя очень неловко, но совершенно не мог придумать, что сказать.

– Это началось в день обеда у Фрэдов, – продолжала она. – Фрэд тогда говорил так ласково и так умно. Он вспоминал, какие надежды все возлагали на тебя, упрекал меня и говорил, что, сделав последнюю попытку, нужно после того сделать еще самую последнюю. Он обещал взять все остальное на себя, если мне только удастся возбудить в тебе снова интерес к работе. Я слушала его с отчаянием, зная, как бесполезны его слова. На прощанье я обещала ему сделать все, что могу. Но я знала про себя, что и самая последняя попытка будет бесполезной: в таком настроении я вошла к тебе. – Она остановилась и украдкой взглянула на Лодера.

– Я вошла к тебе… И тогда… тогда мне показалось, что я завоевала право на награду победой над собой. Мне, действительно, кажется, что ты стал другим человеком. Я знаю, что мои слова смешны, – сказала она полу-шутливо, как бы извиняя себя. – Дело даже не в том, что лицо твое изменилось… впрочем, я сразу увидела, что ты… не страдаешь нервами. – Она каждый раз с некоторым колебанием произносила слово «нервы». – Перемена была в тебе самом – в содержании твоих слов, а не в том, как ты их говорил.

Лодер чувствовал все большую неловкость.

– Тогда, вначале, впечатление было еще мимолетное. – Она заговорила медленнее. – Я сама себе не сознавалась. И на следующий день, во время беседы на террасе, я еще тоже боялась сознаться самой себе, – хотя это и становилось еще более ясным. Но с того дня я зорко следила за тобой, и теперь уверена в том, что произошла перемена. Фрэд говорит то же самое, – а он никогда не ошибается. Конечно, пока прошло только девять – десять дней. Но за последние три года ты и десяти часов не бывал в одинаковом состоянии.

Она остановилась, как бы ожидая подтверждения своих догадок, но Лодер молчал, не зная, что ответить. Она подождала с минуту, потом нагнулась вперед, сидя в кресле, и пристально посмотрела на него.

– Джон, – спросила она, – будет ли это длиться? Вот о чем я пришла спросить тебя… Я боюсь верить. Новое разочарование было бы слишком большим ударом.

Лодер чувствовал на себе её глубокий взгляд, хотя и не решался поднять на нее глаза.

– Неделю тому назад, я бы не могла предложить тебе этот вопрос, – а теперь могу. Я сама не знаю, как это случилось, но такое у меня теперь чувство. Понимаешь ты меня? Можешь ты ответить мне?

Лодер все еще молчал, не зная, что он может сказать, что имеет право сказать. Еву смутило его молчание, и она поднялась.

– Если это только мимолетно, то не скрывай от меня, – сказала она. – Но если это может длиться, – если есть малейшая возможность, чтоб это длилось, тогда… – Она остановилась и пытливо взглянула на него. Он не мог не поддаться обаянию её близости. Соблазн минуты был слишком велик. Он сам, его собственное «я», его энергия, его намерения и планы – все это было так осязательно и близко, – а Чилькот с его притязаниями исчезал вдали, вне реальной действительности. В конце концов, его жизнь, его честолюбие и его решения были его собственностью. Он поднял глаза и медленным, испытующим взглядом взглянул на Еву.

– А ты была бы рада, если бы я мог обещать тебе, что это будет длиться? – спросил он.

Она вся просияла и подошла еще на шаг ближе. – Да, – ответила она. – Я желаю этого сильнее всего на свете.

Последовала минута напряженного ожидания. Обещание, которое бы осчастливило ее, срывалось с уст Лодера, но он все еще не решался произнести его. Это промедление было роковым. В то время, как он стоял молча, открылась дверь и вошел слуга, подававший чай. Он подошел к Лодеру и передал ему телеграмму.

– Будет ответ, сэр? – спросил он.

Ева отошла к креслу, на котором сидела. Щеки её горели и глаза сияли радостным блеском. Лодер открыл телеграмму, прочел ее и бросил в огонь. – Ответа не будет, – коротко сказал он.

Суровый тон его голоса испугал Еву. – Неприятные вести? – спросила она, когда слуга вышел. Лодер не поднял глаз. Он глядел на телеграмму, которая истлевала в камине.

– Нет, – ответил он наконец принужденным тоном. – Нет. Это только напоминание о чем-то, что я забыл.

XI.

После слов Лодера наступило тяжелое молчание. Поданная телеграмма, вопрос Евы и его ответ навались чем-то совершенно обыденным, а между тем оба они знали, что во время наступившей минуты молчания что-то порвалось между ними. Почему – это знал только Лодер, но не могла понять Ева. У Лодера было такое чувство, точно явился призрак, стал между ними, начал рости, сделался прозрачным и потом рассеялся. Когда видение исчезло, он обернулся к Еве. – Я чуть-чуть не пообещал слишком много, – сказал он. Голос его звучал неприятно именно потому, что он хотел скрыть свои чувства. Он даже не посмотрел на Еву. Его осилило тупое чувство катастрофы, бесконечная горечь, заглушавшая все остальное. Самое прекрасное в его жизни, быть может, самое высокое блого жизни, исчезало у него промеж пальцев в тот момент, когда он мог бы проявить себя. Почва ускользала из-под его ног. Вопреки своему обычному чувству логичности и справедливости, он дал волю инстинктивному бешенству против Чилькота. Ева заметила, как омрачились его черты, и спокойно поднялась с места.

– Я обедаю сегодня у лэди Сары и потом у неё спектакль. Обед будет ранний, и мне пора заняться туалетом. Пожалуйста, не думай, что я хотела вынудить у тебя обещание. Если тебе это кажется, то, значить, я не хорошо выразилась. – Она улыбнулась, чтобы скрыть легкую неловкость, которую выдавали её слова, и медленно направилась в двери.

Лодер еще был оглушен ударом, разрушившим все его планы. Внезапность призыва Чилькота его взволновала, – но еще больше его тревожило то, что он не ждал этого призыва. Он поэтому не обратил внимания ни на слова Евы, ни на её движения. Потом вдруг все это дошло до его сознания, пробив его эгоизм, и он почувствовал резкую боль, как от удара ножом. Он обернулся, взглянул в полутьму комнаты, но Ева уже в эту минуту затворила дверь за собой. Он почувствовал острое чувство тяжкой утраты.

– Подожди! – крикнул он, устремляясь ей вслед, но тотчас же остановился: пустота комнаты ужаснула его.

Удар обрушился. Неминуемое наступило, и ему оставалось только с достоинством отнестись в факту. Телеграмма Чилькота вызывала его к семи часам в Клифордс-Инн, а теперь было уже около шести. Он вынул часы – часы Чилькота, отмечая про себя этот факт с злобным смехом. Потом его напускная веселость уступила место другим чувствам. Он сделал усилие над собой и повернул кнопку от электричества; комната сразу вся озарилась. Изящно сервированный чайный столик казался неуместным рядом с книжными шкапами и столом, загроможденным бумагами, – таким же неуместным, как он, Лодер, среди всех этих предметов. Эта мысль была ему неприятна, и он отвернулся от столика. При этом движении он увидел портсигар Чилькота с его золотой монограммой, и у него явилось странное чувство, что предметы чувствуют в нем самозванца, в то время, как человеческий глаз считает его законным собственником всей этой обстановки. Он невольно улыбнулся при этой мысли, потом вторично прошел через всю комнату и вошел в спальню Чилькота.

Тяжелое убранство и несколько мрачная атмосфера спальни более подходили в его настроению, чем вид кабинета, будивший в нем жажду активного дела. Он подошел к кровати, сел на нее и несколько минут глядел в пространство, ничего не видя; потом апатия оставила его, и его гнев против Чилькота улегся. Он медленно поднялся, выпрямился, снова прошел через обе комнаты, затем через корридор в переднюю, и через пять минут был уже на улице. Он застегнул пальто до верху и, наклонив голову, пошел своей дорогой. Он шел быстро, не оставляя себе времени для раздумья. Только на Трафальгар-Сквэре, выжидая, пока можно будет перейти дорогу, он вспоминал свою встречу с Чилькотом в тумане.

Потом он опять ускорил шаги, пока не дошел до площади Клифордс-Инна, и остановился на минуту. Тишина площади успокаивала ее. Неизменность предметов представляла такой глубокий контраст с человеческой душой, меняющейся под влиянием всякого нового впечатления, и это действовало умиротворяющим образом. Постояв с минуту на месте, Лодер твердо прошел через площадь и поднялся по знакомой лестнице в свою квартиру. Остановившись у двери, он услышал шум в комнате. Не ожидая ответа на свой стук, он прямо вошел, и сравнительно с темнотой корридора комната показалась ему ярко освещенной; кроме лампы под зеленым абажуром, в камине трещал еще весело огонь.

При его появлении Чилькот поднялся и пошел ему навстречу. Черты его лица вырисовывались очень резко при двойном освещении. На нем был надет потертый костюм. Лицо было бледное и серьезное. Кроме усилившегося беспокойства в глазах, не заметно было, однако, никакой перемены. Подойдя к Лодеру, он протянул ему руку.

– Ну, что? – спросил он. – Все шло благополучно?

– Вполне, – сухо ответил Лодер. Избегая встречи с тревожно-любопытным взглядом Чилькота, он вышел на середину комнаты и стал снимать пальто. Потом он подумал о неучтивости своего поведения, и обернулся снова к Чилькоту. – Все сошло, как нельзя лучше, – сказал он. – Даже до смешного. Бывают прямо-таки непостижимые вещи на свете, Чилькот, и это – одна из таковых.

Чилькот облегченно вздохнул.

– Ну, слава Богу, – сказал он. – Как я рад! расскажите же мне все подробно.

Но Лодер был очень сдержан. Ему кавадось, что теперь не подходящий момент для излияний. Он был в положении голодного человека, который увидел во сне роскошный пир и проснулся с прежним голодом. Он поэтому предпочитал не говорить о своем голоде, о своих безумных мечтах.

– Мне нечего рассказывать, – сказал он. – Все, что вам нужно знать, записано вот здесь. Это полный деловой отчет – вы навряд-ли найдете малейшее упущение. – Он вынул толстую записную книжку из кармана и положил ее открытой на стол. В ней сделан был точный подсчет всему, что он выполнил от имени Чилькота.

– Все дела налажены, все текущие обязательства выполнены, – сказал он, перелистывая страницы. – Я все время думал о вас и о вашем положении. – Он остановился и поднял глаза. – Вы занимаете положение, которое требует очень сосредоточенной и обдуманной работы.

При этих словах Чилькот взглянул на него с некоторым удивлением.

– Пожалуйста, без морали, – сказал он с нервным смехом. – Я хотел знать, тянули ли вы мою лямку, и вы меня теперь успокоили. Сегодня на меня напал смертельный страх. Мне захотелось непременно узнать, как обстоят дела, – это был какой-то припадок бессмысленного страха. Но теперь, когда я вижу вас здесь перед собой… – Он прервал себя и снова засмеялся. – Теперь – при виде вас – мне чертовски хочется, чтобы… чтобы вы продлили ангажемент.

Лодер взглянул на него, и сейчас же отвернулся. Он устыдился жадной радости, которая охватила его при этих словах, и он почувствовал глубокое презрение к себе самому за свою быструю готовность извлечь личную пользу из слабости другого человека. Так же быстро, как он отвернулся, он снова взглянул на него.

– Да вы с ума сошли! – крикнул он прежним своим развязным тоном. – Ишь, чего захотели! У вас были каникулы, а теперь пожалуйте снова в школу. Не забудьте, что вы сегодня обедаете у Чарингтонов. Там празднуют совершеннолетие молодого Чарингтона – будет очень парадный обед. Пойдемте скорее переодеться. – Он засмеялся, подошел к Чилькоту и хлопнул его по плечу.

Чилькот вздрогнул.

– Да, да, вы правы! – воскликнул он. – Нужно иногда стоять на собственных ногах. – Он начал снимать галстук.

Лодер остановил его движением руки.

– Ваша чековая книжка лежит на обычном месте в ящике стола, – сказал он. – Я взял сто фунтов – жалованье за первую неделю. Остальное пусть уже, когда… – Он не кончил фразы.

Чилькот сделал нетерпеливое движение.

– Не говорите об этом, – быстро сказал он. – В будущем я это буду своевременно устраивать. Я ведь могу завтра же выставить чек – на имя Джона Лодера.

– Нет. Я могу подождать. Лучше, чтобы в чековой книжке не было имени Лодера. Нужна крайняя осторожность. – Он говорил очень взволнованно. В нем уже закипала ни на чем не основанная зависть. Мысль, что Чилькот будет сейчас рыться своими нервными руками в ящиках, рассматривать и сортировать бумаги, которые в течение двух волшебных недель были несомненной собственностью его, Лодера, невыносимо мучила его. Он отвернулся и оборвал разговор. – Идемте в спальню, – сказал он. – Уже около половины восьмого, а у Чарингтонов нужно быть в девять. – Не ожидая ответа, он подошел к двери спальни и открыл ее. Пока оба они переодевались, Лодер продолжал неустанно говорить, то отрывистыми фразами, то очень пространно, с приливом едкого юмора. Он говорил так много и так красноречиво, что Чилькот совершенно поддался его влиянию; воображение его стало усиленно работать. Когда он, наконец, надел свое платье и вышел в кабинет, Лодер последовал за ним, подошел к письменному столу и взял еще лежавшую на нем записную книжку.

– Я не собираюсь читать вам проповеди, – начал он, – и потому нечего останавливать меня. Я только должен сказать вам одно: подумайте о своей ответственности и возьмите себя в руки.

Он сказал это очень энергично, глядя Чилькоту прямо в глаза. Сам того не сознавая, он отстаивал свои собственные интересы. Чилькот несколько побледнел, пугаясь, как всегда, надвигающейся на него действительности; потом он протянул руку Лодеру.

– Милый мой, – сказал он с оттенком надменности, – в общем, ведь можно человеку поверить, что он будет соблюдать свои интересы.

Лодер быстро пожал протянутую ему руку. Чилькот направился к двери, вышел, не сказав ни слова на прощанье, на лестницу, и Лодер остался один в своей комнате.

XII.

В тот вечер, когда Чилькот снова вернулся в свою обычную среду, Лодер впервые испытал всю горечь осадка жизни. До того, как он заключил странную сделку с Чилькотом, он хотя и не был счастлив, но во всяком случае был спокоен. Теперь, когда у него явилась призрачная возможность проявить себя, его покою наступил конец. Он с мучительной ясностью понял, что прежнее состояние духа исчезло навсегда. Входя впервые в дом Чилькота, он не чувствовал себя там чужим. Напротив того, ему казалось, что он точно возвращается домой после долгого изгнания. Здесь же, в атмосфере, в которой он жил столько лет, ему было теперь не по себе. Оставшись один после ухода Чилькота, он почувствовал прежде всего физическую отчужденность от своей прежней обстановки. Старое, удобное платье было ему скорее неприятно. Перспектива полного отдыха не привлекала его, и платье, располагавшее к лени, было ему ненавистно. Дух его бодрила только одежда, которая была как бы символом деятельности и ответственности. И такое же чувство возбуждала в нем обстановка его комнат. В доме Чилькота он попал точно к себе – до того все соответствовало его настроениям и внутреннему миру, а вернувшись домой, он почувствовал как раз обратное. Эти впечатления взволновали его, и он стал размышлять, закурив трубку для восстановления внутреннего равновесия. Так он провел первую ночь после того как вернулся к нормальной действительности. На следующий день он уже успокоился, и ему не пришлось прибегать к внешним успокоительным средствам. Но все-таки действительность утратила для него прежнюю свою определенность. Ему уже не нужно было искать заработка для пропитания. Денег, полученных от Чилькота, ему было достаточно на долгое время, так как ему не на что было тратить их. Он с удивлением заметил, когда у него в кармане очутилось сто фунтов, что он разучился расходовать деньги. Расточительность, как и другие искусственно привитые страсти, требует навыка.

Это становилось с каждым днем все более ясным Лодеру, и, кроме того, он страдал от полного отсутствия близких людей, от невозможности разделить с кем-нибудь свой случайный достаток. Он впал в уныние, усугубляемое бездействием. Так прошло три недели, в течение которых он не имел никаких вестей от Чилькота. Душевное состояние его было очень странное. Настоящее не представляло для него никакого интереса, а с другой стороны он не решался строить надежды на будущее. Он разбил цепи, делавшие его жизнь невыносимой, но теперь, когда они были разбиты, он не находил никакой замены для них.

В таком настроении он был в последний вечер этих трех недель, с такими и подобными мыслями он переходил, одетый в плотное пальто, по Флит-Стриту, направляясь из Клифордс-Инна в Мидль-Тэмпль-Лэн. Было около семи часов, и уже спускались сумерки; езда стихла, и свет уличных фонарей отражался на сухой, гладкой мостовой, отполированной как зеркало колесами и копытами. По троттуарам еще сновали торопливо люди, уходя из Сити, но уже наступала ночная тишина. Лодер остановился на минуту, перейдя через улицу, и стал рассеянно смотреть на проходящую толпу, на высокие здания, казавшиеся тяжелыми вереницами облаков на темном небе. В это время пробило семь часов на башенных часах, и бой повторился целым хором других часов. Лодер обыкновенно не обращал внимания на перезвон колоколов, но в этот вечер звуки, выходившие из темноты, казались ему человеческими голосами и возбудили в нем какое-то странное возмущение против жизни, против самого себя. Он медленно пошел дальше, по направлению в берегу Тэмзы, и как-то бессознательно пошел по набережной до Вестминстер-Бриджа. На мосту он остановился, оперся руками на перила и устремил глаза на здание парламента.

В темноте, среди полной тишина, здание парламента производило величественное впечатление. Терраса, лежавшая в глубокой тени, спокойное течение реки, освещенные ряды окон – все это получало какое-то особое значение. Он медленно переводил взор от одного окна к другому. Лодер не был мечтателем, но его инстинктивно влекло ко всему, что было связано с отнятым у него любимым делом. Его пытливый взор был почти бесстрастен. Он долго и задумчиво смотрел, потом тихо повернул назад.

Погруженный в мысли, он медленно прошел обратно по Флит-Мтриту и направился домой. У самых дверей дома он невольно остановился: кто-то стоял у стены. В первую минуту он подумал, что это – галлюцинация, но сейчас же убедился, что перед ним живой человек, и отступил в ужасе.

– Это вы, Чилькот? – спросил он тихо. Его голос звучал спокойно, но у него кружилась голова.

Чилькот обернулся к нему.

– Здравствуйте, – сказал он быстро. – А я думал, что вы – дух кого-нибудь из здешних жильцов. Я, кажется, явился несколько неожиданно?

Лодер взял протянутую руку и бессознательно пожал ее. Появление Чилькота произвело на него такое впечатление, точно среди песчаной степи он вдруг попал в оазис.

– Да, вы пришли… несколько неожиданно, – сказал он.

Чилькот посмотрел на него и затем устремил глаза в пространство.

– Кончено! – сказал он. – Пружина лопнула.

Он рассмеялся при этих словах. При слабом освещении в сенях, лицо его показалось Лодеру болезненным и вялым, хотя он и быль слегка возбужден их свиданием. Лодер взял его под-руку и повлек за собой к лестнице.

– Да неужели же лопнула? – спросил он, подражая тону Чилькота.

Под внешним спокойствием его нервы были страшно возбуждены. Его охватило сознание власти над жизнью; он точно стоял на пьедестале, с высоты которого глядел на мир. Ему казалось, что судьба намеренно подала ему знак в минуту мрачного уныния.

Оли стали молча подниматься по лестнице, прячем Чилькот торопливо шел впереди, а Лодер медленно следовал за ним. Он ясно чувствовал теперь, что для его спутника та комната, куда они направлялись – единственное верное убежище в жизни. Остановившись на первом повороте, Чилькот стал рассказывать о своих переживаниях:

– Вначале все шло хорошо – очень хорошо; я около недели следовал вашему примеру. Я был до некоторой степени на высоте положения и очень энергично держался. Но в последние десять дней – силы изменили мне.

– Почему? – Лодер избегал глядеть ему в лицо.

– Почему? – повторил Чилькот. – Вы знаете ведь старую песню: потому что слабость сильнее силы… Простите, что я опять так внезапно обрушиваюсь на вас. Но, знаете ли, – светские обязанности сваливают меня с ног. Я не могу справиться с ними.

– Светские? А я думал…

– Не думайте. Я тоже никогда не думаю. Мысли опрокидывают всякие принципы и теории. Наш договор относился, собственно говоря, только к светской стороне моей жизни, – но очень трудно установить точные границы. Светские обязательства влекут за собой в большинстве случаев и деловые. Для того, чтобы ездить в театры и на обеды, вы мне не нужны. Совсем другое дело – большие приемы или политические вечера. На них необходимо показываться. Нет надобности говорить, с чем-либо выступать, но совершенно не появляться на них немыслимо.

Лодер посмотрел на него. – Объяснитесь точнее, – сказал он сухо. Чилькот вздрогнул от его резкого тона.

– Я, действительно, кажется, напрасно останавливаюсь на ненужных подробностях, – быстро ответил он. – Так вот в чем дело: у Брамфелей сегодня большой прием. Вы ведь знаете Бланш Брамфель, – виконтессу Брамфель, – сестру Лилиан Аструп?

Эти имена ничего не говорили Лодеру, но это ему было все равно. Он вообще не любил никаких объяснений и старался как можно скорее узнать только самую суть.

– Вы должны присутствовать на этом вечере – из партийных интересов?

Чилькот облегченно вздохнул. – Ну да, ну да. Старик Фрэд настаивает на этом, и Ева тоже.

Последние слова он сказал совершенно равнодушно, но потом выражение лица его изменилось, точно его же собствевные слова ему что-то напомнили. Саркастическая улыбка показалась на его губах, и он засмеялся.

– Представьте, Лодер, – сказал он: -девять-десять дней после моего возвращения, жена моя была очень мила со мной. Я, конечно, уверен, что вы вполне безлично играли мою роль, – я не ревнив, – сказал он со смехом, – совершенно не ревнив, но – кто раз обжегся…

При этих словах и его смехе у Лодера вскипела кровь. Он инстинктивно ухватился за перила, и когда он взглянул в лицо Чилькота, то ему показалось, что он видит свое собственное лицо – только с несколько насмешливым выражением. Странное чувство овладело им. Он медленно снял руку с перил, потом, перегнав Чилькота, поспешил вверх по лестнице. Чилькот нагнал его уже у самой двери.

– Лодер, – сказал он, – ведь это я в шутку… Прошу вас, – продолжал он с ужасом, когда Лодер ему ничего не ответил, – не покидайте меня! Я не могу вернуться сегодня, я не могу. Ради Бога, не оставляйте меня! – Он судорожно схватил его за руку. С чувством внезапного отвращения Лодер оттолкнул его. Потом он к нему обернулся.

– Оба мы глупы, – сказал он. – Разница только в степени глупости. Пойдем переодеться.

XIII.

Самые прекрасные моменты в жизни – те, когда человек чувствует, что весь мир открыт его силам. Удовлетворенное честолюбие подобно лету, ожидание же – весна. Это чувствовал Лодер, отправляясь в этот вечер с Флит-Стрита на Гровнор-Сквэр. Ему было ясно, что он опять вступил на твердую почву, что он опять очутился там, откуда один шаг может поднять его из глубины на высоту.

Теперь он не думал ни о прошлом, ни о будущем. Ему достаточно было настоящего. Может быть, его ждет много трудного, но трудное на то и существует, чтобы закалять силы человека. Впервые дав волю личным чувствам, он испытывал почти радость от слабости Чилькота. Чем больше этот человек спутывал нить его жизни, тем сильнее должны были быть пальцы, которые размотают клубок. Его охватило нетерпение. Жажда действия кипела в его крови.

Он вышел из коляски, с уверенностью подошел к двери и всунул в нее ключ. Даже это пустяшное действие доставило ему внутреннее удовлетворение. Он спокойно открыл дверь и прошел через переднюю. При его входе слуга поправлял огонь в огромном камине.

– Миссисс дома? – спросил Лодер, сознательно повторив тот же вопрос, с которым он вступил в первый раз в этот дом.

Лакей поднял глаза. – Миссисс только-что кончила обед у себя в комнате. К обеду никого посторонних не было.

Он посмотрел на Лодера быстрым, неуверенным взглядом, каким вся прислуга в этом доме смотрела на хозяина. Лодер это подметил и был поражен настойчивым любопытством, которое отражалось в глазах лакея. Слабость Чилькота не была, очевидно, тайной для домашних. В нем поднялось опять бешенство против Чилькота, но он с неудовольствием подавил его в себе и, не говоря ни слова, поднялся по лестнице. Наверху он не отправился, как обыкновенно, в комнаты Чвлькота, а прошел по корридору на половину Евы. Он медленно подошел к двери, затем остановился и поднял руку. Он подождал с минуту, ухватившись за ручку, потом наступила какая-то странная минута колебания; он опустил руку и ушел. Вернувшись в спальню Чилькота, он позвонил – и тотчас же явился Ренвик. При его виде, Лодер опять почувствовал удовольствие, как и в первый раз, когда входил в строго убранную спальню Чилькота.

Ренвик не подошел к нему, как Лодер этого ожидал, а остановился у двери с странной нерешительностью. Лодер подумал, что наверное глупость этого слуги выводила из-себя Чилькота, и что тот, по всей вероятности, не постарался бы сдержать своего гнева. Он невольно улыбнулся при этой мысли,

– Подойдите поближе, Ренвик, – сказал он. – Почему вы остановились у дверей? Я желаю знать, не передавала ли мне миссисс чего-нибудь относительно сегодняшнего вечера.

Ренвик украдкой взглянул на него, подходя ближе. – Да, сэр, – сказал он: – камеристка м-сс Чилькот сказала, чта карета заказана к четверти одиннадцатого. М-сс Чилькот надеется, что это время удобно для вас, сэр.

Он говорил нерешительно, точно опасаясь, что его будут бранить. Когда он кончил, Лодер, который отвернулся, когда он начал говорить, повернул к нему лицо и посмотрел на него своими проницательными глазами.

– Послушайте, – сказал он, – мне неприятно, когда вы говорите со мной таким испуганным тоном. Возможно, что я бываю иногда слишком строг с вами, – это случается, когда у меня нервы не в порядке. Но когда я здоров, то обращаюсь с вами… во всяком случае вежливо. Вы должны отличать, в каком я когда состоянии. Вот, взгляните на меня теперь. – Лодер подошел в слуге с чувством задора. – Поглядите – такой ли я теперь, как вчера и сегодня утром? – Ну, скажите! – настаивал он.

– Да как сказать? – ответил Ренвик с некоторой сдержанностью. – Вы совсем такой же и как будто не такой. Точно свежее лицом, сэр, и глаза яснее. – Он становился доверчивее под веселым и в то же время проницательным взглядом Лодера. – А впрочем, как погляжу поближе…

Лодер засмеялся. – Вот в том-то и дело. Нужно уметь глядеть. Наблюдательность – отличное качество для слуги. Вот как будете теперь входить в комнату, так прежде всего посмотрите и с этим и сообразуйтесь. Служить господину, у которого нервы не в порядке, значит собственно служить двум господам. Ну, вот теперь можете идти и скажите камеристке, что я буду готов к четверти одиннадцатого.

– Слушаюсь, сэр. Что еще прикажете?

– Ничего. Вы мне сегодня больше не нужны.

Он повернулся и подошел в огромному пылающему камину. Комнаты Чилькота были всегда жарко натоплены. Слуга уже выходил, но Лодер еще раз окликнул его.

– Послушайте, Ренвик, – остановил он его. – Принесите мне еще несколько сэндвичей и стаканчик виски.

Он вспомнил, что ничего не ел с утра.

Сейчас после десяти часов Лодер вышел из комнат Чилькота, решительными шагами спустился с лестницы и стал ждать Еву внизу. Решительность, быть может, слишком сильное слово для такого незначительного действия, но все-таки во всем его существе, в том, как он держал голову и плечи, чувствовалась именно решимость. Через несколько минут к дому подъехала карета, и в ту же минуту наверху лестницы показалась Ева. Она остановилась и посмотрела вниз. Камеристка несла за ней её манто. Вид Евы в эту минуту был новым откровением для Лодера. При первой встрече с нею его поразила странная смесь моложавости и самосознания в ней, – она казалась девушкой с установившимися понятиями женщины, знающей жизнь. Потом он смотрел на нее по иному. А теперь он впервые увидел в ней воплощение власти, женской власти, перед которой должен преклониться всякий. На расстоянии, в котором она стояла от него, она казалась больше, чем была в действительности, и её гордая осанка усиливала еще это впечатление. Черное платье мягко обхватывало её фигуру, над головой блистала брильянтовая диадема, и ожерелье из тех же камней обхватывало её шею. Лодер подумал, что только очень красивые женщины могут носить такие драгоценные украшения без ущерба для своей красоты. Несколько подавленный её величием, он медленно пошел ей навстречу, когда она спускалась вниз.

– Дай, я подержу тебе манто, – сказал он, изумляясь сам робости, которая слышалась в его голосе.

Ева на минуту остановила на нем взгляд. Выражение лица оставалось совершенно равнодушным, но когда она опустила веки, в глазах её блеснуло странное выражение. Но она ответила вежливо:

– Благодарю. Мне Мери поможет одеться.

Лодер быстро взглянул на нее и потом отвел глаза. её сдержанность не произвела на него неприятного впечатления;– напротив того, она возбуждала скорее приятные мысли. Он восхищался её гордостью, которая отвергала услужливость Чилькота, и самообладание, с которым она вежливо отклонила его услуги, тоже понравилось ему.

– Коляска подана, – доложил Крапгэм.

Ева обратилась к своей камеристке:

– Благодарю, – сказала она, когда та укутала ее. – Я вернусь к часу. Приготовьте мне чашку шоколада. – Она направилась к двери, потом остановилась и обернулась к Лодеру. – Кажется, пора ехать? – спокойно спросила она.

Лодер был погружен в созерцание её лица, и опомнился только при её словах.

– Едем, едем, – сказал он с необычайной предупредительностью.

Он последовал за ней, но уж не делал дальнейших попыток помочь ей сесть в карету, а подождал, пока она сядет, и спокойно сел рядом с ней. Когда лошади тронулись, он еще раз посмотрел на широко открытую дверь, на Крапгэма в его торжественной темной ливрее и камеристку в черном платье; эти две фигуры резко выделялись на фоне ярко освещенной передней. Когда коляска мягко покатилась, он откинулся в карете и закрыл глаза. Первые минуты прошли в глубоком молчании. У Лодера было своеобразное ощущение близости и в то же время бесконечной отдаленности от Евы. Он сидел так близко к ней, что ясно чувствовал запах её духов. Это его смущало и вместе с тем было приятно. После очень долгих лет он впервые был в такой близости от женщины своего круга. Он невольно обернулся и поглядел на Еву.

Она сидела совершенно прямо; её тонкий профиль ясно вырисовывался на фоне каретного окна. Брильянты её сверкали, когда они проезжали мимо уличных фонарей. Опять его охватило ощущение нереальности всего происходящего. Потом в нем проснулось другое, более властное чувство и вытеснило первое. Он почти невольно спросил:

– Ты позволишь сказать тебе кое-что?

Ева не двинулась и даже не повернула головы, – как сделали бы на её месте большинство женщин.

– Говори все, что хочешь, – серьезно ответила она.

– Все, что хочу? – Он наклонился к ней; им овладело безумное желание проявить свою власть.

– Конечно.

В голосе её звучала нотка скуки. Он взглянул в окно на мелькающие огни, потом взгляд его медленно обратился снова к ней.

– Ты очень красива сегодня, – сказал он. Голос его звучал тихо и почти холодно. И все-таки эти слова вызвали то действие, которого он хотел. Она повернулась к нему и взглянула на него удивленно и с некоторым любопытством. Эта победа – хотя и незначительная – доставила ему наслаждение. Он вспомнил сцену с лакеем Чилькота. Он опять загорелся желанием действовать смело на свой страх. Он наклонился и слегка коснулся её руки.

– Ева, – сказал он быстро, – Ева, ты помнишь… – Он замялся и отдернул руку. Лошади пошли шагом и остановились в ряду экипажей, подъезжавших к дому лорда Брамфеля.

XIV.

Когда Лодер входил в дом лорда Брамфеля, ему казалось, что он актер, исполняющий роль на сцене, а не обыкновенный человек, попавший в необычное положение. В первый раз ему пришлось изображать Чилькота в светском обществе, следуя за Евой по корридору, который вел в приемные комнаты, он все время спрашивал себя, происходит ли это наяву или во сне. В тот момент, когда он был почти уверен, что все это сон, его окликнул чей-то веселый голос. Обернувшись, он увидел угловатые плечи, светлые глаза острую бородку Лэкли, собственника «St. George's Gazette». При его виде все сомнения улетучились. Действительность вступала в свои права, как за три недели до того, в тот краткий, но утомительный промежуток времени, когда его спавшие способности проснулись от толчка, и когда он понял самого себя.

Он невольно поднял голову. Легкий налет недоверия, поколебавший его веру в себя, рассеялся, и он весело улыбнулся в ответ Лэкли; это изменило все выражение его лица.

Как раз в эту минуту Ева обернулась к нему. Выражение его лица невольно влекло ее к нему. Никогда, даже до свадьбы, когда Чилькот ухаживал за ней, она не видала его таким. Ее охватило теплое чувство к нему, и когда оно ослабело – так же быстро, как явилось, – ей сделалось грустно. Но внимание её было отвлечено в эту минуту другой встречей. К ней пробирался через толпу, наполнявшую корридор, стройный юноша с светлыми волосами.

– М-сс Чилькот! – воскликнул он. – Верить ли мне такому счастью? Вы одна?

Ева засмеялась с видимым облегчением.

– Какой вы смешной, Бобби! – сказала она ласково. – Но все-таки не верьте своему счастью. Со мной приехал мой муж; я его поджидаю.

Блесингтон раскрыл рот от удивления.

– Да неужели? – сказал он и замолчал. Он был добряк, но все знали, что он был сильно огорчен, когда Чилькот взял другого секретаря. Ева это тоже знала, и ей хотелось пролить бальзам на его раны.

– расскажите что-нибудь о себе, – сказала она. – Что вы поделывали все это время?

Блесингтон оправился, взглянул на нее и улыбнулся.

– Что я делал? – переспросил он. – Ходил каждый день на Гровнор-Сквэр с визитом – и ни разу не заставал дома одну знакомую даму.

Ева засмеялась. Милый, добросердечный юноша часто развлекал ее в тяжелые часы её жизни, и она очень жалела о нем, когда его место занял Гринингь.

– Я вас серьезно спрашиваю, Бобби. Удалось вам хорошо пристроиться?

Лицо Блесингтона приняло лукавое выражение.

– Кое-что, кажется, налаживается, – ответил он:– сегодня я тут по делам службы. Старик Брамфель и мой родитель что-то устраивают. Если леди Брамфель или леди Аструп уронят сегодня веер или платок, то я должен быть тут как тут, чтобы поднять его. Поняли?

– Так же, как вы поднимали мой веер и мой платок – в прошлом и позапрошлом году? – улыбаясь, спросила Ева.

Блесингтон изменился в лице.

– Как вы могли это сказать! – воскликнул он.

Потом он вдруг замолчал. Из общего шума голосов выделился совершенно явственно чей-то смех. Смех был не громкий, но такой, какой редко можно услышать в лондонских салонах. К нем звучала и бодрость и веселость, а также сила и твердость воли… Ева и Блесингтон невольно обернулись.

– Однако! – сказал Блесингтон. Ева ничего не сказала.

Лэкли в эту минуту как раз отошел от Лодера, смех которого и привлек внимание Евы и Блесингтона. На лице Лодера ясно было видно, что только-что законченная беседа очень ero интересовала, и он шел по направлению к ним, оживленный и улыбающийся.

– Однако! – сказал еще раз Блесингтон. – Я как-то не замечал прежде, что Чилькот такой высокий.

Ева все еще не произнесла ни слова, но внутренно она совершенно соглашалась с ним. Лодер, по-видимому, не видел ее, пока не подошел совсем близко. Он остановился.

– Я только-что говорил с Лэкли, – сказал он. – Я обещал ему приехать обедать на Кадоган-Сквэр.

Ева продолжала молчать; она ждала, чтобы он заговорил с Блесингтоном, и быстро поглядела на него; но он, по-видимому, не понял её взгляда. Наступила томительная минута ожидания. Ева знала, что он бывает непростительно рассеян, но это случалось, когда у него «разстроены» нервы, как он выражался. А в этот вечер он несомненно был вполне здоров.

Она слегка покраснела и искоса взглянула на Блесингтона, чтобы посмотреть, смущен ли он невниманием её мужа. Но он рассматривал с необычайным вниманием коллекцию китайского оружия, развешанную в нише около них.

– Пока ты разговаривал с Лэкли, меня занимал Бобби, – сказала она, чтобы обратить его внимание на Блесингтона.

После этих слов Лодер взглянул на Блесингтона.

– Как вы поживаете? – спросил он вежливо, но холодно. Имя «Бобби» ему ничего не говорило. К величайшему его удивлению, у Евы сделалось недовольное лицо, а Блесингтон видимо удивился. Лодер смутился; он понял, что поступил не так, как следовало. Наступило неловкое молчание. Блесингтон увидел, или вернее почувствовал, что Ева посмотрела с укором на Лодера, и поспешил спасти положение своим тактом.

– А как вы поживаете, м-р Чилькот? – спросил он с улыбкой. – У вас удивительно свежий вид. Я говорил как раз м-сс Чилькот, что сегодня состою на службе у лэди Аструп, и мне поручено разузнать кое-что.

Он говорил быстро, не задумываясь о смысле своих слов, но его непринужденный тон рассеял неловкость. Ева улыбнулась ему в знак благодарности.

– Мы не станем удерживать вас от исполнения ваших обязанностей, – сказала она. – К тому же мы тоже должны нести свою службу.

Она опять улыбнулась, коснулась руки Лодера и указала за приемную комнату.

Когда они вошли в большую из двух гостиных, они застали там лэди Брамфель, которая принимала входивших гостей. Она была высокого роста, очень худощава и только по голосу напоминала свою сестру Лилиан. Когда Лодер и Ева подошли в ней, она говорила с несколькими гостями, и первые звуки её мягкого, певучего голоса произвели странное впечатление на Лодера, – смутно напоминая ему о чем-то давно знакомом. Но это впечатление сейчас же рассеялось. Лэди Брамфель очень сердечно и тепло поздоровалась с Евой, потом обернулась к нему.

– Благодарю вас, что вы приехали. Но я ужасно боюсь, как бы вы у нас не соскучились.

Он обратил внимание на то, что лэди Брамфель была гораздо холоднее с ним, чем с Евой, и решил быть на стороже.

– Ваше предположение очень нелестно для меня, – ответил он. – Скучают в сущности только пустые люди.

Лэди Брамфель громко расхохоталась.

– Это что значит? – воскликнула она. – Вы, кажется, начинаете заботиться о мнении общества?

Лодер счел нужным тоже засмеяться.

– Чем хуже моя репутация, тем более она нуждается в защите, – сказал он.

Тем временем подошли новые гости. Ева улыбнулась хозяйке, и они прошли дальше. На минуту он остался наедине с Евой. Она, по-видимому, хотела что-то сказать ему, но не решалась: она открывала и закрывала свой веер, и наконец решительно повернулась к нему и посмотрела ему прямо в лицо.

– Почему ты был так неприветлив с Бобби Блесингтоном? – спросила она, говоря это тоном выговора провинившемуся ребенку. Лодеру стало очень неприятно, что он сделал ей неприятность, – но как бы он мог знать, что это был Блесингтон?! Они прошли дальше, и в следующей комнате попали в густую толпу гостей, что было крайне неприятно Лодеру. К Еве все подходили и улыбались ей; одна дама наклонилась в ней, и стала говорить что-то на ухо. Он все яснее чувствовал, что она играет видную роль в обществе, а сам он казался здесь совершенно лишним. Как раз в тот момент, когда он хотел заговорить с нею, из группы гостей отделился маленького роста господин с круглым, бледным лицом, и Лодер узнал в нем с досадой хозяина дома. В то время как лорд Брамфель подходил к ним, Лодер еще яснее почувствовал, что Ева – общая любимица. Ожидая, что она через минуту исчезнет для него в потоке чужих людей, он захотел удержать ее.

– Ева! – тихо окликнул он ее.

Она обернулась к нему.

– Что? – спросила она, и в звуке её голоса ему послышалась теплая нота.

– Я хотел сказать тебе относительно Блесингтона…

Но в эту минуту маленький лорд Брамфель подошел к ним, протягивая руки и радостно улыбаясь.

– Можно разлучить мужа и жену? За это по закону не полагается наказания, – как вы думаете, м-сс Чилькот? А вы как поживаете, Чилькот? – Он быстро и негромко обращался по своему обыкновению то к ней, то к нему. Лодер отошел, чтобы скрыть свою досаду, а Ева с улыбкой поздоровалась с Брамфелем. – Сегодня вы можете делать все безнаказанно, – сказала она и отошла в другим знакомым.

В то время как она уходила, Брамфель взглянул на Лодера. – Ну, что же, Чилькот? Вы уже вопрошали судьбу о своем будущем? – со смехом спросил он.

Лодер тоже засмеялся, но ничего не ответил. Не понимая смысла вопроса, он решил прибегнуть к своему испытанному средству – молчанию. Но Брамфель поднял брови с удивлением.

– Не представляйтесь, пожалуйста, – сказал он, – что вы еще не попались в жертвы моей belle-soeur. – Он обратился затем в Еве. – Вы, наверное, знаете о нашем новом приобретении, м-сс Чилькот? – спросил он.

– Вы говорите о Лилиан и её хрустальном шаре? Конечно. Она, наверное, прелестна в роли прорицательницы. Это страшно интересно.

Брамфель принял таинственный вид.

– У неё устроен очаровательный шатер в конце оранжереи. Пять человек работали пять дней, чтобы установит этот шатер. Стук был такой, что не слышно было собственных слов. Моя жена говорила, что она стала чувствовать себя в роли дамы-патронессы – до того это напомнило ей благотворительные базары.

Все сочли долгом рассмеяться. В эту минуту в собравшимся в кучку гостям торопливо подошел Блесингтон.

– Не знаете ли, где Вичестон? Теперь его очередь узнавать судьбу по хрустальному шару.

Все опять расхохотались. Брамфель взял Блесингтона за рукав и стал подшучивать над ним, говоря торжественным тоном:

– Вичестон – человек благоразумный, – сказал он, – и потому играет в бридж. Оставьте его в покое за карточным столом, Бобби.

Блесингтон изобразил на лице комическое отчаяние.

– Не шутите, – сказал он. – Я все это проделываю деловым образом. Я составляю список с точным обозначением имен и времени, и лэди Аструп остается в блаженном неведении относительно того, кто её жертвы. её прорицания прямо-таки волшебны, – и мои статистические записи…

– Перестаньте, Бобби, умоляю вас! – Круглые глаза Брамфеля заморгали от удовольствия.

– Нет, не говорите. Моя система…

– Как, даже система? Ну, что вы, Бобби! – сказала Ева. – Оставьте лорда Вичестона в покое. Замените его, кем-нибудь другим. Не все ли равно – раз Лилиан не знает.

Блесингтон колебался. Он обвел глазами присутствующих, и взгляд его остановился на Брамфеле.

– Только не меня, Бобби, молю вас! – запротестовал хозяин дома. – Подумайте, ведь за последние недели я ни о чем другом не слышу разговоров, как о хрустальных шарах. Довольно с меня хрустальных шаров. А вы лучше поведите туда Чилькота. – Он опять заморгал глазами.

Все обратили взгляды на Чилькота, – а некоторые поглядывали украдкой и на Еву. Чтобы не вышло замешательства, она первая засмеялась.

– Чудесная мысль, – сказала она. – Политикам важнее всего знать будущее. Проявите свою власть, Бобби, и поведите его туда. А когда вы его запрете в шатер, то приходите ко мне. Мы давно не говорили по душе с вами.. – Она дружески кивнула ему и сейчас же обратилась к лорду Брамфелю с каким-то безразличным замечанием.

Лодер колебался с минуту, потом покорно взял Блесингтона за руку.

– Пойдем, – сказал он. – Если судьба моя окажется злополучной, то вы свидетель, что меня толкнула в её объятия моя жена. – Он сделал легкое ударение на слове «жена»; ему было приятно говорить при других о своей «жене». Первое неприятное впечатление от невнимания к нему общества сгладилось. Он теперь твердо верил в свою счастливую звезду. Дружески взяв под руку Блесингтона, он прошел с ним через приемные комнаты, по длинному корридору и широкой лестнице, которая вела в оранжерею. Это была одна из достопримечательностей дома Брамфелей. Сплетение зеленых ветвей, легкий, проникающий всю атмосферу аромат показались Лодеру чем-то волшебным, никогда невиданным. Вокруг него была ароматная мгла, среди которой раздавались кое-где тихие голоса. Ему казалось, что он здесь в полном одиночестве, представлявшем отрадный контраст с шумом и светом залы. Неприятна была ему только при этом мысль о прорицательнице. Ему казалось непростительной глупостью нарушать торжественный покой таким дурачеством. Он обратился в Блесингтону:

– Что я должен делать? – спросил он.

Блесингтон удивленно посмотрел на него.

– Как! я думал… – Он не докончил фразы и сейчас же переменил тон. – Вы только вдумайтесь немного в то, что вам предстоит. Лэди Аструп не требует вовсе непоколебимой веры, но просит относиться серьезно к её искусству. – При этих словах он рассмеялся так заразительно, что Лодер засмеялся вслед за ним.

– Что же я собственно должен делать? – повторил он свой вопрос.

– Ровно ничего, м-р Чилькот. Так как она жрица, то ей, конечно, нужны аколиты. Шатер поставлен так, что она ничего не может видеть, кроме ваших рук: этим исключается всякое предположение о каком-нибудь обмане. – Он засмеялся. После того он замедлил шаги и вдруг произнес тихо, с напускным благоговением:– Мы пришли.

Они стояли в конце узкой аллеи. Слабый свет усиливал впечатление безграничной дали. Слева раздавался плеск воды, справа можно было смутно различить шатер.

Шатер был красиво устроен из мягких толковых тканей и освещался отблеском восточного фонаря, повешенного над входом. Когда Лодер и Блесингтон подходили туда, из шатра как раз выходил кто-то. Он остановился с минуту в нерешительности, и потом только подошел к ним.

– Ну и темно же там, черт возьми! – сказал он. – Я даже вас не разглядел. Знаете, Блесингтон, – в сущности это возмутительно, что прорицательница, закутанная в дым и облака, скрыта от наших глаз. Она-то смотрит в хрустальный шар, – а нужно бы, чтобы и нам было, на что смотреть.

Блесингтон засмеялся. – Вы многого сразу хотите, Гольтри, – сказал он. – Лэди Аструп знает, как ценно недосягаемое. Нам пора войти, – прибавил он, обращаясь в Лодеру и энергично уводя его за собой.

Следуя за ним, Лодер стал интересоваться всей этой таинственной процедурой. Ему захотелось узнать, кто эта женщина, о которой так много говорят. И в эту минуту он вспомнил, как уверял Чилькота, что в одном пункте он совершенно неуязвим. Тогда он говорил на основании опыта минувших дней; но теперь прошлое казалось ему столь далеким, что он стал сомневаться, представляет ли оно такую полную гарантию на будущее время, как он думал. Способность человека совершенно забывать о минувшем безгранична. То, что когда-то произошло в горах Италии, абсолютно изгладилось из памяти Лодера, стерлось, как рисунок мелом на грифельной доске.

Блесингтон подошел в шатру и поднял занавесь, скрывавшую вход.

– Пожалуйте! – сказал он Лодеру, увлекая его за собой.

Лодер взглянул на его веселое лицо, освещенное сверху фонарем, и улыбнулся. Потом он пожал плечами и вошел в шатер. Портьера опустилась.

XV.

Первое, что почувствовал Лодер, было неприятное ощущение полного мрака. Когда глаз его привык в темноте, это ощущение рассеялось, и он почувствовал всю нелепость положения, в котором он очутился.

Шатер, был маленький, весь задрапированный толковыми тканями, и воздух пропитан был мускусом. Внутри он был разделен неподвижной занавесью, которая спускалась с потолка и не доходила на несколько дюймов от пола. На той стороне, где был Лодер, стоял только нисенький стул, и все пространство было освещено слабым отблеском света, проникавшего из невидимой части шатра из-под неподвижной занавеси. Несколько времени Лодер стоял в выжидательной позе. Вдруг раздался глубокий, мягкий голос.

– Будьте любезны сесть, – пригласил его кто-то.

Он продолжал стоять в нерешимости. Голос звучал откуда-то по близости и производил странное впечатление среди тишины и мрака, – он казался Лодеру почти знакомым. Наконец он понял, в чем дело. Его, очевидно, поразило сходство этого голоса с мягким голосом лэди Брамфель. С некоторым чувством успокоения он пододвинул стул и сел на него.

Тогда только он заметил, что по другую сторону занавеси – маленький столик из лакированного дерева; на нем лежали раскрытая книга, хрустальный шар и золотая мисочка, наполненная чернилами. Все это стояло по той стороне столика, которая была ближе к нему; другая же половина оставалась невидимой для него. Все это начинало интересовать его, и он сел удобнее на стуле. Кто бы ни была эта женщина, во всяком случае она умела эффектно обставлять свои затеи. Он стал ждать с любопытством дальнейших указаний из-за занавеси.

– Искусство читать судьбу в хрустальном шаре – раздался голос после короткой паузы – очень старинное.

Лодер нагнулся вперед. Мысль о лэди Брамфель смешивалась с воспоминанием о чем-то очень далеком и совершенно неопределенном.

– Для того, чтобы достигнуть наилучших результатов, вопрошающий должен положить руки на гладкую поверхность.

Невидимая жрица, очевидно, читала из открытой перед нею книги. При слове «поверхность» наступила маленькая пауза, во время которой она, очевидно, переменила положение на стуле. Затем снова раздался её голос, но уже несколько изменившийся:

– Пожалуйста, положите руки на стол, ладонями вниз.

Лодер улыбнулся. Он представлял себе на своем месте Чилькота. Как бы вся эта таинственность раздражала его! Затем он наклонился и выполнил приказание прорицательницы. Он положил руки на стол в круг света от невидимой лампы. Прорицательница хранила глубокое молчание стечение нескольких минут. Затем она как будто подняла голову.

– Нужно снять кольца, – сказала она мягко. – Всякий металл мешает действию симпатического тока.

При других обстоятельствах Лодер бы, вероятно, рассмеялся. Но требование снять кольца, хотя и случайное и предложенное в любезной форме, было очень неудобным для Лодера. Он сейчас же подумал о Чилькоте и об единственном изъяне их непогрешимого во всех других пунктах плана. Он инстинктивно отдернул руку.

– Между кем должен установиться симпатический ток? – спокойно спросил он.

Говоря это, он думал про себя, что не лучше ли обратиться в бегство.

– Между вами и мною, конечно, – ответил мягкий голос. Он звучал спокойно, но властно.

Но мысль о бегстве показалась Лодеру слишком театральной. В этом мире говорящих шепотом голосов и смягченного света всякие резкие решения были непонятны. Не было никакой видимой причины для резвого отступления. Он медленно откинулся на стуле, обдумывая свое положение. Если эта женщина случайно знает, что Чилькот стал носить кольца в последнее время и знает форму его колец, то вид шрама на пальце Лодера может вызвать вопросы и предположения. Но если, с другой стороны, он вдруг уйдет из шатра без объяснений, или решительно откажется снять кольца, то это возбудит общее любопытство, – что очень опасно. Все это он быстро сообразил, понимая, что необходимо тотчас же решиться на что-нибудь. Он оглянулся в шатре и невольно выпрямился. Конечно, положение его было очень затруднительное, но все-таки не было основания приходить в отчаяние. В это время раздались опять звуки мягкого, вкрадчивого голоса.

– Я буду водить свою руку над вашей и смотреть при этом в хрустальный шар. Это и установит симпатический ток. – Лодер увидал в полусвете нежную руку, которая взяла шар. – Тогда я смогу читать ваши мысли. Будьте же любезны снять кольца.

Простота, с которой к нему обращено было это требование, окончательно обезоружила его. Положение было в высшей степени опасное. Но – он сам это не раз говорил себе – опасность – соль жизни.

– Простите, что я так утруждаю вас, – сказала невидимая жрица вкрадчиво и нежно.

Лодер быстро подумал о том, хорошо ли знает лэди Аструп Чилькота. Но он не имел никаких данных для решения этого вопроса, и потому перестал думать об этом. Чилькот никогда не говорил ему о ней, и на этот раз тоже назвал ее только вскользь, как сестру лэди Брамфель. Неужели же оц стал таким трусом, что не решается бросить вызов судьбе? Перестав колебаться, Лодер снял кольца, опустил их в карман и положил руки на стол.

В эту минуту случилось нечто неожиданное. За занавеской раздался шелест платья, потом легкий стук стула, который подвинули вперед или назад. Потом наступила тишина.

Лодер почувствовал, что произошла какая-то перемена; он был в этом уверен, также как в том, что вокруг него была темнота, и что из-под занавеси проникала на пол полоса света. Он вытянул руки на столе и чувствовал с каким-то мучительным ощущением, что их рассматривают чьи-то невидимые пытливые глаза. Он инстинктивно чувствовал, что возникло какое-то новое осложнение. Но если причиной этого осложнения было то, что он показал свои руки, то всякое вмешательство с его стороны может только внести еще большую запутанность. Поэтому он продолжал сидеть молча и неподвижно.

Оказала ли его пассивность какое-нибудь влияние, он не мог судить; во всяком случае, за занавесью стало тихо. Что бы ни вызвало шелест юбок и внезапное передвижение стула, теперь все это очевидно вытеснено было другими чувствами.

Через несколько времени за занавесью положили на стол хрустальный шар. Резкий, отрывистый звук, с которым шар коснулся стола, указывал на то, что прорицательница приняла какое-то твердое решение. В ту же самую минуту снова раздался её голос. Он звучал еще более тихо, но в нем не было прежней непринужденности, а сказывалось что-то новое – волнение ли, изумление или любопытство, – этого Лодер не мог решить.

– Вам, может быть, покажется странным… – начала она. – Вам… – Она остановилась. Наступила опять пауза. Она точно ждала какой-нибудь помощи. Но Лодер продолжал молчать. В затруднительных случаях молчание и хладнокровие – лучшие орудия борьбы.

Его молчание, видимо, смущало ее. Лодер слышал, как она задвигалась на стуле.

– Вам, может быть, покажется странным… – начала она опять, видимо оправившись. – Простите, – сказала она вдруг совершенно изменившимся голосом. – Прорицание при помощи хрустального шара иногда не удается. Уже в тот момент, когда вы положили руки на стол, я почувствовала, что ничего не выйдет. Но мне не хотелось сдаться сразу. – Она тихо рассмеялась.

При этом смехе, Лодер впервые сам беспокойно задвигался на стуле. Что-то смущало и волновало его. Ему хотелось выбежать скорее из шатра, но он все-таки не двигался с места. Что женщина за занавеской сказала неправду по какой-та неведомой причине – это он ясно почувствовал по всему тону её слов, по перемене голоса. В первую минуту ему хотелось заговорить с незнакомкой, но он счел это неосторожностью и пропустил удобный для начала разговора момент. Какая-то загадка чувствовалась во всем окружающем, а он ненавидел загадки.

Лэди Аструп была, видимо, всецело занята собой. Она опять пересела по иному. Лодеру казалось, что она все ближе нагибается в его рукам и рассматривает их. Ощущение это была такое ясное, что он невольно отдернул руки. Опять зашелестели юбки, хрустальный шар скатился со стола, и прорицательница весело рассмеялась. Лодер вскочил с места. Он не мог сразу решить, как ему поступить. Он только знал, что не может дольше оставаться в шатре из толковых тканей, пропитанном мускусом, и что вся эта таинственность ему нестерпима. Он чувствовал себя совершенно разбитым. Он вытянулся, расправил члены, повернулся и вышел из шатра, отодвинув портьеру у входа.

После мрака, из которого он вышел, ему показалось, что в оранжерее сравнительно светло. Не дожидаясь, чтобы глаз его приучились в свету, он поспешно пошел по направлению к дому. Длинные аллеи из растений уже не привлекали его своей сочной зеленью и своей свежестью. Поднимаясь по лестнице в залу, он вынул кольца из кармана, надел их, и тогда только вошел в светлые залы, переполненные толпой гостей.

Когда он проходил, расчищая себе дорогу в толпе, кто-то заговорил с ним; но он принял рассеянный, как у Чилькота, вид и поспешил вперед. На пороге в столовую стояли Блесингтон и Ева. Выражение лица у Лодера изменилось, и он прямо подошел к ним.

– Прости, Ева, – сказал он. – Мне нужно сказать пару слов Блесингтону.

Она удивленно взглянула на него, потом улыбнулась с спокойным видом.

– Поговори с них, – ответила она. – Мне тоже давно хочется поговорить с Милицентой Гоуэр, но Бобби мне все мешал. – Она улыбнулась Блесингтону и затем подошла к стройной бледной молодой девушке в зеленом платье. Она стояла совершенно одна.

Едва она отвернулась, как Лодер взял Блесингтона под руку. – Я знаю, что вы страшно заняты, – начал он, в совершенстве подражая торопливой манере говорить Чилькота. – Я знаю, до чего вы заняты. Но я очутился в очень затруднительном положении. – Быстрый взгляд на здоровое, наивное лицо Блесингтона убедил его, что самое целесообразное в данном случае просто сказать всю правду.

– Неужели? – Блесингтон превратился весь в слух и зрение.

– Да, и я – нуждаюсь в вашей помощи.

Молодой человек покраснел. То, что Чилькот обратился ж нему, возбудило его гордость и в то же время смутило его.

Лодер понял свое превосходство и воспользовался им.

– Это в связи с хрустальных шаром, – сказал он. – Я, кажется, не совсем хорошо исполнил свою роль, – вероятно, даже вел себя очень глупо. Не могу я как-то принимать все это в серьез, а лэди Аструп… – он остановился и зорко поглядел на Блесингтона. – Ну, да ведь вы знаете, милый друг, что за народ эти женщины.

Блесингтону было всего двадцать-три года. Он снова пожраснел, и лицо его стало необыкновенно серьезным. – Да, да, я знаю, – ответил он очень важно.

Лодер чувствовал весь комизм положения, но сохранял серьезное выражение лица. – Я знал, что вы поймете меня с первых же слов, – сказал он. Когда лэди Аструп спросит вас, кто был десять минут тому назад в шатре, то я хотел бы… – Он остановился, чтобы вглядеться в лицо молодого человека.

– Что вы хотели бы?

– Я бы желал, чтобы вы ради меня… даже сказали маленькую ложь.

Блесингтон с удивлением взглянул на него и принужденно рассмеялся.

– Как же так, м-р Чилькогь, – она…

– …Узнала меня, вы хотите сказать? – глаза Лодера сделались острыми, как сталь.

– Да.

– Вы ошибаетесь. Она не узнала меня.

Блесингтон поднял брови. Лодер оглянулся в комнате. Ева отошла от девушки в зеленом платье и подошла к ним. По дороге она кланялась и улыбалась знакомым, подходившим в ней со всех сторон.

– Вот идет моя жена, – сказал Лодер. – Сделайте это для меня, Блесингтон. Это… все упростит. – Он говорил быстро и при этом внимательно смотрел на Еву. Блесингтон, как он и предполагал, посмотрел в том же направлении. – Это все упростит, – повторил он. – Это упростит все… в виду… как бы это сказать?.. семейных отношений.

Блесингтон «все понял» и оглянулся.

– Хорошо, – сказал он. – Я так и устрою. И прежде чем Лодер смог сказать хоть слово, он уже исчез в толпе.

XVI.

Поговорив с бывшим секретарем Чилькота, Лодер вздохнул свободнее. Если его кольца возбудили подозрение лэди Аструп, то рано или поздно придется давать объяснения, – какие, об этом он и думать боялся. С другой стороны, может быть, она почему-либо переменила свое обращение с ним – как угадать капризы женщин? А в таком случае он вполне защитил интересы Чилькота и свои собственные, заручившись словом Блесингтона, на которого можно было вполне положиться. Он успокоился и направился к Еве. Ему казалось, что лицо её выделяется своей сверкающей красотой среди всех других, и он почувствовал странную гордость.

У него был оживленный и уверенный вид, когда он подходил в ней.

– Удели мне несколько времени, – сказал он торопливым голосом. – Мы ведь так мало видимся.

Она подняла, как бы против воли, ресницы, и взглянула на него странным, удивленным и слегка смущенным взглядом. Лодер видел, как вспыхнули её щеки, и понял, что она покраснела от неожиданности его слов. Он выказал свое превосходство над Чилькотом, облеченный в его же образ. Это было первым молчаливым признанием его силы. Он инстинктивно приблизился в ней.

– Уйдем из этой давки! – сказал он, и она только наклонила голову, не говоря ни слова. Он увидел, что при всей её гордости ей приятно подчиняться его власти, и, обрадованный этим, направился с нею в двери.

Но пройти было почти невозможно. В столовой набралось еще больше народа, и все толпились в дверях.

– Интересно наблюдать такую толпу для развития в себе демократических чувств, – сказал он, и Ева посмотрела на него, видимо вполне соглашаясь с ним. Лодер подумал о том, какая бы она была, если бы в ней пробудить действительное чувство симпатии. В это время произошло движение в ворридоре, и в столовой уже все задвигались; при некоторой настойчивости, Лодеру удалось тогда пройти с Евой в двери. Потом пришлось опять остановиться; но, стоя на одном месте под-руку с Евой, Лодер все-таки мог видеть блестящую толпу в корридоре через плечо какого-то господина, который стоял перед ним и был значительно ниже его.

– Чего мы здесь ждем? – шутливо спросил он, глядя в затылок незнакомого господина.

Тот обернулся, поздоровался и улыбнулся Лодеру. Они обменялись шутками; незнакомый господин, видимо, был приятно изумлен добродушно-веселым тоном Чилькота. Чтобы отвлечь его внимание от себя, Лодер выглянул в корридор.

– Все, по-видимому, чего-то ждут, – сказал он. – Чего же собственно? – Потом он вдруг замолчал.

– Там что-нибудь интересное? – спросила Ева, касаясь его руки.

Он ничего не сказал, но оглянулся. Все в нем застыло: мысли и слова. Господин, стоявший перед ним, опустил монокль и потом снова вставил его.

– Боже! – воскликнул он:– вот идет наша волшебница. Совершенно как сказочная принцесса. Так вот почему все здесь сбились в кучу и ждут!

Лодер ничего не ответил и только глядел, не отрывая глаз, поверх головы нисенького господина. По корридору, чувствуя общее восхищение собой, шла Лилиан Аструп, окруженная целой свитой. её нежное лицо было слегка возбужденное, глаза блестели, платье из золотистой вышитой ткани грациозно облегало её фигуру. У неё был торжествующий вид, но она была, видимо, чем-то очень взволнована; это чувствовалось в её смехе, в движениях, в её быстром взгляде, которым она оглядывала всю комнату, точно выискивая кого-то.

Лодер, глядя с изумлением на нее, вдруг все понял. В голове его мелькнуло воспоминание о тревожной ночи в далекой итальянской долине, – и на фоне этой ночи, при лунном свете, чье-то бледное прекрасное лицо… Теперь объяснились ему все его впечатления за последние полчаса; он понял, о чем ему напомнил голос леди Брамфель и что прозвучало в голосе её сестры. Как это он сразу не догадался!

Лилиан приближалась со своей свитой. Лодер чувствовал, что они направляются в столовую, но, повинуясь какой-то роковой силе, не двигался с места. Он видел, как она приближается, и изменился в лице; но пока она шла по корридору, он вполне понял, что старые чувства исчезли, что он весь во власти своей новой жизни. Когда Лилиан приблизилась, он стал понимать, чем она озабочена. Она все время говорила, смеялась, но глаза её тревожно блуждали по комнате.

– Принесите мне что-нибудь сладкое, Джефери! – сказала она стоявшему около неё господину. – Вы знаете, что я люблю, – какое-нибудь легкое пирожное.

Взор её блуждал, когда она произносила эти слова. Лодер видел, как она посмотрела сначала на мальчика, стоявшего перед ней, потом на человека, через голову которого он глядел, затем обратила быстрый прямой взгляд прямо на него. Он увидел, что она узнала его, и быстро направилась вперед; толпа в корридоре раздвинулась, чтобы дать ей пройти. Тогда он увидел нечто, показавшееся ему чудом. Выражение её лица изменилось, губы раскрылись, и она покраснела от досады, как балованный ребенок, который открыл коробку от конфект и увидел, что, она – пустая.

Когда у дверей стало несколько свободнее, то рыжий человек, стоявший перед Лодером, первый воспользовался свободным местом и прошел вперед.

– Что это, Лилиан, – сказал он, проходя вперед:– у вас такой вид, точно вы думали, что тут не Чилькот, а кто-нибудь другой, и теперь разочарованы. – Он засмеялся своей собственной шутке.

Его слова заставили Лилиан овладеть собой. Она улыбнулась своей обычной приветливой улыбкой, взглянув на него.

– Вы надели монокль, Леонард, – сказала она, – и потому неответственны за то, что видите.

Она была теперь совершенно спокойна. Лодер инстинктивно подошел к Еве и взял ее под-руку. Он почувствовал еще сильнее желание бороться, чтобы защитить положение, которое ему стало так дорого. С внезапной решимостью он снова обернулся к Лилиан.

– У меня получилось такое же впечатление, хотя я и не ношу монокля, – сказал он. – Почему вы, действительно, так странно посмотрели на меня?

Он спросил это твердо и с кажущимся равнодушием; но его смелость была только кажущеюся. Он затаил дыхание и ждал ответа Лилиан. Он видел только золотистое сияние её платья и блеск её золотых волос, и чувствовал прикосновение руки Евы, чувствовал теплоту её кожи через тонкую перчатку. Потом вдруг туман рассеялся. Он увидел глаза Лилиан – взгляд её был равнодушный, веселый, слегка насмешливый.

– Что за глупости, Джэк! – сказала она громко. – Меня просто поразил блеск ваших глаз, выглянувших из-за волос Леонардо. Точно пышный закат – и над ним черное облако. – Она засмеялась. – Это очень живописно. Не правда ли, Ева?

Ева спокойно обернулась, посмотрела и улыбнулась. Лодер не чувствовал дрожи в её руке, но сразу понял, что эти две женщины – враги. Для него это было так же ясно, как то, что Лилиан действительно узнала его; он видел, что его гладко выбритое лицо, выдававшее его за Чилькота, не убедило ее.

У него было такое чувство, как у человека, который заглянул в пропасть и отступил от её края, внешним образом спокойный, но потрясенный до глубины души. Он не слышал ответа Евы, не обратил внимания на следующие слова Лилиан, и увидел только, как она улыбнулась, повернулась к рыжему человеку и ушла вместе со своей маленькой свитой в столовую. Потом он крепко сжал руку Евы – он чувствовал настоятельную потребность дружеской близости после пережитого волнения.

– Хочешь, уйдем? – спросил он Еву.

Она взглянула за него.

– Из этой комнаты? – спросила она.

Он взглянул на нее, приковывая в себе её взгляд.

– Из этой комнаты… и из этого дома, – ответил он. – Едем домой.

XVII.

Только когда Лодер очутился в карете рядом с Евой, и лошади быстро помчали их, он наконец пришел в себя и подумал о том, действительно ли все, что он пережил в этот вечер, происходило наяву. А теперь вдруг старая картина возникла в его памяти с полной ясностью. Он увидел залитые солнцем дома Санта-Саларе, припомнил все подробности: все осталось тем же самым вплоть до центральной фигуры. Изменилось только его отношение…

В эту минуту Ева прервала ход его мыслей, причем первые слова странно совпали с его мыслями.

– Как тебе понравилась Лилиан Аструп? – спросила она. – Как она была красиво одета, – как художественно! Правда, золотистая ткань удивительно идет к цвету её волос?

Лодер отвечал уклончиво, и не понимал восторгов Евы, так как чувствовал, что она не любит Лилиан: он слишком мало знал женщин, чтобы понять её похвалы.

– Я не обратил внимания на её платье, – сказал он.

Ева выглянула в окно.

– Удивительно, как мужчины не умеют ценить красоту, – сказала она, но в голосе её в эту минуту не звучало упрека.

После этого они молчали до самого дома. Выйдя из коляски и войдя в дом, Ева остановилась у лестницы, делая кое-какие распоряжения, и Лодер опять залюбовался ею. Он невольно стал сравнивать ее с Лилиан Аструп, и Ева казалась ему более привлекательной своей особой красотой. Лилиан была нежна, как белая роза, выросшая в оранжерее и вянущая от первого прикосновения резвого воздуха. А Ева была прекрасна красотой дикой розы за приморских скалах, которая сохраняет прозрачность лепестков при ветре и холодном тумане. Лодер чувствовал, что эта женщина может стать опорой в жизни. С минуту он стоял в нерешительности, потом вдруг новое решение осенило его. Этот вечер приносил ему удачи, и он решился еще раз попытать счастья.

Он быстро пошел по лестнице, догнал Еву и, остановив ее, сказал:

– Зайди во мне сегодня в кабинет, как в прошлый раз. Мне хочется с тобой поговорить.

Она нерешительно взглянула на него и отвернулась.

– Пожалуйста зайди! – настаивал он. – Я не часто обращаюсь в тебе с просьбами.

Она все еще колебалась, но теперь он решил за нее. Он смело взял её руку и мягко, но решительно направил ее в комнаты Чилькота.

В кабинете был зажжен свет и весело горел огонь в камине, стол был завален бумагами, все стояло на обычных местах, – и Лодер опять почувствовал себя как дома в обстановке, где недоставало только его. Чтобы скрыть свое приятное возбуждение, он быстро прошел по комнате и выдвинул кресло. Менее чем в шесть часов он пережил бесконечно разнообразные чувства. Он уже был близок к отчаянию, когда появление Чилькота подняло его к небесам. С тех пор он пережил минуты безграничного изумления и большой опасности. Из всего этого он вышел победителем, и это воодушевляло его.

– Присядь, – мягко сказал он Еве, пододвигая ей кресло, и, взглянув в её лицо, на котором отражались недоверие и любопытство, Лодер почувствовал снова уверенность в своей силе. Он подошел к ней и оперся на спинку её кресла. – Я начал говорить тебе что-то, когда мы ехали сегодня в Брамфелям, – сказал он. – Могу я продолжать?

– Конечно. – Ева обернулась, взглянула на него с изумлением, потом опять отвернулась и сжала руки. А он задумчиво смотрел на тонкую линию её плеч, на сверкание бриллиантов на её шее.

– Помнишь, три недели тому назад, мы говорили в этой комнате? Тогда многое казалось возможным.

Он говорил это спокойно, настойчивым голосом, который еще в школьные годы подчинял ему всех. Ева впервые услышала этот голос и подчинилась ему.

– Да, я помню, – сказала она.

– Тогда ты верила в меня – ты увидела меня в новом свете и признала меня, – продолжал он, делая ударение на последнем слове. – Но с тех пор твое отношение изменилось. Твоя вера в меня пошатнулась.

Он посмотрел на нее, но она не двинулась, и только еще ниже нагнулась к огню. Он скрестил руки на спинке её стула.

– Ты, конечно, имела на это основание, – сказал он. – Я все это время не был сам собой. – При этих словах спокойствие оставило его. Он ненавидел ложь, даже когда она необходима, но теперь ему нужно было прежде всего оправдаться. – У всякого человека есть свое несчастье, – продолжал он. – Бывают дни и недели, когда я… когда мои… – Слово «нервы» было у него на языке, но он его не произнес.

Очень спокойно, не произнося ни звука, Ева поднялась и взглянула на него. Она стояла выпрямившись, с бледным лицом, и рука её, опиравшаяся на спинку кресла, слегка дрожала.

– Джон, – быстро сказала она, – не произноси отвратительного слова «нервы». Я сегодня его не вынесу. Неужели ты не понимаешь?

Лодер отступил, почувствовав странное смущение. Что-то в её лице поразило его. Ему показалось, что он вступил без подготовки на опасную почву. И он ждал её дальнейших слов, глядя на нее со смутным страхом.

– Я не могу объяснить, – нервно продолжала она, – почему так случилось, но эта комедия стала невыносимой для меня. Прежде я старалась не думать, а теперь я как-то изменилась. Почему люди меняются? – спросила она беспомощным тоном, и Лодер почувствовал какое-то внутреннее торжество.

– Почему, почему? – спросила она опять.

– Я не волшебник, – мягко ответил он, – и даже не знаю, о чем ты говоришь.

Она с минуту молчала, но во взоре её ясно отражалось отчаяние. Наконец она заговорила.

– Ты серьезно не знаешь? – спросила она, и Лодер коротко ответил:

– Серьезно.

– В таком случае, я тоже буду говорить серьезно, – сказала она. – Голос её слегка задрожал, и она опять покраснела, но рука, лежавшая на спинке кресла, не дрожала.

– Я уже более четырех лет знаю, что ты принимаешь морфий; более четырех лет я мирюсь с твоей ложью и твоим падением.

Наступило молчание.

– Ты знала это четыре года? – медленно спросил Лодер, в первый раз за этот вечер вспомнив о Чилькоте.

– Да, я знала, – сказала Ева, подняв голову. – Может быть, следовало сейчас же сказать, когда я открыла твою тайну… Но что об этом говорить теперь! Очевидно, так решила судьба. Я была очень молода, ты был очень замкнут, и любви между нами не было. – Она опять отвернулась на минуту. – Разочарование молодой девушки – тяжелая драма. Я видела весь обман, всю ложь твоей жизни, и, наконец, стала относиться равнодушном твоим «нервам», так же равнодушно, как другие, не знавшие правды. – Она опять нервно засмеялась. – Я думала, что сохраню равнодушие навсегда. Я внутренно застыла, и была страшно поражена, когда м-р Фрэд потребовал, чтобы я употребила свое влияние. Но в тот вечер…

– Что в тот вечер? – переспросил Лодер нервным голосом.

Ева замолчала, быть может поддавшись гипнозу его властного взгляда, или же обессилев после минутного возбуждения, и, постояв в нерешительности, отвернулась и подошла в камину.

– В тот вечер я был другой? – настойчиво спросил Лодер.

– Да, другой, и все-таки тот же самый, – ответила она нехотя, не поворачивая к нему головы. – Мне казалось… – начала она снова, помолчав. – Не знаю, почему я это говорю тебе теперь. Какое-то странное, непонятное чувство владеет мной. То же чувство, которое проснулось во мне, когда мы здесь пили чай. Мне точно верится, что случилось чудо, что ты освободился…

– От морфия?

– От морфия.

В последовавшем затем молчании Лодер пережил сильную душевную борьбу. Первая его мысль была о себе, но потом он вспомнил о Чилькоте, о своем договоре с ним, и решил спасти и Чилькота, и себя. Он быстро подошел к камину и стал рядом с Евой.

– Ты была права, – сказал он:– с того вечера, как ты говорила мне о Фрэде, и до того дня, как мы пили здесь чай, я не касался морфия.

Она взглянула на него нерешительно. – Ты так часто лгал мне относительно многого другого!..

Он быстро повернул голову, взволнованный недоверием и грустью в её голосе. Он опять забыл о Чилькоте. Но, опомнившись, он повернулся к ней. – Взгляни на меня! – сказал он. – Теперь ты веришь, что я говорю правду?

Она пристально глядела ему в глаза. – А последние три недели, – сказала она все еще сомневающимся тоном. – Как я могу тебе верить?

Лодеру тяжело было обманывать эту женщину даже с целые самооправдания.

– Забудь последние три недели! – быстро сказал он. – Нельзя сразу освободиться от порочной страсти. – Ты так долго терпела, – потерпи же еще немного… Я тоже, как и ты, не могу объяснить всего. Говорю тебе только, что в тот день, когда мы разговаривали в этой комнате, я был сам собой, вполне владел всеми своими способностями. А тот, кого ты знала за последние три недели, – тот, кого ты рисовала себе в уме в течение четырех лет – призрак, воплощение человеческих слабостей. Есть другой, новый Чилькот, – пожелай только увидеть его!

Ева вся дрожала, когда он кончил. Глаза её сверкали.

– Ну, а старое? – спросила она.

– Имей терпение. – Он смотрел на огонь. – Такие периоды, как последние три недели, будут еще возвращаться, – они неминуемы. Когда они наступят, закрой глаза. Не обращай на них внимания, – не обращай тогда внимания на меня. Согласна? – Он все еще избегал её взгляда.

Она обернулась к нему.

– Да, если желаешь, – сказала она тихо.

– Способна ли ты на то, на что способны лишь немногие мужчины, а тем более женщины? – спросил он. – Можешь ли ты жить настоящим? – Он медленно поднял голову и встретился с её глазами. – Это опыт, и как во всяком опыте, – будут и хорошие моменты, и тяжелые. Знай только, что в тяжелые минуты ты не одна страдаешь. Я тоже страдаю – но иначе.

Наступило молчание, и на минуту ему казалось, что Ева никогда не ответит. Затем наступила для него радостная неожиданность. Ева легкой поступью подошла к нему и положила свою руку в его руку. Она подняла на него глаза, и губы её раскрылись в бессознательном призыве.

Нет ничего более обаятельного, чем гордая женщина в момент, когда она смиряется перед признанной ею властью другого. Честь, долг, нравственное чувство воздвигали тройную преграду между ними. Но честь, долг, нравственное чувство – только слова для человека с упрямой волей. Ни разу до этой минуты Лодер не чувствовал всей сложности положения, в котором он очутился. Держа её руку в своей, он наклонился к Еве. У него кружилась голова.

– Ева!.. – сказал он, но потом вдруг остановился при звуке собственного голоса. Он почувствовал, что говорит, как человек, забывший обо всем, кроме своего страстного желания. С минуту он стоял неподвижно. Потом он снова отвернулся от неё и высвободил её руку.

– Нет, – сказал он, – нет!.. Я не имею права.

XVIII.

В первый раз со вступления в свою новую роль, плохо спал ночью, думая с тяжелым чувством о новом оттенке своих отношений к Еве; но уже задолго до того, как утренний свет стал проникать через тяжелые портьеры, он принял решение, которым надеялся успокоить свою совесть и соблюсти интересы Чилькота. Решение было хотя скорее отрицательное, но оно его удовлетворяло, и он встал утром с сознанием, что все устроится к лучшему. А! затем и случай оказался его сообщником. Когда Лодер, завтракая, по обыкновению, один в столовой, прочел утреннюю почту Чилькота и бегло просмотрел газеты, он увидел, что более действенная сила, чем его собственное решение, ворвалась в его жизнь, определяя весь его дальнейший образ действий и он увидел, что ему уже не придется бороться с желанием подолгу бывать в обществе Евы, что ему не удастся располагать в ближайшее время досугом: все его время будет поглощено важными делами.

В это утро, 27-го марта, раздались первые раскаты политической грозы, которая разразилась над страной. Все газеты были полны известий, что, в виду внутреннего неустройства персидской армии и неспособности шаха справиться с поднятым мятежом пограничных племен в северо-восточных областях Мешеда, явилась на помощь Россия, послав туда с своего военного поста в Мерве через персидскую страну на место беспорядков. Для большинства английской нации эти известия были туманны, так как, при отдаленности их, столкновение английских и русских интересов не выявляло во всей его важности; сообщения о том, что двинуты туда войска, не представлялось более знаменательным, чем вести о первых пограничных беспорядках в январе. Но в политическом мире известие это вызвало сильное волнение, в рядах же оппозиции началась тревога, связанная с ожиданием крупных событий.

Из всех членов партии это чувство сильнее всего говорило в Лодере. Он всю жизнь интересовался восточным вопросом, хорошо изучил его и сразу понял важность известий. Сидя за столом Чилькота, окруженный письмами и газетами, он забыл о завтраке, забыл о своих личных интересах, об опасностях и радостях, волновавших его накануне, и стал мысленно представлять себе карту Персии, свершая путь из Мерва в Мешед, из Мешеда в Герат, из Герата в Индию. Не факт восстания интересовал его, а то, что русское войско переступило границу и утвердилось в двадцати милях от Мешеда, который был предметом русских притязаний со времени Петра Великого.

Несколько часов спустя, Лодер получил срочное телефонное извещение, приглашавшее его в редактору «St.-George's Gazette», Лэкли, и ответил, что сейчас же придет: он знал, что в редакции этой газеты он узнает самым достоверным образом об отношении партии к событиям. Еще не было двенадцати часов, как он уже входил в редакцию и, проходя по корридорам и комнатам, где кипела газетная работа, почувствовал новый прилив энергии. Он быстро прошел в кабинет редактора. Лэкли сидел за столом, делая отметки на разложенных вокруг него первых изданиях вечерних газет. Он курил большую сигару и, при входе Лодера, поднял глаза, не отрываясь от работы.

– Здравствуйте! Хорошо, что вы пришли, – коротко сказал он. – Присядьте, пока я просмотрю «St.-Stephen».

Его деловитость понравилась Лодеру. Кивнув ему головой, он подошел в топившемуся камину, и в продолжение нескольких минут Лэкли продолжал работать. Наконец он выпустил из рук газету и откинулся на стуле.

– Ну, что же вы скажете? – спросил он. – Занятный завязался узел, не правда ли?

Лидер обернулся к нему.

– Да, – сказал он спокойно, – дело серьезное.

Лэкли засмеялся и затянулся сигарой.

– Что-то скажут Сэвборо и его компания? Они могли бы заранее предвидеть это, если бы вообще умели рассуждать… Неужели они действительно верили, что Россия станет спокойно выжидать, пока шах будет устраивать игрушечную мобилизацию?.. Но куда вы девались вчера? Мы точно предчувствовали все это у Брамфелей. Фрэд зашел на минутку туда, и мы потом отправились вместе в клуб, и были там, когда пришло первое известие. Все были страшно возбуждены.

– Могу себе вообразить! – сказал Лодер взволнованным голосом.

Лэкли посмотрел на него, потом быстро наклонился вперед и положил локти на стол.

– Воображать мало, Чилькот, – стал он внушительным тоном. – Вы должны отнестись к этому активно. – Он сказал это быстро и решительно, а затем остановился, ожидая эффекта своих слов. В его голосе прозвучало нечто, остановившее внимание Лодера. Он чувствовал, что краснеет.

– Активно? Что вы хотите этим сказать? – спросил он. Лэкли опять поглядел на него, затем быстрым движением отодвинул свой стул назад.

– Да, – сказал он, – старика Фрэда никогда не обманывает его чутье. Он прав. Вы – самый подходящий человек.

Все еще спокойно, сдерживая внутреннее волнение, Лодер отошел от камина, взял стул и подсел к столу Лэкли.

– Скажите мне точно, что вы хотели сказать? – спросил он своей старой, отрывистой манерой.

Лэкли посмотрел еще на него с видимым удовольствием, затем решительным жестом бросил докуренную сигару.

– Вот что, милый мой, – сказал он. – Кое-где скоро образуется брешь, и Фрэд считает вас самым подходящим человеком для заполнения пустого места. Пять лет тому назад, во время бундар-абаской истории, вы очень удачно выступили и подавали большие надежды. А репутация дельного человека держится очень упорно, даже когда дальнейшее ее не оправдывает. Вы опустились с тех пор, – прямо вам говорю. Но, может быть, это было только к лучшему, и вы созрели в бездействии, – это бывает. Я сам уже было махнул на вас рукой, но за последние месяцы изменил свое мнение.

Лодер опять задвигался, взволнованный наплывом чувств. Каждое слово Лэкли поднимало в нем чувство гордости, возвышало в нем сознание личной силы.

– Ну, так что же вы хотите сказать? – спросил он.

Лэкли улыбнулся.

– Мы все знаем, что министерство Сэвборо – как бы сказать? – не крепко держится на ногах, – сказал он. – Сэвборо строит свой карточный домик слишком высоко. Опрокинется он. Может быть, конечно, падет военное министерство, а может быть очистится и портфель иностранных дел!

Они обменялись взглядом взаимного понимания.

– Вы, конечно, понимаете, что дело не в том, что Россиая вступила в Персию, а в том, уйдет ли она оттуда, когда восстание будет подавлено. Поверьте мне, Чилькот, что через неделю нам сообщат, что восстание подавлено, но что Россия не отозвала войска, а напротив того, спокойно утвердилась в Мешеде. Если эти известия прибудут до пасхальных каникул, то можно будет настоять на том, чтобы продолжить сессию. И если действовать как следует, то Сэвборо не сдобровать.

Лодер сидел, не произнося ни слова. Перед ним открылись головокружительные перспективы. Самые фантастические мечты вдруг превратились в осязательную действительность – явилась возможность оправдать себя и свой обман. Он нагнулся и, облокотившись на стол, опустил голову на руки. Лэкли не выводил его из раздумья. Занятый интересами газеты и своей политической партии, он был совершенно равнодушен к чувствам человека, сидевшего перед ним, хотя и понимал, что его волнует возможность сыграть видную политическую роль. Наконец, он прервал молчание, невыносимое дли его живого темперамента, взял карандаш и ударил им по столу.

– Послушайте, Чилькот, – сказал он, – надеюсь вы не сомневаетесь в себе?

При звуке его голоса Лодер поднял лицо; оно было очень бледно, но на нем отражались энергия и решимость.

– Нет, Лэкли, – сказал он медленно. – В такой момент человек не имеет права сомневаться в себе.

XIX.

Таким образом Лодер освободился от одной ответственности, чтобы принять на себя другую. С 27-го марта, когда Лэкли изложил свою политическую программу в редакции «St.-George's Gazette», и до 1-го апреля он был центральным лицом в движении, поднятом в консервативных кругах. Лэкли верно определил положение дела в то утро, и все последующие события оправдывали его предсказания.

Зорко следя за действиями России, Фрэд спокойно организовывал свои силы и укреплял свою позицию, и Лодер научился многому в эти знаменательные дни у мудрого вождя своей партии. Сам он был всецело поглощен интересами минуты, забыв о Чилькоте, и отдавал всю свою энергию, весь свой талант делу, которое требовало большего напряжения сил. Нужно было все подготовить и выжидать. Еслибы Россия, подавив восстание, вернулась в свои пределы, довольствуясь лаврами усмирителя, ничто бы не изменилось. Но если бы предсказанное Лэкли наступательное движение России произошло до пасхальных каникул, то началась бы борьба, которая длилась бы всю следующую сессию. А тем временем вождь оппозиции должен был бы выжидать, охраняя свое достоинство.

31-го марта Лодер был приглашен на завтрак к Фрэду. Его задержали известия из Варка, и он пришел несколько минут позже назначенного часа. Войдя в гостиную, он там застал маленькое общество из трех человек – Фрэда, лэди Сару и Еву. Когда он вошел, все замолчали и обратили взгляды в его сторону. Прежде всего он поспешил поздороваться с лэди Сарой, потом быстро взглянул на Еву, обрадовавшись при виде её. Он пожал руку Фрэду и опять взглянул на Еву, ожидая, что она заговорит с ним. Она встретила его взгляд и улыбнулась в ответ. В улыбке её выражалось прощение и теплое, почти нежное сочувствие. Он понял, что она не сердятся на него за то, что после их знаменательного разговора он не старался еще раз увидеться с нею; она, видимо, вполне сочувствовала его работе. Мысль об её улыбке осветила для него весь завтрак, и он почувствовал еще сильнее обаятельную атмосферу дома Фрэдов и личное очарование своего партийного вождя: в его доме Ева незаметно увлекалась общими интересами и становилась из пассивной зрительницы сочувствующею единомышленницей.

Разговор за завтраком сейчас же перешел на политические темы, и среди мирной беседы их застигла весть о событии, которое должно было отметить этот знаменательный день.

Дверь вдруг раскрылась без предварительного доклада, и вошел Лекли с крайне возбужденным выражением лица. Не замечая присутствующих дам, он прямо подошел в Фрэду и положил перед ним распечатанную телеграмму.

– Это оффициальное извещение, – сказал он. Потом, оглянувшись, он подошел к лэди Саре и извинился. – Простите, – сказал он, – но мне так хотелось первому принести эту весть.

Лэди Сара поднялась и протянула ему руки.

– Я отлично понимаю вас, мистер Лэкли, – сказала она взволнованным голосом, и глаза её обратились на мужа. Один только Фрэд сохранял полное спокойствие духа. Он сидел молча и вчитывался в столь важные для него вести, Ева вскочила со стула и, наклонившись над плечом Фрэда, прочла телеграмму. Потом она подняла голову и лицо её просияло.

– Какое счастье быть мужчиной! – воскликнула она, и взгляды её и Лодера невольно встретились.

* * *

Таким образом определилась задача Лодера, и среди наступившей быстрой смены событий, в виду необходимости действовать быстро и решительно, он совершенно забыл о Чилькоте. Колебаться было уже некогда, и под давлением событий он выступил с нападками на правительство в заседании, которое следовало за завтраком у Фрэда. В этот памятный день 1-го апреля в парламенте чувствовалась атмосфера приближающейся бури. Палата была переполнена; на скамьях оппозиции чувствовалось единодушие, воплотившееся в фигуре Фрэда. На министерских скамьях чувствовалась несомненная тревога. Но, несмотря на все эти признаки готовящегося боя, начало заседания прошло бесшумно, в виду безжизненности всех дел, поднимаемых министерством Сэвборо. И только когда речь зашла о пасхальных вакациях, определилась возбужденная атмосфера, и в собрание влилась жизнь. Тогда медленно поднялся Лодер, и все глаза обратились на него.

Много любопытных инцидентов связано с речами парламентских ораторов, но едва-ли на чью-либо долю выпадало говорить в первый раз при таких условиях, как Лодеру. Из всех собравшихся в этот день в палате, один только человек понимал всю трудность положения Лодера, – и это был сам Лодер.

Он медленно встал и простоял несколько секунд молча, выпрямившись и положив пальцы на листки, лежавшие перед ним. Молчание его усилило общее внимание. Оно могло быть признаком самоуверенности, или напротив, упадка нервов в решительный момент, – а то и другое представляло во всяком случае интерес. Все глаза обратились на него. На дамской галерее Ева стиснула руки, охваченная тревогой; Фрэд быстро и зорко взглянул на человека, которому доверился наперекор осторожности, и потом лицо его приняло прежнее внимательное, спокойное выражение. В этот момент Лодер поднял голову и начал говорить.

В первую минуту он, по неопытности, заговорил слишком тихо. Наступила томительная минута. У Евы беспомощно опустились руки. Иронические взгляды противников оживились. Один только Фрэд не менял выражения лица, оставался спокойным, внимательным, но легкая улыбка мелькнула в глубине глаз. Лодер опять на секунду остановился. Страшный миг которого он ждал, наступил; теперь он уже знал, что говорить. Он выпрямился и снова заговорил; на этот раз голос его громко и ясно раздавался по всей зале.

Лодер твердо решил заранее, в каком тоне он будет говорить. Верный традициям консервативных ораторов, он скорее маскировал, чем обнаруживал свое естественное красноречие. Случай для проявления своего таланта он мог оценить впоследствии; теперь же следовало только выразить взгляды и чувства своей партии как можно яснее, логичнее и убедительнее. Спокойно стоя на месте Чилькота, он понимал всю сообразность и значительность своего положения, и это, может быть, придавало особую вескость его тону. Всегда было важно возбудить интерес палаты к британской политике в Персии. Потом уже интерес разгорался очень быстро, но вся величайшая опасность заключалась в невнимании со стороны аудитории. Но этой опасности Лодер избегнул именно благодаря тому, что понимал трудность своего положения.

Говоря спокойным, властным голосом, который сам подчиняет себе слушателей, он стал излагать свои взгляды сильно и беспристрастно. Он очень ловко упомянул о восточном движении России на юг, в персидскую территорию, с древности, когда, по иронии судьбы, Россия и Англия совместно вступили в Персию с согласия московского князя. То же стремление, объяснял он, продолжается и до сих пор, хотя Россия, уже давно отчужденная своими интересами и желаниями от своего прежнего союзника, сделала шаг, имеющий важное значение в глазах всякого мыслящего человека. Со спокойной настойчивостью Лодер указал на особенности положения Мешеда в далекой Хорасанской провинции, его близость от Персидского залива, где сосредоточены британские силы, и, следовательно, об опасности, грозящей сотням промышленников, которые, опираясь на британский протекторат, пробивают себе путь из Индии, из Афганистана, – даже из самой Англии.

Продолжая развивать свою мысль, Лодер заговорил о британских подданных, которые могут обратиться, в случае личной или коммерческой опасности, за помощью только в ближайшее консульство, и указал на беспомощность таких изолированных консульств и на силу России, которая может действовать по собственному усмотрению; ничто не может остановить её напора: Англия далека, а Персия бессильна…

Изложив все это, он вернулся к исходному пункту своей речи – к протесту против распущения палаты без взятого на себя правительством обязательства принять меры для защиты британских интересов в Мешеде и во всей Хорасанской области.

Партия была очень довольна речью Лодера. Эффект был несомненно большой. Если требование оратора и не было удовлетворено, то во всяком случае он вызвал раскол по вопросу о прекращении сессии, и правительство уже не имело на своей стороне большинства. У Лодера самого было чувство, что он, наконец, оправдал себя. До этого дня он один знал о своей силе, теперь она обнаружилась для многих, и он не мог не почувствовать удовлетворения. Первым знаком успеха было то, что Фрэд подошел к нему, отвел его от других и крепко пожал ему руку.

– Мы гордимся вами, Чилькот, – сказал он; потом, глядя ему в лицо, он прибавил более серьезным тоном:– Но думайте всегда только о будущем; не увлекайтесь настоящим, – каким бы светлым оно ни казалось.

При первых словах Фрэда Лодер вспыхнул от гордой радости, но конец фразы остудил его пыл. Он мысленно увидел всю опасность своего фальшивого положения, и чувство торжества покинуло его. Он невольным жестом отдернул руку.

– Благодарю вас, сэр – сказал он. – О вы правы: не следует забывать, что есть будущее.

Старик удивленно посмотрел на него, потом, не входя в дальнейшие рассуждения, предложил ему пройти к дамам.

– Я знаю, что моя жена хочет увлечь вас к нам, – сказал он.

Но радостное настроение Лодера прошло. Он стал бояться поздравлений лэди Сары и, главное, молчаливой похвалы во взгляде Евы. Он уклонился от приглашения под предлогом нервной усталости.

– Я вас только попрошу выразить Еве мою надежду, что она осталась довольна мной.

Сказав это, он простился с Фрэдом, вышел один из парламента и, подозвав кэб, поехал в Гровнор-Сквер. Возбуждение, охватившее его час тому назад, совершенно исчезло; он чувствовал только суетность всех своих желаний. Ни внизу, ни на лестнице никого не было, и в кабинете он тоже никого не застал. Грининг был в числе тех, которые наиболее внимательно следили за его речью в палате. Войдя в комнату, он инстинктивно подошел в столу и остановился. Над кучкой нераспечатанных писем лежал желтый конверт с телеграммой – той, о которой он бессознательно сейчас же подумал в момент поздравления Фрэда.

Он спокойно взял ее, открыл, прочел и с внимательной осмотрительностью, которая вошла у него в привычку, поднес ее в камину и бросил в огонь. Сделав это, он просмотрел письма Чилькота, сделал нужные отметки на полях и приготовил их для Грининга. Затем он с тем же спокойствием вышел из комнаты, спустился с лестницы и вышел на улицу.

XX.

На пятый день после знаменательного 1-го апреля, в который Чилькот отозвал Лодера и вернулся к своей прежней жизни, он вышел из дому и направился к Бонд-Стриту. Хотя утро было ясное и теплое, на нем было тяжелое пальто и теплые перчатки. Он шел, прижимаясь в домам, боясь солнца и света, и все дрожал от холода, который преследовал его в последнее время.

Ему было очень не по себе. В старую его жизнь вошло слишком много новых обязательств и забот. Он тяготился своей жизнью до встречи с Лодером; тогда она, как сеть, запутывала его ноги, – но теперь эта сеть опутала все его существование. Он не был свободен даже у себя дома. Присутствие другого человека наложило отпечаток на все. Кукла, которую он вздумал поставить на свое место, оказалась живым человеком, завладела его жизнью, его положением, его личностью – только по праву более сильного. Чилькот шел по Бонд-Стриту в солнечный весенний день, и чувствовал себя среди хорошо одетой толпы жалким парией. Он возмущался всем этим, но только про себя; восстать открыто против Лодера он не решился бы, зная, что не может обойтись без него. Его порочная страсть овладела им теперь еще сильнее, – а между тем только голос Лодера мог сказать: откройся, Сезам!

Чилькот шел без всякой цели. Он пробыл дома всего пять дней, но уже мечтал о тихих комнатах Лодера в Клифордс-Инне, как о желанном убежище. Его ужасала быстрота, с которой вернулась к нему жажда покоя. Погруженный в мысли, он шел скорыми шагами; потом вдруг что-то остановило его. Кто-то из медленно движущейся нарядной толпы назвал его по имени, и, обернувшись, он увидел Лилиан Аструп. Она выходила из ювелирного магазина, и когда он обернулся, она остановилась и протянула ему руку.

– Вас-то я и хотела видеть! – воскликнула она. – Куда вы пропали? Я вас совсем не вяжу с тех пор, как вы сделались политическим деятелем и перестали быть обыкновенным членом парламента. – Она мягко улыбнулась, и её улыбка подходила в легкому весеннему воздуху, как вся она подходила к приятной и ничтожной светской болтовне, которую завела с Чилькотом. Он взял её руку и удержал в своей, с каким-то внутренним облегчением глядя на её нежное лицо, светлое суконное пальто, мягкий мех и пучок роз на муфте.

– Какой у вас хороший вид! – сказал он невольно.

Она опять засмеялась.

– Это уже мое неотъемлемое право. Но я, действительно, рада, что встретила вас. Я теперь ищу людей, умеющих все угадывать чутьем.

Чилькот взглянул на нее.

– Опять сильно истратились? – спросил он сухо.

Она нежно улыбнулась.

– Джэк! – с жалобным упреком произнесла она.

Он засмеялся.

– Понимаю. Вы переменили министра финансов. Я нужен для чего-нибудь другого.

– Вы всегда нужны, – мягко сказала она, но её слова вернули его в прежнему недовольству собой, из которого она его вывела на минуту своим присутствием.

– Я очень рад, что встретил вас, – сказал он. – Но жаль, что должен покинуть вас – мне некогда. Я зайду к вам как-нибудь днем или вечером, когда вы будете одна.

Он стал поправлять воротник своего пальто и высматривал, как бы ему свернуть на Оксфорд-Стрит. Но Лилиан снова улыбнулась – она отлично знала Чилькота и все его капризы.

– Ну, можно ли стесняться временем, Джэк? – сказала она. – Торопиться все равно нечего, а если вам нужно поехать куда-нибудь, то мотор привезет вас быстрее, нежели кэб, – сказала она, указывая на изящный автомобиль, стоявший у панели. У неё был такой очаровательный вид, и она так настойчиво влекла за собой Чилькота, что тот наконец, после легкого колебания, последовал за ней.

– В Гайд-Парк, и поезжайте медленно! – приказала Лилиан, садясь в мотор и указывая место против себя.

Они быстро и мягко помчались по Бонд-Стриту к Марбль-Арч, и когда они въезжали в ворота, Лилиан пристально поглядела на своего спутника.

– Удивительно, удивительно! – вдруг воскликнула она, и в ответ на удивленный и слегка раздраженный взгляд Чилькота быстро прибавила:– Не злитесь, я вам объясню. Меня сегодня поразило то же, что тогда на вечере у Бланш, когда вы взглянули на меня поверх головы Леонарда Кэна. Помните?

Чилькоту стало не по себе.

– Да, да, – поспешно сказал он, жалея, что Лодер, слишком занятый политическими интересами, не рассказал ему о подробностях своего последнего заместительства.

– Я тогда не могла сказать вам правду, – продолжала Лилиан. – Не могла же я объяснять в присутствии толпы гостей, что меня поразил тогда вовсе не контраст ваших темных волос с рыжими волосами Леонардо, а нечто другое: поразительное сходство… – она остановилась, не закончив фразы.

Автомобиль мчался довольно быстро, и езда на свежем воздухе была очень приятна. Но всякое удовольствие исчезло для Чилькота; в нем проснулась смутная тревога.

– Какое сходство? – быстро спросил он. – Всякое сходство – обман воображения.

Лилиан снова взглянула на него слегка удивленным взглядом.

– Однако, еще недавно вы сами… – начала она.

– Глупости! я всегда отрицал сходство; Ничего подобного в действительности не существует, и нелепо думать о том, чего нет.

Лилиан продолжала внутренно удивляться. Она сама была уверена, что на вечере у сестры видела действительно Чилькота. Она была тогда слишком занята своими мыслями и не присматривалась к нему, хотя смутно припоминала потом, что у него был тогда необыкновенно здоровый вид. И она снова вспомнила об этом теперь, глядя на его лицо с несомненными, хотя и незаметными для ненаблюдательного глаза следами его порока: неподвижностью взгляда, нездоровой желтизной кожи.

Отражение её мысли, очевидно, заметно было на её лице, потому что Чилькот беспокойно задвигался на своем месте.

– Ах, да, – сказал он, оживившись: – вы хотели мне что-то сказать?

Он рад был перевести разговор на другую тему.

Она задумчиво поднесла муфту к лицу.

– В сущности это так, пустяки, – сказала она., – Я знаю, что мы иногда догадливы, а мне нужно разгадать тайну одного приключения, которое было у меня в жизни. – Лицо её приняло сосредоточенный вид, но она заметила беспокойство в чертах Чилькота и переменила выражение лица.

– Ну, да это скучно, – мягко сказала она. – Не буду я вам надоедать, – насладимся приятной прогулкой, а посоветуюсь я с вами уже в другой раз.

– Ну да, отлично, в другой раз, – с радостью подхватил Чилькот. – А теперь, не будем больше об этом думать. Отложим разговор до другого раза.

– Хорошо. – Она откинулась на спинку сиденья. – Вы как-нибудь придете ко мне обедать, и мы поговорим. Я так мало вас вижу теперь! – прибавила она тихим голосом.

– Вы несправедливы, дорогая, – свивал Чилькот. Тон его звучал бодрее и увереннее. – У меня отнимает все время глупейшая политика. Я бы рад быть с вами постоянно, – если бы это от меня зависело.

Она подняла глаза на высокие голые деревья. На лице её отразилось удовольствие, гордость и некоторое недоверие.

– Так, значит, вы приедете обедать? – сказала она на конец. – Назначим сейчас же день.

– Отлично, назначим! – быстро подхватил он. – Можно назначить сейчас же. – С внезапным порывом любезности он расстегнул пальто, сунул руку в карман и вынул записную книжку – ту же, которую Лодер с таким вниманием и интересом рассматривал в первое утро в доме Чилькота.

– Ну, какой день вы предпочитаете? – спросил Чилькот, быстро переворачивая страницы книжки. – Четверг занят; пятница и суббота – тоже. Какая досада! – сказал он, продолжая быстро говорить.

Лилиан заглянула в книжку.

– Вот прелестная книжка! – сказала она. – Но к чему эти синие кресты? – она коснулась одной страницы пальцем в перчатке.

Чилькот быстро захлопнул книжку и засмеялся с некоторым смущением.

– Кресты? Чтобы напоминать мне о наиболее важных делах. Вы ведь знаете, какая у меня отвратительная память. – Ну, так что же, какой день хотите? Скажем, в понедельник на будущей неделе.

– Это слишком далеко, – сказала она с сожалением и нежностью. – Почему не завтра? – она перевернула страничку назад. – Тут, кажется, есть свободное местечко.

– Завтра? Я… – он остановился.

Но она стала настаивать, и трудно было противиться нежному тону её просьбы. Она привыкла видеть в Чилькоте своего верного рыцаря, и теперь боялась, что дела отвлекут его от неё. Не будучи в состоянии отказать ей, он быстро вписал что то в пустое место на странице. Она следила за ним с радостным лицом.

– Джэк, милый, – сказала она, – как я буду рада! – Но когда он показал ей книжку, лицо её вытянулось: «Обедать – 33, Кадоган-Гарденс. Поговорить с Л.», прочла она. – Однако, вы забыли главное, – сказала Лилиан: – отметку синим крестом; вот у вас синий карандаш.

Она взглянула на него, радуясь своей победе, и с деловитым видом сделала сама большой синий крест. В эту минуту мотор поехал медленнее и остановился, так как шоффёр ждал дальнейших приказаний. Лилиан предложила завезти Чилькота в его клуб, но он отказался, и когда они выехали из парка, он простился с ней.

– Я тут сойду, – сказал он. – Благодарю вас за очаровательное утро. – Поспешно пожав ей руки, он встал и вышел из мотора, затем еще раз кивнул ей, сняв шляпу, и быстро пошел вперед, не оглядываясь. На него напало такое состояние, что он мог думать только о себе: мысль о Лилиан, о назначенном свидании, сразу вылетела у него из головы.

Лилиан задумчиво поглядела ему вслед, и только когда он подозвал кэб, она прилезала шоффёру ехать домой.

XXI.

В тот же день, когда Чилькот расстался с Лилиан, – но только в три часа пополудни, – Лодер, переодетый в платье Чилькота и перекинув через руку его тяжелое пальто, направлялся из Флит-Стрита на Гровнор-Сквэр. Он шел твердым, не слишком быстрым шагом и, войдя в дом, поднялся по лестнице, а затем не прошел, по обыкновению, в комнаты Чилькота, а прямо направился в гостиной Евы – и остановился у двери. Он постучал, но, не получив ответа, повернул ручку и вошел в комнату. Строгое убранство средней по величине гостиной нравилось ему гармонией темных тонов. Отсутствие дамских безделушек, шкафы с книгами в драгоценных переплетах, бронза, темные тона цветов фиалок и темных роз создавали строгую гармонию. Лодер медленно подошел в камину. В эту минуту вошла Ева, одетая для прогулки, и быстро прошла по комнате. Увидев Лодера, она остановилась, вопросительно взглянув на него. Он думал о том, что обстановка комнаты, устроенной, очевидно, по вкусу Евы, гармонично дополняет прекрасный образ хозяйки. Ева продолжала пристально глядеть на него, ожидая объяснений.

– Джон, ты? – спросила она с некоторым недоумением.

Он решительно направился в ней.

– Взгляни на меня! – сказал он спокойно. Странность этих слов ее, по-видимому, не удивила.

– Я сейчас же поняла, когда увидела тебя здесь.

Его удивил радостный звук её голоса, но удивление сменилось сейчас же другим чувством.

За пять дней изгнания он больше всего думал о том, как ему восстановить дружеские отношения с Евой. Он вспоминал о том вечере, когда с трудом устоял против соблазна, и о том, как он решил избегать Евы, чтобы быть подальше от опасности. В одинокие дни в Клифордс-Инне он нашел более достойный исход для сильного человека, и когда Чилькот снова призвал его, он решил не избегать Евы, а всецело отдаться политическим интересам Чилькота, и этим убедить себя, что ничто другое не занимает его мыслей.

– Ну, что? – медленно сказал он:– трудно было тебе сохранять доверие ко мне за последние пять дней? – спросил он.

Ева обернулась к нему. Глаза её сверкали полнотой жизни, щеки зарумянились от весеннего воздуха.

– Нет, – ответила она доверчиво. – Я все-таки верила. Новообращенные всегда наиболее тверды в своей вере. – Она засмеялась с легким смущением и взглянула на него.

Он порывисто перешел через всю комнату в окну.

– Ева, – сказал он, не оглядываясь, – мне нужна твоя помощь.

Он услышал за собой шелест её платья, и понял, что взял верный тон. Женщин всегда трогает обращение к ним за помощью.

– Ты знаешь… мы все знаем, что теперь острый момент политической жизни, – он все еще глядел в окно. – Теперь более, чем когда-либо, я должен готовиться в битве… – Он остановился, медленно обернулся, и глаза их встретились. – Для того, чтобы добиться чего-нибудь, – нужно сосредоточиться на одном, на одной цели. Человек должен забыть…

– Что у него есть жена? – мягко докончила Ева. – Я тебя понимаю.

Она сказала это без видимых признаков огорчения, очень определенно и просто, но Лодеру вдруг перестал нравиться выдуманный им план действия. Отсутствие оппозиции ослабила его энергию.

– Этого я вовсе не хотел сказать, – быстро ответил он совершенно голосом Чилькота, и подошел в ней ближе. – Ты слишком быстро делаешь заключения. Я хотел объяснить…

– Как раз то, что я поняла, – сказала Ева и улыбнулась. – Какие мужчины умные, и какие, вместе с тем, глупые? Стоит женщине выказать вам интерес, как вы уже боитесь, как бы она не стала вам помехой, и стараетесь спасти положение. – Она говорила это с легкой усмешкой, продолжая твердо глядеть ему в глаза.

– Ты думаешь, что проявляешь большой дипломатический такт, – спокойно продолжала она. – А на самом деле все это очень прозрачно… Я бы поняла с первой фразы, – если бы не знала все это прежде, чем ты заговорил.

Лодер хотел ей возразить, но она не дала. – Нет, – сказала она, улыбаясь. – Нечего было затевать это. – И знаешь, почему? – Потому, – сказала она медленно, в ответ на изумленный взгляд Лодера, – что для женщины, которая питает интерес к человеку, его карьера важнее всех её чувств и эгоистических желаний.

Они на минуту встретились глазами, потом Лодер быстро отвернулся. Она поразила его своим пониманием, своей необычайной личной силой. Он поднял голову, и их взгляды встретились.

– Прости меня! – сказал он искренно и просто.

XXII.

После разговора с Евой, Лодер перешел в кабинет и всю остальную часть дня и вечера провел за работой. В час ночи он отпустил Грининга и прошел в спальню Чилькота. Он стал медленно раздеваться, вспоминая с чувством отрады о разговоре с Евой. На туалетном столе он увидел записную книжку Чилькота, взял ее и стал медленно читать страницу за страницей. Это ныряние в жизнь и дела другого человека все еще казалось ему какой-то лотереей, в которой можно вытянуть иди выигрышный, или пустой билет. Это чувство еще не ослабело в нем. Сначала он медленно переворачивал страницы, потом все быстрее. Он не знал, что его ждет в ближайшие дни. Чилькот так торопливо нагрянул в Клифордс-Инн днем, что некогда было предлагать лишние вопросы. Лодер поспешно перечитывал записи, потом вдруг остановился и улыбнулся.

«Ну, и крест, – точно могильный памятник!» – подумал он, увидав большую отметку синим карандашом. Он опять улыбнулся и поднес книжку к свету: «Обедать – 33, Кадоган-Гарденс, в 8 часов. Поговорить с Л.», прочел Лодер. Он задумался и опять обратил внимание на крест. «Очевидно, он хотел, чтобы я непременно заметил. Но почему он точнее не объяснил?» Потом вдруг лицо его осветилось пониманием. Он вспомнил просьбы Лэкли, чтобы он пришел к нему к обеду на Кадоган-Гарденс, для беседы о политических перспективах.

Очевидно, Лэкли написал ему во время его отсутствия, и Чилькот, сделав пометку в книжке, снял с себя дальнейшую ответственность. Но едва-ли такое приглашение могло быть сделано на словах; Чилькот был в очень угнетенном состоянии с тех пор, как вернулся домой, и не запомнил бы сказанное ему устно. Но Лодер, увлеченный другими мыслями, не подумал об этом. Утром, поглощенный работой, он не проверил, действительно ли на Кадоган-Гарденс живет Лэкли. К семи часам он оделся, занятый мыслями о предстоящем обеде и всех возможных результатах беседы с редактором «St.-George's Gazette». Ему льстило внимание Лэкли, верившего в него, и, уходя из дома Чилькота, он почувствовал прилив новых сил. Внизу он встретился с Евой, и когда сказал ей, что едет обедать к Лэкли она взглянула на него с доверием и гордостью; теплота тона, которым она выразила свое сочувствие, еще более подняла бодрость Лодера.

Когда Лодер нажал электрический звонок в доме на Кадоган-Гарденс, у него было какое-то мрачное предчувствие. Внешний вид дома, белая дверь и массивный серебряный молоток поразили его претенциозностью и показной роскошью, непонятной в таком человеке, как Лэкли. Он даже проверил, тот ли это нумер дома, но увидел, что не ошибся. Дверь отворилась, и Лодера все не покидало чувство несоответствия обстановки с хозяином. Прежде, чем он успел обратиться с каким-либо вопросом в слуге, тот предупредил его:

– Пожалуйте в белую гостиную, сэр. Позвольте снять пальто.

Уверенный и развязный тон лакея изумил его. Он молча поднялся за лакеем по лестнице. Наверху он опять хотел было назвать имя хозяина, но в это время лакей быстро и тихо прошел внеред и раскрыл дверь.

– Мистер Чилькот, – доложил он.

Первое впечатление Лодера было, что он очутился в необычайно роскошной комнате, погруженной в мягкий полусвет. Потом все внешнее исчезло для него: какая то фигура поднялась с кушетки, когда назвали имя Чилькота, – и Лодеру показалось, что все в комнате исчезло, и она одна стоит в пустоте. Но он сделал усилие над собой и, сам изумляясь своему спокойствию, медленно пошел ей навстречу. Может быть, лучше было бы немедленно отступить и предупредить этим много неприятностей; но Лодера привлекал риск, и он пошел навстречу опасности.

Лилиан подождала, пока он подошел к ней, и протянула ему руку.

– Джэк, – сказала она, – какой вы милый, что не забыли!

Голос и слова явственно дошли до его слуха и раз навсегда уничтожили всякие сомнения относительно характера отношений между Чилькотом и этой женщиной. Это открытие навело его сейчас же на мысль о Еве, и обида за нее придала суровое выражение его лицу. Лилиан не обратила на это внимании, нежно ему улыбалась и подозвала сесть ближе к камину. К счастью, сама она села на диване лицом в огню, так что Лодер оставался в тени, и это отдаляло непосредственную опасность обличения. Несколько минут они сидела молча. В комнате все странно возбуждало нервы; мягкий свет огня, запах роз, тихий и ласковый голось Лилиан. Лодеру становилось душно, и он сел выправившись, стараясь не поддаваться расслабляющей атмосфере.

– Почему вы не курите? – спросила Лилиан после короткого молчания. – Надеюсь, сегодня вы в хорошем настроении и не будете опять откладывать беседы? – Она взглянула на него и улыбнулась.

Лодер совершенно не знал, что сказать, и Лилиан, тщетно ожидая его ответа, наконец нахмурилась и поднялась с дивана. Со свойственным ей упрямством, она однако продолжала настаивать на том, чтобы он ее выслушал.

– Джэк, – нежно начала она, – со мной случилось нечто совершенно поразительное, и вы должны помочь мне разобраться в этой таинственной истории.

Она помолчала и медленно проводила рукой по толковой вышивке на платье. Потом она опять взглянула на него.

– Я вам рассказывала, – начала она, – о приключении, которое было в моей жизни, очень, очень давно, задолго до нашего знакомства, – в Италии?

Лодер ничего не сказал, но она не обратила внимания на его молчание.

– Аструп заболел лихорадкой, – продолжала она, – а я уехала, боясь тоже заболеть. Где-то около Пистории наш поезд сошел с рельсов. К счастью, мы были неподалеку от деревушки, где было крайне неудобно, но очень живописно. Я поселилась в маленькой гостинице с моей девушкой и с Коко – моим белым пуделем. Я в тот год увлекалась пуделями. – Она остановилась, задумчиво повернулась к огню, потом медленно поглядела снова на Лодера.

– Я возвращаюсь в моей истории, Джэк, – сказала она. – В игрушечной деревушке был игрушечный мальчик, – сказала она с мягким смехом. – Он был англичанин, и он спас меня. Он жил в одной гостинице со мной, и он… и мы… – Она замялась. – Почему вы молчите, Джэк? – спросила она недовольным голосом. – Вас это, кажется, не интересует? – прибавила она с упреком.

Лодер нагнулся несколько вперед на своем стуле.

– Вы ошибаетесь, – сказал он. – Ваша история меня сильно интересует.

Лилиан продолжала говорить, успокоенная его тоном, – но почему-то не его словами. Она не привыкла к решительному тону Чилькота; но, после некоторого колебания, она продолжала свой рассказ.

– Так вот, он первый явился мне на помощь, так как девушка моя билась в истерике где-то в другом вагоне, а Коко пропал. Прежде всего, я отправила англичанина искать собаку.

Лодер не мог не улыбнуться.

– Ну, и что же, нашел он ее? – тихо спросил он.

– Да, нашел, – сказала она, и тоже невольно улыбнулась. – Бедняжка Коко очутился под обломками багажного вагона. Англичанин, после многих усилий, вытащил его. Коко вышел совершенно невредим – и прогрыз англичанину палец. Коко прелесть, но зубы и нрав у него сердитые. – Она сама засмеялась при воспоминании.

– А вы перевязывали ему рану? – спросил Лодер саркастическим тоном Чилькота.

– Мы жили в той же гостинице, – сказала она, точно этого объяснения было достаточно. Затем она села ближе в Лодеру и коснулась его правой руки. Левая была скрыта в тени подушек.

– Джэк, – сказала она ласково, – я вас позвала, чтобы рассказывать не эту старую историю, а странное продолжение её. – Она погладила его руку. – Ну, так вот. Мы встретились – был роман, потом мы поссорились, и я уехала. Я долго помнила о нем. Он человек, которого трудно забыть. Но главным образом, он сохранился у меня в памяти – из-за вас. Я ведь говорила вам иногда, что вы и ваши глаза мне кого-то напоминают. Это именно его. Но не ревнуйте к нему: он противный. А вы – вы знаете мое мнение о вас. – Она сжала его руку. – Ну, так вот, я его больше никогда не видела с тех пор – и встретила на вечере у Бланш. – Она говорила медленно, выжидая эффекта своих слов, но Лодер ничего не сказал, и только быстро выдернул свою руку из её рук. – Вам эта встреча не кажется необычайной? – спросила она с легким упреком.

Он невольно вздрогнул, вспомнив тот вечер.

– Что же тут удивительного? – сказал он. – Мало ли кто бывает на больших вечерах! Он мог вернуться на родину. Чему тут удивляться?

Она откинулась на кресле.

– Это не так просто, дорогой мой, – сказала она мягко. – Произошло нечто непостижимое. Вот послушайте. Когда я сидела в моей палатке у Бланш, ко мне вошел человек, чтобы я прочла его судьбу в хрустальном шаре. Он пришел, как все другие, и положил руки на стол. У него были сильные тонкие пальцы – вот как у вас, и на среднем пальце левой руки он носил два кольца: тяжелое кольцо с печатью и простое золотое.

Лодер незаметно отодвинул руку, так что она закрылась подушкой. Он даже как-то не чувствовал ужаса от слов Лилиан, он точно давно ждал всего этого.

– Я его попросила снять кольца, – продолжала она. – Он на секунду колебался; я чувствовала, что он колеблется; потом он точно решился, снял их, – и представьте себе, на пальце его был шрам от зубов Коко. Этот человек был тот, которого я знала в Санта-Саларе. Шрам этот я хорошо знала – достаточно его перевязывала.

– Ну, а вы что же сделали, узнав его? – спросил Лодер, с трудом произнося каждое слово.

– В том-то и дело, что я сделала непростительную ошибку, не заговорив с ним сейчас. Потом я уже целый вечер не могла отыскать его. Тотчас же после его ухода, я тоже вышла из моей палатки, сказав, что я проголодалась, прошла по всем комнатам и нигде его не нашла. Одну минуту, – она остановилась и засмеялась, – мне показалось, что я вижу его, но это были вы, когда лицо ваше показалось над головой Леонарда Кэна. Правда, странное совпадение?

Наступило короткое молчание, и Лодер почувствовал, что необходимо его прервать.

– Причем же тут я? – спросил он отрывисто. – Чем я могу быть вам полезен в этой истории?

– Вы должны помочь мне разобраться, в чем дело. Я просматривала список приглашенных у Бланш, и знаю всех, – никто чужой никогда не попадает в дом Бланш. Я спрашивала Блесингтона, но он не помнит, кто приходил последний. Как вы это объясняете, Джэк? – спросила она. – Мне кажется, что вы проницательнее других и наверное можете помочь мне.

Лилиан умела очень убедительно просить и настаивать на своем желании. Она мягко и грациозно подсела в Лодеру, потом опустилась на колени и прислонилась к Лодеру, приподняв лицо; её нежный стан и светлые волосы представляли очаровательную картину при свете огня. Но тот, на которого она хотела произвести впечатление, глядел на огонь, не обращая внимания на нее. Он занят был только одним вопросом: как уйти из этого дома, прежде чем она откроет, кто он?

Лилиан внимательно глядела на него, и его озабоченность разбила её надежды. Потом она вспомнила, что Чилькот становится совсем другим, когда покурит, и стала настойчиво предлагать ему закурить папиросу. Но Лодер решительно отказался.

– Нет, – сказал он, – мне не хочется курить. Поговорим о деле, которое вас интересует. Мне оно тоже кажется любопытным. Так вы хотите узнать, как этот англичанин попал на вечер к вашей сестре и почему он исчез?

Но Лилиан хотела теперь только одного: заставить его курить. И поэтому, вместо ответа, она опустила руку в жилетный кармин Лодера и, нащупав его портсигар, вынула его. Он делал вид, что ничего не замечает.

– А вы думаете, что он узнал вас в палатке? – с упрямой настойчивостью продолжал он.

Лилиап протянула ему портсигар.

– Вот ваши папиросы. Давайте закурим.

Лодер решил сначала, что ему лучше всего подняться с дивана, так как тогда будет легче остаться в тени. Потом он быстро подумал о том, можно ли одной рукой вынуть две папиросы и зажечь их. В это время Лилиан, видя, что лицо его снова омрачилось, положила портсигар на диван и стала мягко гладить его левую руку. Она часто успокаивал Чилькота этим жестом. – Милый, милый Джэк! – говорила она, медленно гладя его руку, начиная с плеча. Лодер понял, что нужно что нибудь сделать, и быстро поднялся. Лилиан с удивлением откинулась назад, невольно ухватившись за его левую руку, чтобы не упасть. Его пальцы очутились в её руках, и он уже не пытался освободить их. Он понял, что судьба против него. Она долго стояла неподвижно и не отпускала его пальцев. Наконец, она заговорила:– Кольца, Джэк? – медленно спросила она, и в голосе её прозвучало недоверие.

Лодер засмеялся, и при этом звуке она опустила его руку и поднялась с колен. В чем заключались её сомнения, она бы не могла определить, но действия её были решительны. Она быстро подошла к камину, нажала кнопку от электричества, и комната наполнилась светом. Лодер растерялся от неожиданности, отступил на шаг назад и опустил руку. Лилиан быстро подошла к нему, взяла руку и стала разглядывать его два кольца.

Женщины делают иногда очень быстрые заключения, – и самое удивительное, что они при этом редко ошибаются. На основании тех данных, которые имелись у Лилиан, ни один мужчина не составил бы себе определенного мнения. Она же сразу припомнила все отдельные обстоятельства, подтверждавшие её подозрения. Она вспомнила свой разговор с Чилькотом о двойниках, вспомнила, как он заинтересовался книгой на эту тему, и как он проклинал свою жизнь с её тяжелыми обязанностями. Она вспомнила также, что сразу узнала глаза человека, глядевшего на нее на вечере у сестры, и наконец вспомнила, как Чилькот избегал говорить о возможности полного сходства двух людей накануне, в Гайд-Парке. Быстро сообразив все это, она подняла голову и медленно посмотрела за Лодера. Он ждал её взгляда и твердо встретил его, так что из них двоих она изменилась в лице, а он оставался спокоен. Но первой заговорила она.

– Вы тот, чьи руки я видела в палатке, – сказала она обычным мягким голосом, но с легкой дрожью возбуждения. Все её пудели, персидские кошки и даже хрустальные шары – все эти прежние забавы были сущим пустяком в сравнении с таким фантастическим происшествием.

– Вы не Джэк Чилькот, – медленно сказала она. – Вы носите его платье, говорите его голосом, но вы не он. – Она видимо стала волноваться. – Нечего молчать и глядеть на меня, – продолжала она. – Я знаю, что говорю, хотя не понимаю… не имею никаких доказательств. – Она остановилась, смущенная твердым взглядом Лодера, и в эту минуту произошло нечто неожиданное.

Лодер вдруг засмеялся полным, уверенным смехом. Сеть, опутывавшая его за последние полчаса и угрожавшая ему гибелью, вдруг порвалась. Он ясно знал теперь, как действовать: Лилиан сама же надоумила его.

Он глядел на нее и улыбался – спокойно и уверенно, как никогда в жизни не улыбался Чилькот, – и затем спокойно высвободил свою руку.

– Самое большое очарование в женщине – богатая фантазия, – спокойно сказал он. – Без неё не было бы красок в жизни – все сводилось бы в серой действительности. – Он остановился и засмеялся. – Я, как мужчина, преклоняюсь перед вашей фантазией, но, именно как мужчина, отказываюсь понимать ваше рассуждение.

Его слова и в особенности его тон – задели ее.

– Понимаете ли вы положение дел? – резко спросила она. – Ведь я могу разрушить все наши планы, какие бы они ни были.

Лодер спокойно глядел ей в глаза. – Я ничего не понимаю, – сказал он.

– Значит, вы сознаетесь, что вы не Джэк Чилькот?

– Я ничего не отрицаю и ни в чем не сознаюсь. Моя личность вполне удостоверена – в каждую минуту я могу найти двадцать человек, которые под присягой подтвердят, что я Чилькот, а не кто другой. А то, что я до сих пор не носил колец, им покажется совершенно несущественным.

– Но вы сознаетесь… мне… что вы не Джэк?

– Я ничего не отрицаю и ни в чем не сознаюсь. Но вас я поздравляю: у вас, действительно, очень пылкое воображение.

Лилиан топнула ногой от досады, но быстро овладела собой. – Докажите мне, что я ошибаюсь, – сказала она. – Снимите кольца и покажите руку.

Лодер заложил руку за спину.

– Я не буду потворствовать детскому любопытству, – сказал он с улыбкой. Она опять вся вспыхнула.

– Знаете, – сказала она, – говорить в таком тоне со мной… неосторожно.

Он снова засмеялся. – Ваши угрозы совершенно напрасны, – сказал он спокойно, глядя на нее.

– Очевидно, – продолжал он, помолчав, – вы грозите распространением этой дикой басни. Вы будете всех уверять, что Джон Чилькот, которого они видят перед собой, не Джон Чилькот, а кто-то другой. Уверяю вас, что это труднее, чем вы думаете. В наше время люди верят только очевидному, только фактам. От вас прежде всего потребуют доказательств. А вы можете только сказать, что Джон Чилькот, который прежде не любил украшений, стал теперь носить кольца. Вы будете затем утверждать, не опираясь ни на чьи свидетельства, что если я сниму кольца, то на пальце окажется шрам, который вы видели на руке другого человека. Уверяю вас, что это все совершенно шатко. – Он остановился, убежденный своей собственной логикой. Будущее, может быть, будет принадлежать Чилькоту, настоящее же принадлежит ему: он сумел предотвратить катастрофу.

– Подождите, пока у вас будут другие доказательства. Тогда мы снова поговорим. А пока…

– А пока? – она взглянула на него и остановилась. Открылась дверь, и слуга, который ввел Лодера, почтительно вошел в комнату.

– Обед подан! – доложил он.

XXIII.

И Лодер обедал у Лилиан Аструп. Такова была условность светской жизни. Он остался к обеду, потому что, очевидно, невозможно было уйти. Лилиан принадлежала к кругу общества, в котором избегают всякого рода скандалов. Лодер это сразу увидел и принял её тактику. Быть может, оба они ели без аппетита, и очень уж много говорили о совершенно безразличных предметах, но главное было сделано. Они обедали, и лакеи за столом не могли заметить ничего подозрительного. А если Лодер ушел тотчас же после обеда и, выйдя из подъезда на улицу, глубоко вздохнул с чувством облегчения, то это касалось только его одного и никому до этого не было дела.

Вернувшись в дом Чилькота, он прошел в кабинет и отпустил Грининга на весь вечер. Но едва только он уселся в кресло и закурил сигару, как в комнату поспешно вошел Ренвик с письмом в руках.

– Это принес человек от мистера Фрэда, сэр, – сказал он. – Велено передать вам в руки. Человек ждет ответа.

Лодер быстро распечатал письмо. Он знал, что во время его отсутствия никакой перемены не произошло, но знал, что Фрэд и его сторонники не доверяют бескорыстью России. Письмо Фрэда возбудило поэтому в Лодере честолюбивые надежды. Он придвинул лампу и стал читать письмо с непобедимым волнением. Фрэд начинал с дружеского упрека Лодеру за то, что он не показывается у них, а затем, со свойственной ему ясностью, он переходил к существу занимавшего их обоих политического положения. Лодер медленно и внимательно прочел письмо и потом, стараясь сохранить внешнюю маску спокойствия, подошел к столу, написал ответ и передал ожидавшему слуге. Когда слуга направился к двери, он его еще раз окликнул.

– Ренвик, – сказал он твердым голосом, – передайте это письмо человеку мистера Фрэда, а потом доложите м-сс Чилькот, что я желал бы видеть ее.

После ухода Ренвика, Лодер стал взволнованно ходить по комнате, потом подошел к камину и стоял спиной к двери, пока не услышал, что повернулась ручка. Он обернулся, думая, что ему принесли ответ от Евы, но сразу весь просиял от удовольствия. В дверях стояла Ева.

– Ева, – сказал он отрывисто, без всяких вступительных слов. – У меня важные новости. Россия, наконец, показала свои когти. Караван одного английского промышленника подвергся нападению шайки казаков в нескольких верстах от Мешеда. Англичане сопротивлялись, но русские были многочисленнее. Два англичанина ранены, и один из них даже умер. Фрэд только-что получил все эти известия, важность которых несомненна. Это как раз то, что нужно для начала действий. – Он сказал это торопливо, и, кончив, выступил на шаг вперед. – Но это еще не все, – прибавил он. – Фрэд хочет начать кампанию с большой речи – и желает, чтобы эту речь произнес я.

Ева взглянула на него, и в её глазах Лодер увидел отражение своих собственных мыслей.

– Что же ты ответил? – спросила она.

Он посмотрел на нее, наслаждаясь видом её раскрасневшегося лица и блестящих глаз. Потом сознание своей силы, радостная надежда проявить ее наконец на деле – вытеснили все другие впечатления.

– Я принял его предложение! – быстро сказал он. – Разве кто-нибудь на моем месте поступил бы иначе?

* * *

На следующий день Лодер продолжал действовать в том же духе, сохраняя решимость и надежду на успех. Он никогда не раскаивался в принятом решении. Заняв место Чилькота, он сначала действовал осторожно, еще не вполне доверяя себе, но действительность захватила его, и, очутившись среди равных себе по способностям людей, он начал понимать свою силу. И тогда в нем проснулось честолюбие, желание проявить себя. Ему с самого начала хотелось уничтожить следы слабости Чилькота, заставить всех поверить в себя, и теперь это инстинктивное желание все более возрастало. На нем осуществлялся процесс всякого творчества; жажда победы способнейшего, глубокая эгоистическая уверенность, что он – самый лучший.

С такими чувствами он вступил в острый период своей двойной жизни. Близившийся политический кризис и его личные отношения к нему захватывали его всецело. Он несколько недель работал с возрастающей энергией, забывая о пище и сне, и в полном смысле слова жил для того решительного часа, который должен был принести ему поражение или победу.

Он редко уходил из дому, забыл о Чилькоте, забыл о Лилиан и мало видался с Евой, всецело поглощенный своей работой. Ева следила за ходом дел с возрастающим интересом. Она не огорчалась тем, что Лодер целыми часами не замечал её существования. Она знала, что все-таки он каждый день войдет к ней в комнату с бумагами или книгами в руках, усядется в кресло и попросит чаю. Это были минуты её торжества и награды. Иногда он просиживал полчаса, молча, в глубоком раздумьи, иногда же – более редко – громко излагал свои теории и мысли, и Ева слушала его, вставляя от времени до времени дельные замечания, но никогда не мешая говорить. Она знала, когда молчать и когда отвечать, когда скрывать свою индивидуальность и когда проявлять ее, и Лодер уходил от неё всегда успокоенный и ободренный.

Он очень усиленно работал все эти дни. По мере приближения срока, когда должен был осуществиться план Фрэда, энергия его возрастала. Но у него были также часы мрачного упадка духа. Он не боялся Лилиан Аструп, но его сильно заботила мысль о Чилькоте. Что, если в самый момент осуществления его надежд Чилькот отзовет его? Лодер настойчиво гнал от себя эту мысль и все усерднее занимался подготовкой речи. Наконец, наступило последнее утро его искуса, и он в первый рас свободнее вздохнул.

Он рано встал в этот день и медленно оделся. Было очаровательное весеннее утро; казалось, что дух весны воплощен в воздухе, в бледно-голубом небе, в солнечных лучах, игравших в зеркале на туалете, озарявших картины в большой комнате Чилькота. Лодеру вспомнилось далекое детство, и он сошел вниз к завтраку в радужном настроении. В столовой его ждала Ева, свежая, юная, в бледно-голубом платье, с фиалками у пояса, – она показалась Лодеру воплощением мечты его юности. Он не отдавал себе ясного отчета в характере своих ощущений; он только чувствовал, что к нему вернулась молодость и что он полон силы и энергии. И как раз в ту минуту, когда он садился за стол к утреннему завтраку и с удовольствием остановил глаза на красивом убранстве стола, на фарфоре и серебре, в тот момент, когда он вдыхал запах фиалок Евы, удар, которого он так долго ждал, и который так медленно надвигался, обрушился на него с удвоенной силой.

XXIV.

Удар обрушился в виде письма, лежавшего у его прибора. Оно было написано на дешевой бумаге измененным почерком и занимало всего пол-страницы. Лодер медленно прочел его, потом положил и увидел глаза Евы, устремленные на него. Опять его чувства отразились в её глазах, и это произвело на него потрясающее впечатление. Он взял письмо и изорвал его в клочки.

– Я должен сейчас же уйти из дому, – сказал он медленно.

Голос его звучал холодно и сухо.

– Как сейчас? – спросила Ева с изумлением. – Без завтрака?

– Я не голоден.

Он встал со стула, машинально подошел к огню и бросил клочки письма в огонь.

Не отвечая на дальнейшие встревоженные вопросы Евы, Лодер быстро прошел в переднюю, взял там шляпу и вышел из дому. По Гровнор-Сквэру он шел быстро, но сохраняя степенный вид, а потом бросился бежать, пока не увидел проезжавший мимо кэб. Он подозвал его, сел, дав адрес кучеру, и уже только тогда, предоставленный своим мыслям, стал медленно приходить в себя и обдумывать свое положение. Сознание наступившей катастрофы наполняло его таким ужасом, что он даже не проклинал судьбу, – охватившее его чувство было сильнее всяких слов. Выйдя у здания суда, он прошел пешком в Клифордс-Инн. Когда он вошел в знакомые ворота, его охватила дрожь; мрачное здание показалось ему гробницей, местом, где погребены умершие надежды, забытые дела и ожидания. Быстро пройдя через двор, он поднялся по лестнице и остановился у входа в свою квартиру. У двери стояла жестянка с молоком – значит, Чилькот еще не встал или, быть может, и ему было не до завтрака. Лодер иронически улыбнулся, подумав это, потом вынул из кармана запасной ключ и открыл дверь.

При входе в маленький корридор, отделявший спальню от кабинета, на него пахнуло чем-то неприятным – запахом виски, смешанным с запахом дешевого табака. Он быстро открыл дверь в спальню и остановился на пороге с выражением брезгливого отвращения. Он не мог с первого взгляда осмотреть все подробности комнаты при полуспущенных занавесях, но, освоившись с темнотой, он ужаснулся.

Комната, имевшая, когда он в ней жил, строгий, почти монашеский вид, была теперь до крайности неряшливой и неуютной. На простом туалетном столе были набросаны окурки, и местами на нем прожжены были темные пятна брошенными с огнем папиросами. На одном углу стола стоял графин с водой и бутылка виски, на другом – опрокинутый стакан. Этот вид был противен до-нельзя. Лодер взглянул на постель, и его охватил ужас. На узком, жестком тюфяке, с которого в беспорядке свешивались простыня и одеяло, спал Чилькот. Он лежал одетый, в потертом старом костюме Лодера, с расстегнутым воротником, с небритым лицом; одна рука обхватила подушку, другая беспомощно свешивалась с постели. Землистое лицо похоже было на маску, и только пробегавшая по нем судорога свидетельствовала, что это – лицо живого человека. Для завершения отталкивающего впечатления, прядь волос отделилась от головы и лежала, черная и влажная, на лбу.

Лодер долго не мог отвести глаз от страшного зрелища, и больше всего его ужасало выступавшее в лице спящего Чилькота сходство с ним самим. Он чувствовал себя связанным с этим человеком узами непонятного физического тождества. Сделав усилие над собой, Лодер отвернулся, подошел в окну, отдернул занавеси, открыл окно и опять подошел в постели. Ему хотелось как можно скорее разбудить Чилькота, чтобы избавиться от леденящего чувства ужаса. Он нагнулся к спящему и стал трясти его за плечо. Чилькот не сразу проснулся. Его отяжелевший мозг не поддавался впечатлениям извне. Наконец, после многократных толчков Лодера, он пришел в себя.

– Лодер? – воскликнул он, вздрогнув. – Это вы! Какое счастье!

Слова эти были так неожиданны, что Лодер невольно отступил на шаг. Чилькот странно засмеялся и поднял дрожащую руку, заслоняя глаза от света.

– Слава Богу! – произнес он. – Так это вы, Лодер? Мне приснился страшный сон. Но, ради Бога, закройте окно! – Он вздрогнул и отбросил назад нависшую на лоб прядь волос.

Лодер молча подошел к окну и закрыл его. Его поразила перемена в Чилькоте – он никогда еще не видел его в состоянии такого полного душевного падении. Чтобы не глядеть на это ужасное лицо, он продолжал стоять у закрытого окна и смотрел на крыши домов.

Чилькот следил за его движениями и стал говорить возбужденным голосом.

– Как хорошо, что вы меня разбудили, Лодер! – сказал он. – Мне снилось, что я в аду, более страшном, чем все обычные описания ада. Там были какие-то невообразимые муки: каждый человек был прикован к своему пороку; то, от чего он погиб, не отнималось у него, а напротив того, навязывалось ему насильно. Вы не можете себе вообразить, как это было страшно! То, к чему человек стремился всю жизнь, неотступно преследовало его. Ужас!.. ужас!

Он умолк, и в наступившем молчании Лодер одумался и собрался с силами. Он решил не вслушиваться в голос Чилькота, не глядеть на его измученное лицо. Он понял, что должен прежде всего думать о своих собственных интересах. В эту минуту Чилькот был совершенно разбит и даже не питал желания воспрянуть. Но через час к нему может вернуться сознание и, вместе с тем, желание, которое вызвало письмо, написанное накануне. Нужно, значит, принять меры. Единственный принцип, в силу которого следовало действовать теперь, это – что жизнь должна принадлежать способнейшему. Чилькоту даны были все условия для успеха в жизни: природный ум, развитие, общественное положение, – и он всем этим пренебрег. Это рассуждение придало силы Лодеру. Он отошел от окна и медленно подошел снова к кровати.

– Послушайте! – начал он, обращаясь к Чилькоту. – Вы написали мне вчера… – Голос его звучал сурово. Он пришел отстоять себя.

Чилькот быстро поднял на него глаза, взгляд его был полон ужаса.

– Лодер! – быстро воскликнул он. – Лодер! Подойдите поближе!

Когда Лодер нехотя приблизился и нагнулся над ним, Чилькот схватил его за руку дрожащими пальцами.

– Послушайте, Лодер! – сказал он вдруг. – Я провел такую ужасную ночь… Мои нервы…

Лодер с отвращением отступил назад.

– Это лишнее между нами, я полагаю, – сказал он.

Но взгляд Чилькота обратился к столу и стал искать что-то среди наваленных на столе предметов.

– Лодер, пожалуйста, – сдавал он, – посмотрите, поищите пузырек с лепешками; он должен быть тут где-нибудь. – Чилькот нервно приподнялся на локте, и глаза его стали тревожно блуждать по комнате. – Ночь была ужасная, нервы мои страшно возбуждены, и я думал…

После первого момента возбуждения, он опять впал в еще большую слабость. Лодер возобновил атаку.

– Чилькот! – строго начал он.

Но Чилькот снова схватил его за руку.

– Найдите мне мои лепешки! – сказал он. – Мне они необходимы, когда нервы не в порядке. – Обезумевши от нервного ужаса, он даже забыл, что Лодер знает его тайну, и машинально повторял привычную условную ложь. Потом вдруг на него опять напал панический ужас, и он устремил на Лодера судорожно возбужденный взгляд.

– Лодер, найдите мое лекарство! – почти крикнул он. – Я не вижу, меня ослепляет свет. Поищите! поищите!

На лице его отразилась безграничная мука. Лодер откинул его толчком на подушки. Он старался сохранить самообладание.

– Чилькот! – снова начал он:– вы призвали меня вчерашним письмом, и я пришел так рано, чтобы сказать вам…

С возбуждением, придававшим ему силу, Чилькот оттолкнул его руку.

– Боже мой! – воскликнул он. – Неужели лекарство пропало? Неужели его нет нигде в комнате? – Он сел на постели с помертвевшим лицом; капли пота выступили у него на лбу, и он дрожал всем телом. При этом виде Лодер плотно стиснул губы.

– Лепешки на камине, – сказал он холодным, отрывистым тоном.

Глубокий вздох облегчения вырвался из груди Чилькота. Он откинулся назад, закрыв глаза, но через минуту непобедимая жажда снова стала его мучить.

– Дайте мне скорее, Лодер! – крикнул он. – Скорее! скорее! На столе есть стакан. Влейте в него виски с водой – лепешки нужно растворить. – Он возбужденно протянул руку вперед.

Но Лодер не двинулся с места. Он пришел бороться, или, если нужно, молить, чтобы добиться отсрочки на один час, на тот час, который должен оправдать все его стремления, увенчать все его труды. И он сделал с непреклонным упрямством еще одну попытку.

– Чилькот, вы написали мне, призывая меня… – начал он, но Чилькот не дал ему договорит.

– О чем вы болтаете? – крикнул он. – К черту все! Взгляните на меня. Дайте мне лекарство. Я вам говорю, что это необходимо. – Он закашлялся и весь задрожал,

Лодер отвернулся, но крики и мольбы Чилькота не давали возможности заговорить о другом.

– Послушайте, – заговорил он снова, но вдруг голос его изменился. Мысль, которая промелькнула у него в голове, приняла определенную форму. – Ну, хорошо, – сказал он. – Подождите.

Он подошел к столу, взял пустой стакан и налил в него виски и воды. Потом, подойдя к камину, где стоял пузырек с лепешками, он остановился и повернулся к Чилькоту.

– Сколько? – спросил он.

Чилькот поднял голову. Лицо его было мертвенное, и только глаза лихорадочно блестели.

– Пять, – ответил он. – Пять.

– Пять? – Лодер невольно опустил руку, в которой держал пузырек. По прежним признаниям Чилькота он знал, сколько морфия в каждой лепешке, – и знал, что пять лепешек если и не безусловно опасная, то во всяком случае чрезмерно большая доза даже для морфиномана. На минуту его решимость ослабела, но бессознательный эгоизм его натуры одержал верх. Может быть, дурно, даже преступно исполнять такую просьбу разбитого физически и нравственно человека, но законы бытия требуют самоутверждения, и он знал, что, исполнив просьбу Чилькота, он выиграет время для исполнения своих замыслов. Он взглянул на растерянное лицо Чилькота, на его блуждающие глаза, – вспомнил свою усиленную работу за последние десять дней, подумал о наростании своих честолюбивых мечтаний, – о близкой победе, – и быстрым движением опустил в стакан пять лепешек.

XXV.

Лодер никогда не жалел о сделанном в каком бы то ни было направлении шаге. Он спокойно спустился с лестницы, пошел по Стрэнду, и по мере того как он шел, бодрость его усиливалась. Он отстранил мысль о Чилькоте: наконец освободился путь для свободного действия, и вся его воля направилась в эту сторону. Дойдя до Гровнор-Сквэра, он уже настолько восстановил в себе душевное равновесие, что спокойно прошел опять в столовую, уверенный, что Ева ждала там его возвращения.

Так он преодолел препятствие, чуть не погубившее его, – и со свойственной ему целостностью воли перестал думать о тяжелой сцене, пережитой на старой квартире. По возвращении в дом Чилькота, все сомнения оставили его. Он искал случая проявить себя, на пути его встретилось препятствие, отнимавшее у него этот случай, – он отстранил это препятствие. Мысль о трудности, которую он преодолел, усиливала в нем энергию и сознание своей силы.

Как раз в этот день Фрэд решил начать битву в парламенте. Прошло десять дней после нападения русских казаков на английский караван, и общее негодование сильно разгорелось, так как в общественном мнении, по верному выражению Лэкли, «один погибший англичанин важнее всего восточного вопроса». Решено было, что Лодер – как это всегда делается в таких случаях – поднимется в конце утреннего заседания и предложит, чтобы перерыв был сделан «на определенном вопросе чрезвычайной важности», а именно, на вопросе об опасном положении английских подданных в Мешеде. Таким образом, подготовлена будет почва для «открытия огня» на вечернем заседании. Решившись держаться этой программы, он сейчас же после утреннего завтрака прошел в кабинет и занялся пересмотром своей речи; но как только он сел за работу, вошел Ренвик и принес письмо от Фрэда. «Милый Чилькот, – писал Фрэд, – Лэкли получил неоффициальным путем очень тревожные вести из Мешеда. Нападения русских на английских подданных все учащаются, и авторитет консульств совершенно не признается. В ожидании подтверждения этих вестей, я советую не указывать определенно на то, о чем вы будете говорить в вечернем заседании. Держитесь выжидательного отношения – это будет лучше всего для нас. Мы поговорим об этом подробнее на заседании. Ваш Герберт Фрэд».

Письмо Фрэда произвело сильное впечатление на Лодера, подтверждая важность предстоящей речи по вопросу огромного национального значения. Лодер долго сидел в глубоком раздумья, все еще не переставая внутренно изумляться тому, до чего действительность превзошла все его надежды. Наконец, он пошел на заседание партии, затем завтракал с Фрэдом и отправился с ним в палату. Они мало говорили дорогой в Вестминстер, и только один раз Фрэд коснулся того, о чем они оба думали, и сказал, дотронувшись пальцами до руки Лодера:

– Помните, Чилькот, – сказал он, – что я всецело вам доверяю.

Вспоминая потом об этом дне, Лодер сам удивлялся своей выдержке в столь трудном положении. Сидеть и ждать с наружным спокойствием известий, которые могут изменять весь дальнейший образ действий, было бы трудно и для опытного политика, а тем более для новичка. В таких условиях он сидел целый день на месте Чилькота, повинуясь указаниям своего лидера. Заседание было чрезвычайно скучное, и общий интерес, с которым все ожидали этого заседания, – первого после пасхальных вакаций, – постепенно угасал в виду того, что ни одна сторона не начинала боя, как это собственно предполагалось. Никто не понимал, почему оппозиция молчит и в какую игру играет Фрэд.

Дневной свет уже бледнел, и Лодер, сидя неподвижно на месте Чилькота, с затаенным волнением следил за лицами людей, входивших в зал, – но ни на одном лице не было отражения вестей, которых он ожидал. Время текло однообразно. Правительство тщательно избегало опасных вопросов; оппозиция же, действуя по указаниям Фрэда, скорее поддерживала предложение о перерыве заседания. Все ожидания не оправдались, и палата поднялась для обеденного перерыва с усталым, вялым видом.

Но политика полна неожиданностей. В половине восьмого перерыв был сделан среди общего разочарования, а в восемь часов кулуары, столовая и все здание парламента заволновались и наполнились шумом в виду полученной телеграммы. Предвиденное Фрэдом осложнение на востоке действительно произошло, – но еще более сильное, чем он ожидал.

Пришла телеграмма, что генеральный консул в Мешеде, сэр Вильям Брайсфильд, вступившийся за британских промышленников, был убит наповал русским офицером. В первую минуту общее возбуждение было неописуемо. Все были в ужасе оттого, что в культурной современной жизни возможны подобные варварства, а затем всех глубоко огорчила ужасная смерть сэра Вильяма Брайсфильда, который пользовался общим почетом.

И с этим сознанием – что он выражает не только чувства свои и своей партии, но и всей страны, поднялся со своего места Лодер, часом позже, чтобы сказать свою речь – и напасть на правительство. Он сначала выждал с минуту, чтобы все замолкло, и чтобы общее внимание сосредоточилось на нем, а потом спокойно, но с явной самоуверенностью, начал свою речь. Общее настроение оживилось, и напряженность атмосферы, которую Лодер сразу почувствовал, вдохновляла его. Ему в эту минуту было безразлично, что новые вести почти уничтожили для него всю прежнюю его подготовку к речи. Он скорее даже обрадовался свободе. Он уже не думал, что он член консервативной партии, следующей своим традициям, – он следовал своему индивидуальному инстинкту, чувствуя и понимая важность интересов, сосредоточившихся в его руках.

Он говорил около часа, приковав в себе внимание палаты – бесстрашным, властным призывом к немедленному действию. Он без колебания указал на то, что пришедшее известие страшно, главным образом, как грозное предостережение лицам, ответственным за безопасность английских подданных. В конце он с изящным красноречием коснулся доблести таких людей, как сэр Вильям Брайсфильд, которые, при самых сложных политических обстоятельствах на родине, неуклонно исполняют свой долг на окраинах. Когда он кончил, наступило краткое молчание, сменившееся потом бурей восторженных апплодисментов. Он сел на место бледный, но в таком высоком настроении души, какое может быть у человека лишь раз или два в жизни. Торжество его было несомненно. Лица его партийных союзников сияли, а Сэвборо и его министерство казались очень удрученными. Когда шум апплодисментов несколько стих, Фрэд наклонился над спинкой сиденья Лодера. Его сдержанный вид не изменился, но глаза горели необычайным блеском.

– Чилькот, – прошептал он, – я поздравляю не вас и не себя. Я поздравляю нашу родину с таким великих оратором.

Дальнейшие инциденты быстро следовали один за другим среди наэлектризованной атмосферы залы заседаний. Когда утихли овации Лодеру, поднялся товарищ министра иностранных дел и стал защищать поведение правительства. Затем Фрэд произнес одну из своих ловких речей, выражавших его личную скорбь по поводу известий из Персии, и подкрепил слова Лодера выражением своей солидарности. За Фрэдом говорили два либерала, а затем сам Сэвборо закончил дебаты. Речь его была очень гладкая и мастерская. Но хотя он искусно скрывал свое беспокойство и говорил очень уверенным, спокойным тоном, но попытка восстановить свое положение, ослабленное во многих направлениях, была задачей, превышавшей его силы. Последовало голосование среди сильного общего волнения, – и оно кончилось поражением правительства.

* * *

Лишь через полчаса после голосования, Лодеру удалось избавиться от нескончаемых поздравлений я направиться к Еве. Он застал ее у выхода из дамской галереи, где она ждала его к концу заседания. Она стояла в тени, но при обостренности его восприятий в эту минуту он заметил бы все даже в темноте. Подойдя в ней, он увидел у неё слезы на глазах. Это преисполнило его гордым и счастливым сознанием своей силы: то, что светилось в глазах жены Чилькота, более глубоко взволновало его, чем сознание торжества, охватившее его, когда он стоял триумфатором на месте Чилькота в палате.

Он быстро протянул руки Еве и взял их в свои.

– Я не мог вырваться, – сказал он. – Кажется, уже очень поздно?

С улыбкой, согнавшей слезы, Ева взглянула на него.

– Разве? – сказала она, засмеявшись. – Да я не знаю, который час. – Не знаю даже, день ли, или ночь.

Все еще держа её руку в своей, он спустился с ней на лестнице, и только внизу она освободила свои пальцы.

Их опять окружили люди, осыпая Лодера восторженными приветствиями. Они направились в выходу, окруженные целой; свитой восторженных поклонников, и столкнулись по пути с Фрэдом и лэди Сарой. Фрэд взял Лодера под руку и пошел провожать его до коляски Чилькота. Он ничего не говорил, но крепко пожал руку Лодера, с сияющим выражением лица. Наконец Ева и Лодер сели в коляску. Фрэд пожал еще раз руку Еве и Лодеру.

– До свиданья, Чилькот, – сказал он. – Вы выказали себя достойным Евы. Покойной ночи!

Он отошел и направился к ожидавшим его друзьям, а Лодер и Ева умчались в темноту.

В напряженные периоды жизни человека женщина имеет значение до и после моментов решительного действия. Ева как-то смутно сознавала это, откинувшись на своем сиденьи, с закрытыми глазами и полуоткрытыми губами. Ей казалось, что жизнь для неё только начинается, что наступил её час. Она вдруг открыла глаза и устремила в темноту, – в которой чувствовалось присутствие множества личностей, которые все ждали, как осуществить жизнь. Ева уже не казалась себе одинокой; она чувствовала свою приобщенность к любящему, страдающему человечеству. Слезы гордости и счастья подступили к её глазам. Лодер наклонился в ней, и она почувствовала прикосновение его руки к своему плечу и услышала звук его голоса.

– Ева, – сказал он, – я люблю тебя. Понимаешь меня? Я тебя люблю. – И нагнувшись над ней, он поцеловал ее.

Лодер никогда ничего не делал на половину. Устраняя преграду, он устранял ее вполне, не оставляя ни камня. Он медленно дошел до сознания своих способностей, – еще медленнее понял вполне свои чувства. Но, поняв, он открыто признал их. Никакие мысли о прошлом и будущем не останавливали его. Они любят друг друга и они одни – вот все, что он знал в эту минуту. Она была точно Ева, первая женщина, и они теперь были оба как бы в раю.

Он повторил опять слова любви, не спрашивая у неё ответа, так как увидел его уже в её глазах, когда она стояла, ожидая его у дверей дамской галереи.

Когда коляска повернула на Пикадилли, он опять наклонился в ней и почувствовал прикосновение её мягких волос и легкий запах фиалок.

– Ева, – снова заговорил он, – ведь я любил тебя всегда, с самого начала, – неужели ты этого не знала?

Он поцеловал её волосы и лоб. В это время лошади замедлили ход, остановленные скоплением экипажей в одном месте. Лодер, занятый своими чувствами, даже не заметил этого, но Ева со смехом отодвинулась от него.

– Оставь, – мягко сказала она, – посмотри!

Коляска остановилась на площади. В одном месте толпмлась группа пешеходов под электрическим фонарем и тоже выжидала возможности пройти. Лодер быстро взглянул на них.

– Ну, что же! все они – женщины и мужчины: все они поймут нас. – Он тоже засмеялся, но отвел руку, покоряясь её женскому чувству условных приличий. Так они просидели несколько времени молча; наконец, Лодеру надоело ждать, и он открыл окно экипажа.

– В чем дело? – сказал он. – Неужели нельзя проехать? – Ева услышала, как он крикнул это кучеру и потому вдруг замолчал.

Он высунулся из экипажа, чтобы узнать о причине остановки, но вместо этого, в силу какого-то магнетического притяжения, посмотрел на группу людей, стоявших на площади, среди них он увидел прислонившегося в фонарному столбу человека с небритым лицом, потухшими глазами и в шапке, надвинутой низко на лоб. Он взглянул на него, и тот ответил ему взглядом. Казалось, что они никогда не оторвуть глаз друг от друга; потом Лодер медленно откинулся назад. Ева тревожно взглянула на него.

– Что случилось, Джон? – спросила она:– у тебя совсем больной вид.

Он повернулся в ней, стараясь улыбнуться.

– Ничего, – сказал он. – Ты не беспокойся.

Он говорил быстро, но голос его вдруг сделался вялым. Вся властность его исчезла. Она наклонилась к нему с нервной тревогой.

– Это ты устал от напряжения, – сказала она.

Он посмотрел на нее, но не пожал пальцев, державших его руку.

– Да, – медленно сказал он. – Это от возбуждения – от реакции.

XXVI.

На следующее утро, в восемь часов, опять до завтрака, Лодер вышел из дому и направился из Гровнор-Сквера в Клифордс-инн. По дороге до него ежеминутно доносились крики продавцов газет: «Сенсационное заседание палаты! Поражение министерства! Речь мистера Чилькота!» – и каждый раз он вздрагивал от волнения. Быстро взбежав по лестнице, он остановился у входа в свою квартиру. На этот раз жестянка с молоком не стояла у дверей, и дверь не была заперта на ключ. При входе его раздался окрик из кабинета:– «Кто там? что вам нужно?» – Лодер вошел в комнату и увидел, – обрадовавшись и в тоже время ужаснувшись тому, – что Чилькот на этот раз не был в беспамятстве. Он сидел у потухшего камина, спиной в свету, с пледом на плечах, и на столе за ним стояли чайник и жестянка с молоком; на спиртовой лампочке грелась вода. Комната была неприбрана, и это прежде всего поразило Лодера, хотя он пришел по важному делу.

– Где старуха Робинс? – спросил он.

– Не знаю, – ответил Чилькот. – Мы поругались. Она вчера отказалась служить мне. – Он вздрогнул и закрылся пледом.

– Чилькот… – сурово начал Лодер, но остановился при виде измученного лица Чилькота. Он решительным жестом сбросил сюртук и, подойдя в камину, стал на колени и принялся выгребать золу. Через несколько минут в камине затрещал огонь. Потом он встал, вытер руки, подошел к столу, приготовил чай, налил чашку и подал ее Чилькоту.

– Выпейте скорее! – сказал он.

Чилькот протянул дрожащую руку за чашкой. – Вы видите!.. – начал он, но Лодер не дал ему договорить:

– Я отлично знаю, как вы провели ночь, – сказал он. – Вы Бог знает где прошатались до утра и вернулись домой, дрожа от холода и думая о своем проклятом яде. Выпейте чай, – мне нужно с вами поговорить.

Он подождал, пока Чилькот выпил чаю и обогрелся у весело пылающего камина. Лицо его стало менее апатичным. Тогда Лодер подошел к нему, взял у него пустую чашку и посмотрел на него.

– Чилькот, – сказал он спокойно, – я пришел сказать вам, что этому нужно положить конец.

Чилькот поднялся, и на лице его отразился такой испуг, что Лодер невольно отвернулся. – Почему? почему? – беспомощно спрашивал Чилькот.

– Потому что я отказываюсь, – твердо ответил Лодер.

Чилькот заговорил растерянно и возбужденно:– Ради Бога, Лодер, не покидайте меня! Это невозможно. Может быть, вы требуете большую плату?

– Дело не в деньгах, Чилькот, – ответил Лодер, сдерживая гнев. – Дело в том, что я должен уйти. Вы увидите, что произошли большие перемены. Министерство Сэвборо пало из-за убийства сэра Вильяма Брайсфильда. Вы произнесли сенсационную речь. Кроме того, – он вдруг остановился, не имея сил сказать то, что хотел сказать. Потом у него мелькнул другой довод, который мог убедить Чилькота, не унижая его самого. – Дело в том, Чилькот, – сказал он спокойнее, – что все открылось. – Он в нескольких словах рассказал о своей истории с Лилиан Аструп, о том, что у неё возникли подозрения. Он хотел сказать вовсе не это, но цель его достигалась и этим путем. Чилькот напряженно слушал его, и когда Лодер кончил, он опустился на стул в нервном возбуждении.

– Почему же вы мне сразу не сказали? – крикнул он. – Чего вы надоедали мне вашей политикой? Очень меня интересует ваше политическое положение! – Он растерянно рассмеялся. – Как же быть, Лодер? – спросил он.

– Вы должны вернуться, Чилькот, теперь еще не поздно. Мы затеяли слишком опасную игру, и дело кончится плохо. Вы должны вернуться сейчас, понимаете? – Лодер несколько раз повторил настойчивым голосом свое требование, и Чилькот нервно задвигался на стуле. Он чувствовал власть этого человека, и знал, что должен ему подчиниться. Несколько времени он еще боролся, потом сдался.

– Ну, а вы? – спросил он слабым голосом. – Что же будет с вами?

– Со мной? – Лодер отвернулся. – Я уеду.

* * *

Но Лодер не уехал. На следующий день, в два часа, он сидел в кабинете у стола и курил трубку. Перед ним лежала кучка утренних газет, и он читал их с мучительным сознанием бессилия перед судьбой, в ненужности своей обнаруженной на деле силы. – Все кончено! – громко сказал он.

В эту минуту открылась дверь, и вошел Чилькот. Первое чувство Лодера, при виде его, был гнев, но за гневом в нем проснулась какая-то надежда и радость.

– В чем дело? – сурово спросил он.

Чилькот был безупречно одет, – в петличке у него были фиалки. В течение всей недели горничная Евы приносила букетик фиалок в комнаты Лодера, и Ренвик тщательно прикреплял их к его сюртуку. Вид цветов наполнил Лодера невольным чувством ревности, но вместе с тем и радости: эти цветы были для него символом.

– В чем дело? – спросил он опять мягко. – Зачем вы пришли?

Чилькот прежде всего вынул из жилетного кармана пузырек с лепешками, приготовил питье и быстро выпил. Лидер подошел к нему.

– Наверное случилось что-нибудь, и вы пришли мне сказать об этом?

Чилькот беспомощно опустился на стул. – Я не виноват, Лодер, – сказал он, – мои нервы…

– Ну, конечно, конечно, – прервал его Лодер.

– Я не виноват, – снова начал Чилькот. – Это проклятый Крэпгэм ввел ее в столовую. Здесь, в вашем присутствии, мне казалось, что я способен вернуться к прежнему. Но когда очутился дома… – он остановился и провел платком по лбу. – Я ничего не помню, – сказал он. – Знаю только, что когда я сошел в завтраку после ужасной ночи – сегодня, в двенадцать часов, когда увидел накрытый стол, цветы и яркое солнце, – я понял, что не могу выдержать всего этого.

Лодер налил себе стакан виски и медленно выпил. Он горел любопытством, но не торопил Чилькота.

– Мне необходимо было сейчас же обеспечить себе свободу, – сказал Чилькот, – сейчас же. На конторке лежали перья, бумага и телеграфные бланки. Я не мог устоять против искушения. Они привлекали меня как магнит. Я сначала боролся, а потом взял перо и написал. Это была даже не телеграмма, а скорее целое письмо. Я объяснял, почему вы должны вернуться. Написав телеграмму, я успокоился и позвонил. Но слуга не являлся – звонок, что-ли, испортился, – и я вышел в корридор, чтобы позвать его.

– Ну, и что же? – спросил наконец Лодер, не сдержав нетерпения.

– Я вышел из столовой, но в дверях натолкнулся на идиота Грининга. Он явился ко мне – или, вернее, к вам – сообщить что-то про Варк. Я пробовал отделаться от него, но он хуже Блесингтона. Пришлось пойти с ним в кабинет; а когда я вернулся через пять-шесть минут, меня встретил в корридоре Крэпгэм и сказал, что пришла ко мне Лилиан Аструп, и он провел ее в столовую.

– В столовую? – Лодер отступил от стола. – А там лежала ваша неотправленная телеграмма?

– Ну, да. Я страшно перепугался приходу Лилиан, после того, что вы мне сказали. Я знал, что она устроит сцену.

– Но телеграмма, телеграмма? – спрашивал Лодер.

Чилькот занят был своим и не ответил.

– Я знал, что она пришла к вам, что будет сцена. Когда я вошел в столовую, у меня так дрожала рука, что я едва мог повернуть ручку. Но, открыв дверь, я облегченно вздохнул. В комнате была также Ева. Я ей обрадовался, как никогда. – Чилькот засмеялся истерическим смехом. – Я был очень мил с ней, и она со мной. её присутствие все спасло. Лилиан не могла говорить при Еве. Мы мило поговорили несколько минут. Лилиан пришла пригласить меня сегодня в ложу в «Аркадию» – на сегодня. Я с радостью согласился. Потом Лилиан ушла. Я проводил ее в переднюю, зная, что в присутствии Крэпгэма она также не может говорить. Она была в отличном настроении и улыбалась мне на прощанье. Но потом, уже когда она уехала, я вдруг вспомнил, что она была в столовой до прихода Евы. Я вспомнил о телеграмме, быстро вернулся в столовую, чтобы распросить Еву, но её не было – и телеграмма исчезла с конторки. Вот почему я пришел…

Они с минуту поглядели друг на друга. Потом вдруг Лодер оттолкнул Чилькота, прошел в спальню, и оттуда раздался шум открываемых ящиков и шкапов. Чилькот последовал за ним и увидел Лодера. Он стоял посреди комнаты, сняв сюртук, а вокруг него на стульях и на полу лежали жилеты, перчатки и галстуки.

– Лодер, – испуганно спросил Чилькот, – что вы намерены делать?

Лодер обернулся к нему с твердым выражением лица.

– Я вернусь, – сказал он, – чтобы распутать завязанный вами узел.

XXVII.

Лодер установил план действия сейчас же. Положение дел было ясное. Лилиан Аструп была несколько минут одна в столовой до прихода Евы и увидела телеграмму. Потом пришла Ева, но Лодер достаточно знал Лилиан, чтобы предположить, что она взяла телеграмму до прихода Евы.

Прежде всего поэтому Лодер взял кэб и крикнул адрес: «Кадоган-Гарденс, 33!» – Приехав, он позвонил, и ему отворил все тот же учтивый слуга.

– Леди Аструп дома? – спросил он, и на утвердительный ответ сказал, чтобы ей тотчас доложили о нем. Лодера провели в белую гостиную, и он успел заметить на этот раз роскошную артистическую обстановку комнаты. Через несколько минут вошла Лилиан, в светлом суконном платье и в мехах. Она застегивала перчатки и, улыбаясь, подошла к Лодеру.

– Я знала, что вы придете, – загадочно сказала она.

– Вы меня ждали? – спросил Лодер, сейчас же почувствовав, что она его узнала. – Конечно, я должен вам визит, после того, как обедал у вас. У меня старомодные привычки.

– Разве, милый Джэк? – сказала она с легкой насмешкой. – А я считала вас скорее… богемой. Ну, садитесь. Обещаю, что не заставлю вас курить и не попрошу снять перчаток.

Лодер не мог понять её тона, не знал, отказалась ли она от бесплодной борьбы, или играла с ним, как кошка с мышкой. Вглядевшись в её нежное лицо и зеленые глаза, он сейчас же склонился во второму предположению. Он вспомнил, что телеграмма в её руках, и прежде всего хотел проверить, не хитрит ли она с ним.

– Вы сказали, что ожидали меня, – спокойно начал он. – Что это значит?

– А то, – ответила она с улыбкой, – что мне доложили о приходе Джэка Чилькота, а для меня было ясно, что придет не Чилькот.

Лодер почувствовал, что нужно положить этому конец.

– Что вы делали сегодня утром в Столовой в Гровнор-Сквере до прихода Евы? – спросил он.

Лилиан застегнула перчатку. – Ну, да, – значит, я верно догадалась, – сказала она. – Вы пришли узнать, сидела ли я, спокойно сложив руки, или искала развлечений.

Лодера возмущал её тон, но теперь было не до того.

– Я опять спрашиваю вас, почему вы ждали моего прихода?

– А вот почему, – со смехом ответила она. – Кто видел Джэка Чилькота сегодня в двенадцать часов, тому было ясно, что днем его замените вы. А я тут совершенно нипричем, – прибавила она. – Когда входишь в пустую комнату и видишь на столе длинную телеграмму…

Но Лодер не дал ей договорить. её признания не интересовали его.

– Я не исповедник, – сказал он. Ему прежде всего хотелось остаться наедине и обдумать дальнейший ход действий. Он с улыбкой взглянул на Лилиан. – Прощайте! – сказал он, протягивая ей руку.

– Будете вы сегодня вечером в театре? – спросила Лилиан, прощаясь. – Идет «Двойник». Мне бы очень хотелось видеть вас на этом представлении. – Наклонив голову, она глядела на него своими зелеными глазами, и Лодер на минуту колебался. Но потом лицо его просветлело.

– Хорошо, – медленно сказал он. – До свидания в театре.

Лодер не сомневался теперь, что Лилиан Аструп нашла телеграмму и взяла ее; теперь ему оставалось обесценить документ, очутившийся в её руках. Как он это сделает, он еще не знал, но его возбуждали опасность и предстоящая борьба, и он вернулся в дом Чилькота полным силы и энергии. Он верил в свою звезду. Поднявшись на лестницу, он прямо прошел в комнаты Евы. Она стояла у окна спиной к свету и лицом к нему. Обрадованный видом её, он быстро подошел к ней, протягивая руку. – Ева! – тихо сказал он.

Но Ева не двигалась. Она взглянула на него, потом отвернула глаза.

– Ева, – начал он опять. – Я должен объяснить тебе кое-что… относительно вчерашнего вечера и сегодняшнего утра. – Но вдруг, в его удивлению, Ева быстро повернулась к нему, и в глазах её сверкнула радость.

– Я все понимаю, – сказала она. – Не старайся объяснять. Для меня достаточно видеть тебя – таким.

Лодер был поражен. Он ждал, что после вторжения Чилькота Ева отнесется к нему недоверчиво, но в ней сказывалось только желание жить настоящей минутой, забывая о прошлом и не думая о будущем.

– Значит, ты меня прощаешь, – сказал он и, подойдя ближе, коснулся её руки. Она стояла, отвернувшись от него, но рука её дрожала. Через минуту она подняла голову, и глаза их встретились. Он понял ее.

– Джон… – быстро сказала она, но не договорила своей мысли. – Какая я глупая и невиная! – воскликнула она, отрывисто засмеявшись. – Точно школьница, а не женщина двадцати-четырех лет. – Помоги мне стать благоразумной! – Щеки её горели, и видно было, что она сдерживает волнение.

– Ева!.. – начал снова Лодер, но она остановила его.

– Не нужно объяснений, – сказала она;– я хочу радоваться минуте. Ведь я так бесконечно счастлива, когда вижу тебя – таким. – Голос её опять дрогнул, точно от сдержанного рыдания. – Ну, что, – сказала она спокойно, после короткого молчания, – приятно быть великим человеком? – Она сказала это беззаботно, и ничто в её голосе не выдавало прежнего волнения.

Лодер все еще не знал, как ему быть. Он опять взял ее за руку и заглянул ей в глаза.

– Послушай, Ева, – начал он. Но Ева продолжала свою таинственную игру. Она с нервным смехом освободила руку и зажала ему рот.

– Ни слова! – сказала она. – Прошлые две недели были твои, а теперь мой черед. Сегодняшний день – мой.

XXVIII.

Женщина опять победила. Лодер пробыл у Евы более двух часов и ясно чувствовал, что тон их беседе дает она, что она устраняет все опасные темы. И кроме того, он видел, что она искусно отстраняет всякий разговор о любви. Потом она поехала проводить его в клуб, и хотя он сознавал, что положение его почти безысходное, все же стихийное чувство торжества охватило его душу, и в нем укрепилась уверенность в ожидающем его успехе в жизни – и в любви. У дверей клуба он вышел из коляски и простился с Евой…

– Ты не обедаешь сегодня дома? – спросил он.

– Нет, – ответила она:– я приглашена в Брамфелям.

– А когда ты вернешься домой? Я бы хотел еще повидать тебя.

Она, видимо, опять хотела что-то сказать, но опять не решилась и опустила глаза.

– Я буду дома к одиннадцати, – сказала она.

* * *

Лодер обедал с Лэкли в клубе и попал в театр уже в десятом часу. В ложе Лилиан он застал кроме неё еще её молодую приятельницу, мисс Эсельтин, и Леонарда Кэна. Он совершенно не знал, зачем его призвала Лилиан, и не знал, о чем заговорить. Из вежливости он спросил, интересна ли пьеса, и попросил рассказать, в чем дело, так как он попал только ко второму действию.

– Да разве вы не знаете этой пьесы? – спросила громко Лилиан. – Это переделка для сцены романа «Двойник».– расскажите ему содержание, Леонард, – прибавила она, обращаясь к Кэну.

Леонард согласился. – Фабула заключается в том, – сказал он, – что два человека, миллионер и художник, похожие друг на друга как близнецы, меняются ради шутки своими личностями.

Лодер улыбался, стараясь не выдать себя.

– Но шутка не совсем удается, – продолжал Кэн. – Один из них женат, и любовь между нею и двойником её мужа превращает шутку в драму.

Лодер почувствовал, что кровь бросилась ему в лицо.

– Чем же кончается история? – спросил он глухим голосом.

– Ну, конец обычный: заместитель миллионера делает массу глупостей, – и пузырь лопается.

– А жена?

– Жена? – Лилиан коротко засмеялась. – Жена – дура: она разводится с мужем.

Все расхохотались. В это время заиграл оркестр – и разговоры превратились. Когда оркестр умолк, раздался звонов, и поднялась занавесь. Начался второй акт.

XXIX.

До конца второго акта Лодер поднялся и простился с Лилиан. Она отпустила его с пренебрежительной улыбкой. Ей нужно было показать ему, что его ожидает. Тайна открыта – и нарыв лопнет, как в пьесе.

Он вышел из театра и пошел пешком на Гровнор-Сквэр, едва разбираясь в мыслях. Он вдруг сразу почувствовал, что все кончено – что Джон Лодер, создавший себе в несколько недель такое блестящее положение, обречен на гибель. Все разбилось, – но по привычке он стал мысленно распутывать ниточку за ниточкой завязавшийся узел и плести какую-то цепь, для того, чтобы связать себя с будущим.

Он принял новое решение. Войдя в дом Чилькота, он поднялся по лестнице совершенно в другом настроении, чем в прежние разы. Он шел, опустив голову, согнув плечи. Поднявшись, он прямо прошел в комнаты Евы. Она стояла у камина в пышном вечернем туалете, сверкая брильянтами на шее и в волосах. Когда он вошел, она быстро взглянула на него испытующим взглядом, в которому он привык. Но тотчас же выражение её лица сменилось тревогой.

– Что случилось? – воскликнула она. – На тебе лица нет.

– Да, – медленно ответил он. – Случилось нехорошее.

Она густо покраснела, но он этого не заметил.

С обычным своим упрямством он заставил себя выполнить принятое решение.

– Ты презираешь ложь, – начал он. – Что же бы ты сказала о человеке, который построил всю свою жизнь на лжи? Отвечай, мне это нужно знать.

Она долго молчала.

– Я не могу ничего сказать, – проговорила она, наконец. – Я не хочу никого судить.

Лодер продолжал управлять собою.

– Ева, – сказал он спокойно. – Я был сегодня в театре и видел пьесу «Двойник». Ты читала, вероятно, роман, по которому эта драма написана.

– Да, читала.

– Речь идет о полном сходстве двух людей. Как ты думаешь, – такое сходство возможно?

– Да, – нервно ответила Ева. – Я верю в возможность такого сходства.

– Ты не ошибаешься, – быстро сказал Лодер. – Я знаю, что такие случаи бывают в жизни. И подобное сходство очень опасно, оно – страшный соблазн. – Он остановился, ожидая, что она придет ему на помощь, но она молчала. – Ева! – воскликнул он тогда:– если бы ты знала, если бы ты могла догадаться о том, что я хочу тебе сказать!

Лодер, сильный, уверенный в себе Лодер растерялся и казался беспомощным ребенком. В его голосе звучала мольба.

Ева поняла его, – и все сложные чувства, которые мешали ей говорить до этой минуты, рассеялись перед молящим звуком его голоса. Она быстро, но спокойно обернулась к нему и посмотрела ему в лицо взглядом, как бы озаренным светом, идущим изнутри.

– Не продолжай, – сказала она просто. – Я все знаю.

Это было сказано просто, как все великие откровения. Лицо ее сияло особой красотой в этом забвении самой себя. Она думала в эту минуту только о страданиях человека, который стоял перед нею.

Лодер едва понимал ее.

– Ты знала? – спросил он с бесконечным изумлением.

Не отвечая, она подошла в маленькому бюро, стоявшему у окна, открыла один из ящиков и вынула несколько листков, исписанных почерком Чилькота. Не говоря ни слова, она передала ему листки. Они обменялись безмолвным взглядом, понимая друг друга.

– Когда я вошла сегодня утром в столовую, – сказала, наконец, Бва, – и увидела, что Лилиан Аструп читает телеграмму, я была очень далека от желания последовать её примеру. Но когда потом вошел он, и я увидела, что ты – я думала, что это ты – опять стал прежним, когда они стали весело болтать и шутить, я вдруг почувствовала себя страшно-покинутой. В ту минуту во мне проснулась ревность, – и все остальное исчезло для меня. Когда они вышли вдвоем из столовой, я вспомнила о телеграмме и стала ее читать. Прочтя первые слова, я уже не могла не дочитать до конца. Я забрала листки и принесла их сюда.

Лодер слушал ее, затаив дыхание. Теперь он понял равнодушие в обращении Лилиан Аструп. Не имея в руке надежного орудия, она не хотела продолжать борьбу, которая была бы слишком трудной. Но в эту минуту он чувствовал, что его волнует не это открытие, менявшее его судьбу, а нечто другое.

– Ева, – сказал он: – какое было твое первое чувство, когда ты узнала правду обо мне?

Наступило опять короткое молчание, потом Ева взглянула ему в лицо открытым, ясным взглядом.

– Первое мое чувство было… большая благодарность, – сказала она.

– Благодарность? – медленно переспросил он изумленным тоном.

– Да, благодарность за то, что я не обманулась в том, в кого поверила.

Она говорила просто и доверчиво, но для Лодера слова её были самым страшным обвинением.

– Ева, – сказал он, – ты не знаешь, что говоришь. Я должен тебе объяснить. Я пришел сказать тебе многое, – и ты облегчила мне половину признания тем, что узнала правду. Но это еще не все. Я теперь начинаю разбираться в мотивах моего поступка, – того, что я принял предложение Чилькота, – и теперь понимаю, что мы оба действовали из эгоизма: он следовал влечениям своей несчастной страсти, я – внушением моего честолюбия. Но к этому присоединилось вскоре еще другое. Вначале я действовал из желания проявить свою личность, вызвать одобрение Фрэда… и подняться в твоих глазах, пробудить дружеское отношение в тебе.

– Ты искал моей дружбы?

– Я полагал, что дело только в дружбе. И только после моей речи в парламенте я понял, что чувства мои другие, – что я люблю тебя. Сначала я не увидел в этом ничего ужасного, – я думал только о себе. Но когда мы возвращались домой из Вестминстера, произошло странное совпадение. Помнишь, как мы остановились на Пикадилли? Так вот, когда я высунулся из окна, – я увидел перед собой Чилькота.

Ева вздрогнула. Это соединение самого счастливого момента её жизни с образом Чилькота неприятно поразило ее.

– Ты увидел его в тот вечер? – переспросила она.

– Да, все во мне застыло при виде его. Чувство торжества сразу сменилось тогда мыслью о судьбе. Я очнулся от своей гордости. На следующий день я пошел к нему и сказал, что нужно положить конец всему. Но я не был честен до конца. Я пошел с тем, чтобы признаться ему в любви к тебе, – но самолюбие связало мне язык, и я изобразил опасность в другом виде. Я не одержал над собой той победы, которую хотел одержать. Это выяснилось сегодня, когда он пришел сообщить мне о потерянной телеграмме. Я ухватился за возможность вернуться вовсе не из страха перед лэди Аструп, вовсе не для того, чтобы спасти положение, – а только для того, чтобы опять ощутить радость жизни – увидеть тебя… хотя бы на один день.

Лодер посмотрел на Еву, и сейчас же опять отвернулся.

– Я думал только о себе сегодня, когда говорил с тобой, и когда ты провожала меня в клуб. И что я думал – ты можешь понять без слов. А потом я пошел в театр, в ложу лэди Аструп, чтобы посмотреть, велика ли опасность с её стороны. Но там меня ждало решение судьбы. Едва-ли кто-либо переживал в полчаса столько, сколько я сегодня. В пьесе два человека меняются своей жизнью, как я и Чилькот, – но они забывают при этом о жене одного из них. И когда я сидел в театре, – сам даже не знаю, как это произошло, – я внутренно переменил все отношение к жизни. Я посмотрел на все при свете общечеловеческой правды, а не мелкого эгоизма. Я вдруг понял, как глубоко я виноват, – и решил положить конец всему.

Ева быстро подошла к Лодеру с широко раскрытыми от ужаса глазами и положила ему руки на плечи.

– Что ты задумал? – воскликнула она. – Ты хочешь уйти, все оставить? Это невозможно. Почему ты думаешь, что это нужно?

– Потому что мы любим друг друга.

– Что в нашей любви дурного? – спросила она, вся вспыхнув. – Мы ничего преступного не совершаем. Мы будем друзьями. Мне так нужен друг!

В первый раз Лидер видел ее в таком отчаянии, когда она теряла власть над собой. И в нем так сильно заговорило чувство глубокого сострадания, что всякая жертва казалась ему теперь возможной, превращалась в священный долг. Он протянул руки в ней и привлек ее в себе, как ребенка.

– Ева, – сказал он. – Я узнал сегодня, до чего жизнь женщины во власти света и до чего свет безжалостен. При других обстоятельствах я был бы хорошим мужем, умел бы защитить тебя. Но права защищать тебя я не имею, – и потому буду ограждать тебя от всего недостойного. Теперь я знаю, что нельзя употреблять свою силу во вред другим. Нужно жертвовать собой, – и я это сделаю. Понимаешь ли ты, Ева, что я беру на себя тяжелый долг? Насколько легче было бы мне, если бы я продолжал пользоваться слабостью Чилькота и – твоим великодушием. Но в первый раз для меня жизнь другого человека дороже моей собственной. В тебе есть что-то высокое и нежное, – и это преграждает мне дорогу. Неужели, Ева, ты не видишь, как тяжело мне приходится бороться?

Наступило молчание. Ева стояла хрупкая, нежная, вся в слезах, и подняла к Лодеру лицо, влажное от слез. На лице её отразилась решимость и готовность самоотречения, которая поражала в таком слабом на вид существе. Она не произнесла ни слова, потому что слова в такие минуты излишни, но простым и трогательным движением взяла его руку и поднесла ее к губам.

XXX.

Наступило молчание, которое стало, наконец, невыносимо Лодеру.

– Ева, – сказал он, подойдя к камину, – я не сказал тебе еще о самом трудном. Недостаточно, чтобы я ушел. Нужно, чтобы вернулся Чилькот; нужно заставить его выполнять свои обязательства. Это должны сделать я и ты. Ты именно можешь многое сделать. Он боится общественного мнения – дай ему понять, что знаешь его тайну, и он будет слушаться тебя. Я пришел сегодня просить тебя об этом. Я знаю, что это трудная задача для женщины, – но ты не такая, как все женщины. Пойми, Ева, ведь это единственный исход для нас.

Он замолчал. Ева ничего не ответила, но подошла к Лодеру медленно и нерешительно, и протянула ему руки, как бы прося помощи. – Я поняла, – медленно произнесла она. – Когда ты меня к нему поведешь?

Лоиер помолчал и потом ответил тихо и отрывисто:

– Сейчас! Сейчас же! Я знаю, что ты берешь на себя тяжелое.

Точно боясь, что ему изменит собственная решимость, он прошел через комнату к стулу, на котором лежал темный плащ Евы, и молча набросил его ей на плечи. Потом он так же машинально открыл дверь, пропустил Еву и сам пошел за ней. Они молча сошли с лестницы и вышли на улицу. На пороге Лодер на минуту остановился, – и, может быть, даже Ева не представляла себе горечь его чувств, – мрак, который он увидел перед собою в будущем.

Увидав пустой кэб, Лодер подозвал его, усадил Еву и сам сел подле неё. Дорога в Клифордс-Инн показалась им обоим бесконечно длинной. Оба они почти все время молчали. Доехав до Мидль-Тампль-Лэн, они оставили кэб, прошли пешком по Флит-Стриту и, наконец, вошли в Клифордс-Инн. Ева вздрогнула от угрюмого вида двора.

– Точно кладбище, – проговорила она.

Лодер повел ее за собой по двору, потом по лестнице, и они остановились, наконец, у его двери. Лодер пробовал открыть дверь, но она оказалась запертой изнутри. Он обернулся к Еве с тревожным выражением лица.

– Тут что-то не ладно, – сказал он тихо. – Дверь закрыта и не видно света.

Он решил открыть замок своим запасным ключом и сказал, что войдет сначала один, а потом уже позовет Еву. Она согласилась и послушно отступила. Лодер открыл дверь и вошел в темноту, а она осталась его ждать. Прошло довольно много времени, и ей сделалось жутко. Наконец, он снова показался, но вид его был такой, что у Евы похолодели руки, когда она взглянула ему в лицо.

– Что случилось? – прошептала она.

Он, вместо ответа, близко подошел к ней, – в глазах его застыло выражение ужаса.

– Идем, – сказал он. – Идем скорее! Я отвезу тебя домой.

Ева схватила его за руку.

– Почему? Почему? – тихо спросила она.

Но он настойчиво повел ее в лестнице.

– Спустимся как можно тише, – сказал он. – Тебя не должны здесь увидать.

– В чем дело? Что случилось? – настаивала Ева, отказываясь повиноваться. Лодер посмотрел на нее в нерешительности и, наконец, уступил её просьбе:

– Он умер, – тихо проговорил он. – Чилькот умер.

* * *

Ева не имела времени опомниться после оглушительного известия. Лодер торопил ее, занятый исключительно мыслью о ней, о том, чтобы оградить ее от всякой неприятности. Только когда они вышли из Клифордс-Инна, так же незаметно, как вошли, и сели в кэб на Стрэнде, Лодер вздохнул с облегчением.

Ева все еще не приходила в себя. У неё было только успокоительное сознание, что Лодер подле неё и что она под защитой его силы. Они оба долго молчали. Наконец, и Лодер, чувствуя, что на нем лежит ответственность за Еву, решился заговорить.

– Ева, – сказал он, – ты понимаешь, что все это означает? – Она молчала, и после некоторого колебания он продолжал:– Пойми, – ведь с того времени, как я увидел тебя, я думаю только о тебе и ни о ком другом.

Она подняла глаза на него.

– Отдаешь ли ты себе отчет в том, что произошло сегодня? С сегодняшнего вечера в Лондоне нет человека, носящего имя Джона Лодера. Завтра его найдут мертвым в его комнате, и посмертное исследование покажет, что он умер от морфиномании. Его похоронят, ничего интересного в его комнатах не найдут, никакие родственники не явятся за его телом. Все это, конечно, ужасно, – но с этим приходится мириться.

– Для вас же это имеет еще другое значение, Ева, – продолжал он резко и взволнованно. – Сегодня закончилась целая глава моей жизни. Я бы мог навсегда захлопнуть книгу и бросить ее прочь. Но я думаю о тебе, и потому не бросаю. Вот что будет. Я вернусь с тобой на Гровнор-Сквер, останусь до тех пор, пока найдется для Чилькота предлог для отъезда за границу. Фрэда я буду избегать, откажусь от политики. И тогда я сделаю то, что сделал бы сегодня, если бы это оказалось возможным. Я уеду куда-нибудь в чужую страну, чтобы начать новую жизнь.

– В другую страну? – спросила Ева. – Что это значит?

– Я начну новую жизнь в новой стране, для того, чтобы я мог придти в тебе с плодами честного труда. Я не так стар, чтобы уж не мог сделать того, что делают другие.

– Ты не слишком стар, это правда, – медленно сказала Ева. – Но дело не в этом, не в твоих личных соображениях. Теперь весь вопрос в том, имеешь ли ты право уйти. У тебя есть дело. Ты нужен своей стране. У меня тоже есть права на тебя – я тебя люблю. Но и эти права ничто. Ты можешь отвергнуть любовь. А долг перед страной – другое дело. Ты от него не можешь отречься.

Он хотел ответить, но она остановила его:

– Не говори. Я знаю, что ты хочешь сказать. Но подумай. Ты принадлежишь Англии. А все твои рассуждения о нравственном долге вызваны гордостью. Гордость хороша, когда она уместна. Теперь не время для неё. Знаешь, – сказала она, кладя свои руки на его руки: – м-р Фрэд сообщил мне сегодня, что в его новом министерстве место товарища министра предоставлено будет тебе, Джон… – На этом слове она оборвала фразу. Кэб остановился перед домом Чилькота.

– Вас в кабинете ждет с полчаса м-р Фрэд, – доложил слуга.

Ева повернулась в Лодеру, чтобы узнать приговор, решающий их будущую судьбу. – Ты знаешь, что он пришел предложить лично место товарища министра, – сказала она.

Она замолчала. Через минуту Лодер обратился в ней. Лицо его было бледно и серьезно, – но за этим выражением светилась старая сила и уверенность в себе.

Сделав шаг вперед, он протянул ей обе руки.

– Мое согласие или отказ, – сказал он очень спокойно, – зависит от моей жены.