Kitobni o'qish: «Круги компенсации. Экономический рост и глобализация Японии»

Kent E. Calder

Circles of Compensation

Economic Growth and the Globalization of Japan

© Kent Е. Calder, 2007

© Stanford University Press, 2017

© А. Разин, перевод с английского, 2022

© Academic Studies Press, 2022

© Оформление и макет. ООО «Библиороссика», 2022

Предисловие

Как мы часто убеждаемся, замешательство перед загадочным явлением является катализатором интеллектуального прогресса. Оно помогает увидеть противоречия в парадигмах, которыми мы пользуемся для понимания мира, и усовершенствовать и преобразовать их. Способность понимать и успешно решать встающие перед нами головоломки является, по моему глубокому убеждению, одним из самых важных навыков, которые мы можем развить в своей жизни.

Именно загадки привлекли меня более сорока лет тому назад к изучению Японии и ее противоречивой политики. Впервые я оказался в Токио восьмилетним мальчиком, только что приехавшим с американского Запада. Я увидел город, который вроде бы был западным, а вроде бы и нет. Когда через пятнадцать лет я начал серьезно изучать политические аспекты экономических проблем Японии, передо мной предстала большая нация, скорость развития которой определялась двузначными цифрами, но которая подчинялась при этом нормам мира, гораздо менее эффективного и динамичного. А когда тремя годами позже я приступил там к полевым исследованиям, то увидел страну, не имеющую углеводородов, постоянно сотрясаемую внезапными нефтяными кризисами, но при этом приспосабливающуюся ко всему этому плавно, без тех социальных потрясений, что охватили как страны «большой семерки», так и большую часть развивающегося мира.

Позднее, начав около десяти лет тому назад работу над этой книгой, я заметил контраст между турбулентностью глобализирующегося после холодной войны мира, охваченного информационной революцией и новыми конфигурациями безопасности, и спокойствием самой Японии. Будучи всем этим озадачен, я начал поиски простой аналитической парадигмы, которая смогла бы объяснить столь странное сочетание перемен и исторической преемственности. Прежде всего я надеялся, что благодаря своей простоте, абстрактности и соответствию реальному опыту любая новая парадигма, к которой я приду, выйдет за пределы изучения Японии и обретет свою применимость в рамках остального мира.

Я благодарен многим ученым, студентам, коллегам и друзьям, которые поддерживали меня в этих продолжительных поисках. Сумиё Нисидзаки, Синитиро Итияма, Кадзухиро Хасегава, Гёнхи Ким, Миган Фостер Дик, Александр Эванс, Юн Хан, Оливия Шибер, Софи Янг, Азуса Доноваки, Мина Фукасава и Алисия Генри – все они в критические моменты поддерживали меня в моих исследованиях. Щедрую финансовую поддержку я получил от Центра глобального партнерства Японского фонда и Центра восточноазиатских исследований им. Эдвина Райшауера ⁄ Школы перспективных международных исследований при Университете Джона Хопкинса. Семинары в Оксфордском, Токийском, Васеда, Сеульском национальном и Наньянгском университетах обеспечили исследование эффективным рецензированием. Бесперебойное редактирование и выпуск организовала команда издательства Стэнфордского университета, начиная с Джеффри Берна и включая Дженнифер Гавакс, Кейт Уол, Джеймса Холта, Эмили Смит, Джея Харварда, Оливию Бартц и Кэролин Хейли. А решающую роль сыграла поддержка наставников, коллег и друзей – Вали Насра, Джессики Эйнхорн, Питера Льюиса, Джона Харрингтона, Джона Рооса, Фрэнсиса Фукуяму, Леонарда Линна, Курта Тонга, Билла Граймса, Ульрике Шеде, Билла Брукса и Раста Деминга, – а также моей семьи.

В работе над столь сложным и, да, загадочным предметом, как этот, я уверен, осталось немало изъянов и недостатков. Я охотно отношу их на свой счет. Остается лишь надеяться, что в настоящем сравнительном исследовании того, как нации и их граждане стремятся к стабильности в меняющемся мире, читатели найдут понимание, которое будет перекликаться с их собственным и в какой-то мере расширит его.

Вашингтон, округ Колумбия.

Декабрь 2016 г.

Введение
Сталкиваясь с парадоксом

В течение последнего столетия в своих настойчивых попытках не отстать от глобальных лидеров новые индустриальные страны столкнулись с критически важным двойным императивом: проблемой, размеры и решение которой затуманены условным разделением социальных наук. С одной стороны, они столкнулись с требованиями экономического развития, осуществляемого посредством государственной власти [Gerschenkron 1962], с другой – чтобы обеспечить беспрепятственное проведение экономических преобразований под руководством государства – с проблемой поддержания порядка в меняющихся обществах [Huntington 1968].

С конца 1940-х годов эти двойственные внутригосударственные императивы позднего развития еще более осложнялись международным контекстом. Холодная война делала внутреннюю стабильность в развивающихся странах все более важной для таких сверхдержав, как США, и провоцировала соперничающие лагеря на борьбу за формирование местных политико-экономических конфигураций. Также начиная с 1970-х годов политика стабильного развития реализовывалась во взаимодействии с мировыми финансами, поскольку глобализация все теснее связывала отдельные экономики и увеличивала международную значимость внутренних событий в любой из стран. В свете турбулентности финансовых кризисов в Мексике (1994–1995) и в Азии (1997–1998) эти новые реалии стали еще более очевидными, см., напр., [Haggard et al. 2003; Pempel 1999; Stiglitz 2002]. Все чаще внутренние преобразования в развивающихся странах приобретают двухуровневый характер, взаимодействуя как с внутренней, так и с международной политикой, обладая в то же самое время политическим и экономическим аспектами.

Более двух десятилетий политико-экономические трансформации в развивающемся мире не подвергались ни достаточному эмпирическому изучению, ни адекватному теоретическому исследованию, что объясняется как сложным междисциплинарным характером ответных реакций на позднее развитие, так и случившимся после разрядки международной напряженности отступлением от консервативных исследований политического развития эпохи Вьетнамской войны. Ученые, разумеется, изучали, как формулируются стратегии развития и как потенциал государства влияет на реализацию этих стратегий, см., напр., [Johnson 1982; Evans 1995; Woo-Cumings 1999; Kohli 2004]; тем не менее вопросам нейтрализации конфликтов и поддержания политической стабильности в развивающихся обществах, по крайней мере за пределами Ближнего Востока, внимания уделялось мало. В той мере, в какой изучались социально-политические конфликты, приоритет отдавался толкованию этнических противостояний, и даже при этом акцент неизменно делался на их причинно-следственной обусловленности, а не на способах их разрешения [Ganguly, Macduff2003].

Необходимость двухуровневого анализа

Особенно бросается в глаза отсутствие как эмпирических исследований, так и теоретических разработок, касающихся того, как конкретно связаны системные изменения в глобальной политико-экономической системе и внутренняя политика отдельных стран. Аналитики абстрактно говорят о двухуровневых играх [Putnam 1988]. При этом катастрофически недостает конкретных исследований того, как транснациональная торговля, а также финансовые и интеллектуальные потоки влияют на политико-экономическое поведение на национальном и субнациональном уровнях. Эта малочисленность двухуровневых исследований особенно бросается в глаза на фоне масштабных изменений, которые претерпевает глобальная политико-экономическая система с середины 1970-х годов (о масштабе этих изменений см. [Frieden 2006: 363–472]). Люди все быстрее передвигаются по миру, пересекать границы становится все легче, и, наконец, появление Интернета, значительные трансформации транспорта и коммуникаций привели к взрывному росту трансграничной торговли и финансовых транзакций.

Не менее парадоксальной явилась неспособность как представителей нынешней академической науки, так и политических аналитиков к исследованию непреходящей актуальности для развивающихся стран и для глобального порядка в целом японского опыта. Но ведь, в конце концов, именно в Японии впервые за пределами Запада началась индустриальная модернизация, именно поразительные экономические и военные успехи Японии вызывали общемировой интерес к ней и встревоженность ею на протяжении первых трех четвертей XX века. Опыт развития Японии привлекал Сунь Ятсена, Чжоу Эньлая, Субхаса Чандру Боса и других азиатских националистов, искавших парадигму для будущего своих стран вне Запада. В то же время японский опыт привлек заинтересованное внимание и таких политиков Запада, кто, подобно Джону Фостеру Даллесу, искал в годы холодной войны с ее напряженностью и ожесточением некоммунистическую альтернативу Китаю.

В то время американские ученые на конференциях Маунт Фудзи обстоятельно обсуждали японскую модель развития и ее значимость для развивающихся стран¹. Но сегодня мало кто этим занят. В той мере, в какой японская модель вообще рассматривается, она оценивается почти исключительно с точки зрения ее соответствия заботам «большой семерки» (G7) промышленно развитых стран или Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР). Тем не менее секреты прошлого и настоящего Японии имеют несомненное значение для всего мира.

Нигде Япония не являет собой более захватывающую загадку, чем в своей реакции на социально-экономическую глобализацию, доминировавшую в мировой политике с середины 1970-х годов². В сфере торговли, финансов и потоков технической информации она и другие страны оказываются все более взаимозависимыми. Тем не менее в Японии обнаруживаются резкие различия между входящими и исходящими потоками, а также заметный перекос в сторону углубленного взаимодействия с передовыми рынками. Япония также сохраняет своеобразные внутренние институты принятия решений и обработки информации, которые контринтуитивным образом искажают политико-экономические результаты, что нуждается в более глубоком осмыслении.

Динамика международной торговли и инвестиций Японии иллюстрирует парадоксальный характер глобализации экономики этой страны. В 2015 году Япония была четвертым крупнейшим экспортером и импортером в мире, что примерно соответствует ее положению третьей по номинальному валовому внутреннему продукту (ВВП) мировой экономики³. На долю домашнего азиатского региона приходилось 57 % японского экспорта, что более диверсифицированно, чем 61,0 % в Корее, но менее, чем китайские 43,0 %. И напротив, в глобально удаленные от Японии Африку и Южную Америку шли только 3,6 % японского экспорта, по сравнению с 5,7 % для Кореи и 8,4 % для Китая [Simoes, Hidalgo 2011]. Таким образом, в своей торговле Япония была лишь чуть менее глобальной, чем Корея или Китай.

Япония занимает четвертое место в мире среди крупнейших международных инвесторов; отток прямых иностранных инвестиций (ПИИ) из страны в 2014 году составил 113,6 млрд долларов США⁴. Это резкое увеличение на 102,0 % по сравнению с 2010 годом почти в четыре раза больше, чем в Корее, и чуть меньше, чем в Китае⁵. Тем не менее заграничные инвестиции Японии в неосвоенный африканский рынок составили менее 1,0 % от их общего объема, по сравнению с 4,0 % в Китае⁶. А приток ПИИ в Японию в 2014 году составил всего $2,1 млрд – менее четверти от притока в соседнюю Корею и менее одной шестидесятой от притока в Китай⁷. Доля Японии составила лишь четверть от пропорционального ВВП потока ПИИ в США⁸. Кроме того, общий объем входящих ПИИ в Японию сократился более чем на 80,0 % по сравнению с притоком ПИИ в 2009 году, который и так был минимальным⁹.

Парадоксальный облик японская глобализация имеет не только в экономической, но и в социально-политической сфере. Например, Япония последовательно отдает дань уважения таким абстрактным символам глобализма, как Организация Объединенных Наций. В мире известны творческие личности Японии, в частности дирижер оркестра Сэйдзи Одзава, а такие японские архитекторы, как Кэндзо Танге, имеют исключительное глобальное признание. Япония также взрастила таких предпринимателей, как Хироси Микитани и Масаёси Сон, которые креативно и энергично взаимодействуют с внешним миром. В таких отраслях, как автомобилестроение и торговля широкого профиля, японские фирмы успешно реализуют чрезвычайно сложные подходы к глобальным рынкам.

Однако более распространенной моделью во многих секторах является узость интересов, оборонительное поведение и нерешительность при взаимодействии с глобальными рынками и идеями. Эта зашоренность тонко скрыта от японского общественного сознания лингвистической реальностью: глобализация не имеет общепринятого перевода в японском языке, за исключением расплывчатого «интернационализация»¹⁰.

В первые тридцать лет недавней эпохи глобализации (примерно 1975–2005 гг.) провинциализм, лежащий в основе этой лингвистической двусмысленности, все усиливался, несмотря на ускорение темпов международных политико-экономических изменений, происходивших во всем мире.

Именно в тот момент, когда Япония нуждалась в том, чтобы быть более инновационной и инициативной, она стала более пассивной, шаблонной, несклонной к риску, замкнулась в кокон, причем внутри страны эти тенденции практически не вызывали возражений. Такая перемена оказала разрушительное воздействие на экономические и социально-политические отношения Японии с широким миром, но ее трудно объяснить с точки зрения традиционных категорий – в частности, государственной стратегии или национальной идентичности. Загадка нерешительной и неоднозначной внутренней реакции Японии на масштабные глобальные изменения, происходившие с 1970-х годов, заслуживает серьезного изучения, которое мы намерены провести в контексте более комплексного исследования структур стимулирования и организационного поведения.

Глава 1
Японский парадокс и государственная политика

В течение ста с лишним лет, с середины эпохи Мэйдзи в 1890-х годах до краха финансовых пирамид на японском рынке недвижимости чуть более века спустя, ее экономика служила образцом для всего мира, демонстрируя одни из самых высоких темпов роста на Земле. В те гордые десятилетия Япония стала первым незападным государством, которое провело успешную индустриализацию, и одной из немногих стран Азии и Африки, избежавших колониального порабощения Западом. После мрачной империалистической интермедии начала XX века с началом Корейской войны Япония возобновила свой стремительный экономический рост, причем еще более высокими темпами, чем раньше, присовокупив к нему поразительную справедливость в распределении доходов.

Интригующий характер роста

С 1990 года картина кардинально изменилась. Реальный рост экономики Японии составлял в среднем чуть менее одного процента в год по сравнению с 2,5 % в США и 1,7 % в Евросоюзе¹¹. Он был также значительно медленнее, чем в недавнем прошлом самой Японии: 4,4 % в 1980-х годах¹² и около 9,7 % в период высоких темпов роста с 1955 по 1970 год¹³. Между тем неравенство в стране также резко усилилось, и по объему ВВП на душу населения она опустилась с первого на двадцать третье место в мире¹⁴.

Обильные бюджетные вливания

В частности, с 1980-х годов Япония часто задействовала масштабные бюджетные иньекции кейнсианского (тяготеющего к государственному регулированию экономики) типа, одобренные и утвержденные мировым сообществом. Эти химерические попытки привели к тому, что совокупный бюджетный дефицит Японии достиг 248 % ВВП – самого высокого на планете уровня¹⁵. За двадцать месяцев после соглашения Плаза 1985 года японское правительство под руководством министров финансов Нобору Такэсита и Киити Миядзава приняло экономические контрмеры на сумму в почти 13 трлн йен для оживления внутреннего спроса¹⁶. В рамках инициативы по преодолению структурных препятствий (Structural Impediments Initiative), проводимой в начале 1990-х годов совместно с США для борьбы с хроническим торговым дисбалансом, Япония обязалась выделить 430 трлн йен на дополнительное бюджетное финансирование в течение десятилетия после подписания в октябре 1990 года соответствующего соглашения [Komine, Okada 2011:419].В 1998–1999 годах правительство Кейдзо Обути выделило вдобавок к этой сумме еще около 42 трлн йен на борьбу с азиатским финансовым кризисом, причем большая часть этих денег была направлена на стимулирование инфраструктурных проектов¹⁷.

Технологическая мощь

Помимо этого, Япония на протяжении многих лет совершала значительные технологические прорывы. Ее автопроизводители дали начало гибридным автомобилям. Так, председатель совета директоров ведущего японского автопроизводителя Toyota Motor Corporation Такеши Утиямада считается отцом гибрида. Японские сталелитейные компании стали пионерами в производстве аморфных металлов, японские строительные компании разработали самую передовую и эффективную в мире технологию прокладки туннелей, а японская бытовая электроника возглавила движение к миниатюризации, впервые в мире разработав, например, самые миниатюрные в мире высокоемкие ОЗУ¹⁸.

Упорные усилия

Нет оснований сомневаться, что Япония – ее руководство, ее первоклассные управленцы и великолепно организованные корпорации – по завершении периода высоких темпов роста посвятили свои помыслы и усилия борьбе за возрождение, что стоило им более двух десятилетий упорных усилий. Лидерами Японии были, по сути, те же люди и институты, которые вызвали столь чудесный рост экономики в предыдущие десятилетия.

Вновь и вновь в годы высоких темпов роста, назовем хотя бы 1958,1965,1974 и начало 1980-х, им удавалось возрождать национальную экономику и вести ее по сияющему столетнему пути исключительного динамизма. Однако на этот раз такому не суждено было случиться.

Отчего же внезапный застой?

Почему же Япония, которая так бурно и стабильно развивалась на протяжении более чем ста лет, вдруг обнаружила, что ей трудно расти? Почему ее резко обогнали такие страны, как США, не говоря уже о ее динамичных азиатских соседях, которые так долго казались неспособными даже близко подойти к японским стандартам производительности? И почему столь выраженный относительный сдвиг в моделях роста – от образцовой к неубедительной, по сравнению как с внешне похожими странами, так и с собственным прошлым, – произошел именно тогда, когда произошел, и так внезапно? Каковы необходимые предпосылки, включая институциональные преобразования, для долгосрочного возрождения Японии? Насколько важны как ограничители необходимых перемен унаследованная политическая культура и укоренившиеся элиты?

Очевидно, что в таком внезапном и тревожном преображении Японии кроется парадокс, имеющий большое значение как в сфере практических дел, так и для теории социальных наук.

Где же быстрое возрождение?

Средний индекс Nikkei 225 Токийской фондовой биржи в конце декабря 1989 года достиг почти 39 000¹⁹. Двадцать пять лет спустя, к концу 2016 года, несмотря на масштабные усилия по стимулированию экономики, множество планов структурных реформ и четыре крупные смены политической власти, он все еще составлял менее половины этого числа²⁰.

Признанные реформаторы, от Морихиро Хосокавы и Дзюньитиро Коидзуми до Юкио Хатоямы, Наото Кана и Ёсихико Нода, приходили и уходили, но, несмотря на изменения в избирательных и нормативных правилах, которые должны были бы существенно изменить стимулирующие политико-экономические структуры, никто из них не добился серьезных структурных изменений. В то время как Синдзо Абэ с его хваленой направленной на борьбу с дефляционным давлением программой «трех стрел» с помощью агрессивных монетарных и бюджетных послаблений смог на время оживить фондовый рынок, третья стрела структурной реформы не показала никаких признаков изменения политико-экономической системы Японии. Рост экономики продолжал идти по неопределенной траектории, как это показано на рис. 1.1. Торговый баланс страны по товарным позициям постоянно оставался дефицитным (особенно после аварии на АЭС Фукусима в 2011 году), даже в то время, когда соседи Японии, наряду с большинством развитых промышленных стран, сохраняли гораздо более высокие темпы роста. Например, во втором квартале 2015 года экономика Японии сжалась в объеме на 0,7 % в годовом исчислении, а дефицит торгового баланса по товарным позициям остался на уровне 406,6 млрд йен, поскольку экспорт, несмотря на ослабление иены, не увеличился [Ministry of Finance 2016].

Неоднозначные контуры политики

Помимо парадоксов в контурах роста – в частности, его стабильной динамики в течение более чем столетия, за которой последовало резкое затухание – новейшая история Японии также демонстрирует аномалии в формировании политики. Они, вероятно, помогут понять загадочные закономерности роста и стагнации, описанные ранее. Одним из примеров в этом отношении является японское корпоративное управление и его медленная, неспешная трансформация. Во многих частях мира изменения происходили гораздо быстрее, чем в Японии.

Сформировавшийся в 1980-х годах мощный мировой рынок ценных бумаг сменил стимулы для государств всего мира и предложил политическим лидерам золотую сделку: шанс получить на внутренние рынки приток дешевого и обильного капитала в обмен на реформы корпоративного управления и соответствующие инновации в сфере регулирования²¹. Франция и Корея воспользовались предоставившимися возможностями и провели весьма перспективные реформы с целью сделать свои фирмы более привлекательными для иностранного капитала. Япония, однако, так не поступила.

Рис. 1.1. Экономическая борьба после краха

Источники: [Ministry of Finance 2016; Table 6s-a-l; Office 2016].

В широком спектре связанных с глобализацией сфер японская политика также разительно отличается от политики многих развитых индустриальных стран, с которыми Япония в остальном схожа. Среди таких отличающихся отраслей экономики – транспорт, недвижимость, сельское хозяйство и жилищное строительство. В большинстве этих сфер политика Японии имеет тенденцию быть жесткой, политизированной и узкоспециализированной, хотя, как мы увидим в главах 4–9, предсказуемой и выгодной для тех, кто ее давно осуществляет. Даже происходящие в ней изменения двигаются черепашьим шагом, особенно если учесть осуществившиеся на протяжении жизни предыдущего поколения существенные трансформации политико-экономических стимулов как на глобальном, так и на национальном уровнях.

Ключевые тайны в контурах политики

В структуре формирования политики новейшей политико-экономической истории Японии наблюдаются три парадокса, которые могут дать дополнительные подсказки для разрешения главной загадки резкого снижения темпов развития страны.

Парадокс реакции на глобализацию²². На протяжении всего послевоенного периода символы глобализма пользовались в Японии популярностью как в политическом дискурсе элиты, так и в массовом общественном диалоге: мир, Организация Объединенных Наций, глобальная ответственность и т. п. Отличаясь относительно быстрой реакцией, Япония как государство оперативно проявляла свое отношение к целенаправленному внешнему давлению, или гаяцу, как в плане риторики, так и в отношении национальной политики, что сглаживало основные противоречия во внутренней японской политической экономике [Calder 1988b; Schoppa 1997; Schaede, Grimes 2003]. Однако на мощные ветры глобализации, которые за последние три десятилетия изменили большую часть мировой экономики, как практическая политика, так и поведение японских предприятий реагируют крайне неторопливо – несмотря на высокий уровень взаимозависимости Японии и всего мира в таких стратегических областях, как финансы. Японские порты и аэропорты остаются высокозатратными и ориентированными на внутренний рынок; японское сельское хозяйство также отличает протекционизм. Японская политика регулирования в сфере телекоммуникаций и финансов очень медленно приходит в соответствие революционным изменениям, охватывающим в этих секторах мир с 1980-х годов. Японское образование, как и профессиональная подготовка, остаются местечково-провинциальными, хотя их картина и начинает постепенно меняться.

Парадокс межотраслевого контраста. В государственной политике Японии, по крайней мере с 1950-х годов, наблюдаются резкие контрасты: сильная рыночная ориентация тех предприятий, что непосредственно производят внешнеторговую продукцию, и широко распространенный протекционизм и благосклонное отношение ко многим неэффективным субъектам хозяйствования в неторгуемых отраслях. Такой раздельный подход предполагал низкие тарифы на промышленные ресурсы и решительные усилия по стимулированию производства в торгуемых секторах с более высокой добавленной стоимостью. В то же время государственная политика в неторгуемой части экономики потворствовала крайне протекционистскому и экономически неэффективному отношению к таким отраслям, как транспорт, строительство, сельское хозяйство и сфера услуг.

Парадокс непоследовательности. В Японии, как и в большинстве развитых обществ, существуют тщательно разработанные правила управления. Как в международных, так и во внутренних политических операциях, состоявшиеся инсайдеры – те, кто систематически, в течение длительного времени, участвует в хрестоматийных сделках с другими легитимными субъектами политики, – обычно пользуются благоприятным к себе отношением. Японская политика, как и японская социальная практика в целом, склонна отдавать предпочтение инсайдерам перед аутсайдерами, будь то последние иностранцы или местные жители. Она также не склонна к быстрому внедрению абстрактных глобальных стандартов, несмотря на то что многие японцы лично уважают и идеализируют такие нормы.

Говорят, что японская политика меняется, становится менее ориентированной на уравновешивание, что в конечном итоге ведет к превращению Японии в неолиберальную страну, см., напр., [Rosenbluth, Thies 2010]. Со времени реформ 1994 года электоральная политика действительно стала более гибкой и плюралистичной. Тем не менее значимые неолиберальные структурные реформы продвигаются медленно, даже когда их настойчиво продвигают такие сильные лидеры, как Дзюньитиро Коидзуми и Синдзо Абэ.

Проблемы для анализа

Со времен Аристотеля в теории социальных наук принято считать, что самыми убедительными объяснениями являются те, что сравнивают явления внутри одной категории, и те, что могут одновременно объяснить как сходства, так и различия в поведении [Mill 1843]. Учитывая парадоксальные особенности развития Японии в последний период времени, можно говорить о перспективности теоретических исследований, поскольку это развитие характеризуют резкие, скачкообразные изменения ранее непрерывной переменной. Во многих отношениях сложный профиль развития Японии, как представляется, является следствием естественного эксперимента.

Двойственные модели политики и эффективности

Для объяснения недавних показателей развития Японии необходимо провести одновременный анализ двух отдельных и, на первый взгляд, противоречивых сюжетов: (1) необычайно бурное развитие страны и его высокие темпы после Второй мировой войны (1951–1990 гг.); и (2) последующая стагнация Японии (1990 г. – настоящее время). Если мы нуждаемся в качественном и действительно надежном объяснении этих процессов, то оно должно предложить также потенциально проверяемые прогнозы, касающиеся третьей аналитической задачи: понимания предпосылок и перспектив возрождения Японии.

Анализу причин японского экономического роста уделялось достаточно серьезное внимание как в экономической, так и политико-экономической литературе. Однако авторы большей части публикаций не предвидели и не могли с достаточной легкостью объяснить возникшие впоследствии трудности. Второй и третий моменты, объясняющие недавнюю стагнацию Японии и перспективы ее возрождения, рассматриваются гораздо реже. Практически ни в одной из существующих публикаций не делается попытка объяснить возникшие трудности при помощи тех же переменных, которые учитывались при объяснении предыдущих успехов.

Приглушенная реакция на глобализацию?

Наступивший в экономике Японии период стагнации совпал также с поистине историческими изменениями по всему миру. С конца 1970-х годов с невероятной силой развернулись информационная трансформация и интеграция мировой финансовой системы, закончилась холодная война, произошла интернет-революция, на глобальную экономическую сцену вышло огромное количество новых действующих лиц – прежде всего из Китая, Индии и бывшего советского блока. Поэтому важными и требующими тщательного рассмотрения вопросами нашего анализа станут также: (1) как глобализация влияет на японскую политико-экономическую систему; и (2) почему Япония не реагирует на глобальные изменения более динамично.

Извлечения из имеющихся литературных источников

Как уже говорилось, модель развития Японии фиксирует прерывистость этого развития. Большая часть таких базовых макроэкономических и демографических параметров этой модели, как норма сбережений и возрастная структура, не претерпели резких изменений, что говорит о том, что приоритетное значение имеют более резко меняющиеся политико-экономические переменные. Для того чтобы выявить причинно-следственные связи внутри разгадываемых нами загадок, мы прежде всего обратимся к литературе по политико-экономическим вопросам.

Нашей отправной точкой должно стать рассмотрение микроэкономических структур стимулов и их взаимосвязи с социальными действиями. Классическая экономика, конечно, начинается с рационального актора как основной парадигмы, к которой теория игр добавляет важное понимание того, как взаимодействуют, формируя логику сотрудничества и конфликта, в которой имеют преемственность более широкие социальные отношения, стимулы отдельных акторов, см., напр., [Schelling 1974: 15–29]. Логика конфликта наглядно иллюстрируется базовым обоснованием игр с помощью таких примеров, как, например, дилемма заключенного. Однако идеи Роберта Аксельрода и Джорджа Цебелиса показывают нам, как с течением времени итерации данного социального взаимодействия, или игры, равно как и стабильные ожидания относительно такого взаимодействия, делают кооперацию более вероятной, тем самым помогая смягчить конфликт, притом что более широкие социальные отношения сохраняют свою непрерывность [Axelrod 1984: 145–191; Tsebelis 1990]. В этих работах показано, кроме того, что кросс-проблемные связи между социальными вопросами также могут способствовать сотрудничеству. Однако Манкур Олсон в своей оценке эффекта безбилетника показал, что побудительные мотивы к катализации коллективных действий для отдельных людей все же ограничены [Olson 1965].

В реальном мире, несмотря на логически убедительные доводы Олсона о том, что индивидуальные стимулы для коллективных действий ограничены, эмпирически понятно, что коллективные действия в некоторых ситуациях не просто распространены, но распространены широко и являются устойчивыми. Таким образом, случаи, когда подобные ситуации сотрудничества превалируют, и способы, которыми они стабилизируются, являются для теории организации парадоксом в свете показанных Олсоном стимулов для безбилетников, которые, логически рассуждая, должны доминировать.

В совокупности в последних работах по теории игр демонстрируется логика, лежащая в основе институтов сотрудничества, которые столь заметны в Японии на субнациональном уровне. Высказаны предположения относительно того, какую функциональную роль могут потенциально играть такие институты в снижении рисков, рутинизации конфликтов и препятствовании безбилетникам. Тем не менее сама теория игр не обладает достаточными возможностями для понимания более широких макро-социальных последствий любых конкретных межличностных отношений в рамках кругов компенсации, которые имеют место в реальности. Для достижения такого более глубокого и тонкого понимания требуются более детальные эмпирические исследования, основанные на теоретическом базисе.

Еще один набор идей зафиксирован в широком круге исследований, посвященных влиянию институтов на экономическое поведение, первыми авторами которых стали такие ученые, как Оливер Уильямсон, Дуглас Норт, Джордж Стиглер, Дарон Асемоглу, Джеймс Робинсон, Манкур Олсон и Элинор Остром [Williamson 1985, 1990; Stigler 1971; Ostrom 1990; Acemoglu, Robinson 2012]. В рамках одного направления институционалистской литературы было установлено, что такие частные структуры, как фирмы и промышленные группы, могут повысить эффективность и ускорить развитие за счет снижения транзакционных издержек и распределения рисков. Другое же направление, инициированное такими экономистами, как Джордж Стиглер, и усиленное такими политэкономистами, как Дарон Асемоглу и Джеймс Робинсон, продемонстрировало в дополнение к вышесказанному, что государственные органы способны замедлить рост и снизить эффективность посредством невольного регулирования, позволяющего фирмам и другим субнациональным субъектам собирать чрезмерную ренту. Третье направление, представленное такими учеными, как Манкур Олсон, подчеркивает порочное воздействие на скорость экономического роста промежуточных органов (распределительные коалиции), которые служат связующим звеном между государством и обществом²³.

Все три направления институционалистской литературы, объясняющие как положительное, так и отрицательное влияние на рост субнациональных институтов, помогают нам понять кажущуюся противоречивой динамику, имеющую место в современной японской политико-экономической системе.

В дополнение к институциональным экономистам такие социологи, как Джеффри Пфеффер, Джеральд Саланчик и Нил Флигштейн, показали, как внешнее давление формирует внутреннее поведение фирм, правительств и промежуточных коллективных объединений [Pfeffer, Salancik 1978; Fligstein 2001]. Исследуя различные виды такого давления на организации, они помогают нам понять, почему рынки имеют именно такую конфигурацию, а также почему различные организации так по-разному реагируют на стимулы извне. Подобная социологическая литература может быть востребована при оценке роли японских промежуточных организаций в формировании реакции Японии на глобализацию или в отсутствии такой реакции. И все же для построения эффективных прогнозов будущего поведения необходимо больше основанной на теории эмпирической работы, особенно конкретных исследований структур стимулов, преобладающих в конкретных организациях на стыке внутреннего и международного.

Вступив в игру позже некоторых европейских государств, включая Германию, Италию и Испанию, Япония также стала разрабатывать корпоративистские модели социально-политической организации, позволяющие одновременно добиться быстрого роста и политической стабильности [Pempel, Tsunekawa 1979: 231–270].

Поэтому теоретическая литература о корпоративизме способна поставить ряд важных вопросов для исследований в области политической экономии позднего развития [Wiarda 1997]. В частности, она предполагает изучение взаимодействия с правительством и друг с другом для обеспечения стабильности и роста таких субнациональных органов, как сельскохозяйственные кооперативы и федерации бизнеса.

Отслеживание и концептуализация таких неокорпоративистских взаимодействий является центральной задачей настоящего исследования. Эти взаимодействия заслуживают особого аналитического приоритета, поскольку они сыграли столь значимую роль в формировании траекторий роста многих координированных рыночных экономик (КРЭ)²⁴. С учетом их способности распределять корпоративные риски и одновременно удовлетворять социальные потребности масс они помогают также объяснить успех многих стран в осуществлении быстрой капиталоемкой тяжелой индустриализации.

Помимо обзора абстрактной теоретической литературы, важно также рассмотреть концептуальные и эмпирические выводы, сделанные в работах, более узко фокусирующихся на японской политической экономике как таковой. Для детального рассмотрения парадокса резкого перехода Японии от роста к стагнации особенно полезно проанализировать соответствующую литературу, посвященную экономическому росту страны сразу после Второй мировой войны, с особым акцентом на структуры стимулов на микроуровне²⁵. В конце концов, именно индивиды принимают решения, которые распределяют ресурсы и определяют политику, пусть и в рамках институциональных параметров.

Возможно, наиболее известной классической работой, посвященной японскому экономическому росту, является исследование Кадзуси Окавы и Генри Розовского, которые подчеркивали важность отраслевых сдвигов в распределении ресурсов, что позволило Японии повысить производительность и оптимально использовать капитал [Ohkawa, Rosovsky 1973]. В своей работе они отдают предпочтение макроэкономической переменной: накоплению капитала. Подчеркивая усиление тенденции в этом ключевом параметре, их работа изысканным образом анализирует модели экономического роста Японии в период нефтяных кризисов 1970-х годов. Однако в последние годы корреляция между этой независимой переменной и скоростью экономического роста начала снижаться, и авторский анализ, сфокусированный на макропеременных, с трудом объясняет резкий переход к стагнации в начале 1990-х годов. Очевидно, что необходимо добавить дополнительное измерение – уже на микроуровне.

Самой известной в области политической экономии работой, исследующей уникальную модель японского экономического роста, является книга Чалмерса Джонсона [Johnson 1982]. Джонсон считает, что истоки экономического успеха Японии в период высоких темпов ее развития лежат в самобытных моделях развивающего, планово-рационального управления экономикой, в которых стратегически используется межсекторальная синергия и долгосрочная логика международной конкуренции [Там же: 18–21]. Согласно его доводам, критическими переменными в анализе, который выходит в микрополитическую сферу, хотя и без систематического рассмотрения структур стимулов на микроуровне, являются институты развития, в первую очередь бюрократические, и их стратегия. Однако на примере подробной и тщательно изученной институциональной истории японского Министерства торговли он нашел возможность показать, как можно успешно реализовать стратегию развития для достижения высоких темпов роста. Ключевой проблемой анализа Джонсона, которую часто отмечали его современники, был существенный аналитический сбой, связанный с экстраполяцией стратегических решений Министерства международной торговли и промышленности (MITI) на показатели японской экономики в целом²⁶. Эта проблема скрыта в самом названии его книги («М1Т1 и японское чудо»). Джонсон не установил системную взаимосвязь между двумя центральными переменными своего анализа. По мере того как на протяжении 1990-х годов показатели японской экономики менялись с положительных на отрицательные, его подход не позволит объяснить эти изменения, поскольку объясняющим фактором, которому он отдавал предпочтение, была образцовая и неизменная структура занимающейся промышленной политикой японской бюрократии. В течение многих лет после публикации своего нашумевшего труда Джонсон продолжал упорно утверждать, что Япония побеждает внешний мир, даже когда японские преимущества неуклонно и явно ослабевали.

В моей книге, как и в книге Джонсона, подчеркивается важность понимания роли политико-экономических институтов в экономической деятельности. В этой книге предпринята попытка преодолеть трудности, с которыми сталкивается Джонсон, сосредоточив внимание не на самих отдельных институтах, а на структурах стимулов, действующих внутри институтов и между ними. Эта книга не концентрируется исключительно на функционировании официальных государственных бюрократий или их роли на макроуровне в более широкой национальной политической экономике, а сосредоточена на микроуровне финансовых институтов и гибридных государственно-частных сетей – именно там фактически принимают решения или сдерживают их принятие.

Рассмотрению новых парадигм японской экономической деятельности, установившихся после краха начала 1990-х годов, как на макро: так и на микроуровне, до сих пор были посвящены немногие работы. Среди них можно назвать книгу Ульрике Шеде [Schaede 2008], отличающуюся явным вниманием к важности структур стимулирования на микроуровне. На основе детального анализа изменений промышленной архитектуры и корпоративной стратегии в течение первого десятилетия XXI века она заявляет о возникновении новой Японии. Шеде открывает для эмпирического исследования новые важные области, однако ее пристрастие к оптимистическому взгляду на вещи не позволяет ей принять во внимание те социально-политические силы и институциональные изменения, которые сдерживают структурные изменения и реакцию на глобализацию в Японии. Среди этих сдерживающих элементов – многие из рассматриваемых в моей книге сговоров, которые стимулировали в 1980-1990-х годах спекулятивное кредитование, а также такие институциональные изменения, как крах банков долгосрочного кредитования, по причине которого в последующие годы резко снизились долгосрочные инвестиции терпеливого капитала.

В то время как большей частью научная литература, посвященная периоду высоких темпов японского экономического роста, сосредоточена на непосредственном объяснении экономических успехов страны, представители другой ее части придерживаются более опосредованного подхода, фокусируясь на взаимосвязи между политической стабильностью, институтами регулирования и микроэкономическим поведением японских фирм. Цель подобного анализа заключается в том, чтобы увидеть важность политической стабильности и других политических процессов, например, распределения ресурсов. Подобный подход сохраняет свою актуальность и для понимания успеха капиталоемкого экономического развития в 1960-1970-х годах. Две моих книги конца 1980-х – начала 1990-х годов можно считать принадлежащими к этому жанру, а проведенный в них анализ стал основой того, что вдохновило меня на написание нынешней работы [Calder 1988а, 1993].

Исследования Дэниела Окимото, Ричарда Сэмюэлса и Т. Дж. Пемпела также посвящены взаимосвязи между экономическим ростом Японии и ее политической эволюцией, хотя и с менее явным вниманием к учету влияния политических структур на скорость экономического роста [Okimoto 1989; Samuels 1987; Pempel 1998]. В своей заслуживающей внимания работе Стивен Фогель пишет о том, что встроенные в японский капитализм институты осуществляют свою собственную трансформацию, и начинает подробно описывать стимулы и связи между этими институтами и перспективами реформ, особенно на уровне фирм [Vogel 2006:4]. Однако вопрос о том, как структуры стимулов, лежащие в основе политического, а не корпоративного поведения, в значительной степени препятствуют процессу реформ, не рассматривается у него подробно.

Даже будучи экономистом, Эдвард Линкольн уделяет должное внимание многим политическим структурам, препятствовавшим экономическому росту Японии в 1990-е годы, таким как сельскохозяйственные кооперативы, система распределения и пожизненная занятость [Lincoln 2001: 94-120]. Однако он объединяет их под названием «групповые интересы» и не намерен подробно обсуждать их часто контрастирующие стимулы или внутреннюю динамику. Поэтому его анализ не дает основы для объяснения часто позитивной технической роли неправительственных организаций, стимулов их членов или того парадокса, когда эти организации оказывали положительное влияние на развитие в одну эпоху и, наоборот, отрицательное – в другую.

Ричард Кац – один из тех немногих авторов, кто предпринял попытку объяснить как рост 1950-1960-х годов, так и последовавшую за ним непреодолимую стагнацию, и выпустил две яркие работы общего характера, наводящие при этом на многие размышления [Katz 1998, 2003]. Используя хронологический политико-экономический подход, Кац подчеркивает, как политический клиентелизм с течением времени все больше ставил под угрозу управление экономикой и делал это управление все более жестким и неэффективным. На общем эмпирическом уровне работа Каца действительно проливает свет на причины перехода от роста к стагнации. Тем не менее он не определяет в деталях конкретные действующие институциональные переменные или взаимосвязь между внутренними структурами стимулов и более широкими силами, действующими в глобальной политической экономике.

Ив Тибергьян, как и Кац, углубленно изучает политическую экономию недавнего экономического роста и стагнации в Японии [Tiberghien 2007: 104–155]. В отличие от Каца, он подробно рассматривает роль субнациональных факторов (особенно лидерства) в формировании загадочных и противоречивых профилей ригидности и реформ, доминирующих в Японии. Однако в своем проведенном на широком, охватывающем три страны материале исследовании Тибергьян не рассматривает конкретные институты и укорененные стимулы, которые усложняют процессы реформ и реакцию на глобализацию в самой Японии.

В своих творческих работах, изобилующих описанием перспектив устремленной в будущее долгосрочной траектории японской политической экономии, Фрэнсис Розенблат и Майкл Тиес, как и Маргарита Эстевес-Абе, подчеркивают существенный дуализм индивидуального выбора и институциональных параметров, которые его сдерживают. Они подчеркивают важность, в частности, в определении стимулов японских политиков электоральных регламентов [Rosenbluth, Thies 2010; Estevez-Abe 2008]. Эти авторы согласны в том, что избирательная реформа 1994 года, сменившая принцип выборов в японский парламент с многомандатной на одномандатную окружную систему, формирует для политиков более широкие стимулы, что в конечном итоге приведет к привлекательности политики, более ориентированной на рынок. Подобным доводам в отношении партийно-политического и электорального поведения свойственна абстрактная, долгосрочная логика, однако они недостаточно учитывают то, как такие промежуточные организации, как сельскохозяйственные кооперативы, религиозные группы или промышленные ассоциации, стоящие между партиями и широкой общественностью, будут активно формировать микрополитические структуры предпочтений.

Что ясно из анализа описанных ранее ресурсов – это то, что истолкование поразительного и глобально значимого перехода Японии за последние четверть века от экономического роста к стагнации является не менее сложным, многомерным аналитическим процессом, чем прогнозирование перспектив ее возрождения. Этот анализ, естественно, требует внимания к макроэкономическим изменениям, как подчеркивают Окава и Розовский. Однако он обязан также выходить за пределы национального уровня, а сосредоточение именно на нем является главной задачей практически всех упомянутых ранее авторов.

В отличие от них, Шеде [Schaede 2000] подробно рассматривает мезополитические кооперативные объединения Японии. Последние располагаются между государством и представленной шире общественностью, включающей в себя, например, новые ориентированные на рынок частные фирмы, возникающие в настоящее время в электронной и фармацевтической промышленности, а также в сфере услуг, которые Шеде также рассматривает в своем отдельном исследовании [Schaede 2008]. В соавторстве с Уильямом Граймсом Шеде [Schaede, Grimes 2003а] отмечает важность промежуточных институтов в прослеживании самобытных реакций Японии на глобальные изменения через процесс проницаемой изоляции. Она, однако, не занимается подробным рассмотрением конкретных институтов или структур стимулирования, которые опосредуют, а зачастую и сдерживают глобализацию. Как показывает лежащая перед вами книга, существуют убедительные доказательства того, что такие промежуточные органы в самых разных формах – от ассоциаций банкиров до сельскохозяйственных кооперативов – на самом деле глубоко трансформируют структуру предпочтений своих индивидуальных членов. Такая трансформация делает указанных индивидов сдержанными и нечувствительными к призывам ко всем заинтересованным сторонам, важность которых в последнее время так подчеркивают в своих анализах Розенблат, Тиес и Эстевес-Абе²⁷.

Обширные сдвиги в глобальном распределении капитала между странами, по-видимому, повлияли на путь развития Японии, особенно в условиях все более интегрированной мировой политико-экономической системы, которая начала формироваться в конце 1970-х годов и приобретала все большую международную значимость в начале XXI века²⁸. Тем не менее эти сдвиги в распределении реагируют не только на макроэкономические соотношения спроса и предложения, но и на национальные модели финансового регулирования. Они также по-прежнему реагируют на политико-экономические стимулы, которые часто заложены в прочных субнациональных внутренних институтах на микроуровне. Только комплексный подход, учитывающий международные и внутренние соображения, макро- и микроэкономические, как в экономической, так и в политической сферах, может адекватно объяснить суть исторического перехода от экономического роста к стагнации, который произошел в Японии за последние четверть века, или сложные и детализированные перспективы обращения этого развития вспять.

Краткая аргументация

В этой книге исследуется, как субнациональные институты влияют на стратегии экономического роста и реакцию страны на глобализацию, с особым акцентом на Японию после Второй мировой войны. Особое внимание уделяется промежуточным – большей частью корпоративным – организациям гражданского общества, которые структурируют индивидуальные, групповые и политические стимулы. Это не является следствием исключительно корыстных интересов, большая часть этих организаций выполняет важные технические и административные задачи. Координирующую и связующую роль во многих из них играют банки.

В книге утверждается, что указанные субнациональные институты интернализируют выгоды и экстернализируют издержки, ориентируя тем самым стимулы своих членов на микроуровне на распределение рисков и выгод, что может как стимулировать крупномасштабные проекты в интересах общества, так и поддерживать основанные на капиталовложениях экспансивные стратегии внутреннего роста. В то же время благодаря своей узкой внутригрупповой ориентации эти мезополитические институты изолируют отдельных принимающих решения индивидов от глобального влияния и, таким образом, косвенно препятствуют оперативной реакции на события во внешнем мире.

В качестве поддержки основной аргументации в книге демонстрируется, как специфические субнациональные институты, так называемые круги компенсации, создают совместные, часто эффективные, но в то же время узко ограниченные, парохиальные модели политико-экономического поведения, характерные для Японии и других кооперативных рыночно-капиталистических систем. Они противопоставляются как более и последовательно реакционным распределительным коалициям, которые, как постулировал Манкур Олсон [Olson 1982], препятствуют экономическому росту, так и корыстным интересам, влияние которых характеризуется другими авторами аналогичным образом, см., напр., [Lincoln 2001]. В этой книге исследуется преобладание и функциональная роль кругов компенсации в шести секторах японской политической экономики, выбранных с учетом их предполагаемой роли в формировании моделей развития и глобализации. В число этих секторов входят: (1) финансы; (2) земельная политика; (3) сельское хозяйство; (4) энергетика; (5) транспорт; (6) коммуникации. С целью контроля в книге также кратко рассматриваются модели корпоративного поведения в двух глобализированных отраслях – автомобилестроении и электронике, – где круги не так заметны, а также истории таких инновационных глобальных японских фирм, как SoftBank и Rakuten, которые не были активны в кругах компенсации.

Исследование показывает, что круги компенсации в финансовой и земельной политике, где банки являются важнейшими связующими звеньями, сыграли центральную роль в формировании контуров японского экономического роста. Эти круги функционировали двумя способами: распределяя риски крупных капиталовложений через разделение рисков и поощряя высокий леверидж через связь кредитования и залога недвижимости. Поддерживая разделение рисков и высокий леверидж, компенсационные круги способствовали быстрому росту таких мощных отраслей тяжелой промышленности, как сталелитейная, судостроительная и нефтехимическая, которые обеспечили быстрый рост экономики в 1950-х, 1960-х и начале 1970-х годов. Сельскохозяйственные круги также сыграли свою роль, помогая стабилизировать политические параметры, способствующие капиталоемкой индустриализации, и поддерживая высокие цены на землю, которые, в свою очередь, способствовали либерализации банковского кредитования. Энергетические круги в течение многих лет также способствовали ослаблению ресурсных и валютных ограничений роста благодаря массовому внедрению ядерной энергетики.

Несмотря на то что круги компенсации поддерживали быстрый рост экономики в течение многих лет, через механизмы диффузии риска, включая государственные гарантии, они также усиливали моральный риск. Этот риск был управляемым до тех пор, пока японская система была изолирована от мира посредством валютного контроля и имела такие адекватные механизмы кредитного мониторинга, как банки долгосрочного кредитования. Например, в 1970-е годы круги компенсации смогли эффективно справиться с избыточными мощностями в судостроении путем скоординированного сокращения этих мощностей²⁹. В 1980-х годах по мере развития процесса финансовой глобализации таким классическим структурам мониторинга и распространения рисков, как банки долгосрочного кредитования и система сопровождения Министерства финансов (МФ), стало не под силу стабилизировать круги, что привело к финансовому кризису, кредитному кризису, падению цен на землю и резкому снижению темпов экономического роста. Моральный риск в энергетической системе, наряду с неадекватным мониторингом, после аварии на АЭС Фукусима также привел к кризису энергетических кругов.

Утверждается, что круги компенсации также помогли определить реакцию Японии на глобализацию, несмотря на то что они формировали внутренние модели роста, хотя в этих двух случаях главенствующие места занимали разные круги. Круги в сфере транспорта, сельского хозяйства и коммуникаций напрямую работали над изоляцией Японии от мира и, таким образом, непосредственно сдерживали и откладывали ее реакцию на глобализацию. Круги в финансовой сфере, включая систему сопровождения МФ, также замедлили, но более косвенно, реакцию японских банков, страховых и фондовых компаний. После того как в начале 1990-х годов лопнул финансовый пузырь, нежелание банков давать кредиты усилило рецессию и дефляцию. Несговорчивость и нерешительность, порожденные кругами, открыли возможности для иностранных инвесторов, воспользовавшихся управляемыми внутренними рынками, которые местные игроки пытались сохранить, и спровоцировавшими этим рыночную нестабильность.

В этой книге делается вывод, что круги компенсации настолько встроены в большинство рассмотренных секторов японской экономики структурно, что ликвидировать их в краткосрочной и среднесрочной перспективе нереально. Более продуктивным представляется пошаговый подход – расширение кругов с тем, чтобы они охватывали новые группы, включая иностранцев; возрождение банков, которые часто стоят в центре ключевых кругов; и прекращение гендерной дискриминации. Утверждается, что изучение лучших мировых практик, с особым упором на глобально ориентированные европейские и азиатские страны со схожими с японскими коммунитарными традициями, может вдохновить на дальнейшие продуктивные реформы в самой Японии.

Выводы

С тех пор как в 1853 году черные корабли (黒船, курофунэ) коммодора Мэтью Перри впервые бросили якоря у японских берегов³⁰, политико-экономическая система Японии пережила необычайные перепады производительности и поразительные колебания даже после нефтяных кризисов 1970-х годов. Судьба этой страны переплелась со многими силами, определяющими и формирующими наш мир, включая войны, промышленное развитие и глобализацию. Во взаимодействии с этими историческими глобальными силами политико-экономические показатели Японии представляют собой бесчисленное множество эмпирических загадок. Эти загадки служат прекрасным сырьем для построения теории как в сравнительной, так и в международной политической экономии.

Несмотря на те возможности для построения общественно-научной теории, которые предоставляет японская государственная политика со всеми ее парадоксальными аспектами, японистами сделано удивительно мало для того, чтобы этими возможностями воспользоваться [Calder 1998: 336–353]. Самые заметные исключения – концепции «государства развития» Чалмерса Джонсона, «корпоративизм без труда» Т. Дж. Пемпела и «политический рынок» Рамзайера – Розенблат. Очевидно, что остается простор для более японоцентричного анализа, который, принимая во внимание углубляющиеся отношения, существующие между внутренней системой Японии на микроуровне и более широким внешним миром, внес бы более увесистый вклад в теорию общественных наук.

Разработанная в этой книге модель мезополитических кругов компенсации имеет уникальную эвристическую и прогностическую ценность, поскольку она признает как доминирующую институциональную структуру поздних развивающихся кооперативных рыночных экономик с их сильными корпоративистскими тенденциями, так и микроэкономическую структуру действующих в таких системах стимулов. Эклектический акцент на рациональном выборе при условии институциональных ограничений придает представленным ранее тройным парадоксам упрощенную форму, которая, разумеется, также может быть модифицирована, но до сих пор еще не была выразительно представлена.

Среди наиболее перспективных эмпирических загадок, которые ставит перед нами японский опыт, – колебания темпов экономического роста Японии в последние годы и ее неоднозначная реакция на глобализацию. Обе эти загадки относятся к сравнительному контексту и связаны с субнациональными моделями кооперации, заложенными глубоко в японской политико-экономической системе, к концептуализации которой мы сейчас обратимся более вдумчиво.

Глава 2
Концепция кругов компенсации

В течение последнего полувека сравнительная политическая экономия постепенно заявила о своей независимости от регионоведения и превратилась в предмет, ориентированный на теорию³¹. В авангарде таких теоретических сравнительных исследований стоят специалисты из Европы, Латинской Америки, Африки и даже Юго-Восточной Азии с их большим количеством национальных примеров, в то время как исследователи крупных стран от них отстают. Медленнее всего к активному построению теории приступили специалисты по крупным странам со сложными, не изучавшимися широко на Западе языками – таким как Китай, Индонезия, Корея и Япония.

В последнее время в экономике Японии – как по сравнению с ее собственным недавним прошлым, так и по сравнению с траекторией развития других развитых индустриальных стран – наблюдается поразительный парадокс. Этот парадокс имеет два главных и взаимосвязанных аспекта: недавняя неспособность Японии к экономическому росту и ее сегодняшняя неспособность к глобализации. Инновации и структурные изменения стали затруднены, а самоуспокоенность оказалась широко распространена. Парадокс японской государственной политики в этих двух измерениях – экономического роста и глобализации – имеет не только тревожный для всего мира политический эффект, но и теоретическое значение. Его интеллектуальная разгадка может помочь генерировать идеи, которые, несмотря на их порождение уникальным национальным опытом, будут иметь также важное эвристическое значение на международном уровне.

Многие концепции, включая классовый конфликт, корпоративизм и разделение сфер влияния, импортированы в исследования Японии из изучения других регионов мира. Тем не менее лишь немногие из исследователей совершили путешествие в обратном направлении³². Настало время для более активных усилий японоведов по обогащению своих дисциплин в целом³³.

В этой главе мы подробно остановимся на вкратце представленном в главе 1 понятии кругов компенсации, которое обещает помочь разгадать парадокс японской государственной политики и в то же время внести вклад в более широкую социальную теорию. Это особая структурная конфигурация в рамках политики компенсаций, которая представляет собой политику, направленную в первую очередь на рекламу и удовлетворение спроса на материальные блага в процессе взаимодействия праводателей и жертвователей, в отличие от политики, ориентированной на достижение нематериальных целей [Calder 1988b: 160]. Такие круги компенсации нами определяются более конкретно как сети с постоянными членами, между которыми происходит такое взаимодействие и которые имеют взаимные выгоды и обязательства³⁴. В их состав могут входить как действующие, так и отставные правительственные чиновники, а также представители широкого круга частных лиц, часто включая финансистов, занимающих главенствующие посты, хотя в целом круги, как правило, по своей природе не склонны иметь иерархический характер.

Основные положения концепции

Круги компенсации имеют пять определяющих характеристик, которые позволяют распознать их по обозначению. Во-первых, у них имеется четко определенный набор членов, который в значительной степени остается неизменным с течением времени. Во-вторых, этот набор может расширяться; в принципе, он может быть дополнен новыми членами, хотя на это обычно требуется согласие уже существующих. Такая способность к расширению – как правило, путем кооптации – дает кругу определенную гибкость реакций на внешнее давление, при условии, что он обладает достаточными ресурсами для поддержки своего расширенного состава. Членами круга могут быть представители как государственного, так и частного сектора. В-третьих, круги компенсации итерируются, то есть функционируют в течение длительного периода времени. Таким образом, они являются, говоря языком теории игр, институтами, а не простыми одноактными играми³⁵. Стабильность этих кругов способствует их гибкости, так как их члены имеют общую возможность в течение определенного периода времени обмениваться предпочтениями с другими членами. Когда круги становятся институционализированными, межпроблемные компромиссы также усиливаются. В-четвертых, круги распределяют ценные ресурсы внутри себя, обычно через рути-низированный, бесконфликтный процесс, такой как равное распределение между всеми членами, или последовательное распределение, как в системе строительства данго³⁶. Таким образом, круги включают в себя параметры, основанные как на отношениях, так и на правилах³⁷. Действия правительства могут оказать решающее влияние на уровень выделяемых ресурсов – посредством прямых субсидий, налоговой политики или регулирования.

В-пятых, круги компенсации экстернализируют издержки на тех, кто находится за их пределами, тем самым сохраняя гармонию внутри своей группы, составляющей любой данный круг компенсации. Такие образования, естественно, более чувствительны к стимулам, исходящим от других членов группы, чем к тем, что исходят извне, что делает их замкнутыми, парохиальными.

Общая схема транзакций внутри круга компенсации, а также между таким кругом и его социально-экономической средой представлена на рис. 2.1.

Как показано ранее и как видно на рис. 2.1, круги компенсации обычно функционируют в тесных, как правило, симбиотических отношениях с государственными регулирующими органами. Действительно, во многих случаях правительственные чиновники или ушедшие в отставку служащие, занимающие корпоративные должности амакудари, лучше всего воспринимаются как члены самих кругов. Такие структуры могут предоставлять своим членам прямые материальные выгоды, например государственные займы или налоговые льготы. Они могут регулировать ценообразование, способствовать или препятствовать вхождению новых членов, предоставлять участникам особые льготы, а также при помощи различных стимулов влиять на микроэкономическое поведение членов при принятии таких судьбоносных решений, как капиталовложения. Государственные органы также могут мобилизовать членов круга для бюрократических целей, например, в случае с банками, для андеррайтинга государственных облигационных займов. Они также могут помочь сдержать уклоняющихся от оплаты потребителей общественного блага – а это проблема, эндемическая для коллективных действий, о чем писал Манкур Олсон. Круги компенсации предполагают гибкое распределение благ и издержек между членами группы в процессе ее функционирования, а правительство способно содействовать обеспечению предсказуемого, долгосрочного распределения, как формального, так и неформального.

Рис. 2.1. Круги компенсации – преобладающие модели распределения благ

Источник: рисунок автора

Круги компенсации, как правило, имеют склонность к диффузии риска и стабильности, что снижает стимулы их членов к радикальным инновациям. Круги компенсации заинтересованы в поддержании сплоченности, поэтому им необходима твердая иерархия. Этим установкам соответствуют постепенные инновации, сложное производство и высокий уровень контроля качества, но никогда – преходящие смены парадигм³⁸.

Институциональные проявления

Круги компенсации обладают описанной ранее общей логической структурой. Они принимают самые разнообразные институциональные формы, отражающие общую логику, а также различные политико-экономические контексты. Круги поддерживаются также широким спектром механизмов распределения ресурсов. На следующих страницах мы рассмотрим и классифицируем примечательные вариации таких кругов, встречающиеся во всем мире, уделяя особое внимание тому, как они устроены в Японии, являющейся основным географическим объектом нашего исследования.

В качестве наиболее широко изученного и наиболее известного варианта круга компенсации выступает картель, который можно определить как соглашение о сотрудничестве между конкурирующими лицами или организациями. Как правило, картели вступают в экономический сговор с целью стабилизации или повышения цен, часто путем ограничения выпуска продукции. Они также могут использоваться для распределения обязанностей в процессе свертывания производства, как это происходит в так называемых картелях рецессии или рационализации³⁹. В качестве альтернативы они могут использоваться для разделения технической ответственности в процессе научных инноваций, как это происходит в рамках исследовательских картелей⁴⁰. Это понятие может быть распространено на политическую или социальную сферу для обозначения договоренностей о сотрудничестве между политическими конкурентами, таких как картель элит и картель тревожности, которые Ральф Дарендорф описал в исследовании о Веймарской республике [Dahrendorf 1967:267]⁴¹. Во всех этих механизмах, как правило, происходит интернализация выгод и экстернализация затрат, что демонстрирует характерное для кругов компенсации поведение.

Промышленные объединения также часто проявляют, хотя и в институционализированной и многофункциональной форме, функциональные черты кругов компенсации⁴². В таких объединениях имеется группа членов, которые объединяются для достижения общей цели, такой как лоббирование или регулирование промышленного потенциала, интернализируя выгоды от своих действий. Как правило, они действуют в оборонительном ключе, чтобы экстернализировать затраты – например, повышая цены, чтобы компенсировать сокращение объемов производства. Функции промышленных объединений могут пересекаться с функциями картелей, хотя первые в целом функционально шире и более разнообразны в своей деятельности.

Для успешного функционирования кругу компенсации обязательно требуется поток ресурсов – предпочтительно такой, который предсказуемым образом поступает в круг для целей распределения и недоступен для посторонних. Когда такой предсказуемый поток существует, а распределение между отдельными получателями не определено соглашением о праве, очень высока вероятность того, что круг компенсации возникнет и сохранится.

Существует также широкий спектр специализированных, функционально ориентированных и принципиально продуктивных коллективов – очень широко распространенных в Японии и аналогичных странах с координированной рыночной экономикой (КРЭ), – которые в соответствии с вышеуказанными критериями квалифицируются как круги компенсации. Например, исследовательский картель японских электронных фирм, занимающийся крупномасштабной интеграцией (СБИС), эффективно работал над созданием чипа DRAM объемом 64К, а также соответствующего производственного оборудования [Hofheinz, Calderl982:154–157]. Японский Комитет по организации выпуска облигаций (Kisai Kai) назначал корпоративные ассигнования на покупку корпоративных и государственных облигаций, поддерживая стабильность процентных ставок в условиях массового выпуска облигаций в строго регулируемой среде 1960-1970-х годов [Calder 1993: 29–30,164–167, 214–218]. Совет по капитальным инвестициям в японской сталелитейной промышленности, состоящий из бывших заместителей министров международной торговли и промышленности (MITI), работавших в каждой из ведущих японских сталелитейных компаний, коллективно определял расширение мощностей сталелитейной промышленности в течение большинства лет высоких темпов роста после 1960 года [O’Brien 1992: 128–159].

Одним из таких институциональных механизмов создания предсказуемых, защищенных потоков ресурсов является бюджетный специальный счет, на котором доходы собираются с помощью какого-либо четко определенного транзакционного механизма и четко отделяются от общих доходов для узко и четко определенной альтернативной цели. Другим механизмом является государственное финансовое учреждение с конкретно и точно определенными кредитными мандатами. В области налоговых расходов аналогичную функцию выполняют узконаправленные специальные графики амортизации. Все эти механизмы распределительной поддержки широко используются в стремящихся к развитию кооперативных рыночно-капиталистических странах, в том числе и в Японии⁴³.

Географическое распределение

Круги компенсации – не уникальный японский феномен. В форме картелей они занимали видное место в промышленной организации континентальной Европы с начала индустриальной революции во второй половине XIX века. В менее структурированной форме ассоциаций производителей они и по сей день координируют деятельность швейцарской часовой промышленности [Katzenstein 1984: 198–238]. Органы содействия развитию молокоперерабатывающей и животноводческой промышленности Дании и Голландии имеют схожие функции и характеристики, хотя они могут быть менее склонны к внутригрупповой дискриминации, чем их японские коллеги, поведение которых рассматривается в главе 6. Как в Европе, так и в других странах, круги компенсации часто выделяются в отраслях тяжелой промышленности, для которых характерны единовременные крупномасштабные капиталовложения, высокие постоянные затраты и резко снижающиеся предельные издержки. Это такие отрасли, как сталелитейная, нефтехимическая и судостроительная. Как отмечает Джон Саттон, структура затрат в промышленности, особенно невозвратные затраты, может быть важным фактором, определяющим выбор организационной структуры [Sutton 1991,1998].

В Азии круги компенсации также часто играют свою важную роль. Президент Пак Чон Хи в начале 1970-х годов сознательно подражал японским сельскохозяйственным кооперативам в своей политике саемаул, «движение новой деревни». Ким Дэ Чжун возродил модель консорциума, инициировав институционализированное сотрудничество между работниками и руководством во время азиатского финансового кризиса 1997–1998 годов [Kim Т. 2008: 78–94]. При Дэн Сяопине и Махатхире Мохамаде и Китай, и Малайзия также подражали японским моделям промышленного объединения и организации⁴⁴. Аналогичным образом поступали Турция и Индия. Во всех этих случаях главными целями стали распыление рисков и техническое сотрудничество для содействия быстрой капиталоемкой индустриализации.

Средиземноморский мир также воспринял корпоративистские варианты, которые представляют собой перестановки в парадигме кругов компенсации, как бы противоречивы они ни были [Schmit-ter, Lehmbruch 1979]. Италия Бенито Муссолини, Испания Франсиско Франко, Португалия Антониу Салазара – все они управлялись через консорциум, в рамках которого основные группы сговора были представлены на высшем национальном уровне и объединяли интересы элит во взаимном сотрудничестве без массовой политической мобилизации. В течение многих лет, до появления массовой демократии, эта модель также была типичной для таких латиноамериканских технократий, как Бразилия Эрнесто Гейзеля и Жуана Фигейредо (1974–1985) [Power, Doctor 2004: 218–241]. На самом деле, круги компенсации являются излюбленным средством распределения политико-экономических ресурсов в целом ряде стран с переходной экономикой, где рыночные механизмы еще недостаточно развиты и где их стремительное появление могло бы привести к социальной дестабилизации.

Поучительная ценность примера Японии

Если круги компенсации так распространены во всем мире, особенно в странах с переходной экономикой, почему же мы сосредоточились на их проявлении в Японии? Главных причин тому три. Во-первых, на протяжении полутора веков Япония была как примером экономического успеха, так и основным практиком указанной модели социально-политической организации; поэтому ее усилия по максимизации стабильности и экономического роста с помощью этих механизмов были массово воспроизведены в других странах⁴⁵. Корея при Пак Чон Хи и Китай при Дэн Сяопине – это именно те случаи, когда к японской социально-экономической модели в широком смысле этого слова обращались со всей серьезностью⁴⁶.

Японские круги компенсации также необычайно хорошо развиты в институциональном плане, что делает их уникальным доступным объектом для изучения. В Японии существует множество официальных отраслевых ассоциаций, таких как Японская ассоциация банкиров и Национальная федерация сельскохозяйственных кооперативных ассоциаций (Zen-Noh), которые рассматриваются, соответственно, в главах 4 и 6. В стране также существует сложная и формализованная система специальных бюджетных счетов (токубецу кайкей), которые легко идентифицируются, легко анализируются и являются существенными по своему смыслу для политики и распределения ресурсов.

Несмотря на то что компенсационные круги, похоже, повсеместно распространены в Японии, их зачастую воспринимают превратно. Существует (о чем говорилось в главе 1) обширная литература о социально-экономической организации в этой стране, изобилующая такими широко обсуждаемыми понятиями, как Япония, Инкорпорейтед, правящий триумвират, дзайкай, кейрецу и дзоку, см., напр., [Yanaga 1980; Magaziner, Hout 1980; In-oguchi, Iwai 1987]. Однако в этих публикациях, как правило, не рассматривается важнейший вопрос о структуре стимулов на микроуровне. Внимание к стимулам, о которых речь пойдет, в частности, во втором разделе этой главы, очень важно для понимания закономерностей стабильности и перемен в Японии.

Японские круги компенсации – интересная тема, на которой стоит сосредоточиться, наконец, и потому, что они имеют необычайно важные глобальные последствия для мира XXI века. С 1/12 частью мирового ВВП Япония является крупнейшей экономикой свободного рынком в мире, не считая Соединенных Штатов. Как таковая она достаточно велика для того, чтобы многие национальные институты могли спокойно сосредоточиться исключительно на внутреннем рынке. Многие могут уделять международной торговле лишь умеренное внимание – менее 18 % ВВП, по сравнению с вдвое большей долей в соседней Корее⁴⁷.

Неудивительно поэтому, что, учитывая изолированность и часто клиентелистское регулирование, круги компенсации стали пользоваться в японской политической экономике огромным влиянием, формируя как ее внутренние склонности, так и международную ориентацию. Как мы увидим, в течение полувека после Второй мировой войны и последующего взрыва финансового пузыря такие круги сыграли определяющую роль в обеспечении быстрого экономического роста Японии, ориентированного на банки. В первые годы после Второй мировой войны связь между банковской и земельной политикой, созданная и поддерживаемая этими кругами, судьбоносно определила глобально значимый профиль роста и стагнации Японии.

Круги также оказывают постоянное воздействие на способность Японии реагировать на глобальные рыночные силы, как посредством их порочного влияния на распределение в целом, так и особенно в традиционно регулируемых секторах услуг, таких как телекоммуникации. В указанных сферах их диффузионный характер сдерживает революционные технологические инновации и политико-экономические изменения. Именно эти ригидные факторы задерживают на микроуровне решение в Японии долговых проблем, препятствуют внутреннему поглощению капитала и, следовательно, способствуют тому, что экспансионистская внутренняя фискальная политика Японии становится необычайно стимулирующей за ее пределами, в условиях все более взаимозависимой глобальной финансовой системы.

Недавняя внутренняя борьба Японии с глобализацией и вызванный ею значительный отток капитала имеют критическое значение для самой этой страны. Они также важны для Соединенных Штатов, с которыми Япония глубоко взаимозависима как в экономическом плане, так и в плане безопасности. Через эту американо-японскую связь напряженные отношения Японии с глобализацией важны для всего мира [Gilpin 1987].

Почему круги компенсации получили широкое распространение в Японии

Ярко выраженная значимость компенсационных кругов в Японии имеет глубокие корни в истории этой страны как представителя позднего на международном уровне развития, оказавшегося при этом авангардистом в азиатской региональной перспективе. В период Мэйдзи такие круги, вероятно, играли главную роль в экономическом росте Японии, ее политической стабильности, а иногда и в ее автономии в международных делах. Япония возникла в мировой политической экономии в конце XIX века – в самый разгар империализма. Перед ней стоял суровый набор альтернатив: быстрая индустриализация с сильным военно-промышленным уклоном или подпадание под западное колониальное господство. Лидеры Мэйдзи выбрали первое.

Таблица 2.1. Три функциональных варианта кругов компенсации

Источник: составлено автором

Выбранный Японией курс предполагал терпеливое воплощение трех институциональных императивов, с которыми столкнулись сами лидеры Мэйдзи: (1) защита торговли для зачаточной промышленности Японии; (2) политическая стабильность, чтобы способствовать национальному единству и уверенности в активном курсе страны; и (3) распыление рисков, призванное побудить банки и промышленников кредитовать и инвестировать огромные суммы, необходимые для строительства оптимальных по масштабу сталелитейных заводов, верфей и арсеналов. Каждая из этих задач указывает в качестве решения на ориентированные на сотрудничество коллективные действия – круги компенсации, – несмотря на явные долгосрочные препятствия для эффективности таких действий, что подчеркивали Олсон и другие [Olson 1982]. Эти три вызова эпохи Мэйдзи породили три функционально дифференцированных варианта парадигмы кругов компенсации, которые можно идентифицировать и сегодня. Они представлены в табл. 2.1.

В сфере международной экономики Япония, как и другие индустриальные страны позднего периода, предпочла ответить на проблему торговой конкуренции защитой торговли посредством тарифов и квот. Однако до 1911 года этот курс сдерживался неравноправными договорами, заключенными с западными державами. Как следствие, Япония пыталась защититься от глобальной конкуренции более опосредованно, через внутреннюю кооперацию – отраслевые кооперативные ассоциации (гёкай), которые по мере необходимости сотрудничали для ограничения импорта и установления цен⁴⁸. Эти ассоциации стали основной парадигмой кругов компенсации, которая прослеживается во всех представленных здесь отраслевых случаях.

В Японии императивы ограничения конкуренции в международной сфере с целью позволить отечественным корпорациям выжить и процветать имели свои прямые аналоги внутри страны. Частные фирмы, часто при поддержке государственных регулирующих органов, сотрудничали для нейтрализации конкуренции и других форм неопределенности в своей деловой среде. Предпочтительным средством такого сотрудничества зачастую были торговые ассоциации⁴⁹. В политической сфере лидеры Мэйдзи решали задачу поддержания стабильности в условиях быстрой индустриализации и социальных изменений с помощью корпоративистских гражданских и сельскохозяйственных ассоциаций, возникших после 1890 года⁵⁰. Номинально эти новые организации были частными структурами с государственными функциями, которые мобилизовали политическую поддержку государства на низовом уровне и получали взамен субсидии, государственные займы, а зачастую и руководящие функции. В их число входили местные торговые палаты, почтовые отделения и сельскохозяйственные кооперативы, чьи местные влиятельные лица по мере развития демократии становились ядром ассоциаций поддержки {ко-ёнкай) политиков.

Третьим функциональным прототипом кругов компенсации, необходимость в котором оказалась вызвана проблемами индустриализации тяжелой промышленности, стал вариант распылений рисков. Эта разновидность приобрела множество институциональных форм и существует на различных уровнях экономической организации. К ним относятся:

Межсекторальные круги, такие как группа главных банков (кейрецу) после Второй мировой войны; или финансовая клика (дзайбацу), ее довоенный вариант⁵¹;

Внутрисекторальные круги, такие как синдикаты по андеррайтингу облигаций или финансовые консорциумы для крупномасштабных проектов промышленного развития [Calder 1993:29–30, 164–167,214-218]. В финансовой сфере такие круги мобилизовали широкий круг субъектов распыления рисков, включая страховые компании и трастовые банки, а также долгосрочные и коммерческие банки;

Соглашения о сотрудничестве между правительством и бизнесом, такие как давно существующая в японских финансах система сопровождения.

До Второй мировой войны холдинговые компании (хоньша) обеспечивали большинству кругов компенсации координационный механизм, направленный на снижение рисков. Обвиненные в пособничестве военным действиям, эти структуры собственности были официально распущены в сентябре 1946 года оккупационными войсками союзников [Hosoya 1983]. В последующее десятилетие в основной механизм координации превратились банки, о чем подробно говорится в главе 3. На протяжении последнего полувека и более банки продолжали оставаться в центре японского финансирования и самых основных механизмов снижения финансовых рисков в стране, от промышленных групп до синдикатов страховщиков.

Круги компенсации были характерным японским подходом к распределению ресурсов и корпоративному управлению, по крайней мере с эпохи Мэйдзи. Они долгое время играли мощную стратегическую роль в процессе экономического развития Японии благодаря своей способности содействовать быстрому экономическому росту с высоким уровнем заемных средств, разряжать внутригрупповые конфликты и стабилизировать политико-экономические отношения, одновременно снижая и экстернализируя риски для своих членов. Однако в условиях все более глобализованного и нестабильного мира круги компенсации сами генерируют для них малозаметные, но существенные риски.

В глобальном мире и компаниям, и правительствам необходимо гибко, быстро и творчески реагировать на внешние вызовы. Однако круги компенсации часто ослабляют стимулы к этому своих членов, особенно когда оптимальными являются предпринимательские, индивидуалистические действия. Почему же, с учетом этих недостатков, круги компенсации продолжают играть столь заметную роль в сегодняшней Японии?

Круги компенсации остаются значимыми, прежде всего потому, что исторически они глубоко укоренились в качестве продукта решительных усилий правительства использовать их в качестве основного инструмента для достижения как высокоскоростного экономического развития, так и сопутствующей ему политической стабильности. В эпоху Мэйдзи правительство использовало круги, по крайней мере с начала XX века, как корпоративистский инструмент социального контроля в таких областях, как сельское хозяйство [Noguchi 1995]. В 1930-е годы в качестве инструментов военной мобилизации Японии и связанного с ней развития тяжелой промышленности они усилились в таких секторах, как тяжелая промышленность и финансы; при этом все большую роль в политической экономии стали играть банки [Calder 1993: 151–161; Schmitter, Lehmbruch 1979: 231–270].

В послевоенный период высоких темпов роста, с середины 1950-х годов до нефтяного кризиса 1973 года, круги, ориентированные на банки, были значительно усилены и получили дополнительные рычаги влияния благодаря земельной политике. В 1950-1990-х годах круги также распространились на ряд таких неторговых секторов, как транспорт и связь. Там они служили средством усиления политического влияния и сбора политической ренты от имени все более влиятельных заинтересованных местных групп.

Смысл, выходящий за рамки корыстных интересов

В Японии круги компенсации остаются влиятельными, даже несмотря на окончание эпохи высоких темпов экономического роста. Многие из них в конечном счете выполняют всеобъемлющие и фундаментальные субправительственные функции в сферах, имеющих непреходящее национальное значение, – администрировании, агрегировании интересов и технических услугах. В целом их основные функции – распределение благ внутри страны и экстернализация затрат – обеспечивают им мощную базовую привлекательность с точки зрения их членов.

Таким образом, компенсационные круги – это нечто гораздо большее, нежели обычные лоббистские организации⁵².

Справедливо и то, что круги часто защищают могущественные корыстные интересы посредством обширного и порой невольного регулирования, а также вездесущности специальных счетов. Например, сельскохозяйственные круги защищают благосостояние фермеров, гарантируя высокие цены на рис. Аналогичным образом транспортные круги защищают высокие цены на авиабилеты и препятствуют конкуренции, которая привела бы к большим потерям для укоренившихся заинтересованных групп. Однако круги компенсации служат и более широким целям.

Круги компенсации сохраняются в Японии, прежде всего потому, что они выполняют значительные и позитивные технические функции. Некоторые из них работают на поступательное развитие передовых технологий, как это произошло с проектом СБИС. Другие стабилизируют рынки государственных облигаций. Третьи координируют инвестиции в тяжелую промышленность или совместно работают над постепенным выводом из эксплуатации устаревших отраслей [Uriu 1996].

Во-вторых, круги компенсации сохраняются в Японии еще и потому, что они предоставляют своим членам эффективный способ снижения политико-экономических транзакционных издержек. Формальные политические процессы в стране структурно сложны и содержат множество точек принятия решений, что делает крайне легким наложение вето на любые реформаторские меры [Calder 2005].

Японский парламент состоит из двух палат (в отличие, например, от однопалатного законодательного органа Кореи), при этом большая часть законов должна пройти через обе палаты, а также через комитеты в каждой из них, подвергаясь в то же время проверке со стороны широкого круга политиков и бюрократов. Законодательный процесс разделен в среднем на три ежегодные сессии, причем в конце каждой сессии рассмотрение законопроектов прекращается – в отличие, например, от американских законодательных процессов, где законопроекты продолжают находиться на рассмотрении до двух полных лет. Законопроект можно остановить или отклонить в любой момент, что делает право вето необычайно значимым [Tsebelis 2002]. В это смысле японские компенсационные круги с их широкими социальными сетями и комплексными функциями хорошо оснащены для выполнения стратегической защитной роли.

В-третьих, относительное отсутствие социально-политического плюрализма делает демонтаж или изменение кругов компенсации в Японии структурно сложным. Эту страну отличает высокая однородность в этническом и социальном отношении, в ней практически нет групп меньшинств. В отличие от Кореи, Германии, США или даже Японии эпохи Мэйдзи, сегодня в этой стране отсутствуют сколько-нибудь заметные регионалистские тенденции. В отличие от Скандинавии, Германии, Великобритании или США, здесь также практически нет политически влиятельных профсоюзов или неправительственных организаций. Гражданское общество Японии гораздо более зарегулировано и подвержено влиянию государства, чем в любой другой промышленно развитой демократии⁵³.

Четвертая причина сохранения в Японии компенсационных кругов, несмотря на их негативные последствия для глобализации, а иногда и для экономического роста, заключается в том, что в стране отсутствует стабильно сильное исполнительное руководство, необходимое для противодействия или преобразования институтов, действующих в рамках сговора. Отчасти проблема носит структурный характер: Япония – парламентская демократия, в которой должность премьер-министра как главы исполнительной власти структурно слаба. В условиях трансформации партийно-политической системы премьер-министр обычно также слаб политически: с 2006 по 2012 год таких премьер-министров сменилось семь. Синдзо Абэ, занимающего этот пост с декабря 2012 года, можно считать исключением, но с преобразованием кругов, тем не менее, даже ему оказалось справиться нелегко; трудной была эта задача и для таких амбициозных и ярких сторонников структурных реформ, как Ясухиро Накасонэ и Дзюньитиро Коидзуми.

Поскольку круги компенсации глубоко укоренены и привлекательны как для их непосредственных членов, так и для других социальных групп, для их упразднения или изменения потребовались бы энергичные усилия. Проблема трансформации усугубляется структурной сложностью японского процесса принятия решений, отсутствием в японском гражданском обществе плюрализма и слабостью – как структурной, так зачастую и политической – современного японского руководства. Таким образом, в отсутствие огромных потрясений извне или трансформационного кризиса изнутри, несмотря на негативные последствия для нации в ее отношениях с остальным миром, Япония, вероятно, обречена в течение еще некоторого времени жить с кругами компенсации, чья политико-экономическая значимость может уменьшаться лишь постепенно. Тем не менее важность таких кругов варьируется по секторам и меняется с течением времени, что делает углубленное изучение каждого сектора основополагающим для нашего анализа. Только исследуя круги вблизи, мы сможем понять их нынешнее и будущее значение как для Японии, так и для мировой политики в целом.

Выбор примеров

Какие примеры больше всего подходят для наилучшего понимания значения концепции кругов компенсации в японском контексте и точной оценки влияния таких кругов на японскую и мировую политическую экономику? Здесь мы сосредоточимся на институтах консоционального согласования интересов в шести секторах экономики: (1) финансы; (2) земельные отношения и жилищное строительство; (3) снабжение продовольствием; (4) энергетика; (5) транспорт; (6) коммуникации. Они выбраны по причине их ключевого значения для роста и глобализации. Характерный для Японии подход к экономическому развитию по принципу «инвестируй, а затем экономь», обеспечивающий высокие темпы роста за счет высокого, управляемого банками промышленного левериджа, потребовал наличия сложно организованных банков, предоставляющих промышленные кредиты, кредитной политики, основанной на росте цен на землю, и стабильной политической базы.

Плодотворные результаты исследования того, как политика высоких темпов роста поддерживалась на микроуровне, должно дать детальное изучение финансовой политики, сосредоточенной на банковском деле, земельной политики, сосредоточенной на залоге, и сельскохозяйственной политики, сосредоточенной на обеспечении политической поддержки. Финансы, земельные ресурсы и сельское хозяйство, в конце концов, являются теми секторами экономики, которые одновременно жестко регулируются и традиционно не подвержены глобальному конкурентному давлению. Эволюция этих трех областей японской политической экономики также дает полезное представление о способности Японии в целом реагировать на глобализацию, поскольку они являются ключевыми опосредованными опорами конкурентоспособности обрабатывающего сектора и в то же время воротами, через которые внутренняя Япония взаимодействует с остальным миром. Рассмотрение этих частных случаев, являющихся главными полями сражений в управляемой глобализации Японии⁵⁴, должно дать возможность разработать тонкий и перспективно точный прогноз относительно долгосрочного ответа Японии мощным силам глобализации, которые трансформируют сейчас мировой порядок.

Энергетика, транспорт и связь также являются важнейшими воротами. Энергетическое взаимодействие с миром имеет решающее значение, поскольку Япония более чем на 80 % зависит от импорта первичной энергии, а ядерная энергетика является одним из немногих способов снижения этой зависимости. Причины, по которым связь и транспорт оказывают глубокое влияние на способность страны взаимодействовать с остальным миром, очевидны. Цена телекоммуникаций определяет склонность страны, а также ее экономические возможности, к установлению контактов с другими странами. Стоимость и доступность авиаперелетов и морских перевозок, равно как и образование и культурные обмены, накладывают аналогичные ограничения.

Важность контрфактических примеров

Центральной задачей настоящего исследования в контексте более абстрактного и генерализованного изучения коллективных действий во всем мире, разумеется, является определение того влияния, которое круги компенсации оказывают на японскую политическую экономику и ее способность взаимодействовать с остальным миром. Таким образом, часть анализа должна включать в себя непосредственное рассмотрение конкретных кругов и их функционирования в соответствии с вышеизложенными принципами в тех областях, где эти институты являются влиятельными, с особым вниманием к тому, как они распыляют риски или же, напротив, препятствуют инновациям и расширению контактов с внешним миром. Для полного понимания влияния кругов компенсации также важно рассмотреть контрфактические примеры, когда они слабы или вообще отсутствуют.

Два таких примера – автомобильная промышленность и производство бытовой электроники. В обоих секторах нормативные барьеры для входа относительно слабы, а в формировании параметров рынка государство не играет значительной роли – ни в установлении цен, ни в обеспечении рынка, ни в защите отечественных компаний от зарубежной конкуренции. Отраслевые ассоциации в обоих случаях исторически слабы. Примечательно, что обе сферы проявили инициативу и успех в глобализации. Например, Toyota Motor Corporation и Panasonic Corporation в условиях жесткой конкуренции сумели стать мировыми лидерами в своих отраслях.

Альтернативные примеры автомобилестроения и производства бытовой электроники дают гипотезу, которая может быть продуктивно исследована в последующих примерах: круги компенсации являются функцией международной изоляции и высокого уровня регулирования. Из этого следует, что по мере снижения воздействия этих переменных круги компенсации сами будут снижать свою значимость, улучшая перспективы глобализации. Проверим это предположение на примерах таких японских фирм, работающих в глобализированных секторах за пределами Японии, как SoftBank, Daikin, Unicharm и Rakuten⁵⁵.

Эвристическая ценность и последствия для политики

Последующие главы изобилуют конкретными приложениями концепции кругов компенсации, а также подробной оценкой существенных политических последствий, которые необычная значимость этого социально-политического явления в Японии имеет как для профилей японского роста, так и для связей Японии с остальным миром. Достаточно сказать, что круги компенсации встречаются практически во всех сферах жизни Японии, начиная с сельского хозяйства и заканчивая транспортом, финансами и производством. Связь между финансовыми отношениями и земельной политикой, которую поддерживает Япония, позволила стране в годы высоких темпов экономического роста реализовать амбициозную, но рискованную стратегию «инвестируй, а затем экономь». Концепция кругов компенсации имеет дополнительную эвристическую ценность для объяснения неторговой стороны японской политической экономии, где глобальные рыночные силы, естественно, менее значимы, чем при непосредственном участии Японии в международной торговле.

Круги компенсации повышают стабильность человеческих отношений и одновременно усиливают парохиализм. В краткосрочной перспективе они могут препятствовать экономической эффективности, так как распыляют риск неспособности одного из своих членов ответить на внешний вызов. Однако в долгосрочной перспективе круги также делают более осуществимыми мегапроекты – гигантские предприятия, от огромных сталелитейных заводов до атомных электростанций и высокоскоростного транспорта. Многие из этих мегапроектов в противном случае не смогли бы быть легко реализованы, хотя они, вероятно, способствуют социальному прогрессу в целом.

Круги компенсации по своей сути привлекательны для своих членов, не в последнюю очередь с экономической точки зрения, поскольку они интернализируют выгоды от сотрудничества и снижают транзакционные издержки. За счет социального сотрудничества между членами круги повышают цены на производство и распределение выше уровней, которые преобладали бы в случае более широкой рыночной конкуренции, и снижают необходимость обращаться к посторонним за информацией и другими ценными ресурсами. И наоборот, круги экстернализируют издержки своего существования, создавая более высокие цены или больший дефицит для других. Таким образом, именно не входящие в круги аутсайдеры – как иностранные, так и отечественные, – которые не имеют к кругам прямого отношения, в конечном итоге покрывают большую часть краткосрочных издержек, связанных с исключительными привилегиями. Однако долгосрочные издержки неадекватной конкуренции и потока информации, такие как низкий уровень инноваций в ответ на изменения окружающей среды, могут в конечном итоге оказаться губительными и для инсайдеров.

Выводы

Японская политическая экономия демонстрирует парадоксальное поведение в своих моделях экономического роста и реакции на глобализацию. Она быстро развивалась в 1950-х, 1960-х и начале 1970-х годов, но с начала 1990-х по многим параметрам находится в состоянии стагнации. Концепция кругов компенсации представляет собой потенциально важный инструмент для оценки и объяснения этих парадоксальных, на первый взгляд, противоречивых результатов. При этом она помогает нам понять и объяснить некоторые из наиболее характерных и значимых аспектов японского поведения, используя концепцию, имеющую потенциальное применение и в других странах мира. Казуальные наблюдения имеют особую эвристическую ценность для понимания опыта развития позднеиндустриальных КРЭ в континентальной Европе, Южном конусе Южной Америки, Турции, Индии и Корее, а также Японии.

Круги компенсации имеют пять определяющих признаков. Они имеют четко определенный набор членов, который можно расширять. Взаимодействие между членами круга носит итерационный характер. Круг распределяет ресурсы внутри себя, экстернализируя затраты, которые должны быть поглощены теми, кто членами круга не являются. Таким образом, круги по своей сути являются замкнутыми и консервативными в своем реагировании на внешние силы.

Круги компенсации действительно способствуют стабильности и преемственности. Однако они также порождают сопротивление реформам и могут препятствовать структурным изменениям – даже там, где адаптация крайне необходима в качестве ответа на угрожающие внешние события. Как конкретно круги компенсации формируют ответ Японии на возникающие политические вызовы и, следовательно, более широкую жизнеспособность и роль Японии в мировых делах – вот вопросы, к которым мы сейчас обратимся.

Глава 3
Политическая экономия взаимосвязанности

В следующем обзоре и шести главах, посвященных отдельным секторам, представлены конкретные способы регулирования и внутренней организации ключевых социально-экономических секторов Японии, а также влияние такой организации на функционирование этих областей политической экономии. Мы последовательно рассматриваем, как устроены финансовый, земельный и жилищный, сельскохозяйственный, энергетический, транспортный и коммуникационный секторы, уделяя особое внимание тому, как изменения в финансовой сфере трансформируют всю систему в целом⁵⁶. Эти примеры выбраны потому, что они являются ключевыми неиндустриальными каналами, через которые японская экономика взаимодействует с миром, и определяют тем самым ее реакцию на глобализацию. Особое предпочтение отдается вопросам финансовой и земельной политики, поскольку их синергетическая взаимосвязь позволила проводить экспансионистскую политику «инвестируй, затем экономь» в годы высоких темпов экономического роста⁵⁷; кроме того, они были главными вкладчиками экономики Японии «потерянного десятилетия» 1990-х годов и далее. Действительно, в конечном итоге дисфункциональные сети, связывающие банки, политику и недвижимость, подорвали инновационный стратегический капитализм в годы высоких темпов экономического роста и препятствовали глобализации Японии в последующие десятилетия.

Прежде чем приступить к микроанализу конкретных секторов, важно понять на более общем уровне, почему такая субнациональная взаимосвязанность имеет значение. Нам также необходимо уяснить, какую функциональную роль играет эта взаимосвязанность как для секторов, которые мы рассматриваем конкретно, так и для японской политической экономии вообще. В целом значимость кругов компенсации в важных областях, которые мы рассматриваем, имела и продолжает иметь судьбоносные последствия как для японской глобализации, так и для ее долгосрочного национального экономического роста.

Многие аналитики подчеркивают ярко выраженную внутреннюю взаимосвязанность – целостный, холистический характер – японского общества, см., напр., [Abegglen 1958; Aoki 1988; Calder 1988а, 1993; Dore 1986; Okimoto 1989; Samuels 1987; Schaede 2000]. Для описания этого связующего качества на макроуровне были разработаны и используются такие понятия, как Япония, Инкорпорейтед и кооперативный капитализм, а на микроуровне – J-фирма. Аналитики также неоднократно подчеркивали, что для понимания того, как в действительности функционируют социальные сети внутри Японии и в отношениях Японии с остальным миром, очень важно понять, как в реальности работает политическая экономия.

Критическая важность секторальных связей

Меньше внимания аналитики уделяют тому, почему взаимосвязанность имеет значение в Японии, где это значение – наибольшее, как социальные, политические и экономические связи между ключевыми секторами развивались с течением времени и какое влияние межсекторальные связи оказывают на более широкую политическую экономику. Как мы увидим в главе 4, в Японии традиционно существовали самобытные финансовые институты, а также великолепно сконфигурированная структура поддержки промышленного кредитования, которые стимулировали быстрый экономический рост, основанный на инвестициях. Для эффективной работы эти высоко закредитованные институты нуждались в стабильности и широко внедренных в политическую экономию разнообразных механизмах распыления рисков. Такие механизмы распыления рисков социализировали значительный риск, подразумеваемый при принятии решений о крупных долгосрочных капиталовложениях, препятствуя в то же время рискованному поведению на микроуровне, необходимому для оперативной реакции на изменчивые, динамичные внешние стимулы, такие как зарубежная конкуренция или внезапное появление на внешнем рынке новых возможностей.

Несмотря на их реальную важность, конкретные конфигурации лидерских сетей – как в рамках отдельных секторов, так и между секторами – рассматриваются слишком редко. Есть некоторые исключения: например, внимание привлекает амаку-дари («спуск с небес», термин, обозначающий переход вышедших в отставку высокопоставленных правительственных чиновников на ключевые посты в транснациональные корпорации, банки, частные компании) [Johnson 1974; Calder 1989; Schaede 1995]. Однако остаются относительно неизученными человеческий профиль японского сетевого общества, а также функциональное значение конкретных социально-политических конфигураций внутри него и их влияние на экономический рост и глобализацию.

Перед тем как эмпирическим путем обратиться к конкретному профилю кругов компенсации, важно вспомнить, почему социальная взаимосвязь в японской политической экономике имеет аналитическое значение, а также стратегию исследования, которая неизбежно подразумевает ее изучение. Современная Япония, в отличие от большинства других современных индустриальных обществ, представляет собой отчетливо целостную политическую экономию, составные части которой – правительство, бизнес и различные субнациональные институты – туго переплетены. Как и в случае с любым высокоэффективным средством, неполадки в любом отдельном фрагменте – начиная с земельной и финансовой политики в случае современной Японии – могут иметь масштабные макропоследствия, которые трудно осознать без сочетания секторального и макроанализа. Однако в японском случае эти синергетические межсекторальные последствия необычайно значимы по целому ряду исторически сложившихся причин.

Япония – островное государство, весьма однородное в этническом отношении. Ее замкнутость и коллективное чувство связанности были значительно усилены более чем двухвековой изоляцией в эпоху Эдо (1603–1868). Более поздние политико-экономические события еще больше усилили традиционный холистический характер страны. Вслед за внезапным столкновением с империалистическим Западом, войной и высокими темпами экономического роста японская элита все сильнее ощущала потребность во внутренней стабильности и механизмах снижения рисков, которые в то же время поддерживали бы упомянутый быстрый экономический рост.

В течение почти столетия после первого прибытия черных кораблей коммодора Мэтью Перри в 1853 году Япония противостояла дерзкому экзистенциальному вызову в политико-экономической конкуренции с Западом, которая, начавшись в период расцвета империализма в конце XIX века, способствовала объединению нации. Япония ответила на этот вызов высокоэффективными промышленными стратегиями и поддерживающими их институтами, что, в свою очередь, еще больше повысило политико-экономическую значимость единства и стабильности. Полуавторитарное правительство страны использовало корпоративистскую тактику для политического объединения нации и экономического управления ею. Эта практика привела к появлению целого ряда отраслевых организаций, обладающих способностью распределять риски и ресурсы и нацеленных на поддержание стабильности в стране. К ним относились сельскохозяйственные и промышленные кооперативы, которые мы подробно рассмотрим в главе 6. Эти стабилизирующие механизмы, за некоторыми исключениями, были сосредоточены в неторговых секторах политической экономики.

Японские круги компенсации возникали тремя волнами примерно с 1900 по 1950-е годы. Сначала на рубеже веков произошла мобилизация Мэйдзи, в центре которой оказались сельское хозяйство и малый бизнес. Затем появились банковские и промышленные круги, сформировавшиеся по мере мобилизации страны на войну в 1930-х – начале 1940-х годов. Затем возникли политизированные круги, как, например, в строительстве, которые появились по мере развития демократии и роста японской экономики в первое послевоенное десятилетие (1945–1955 гг.). В большинстве других стран с поздним развитием, таких как, например, Корея и Сингапур, круги не были столь заметны потому что эти страны не сталкивались в такой степени, как Япония, с историческими катализаторами, стимулирующими развитие институтов.

Стимулы и их институциональный контекст

При изучении кругов компенсации, которые так сильно влияют на функционирование внутренней политической экономики Японии и ее реакцию на окружающий мир, нас особенно интересует понимание влияния таких кругов на структуру стимулов японских фирм. Как отмечали Дуглас Норт, Оливер Уильямсон и ряд других выдающихся институциональных экономистов, в конечном итоге именно стимулы определяют поведение корпораций и отдельных людей [North 1985]. А институты, как указывает Норт, определяют структуру стимулов в обществе [Там же].

Такие итеративные отношения, как совместное распределение риска и выгоды, изменяют структуру стимулов фундаментальным образом. Поэтому для понимания текущего поведения или прогнозирования будущего крайне важно понять природу институтов, которые определяют структуру стимулов на микроуровне.

Маленькие отряды японского общества, перефразируя Эдмунда Берка⁵⁸, имеют функциональное значение для более широкой системы. Прежде всего они играют важную роль, делая возможными экспансионистские стратегии экономического развития, основанные на человеческих связях между банкирами, промышленными компаниями, бюрократами и политиками, которые вдохновляют на высокий леверидж и залог земли; эти сети преобладали на протяжении большей части новейшей экономической истории Японии. Эта экспансионистская политика требовала социально-политической стабильности, позволяющей Японии проводить капиталоемкую индустриализацию, необходимую для глобальной конкуренции.

В микрополитико-экономическом плане компенсационные круги представляют важность, поскольку они распыляют риски, позволяя корпорациям и отдельным лицам действовать в более широких социальных отношениях более решительно. Круги часто выступают в качестве агрегаторов интересов, распределяя ценные ресурсы и обязанности внутри страны в качестве неформальных суррогатов правительства. Кроме того, такие круги обычно генерируют для своих членов экономическую ренту, обеспечивая им повышенную финансовую безопасность и прибыль, которую можно использовать для различных стратегических целей. Круги также часто выполняют ценные технические функции, включая исследования и разработки. Благодаря этим разнообразным административным и социально-политическим функциям круги компенсации представляют собой нечто большее, чем обеспечение простых корыстных интересов.

На протяжении большей части прошедшего с начала 1880-х годов столетия вплоть до взрыва финансового пузыря в период Хэйсэй в начале 1990-х годов, это сочетание функций снижения риска и создания ренты обеспечивало кругам компенсации жизненно важную роль в поддержке быстрой капиталоемкой индустриализации Японии. Поэтому они были с энтузиазмом восприняты государственными плановиками, банкирами и широким кругом промышленных лидеров.

Круги компенсации также обычно – хотя и не повсеместно – замедляют и часто искажают реакцию Японии на давление глобализации по причине ярко выраженного внутригруппового уклона, который они создают, перенаправляя внимание страны с международного на частно-внутреннее. Такое внутригрупповое предубеждение особенно выражено на пересечении сельского хозяйства, земли и финансов, и соответствующие круги создаются особенно активно именно там по причине политико-экономической значимости этого пересечения в годы высоких темпов экономического роста, когда преобладало ориентированное на банки финансирование и однопартийное доминирование. Тогда через амакудари, финансирование кампаний и социально-политические связи были созданы тесные политико-экономические сети, которые и по сей день отбрасывают тень на японскую политико-экономическую систему.

Снижение риска и экономическая рента, которую круги генерируют для инсайдеров, создают естественное предубеждение к сделкам с другими инсайдерами – совершенно независимо от культурного парохиализма, который может еще больше усилить такое предубеждение. Там, где доминируют круги компенсации, они замедляют реакцию членов внутренней группы на внешние стимулы, включая новые перспективы зарубежного рынка или возникающую зарубежную конкуренцию. Такая близорукость может быть особенно пагубной по мере ускорения темпов глобализации и региональной конкуренции с Азией, как это происходит с 1990-х годов.

Цели исследования

Главная задача настоящей книги заключается в изучении взаимосвязанных парадоксов японского роста и глобализации, изложенных в главе 1, которые привели к беспрецедентной и продолжительной стагнации в одной из ведущих стран мира с высокими темпами роста экономики. Конкретные сектора для рассмотрения в этом разделе книги выбраны с учетом того света, который они проливают на эти основные загадки. В следующих главах подробно рассматриваются круги компенсации, преобладающие в Японии в шести секторах: финансы, земельная и жилищная политика, сельское хозяйство, энергетика, транспорт и связь. Развитие этих секторов сформировало как профиль экономического роста Японии с 1990-х годов, так и ее самобытный ответ на вызовы глобализации. Диалектическая связь между преемственностью и реформами в этих секторах, расположенных на стыке между внутренней Японией и остальным миром, очевидно, определит способность Японии развиваться и расти, играть более значительную роль в глобальных делах в ближайшие годы.

Отраслевой анализ мы начинаем с финансов. Финансовые институты и стимулы оказывают мощное влияние на индивидуальные действия в любой социальной системе. Их функционирование играет особенно важную роль в Японии благодаря ее специфической стратегии высокоскоростной капиталоемкой индустриализации. Этот подход часто предполагал чрезвычайно высокий леверидж, созданный в рамках экспансионистского подхода «инвестируй, затем экономь», который требовал свободного предоставления банковских кредитов, обеспеченных быстро дорожающими земельными активами. Снижение притока средств в недвижимость Японии, в значительной степени обусловленное расширением инвестиционных возможностей за рубежом, значительно снизило внутренние цены на землю, поставило под угрозу банки, сдерживало капиталовложения и, таким образом, негативно изменило траекторию экономического роста страны. Порочные преобразования в самой финансовой структуре, включая крах банков долгосрочного кредитования и недостаток прозрачных механизмов оценки кредитов, еще больше осложнили процесс восстановления.

Вслед за финансами мы рассмотрим земельную политику, поскольку ее глубокое влияние на японские корпоративные стимулы обусловлено: (1) характерной, малозаметной, но критически важной связью этого сектора с финансами; и (2) ее глубоким влиянием на японские корпоративные стимулы, обусловленным типичной для страны системой залога земли (то-чи хоньсёй). На протяжении более чем тысячи лет земля была в Японии самым главным хранилищем богатства, а в наши дни она стала определяющим фактором возможности получения займов. То, как развивалась эта система залога, как формировался парадоксальный набор стимулов, которые она привнесла в японскую политико-экономическую систему, и почему политика экономического роста Японии, ориентированная на банки и высокий уровень заемных средств, делает ее столь важной для политической экономии, составляет фундаментальные темы для нашего отраслевого анализа. Хотя за пределами Японии земельная политика и связанные с ней меры, влияющие на цены на землю, такие как льготные налоги на основные средства и привязанные к стоимости земельных участков требования к залогу, плохо изучены, они имеют судьбоносные последствия для способности Японии расти и процветать во все более глобализированном мире.

После финансовой и земельной политики мы обратимся к глубоко связанной с ними теме, имеющей столь же парохиальные последствия: сельскому хозяйству. Сельскохозяйственная политика Японии тесно связана с политикой, регулирующей землепользование, и глубоко переплетена с классическим отношением к нохоншуги — представлением о том, что сельское хозяйство является корнем нации. Как и в случае с земельной политикой, коллективистские институты, регулирующие сельское хозяйство, привносят в японскую политику пристрастность, ориентированную на внутренний мир, даже несмотря на то, что они традиционно поддерживают стратегии высокоскоростного роста, основанные на высоком леверидже и однопартийном доминировании. Кооперативно-рыночные экономические институты Японии также серьезно осложняют космополитическую реакцию на глобальный мир, несмотря на то что глобализация быстро выходит за пределы беззаботных и благодушных берегов Японии.

После сельского хозяйства мы рассмотрим энергетику. Учитывая отсутствие в Японии углеводородных ресурсов, углубление ее энергетической зависимости от других стран мира по мере роста ее экономики было в определенной степени неизбежным. Однако с конца 1960-х годов ядерная энергетика позволила смягчить эту зависимость и ее макроэкономические последствия. В главе 7 мы исследуем, как институты коллективных действий сделали атомную энергетику более приятной на вкус по мере роста энергетических потребностей Японии и как эти институты справляются с трагедией на Фукусиме в марте 2011 года. Как и в других секторах, неспособность к рискованным инновациям и структурным изменениям в энергетической сфере по причине сдерживающего эффекта существующих кругов компенсации снижает способность Японии к развитию и глобализации.

Завершающими двумя секторами для рассмотрения являются транспорт и связь. Оба эти сектора являются высокоорганизованными, усиленно регулируемыми, традиционно застойными и, в частности, парохиальными сферами политики, которые оказывают решающее влияние на способность Японии к глобализации. Наш анализ рассматривает как результаты политики, исходящей из этих секторов, в частности, функционирование японских международных аэропортов, так и то, как круги компенсации внутри Японии формируют эти результаты, тем самым препятствуя способности Японии конкурировать на глобальной мировой арене.

Наша центральная операционная гипотеза, рассмотренная применительно к шести секторам, заключается в следующем: круги компенсации систематически интернализируют выгоду и экстернализируют риск, привнося парохиальный уклон как в политику, так и в корпоративное поведение, что усиливает внутригрупповую солидарность и снижает стимулы креализации внешних инициатив, тем самым препятствуя как индивидуальному, так и корпоративному ответу на глобализацию. В открытой мировой экономике парохиальные предубеждения также препятствуют инновациям, замедляя адаптацию к стимулам, выходящим за пределы круга общения. В японском случае парохиализм также способствует сохранению привязанности кредитов к стоимости земельных участков, что стало причиной гибели японских банков, когда после либерализации внешних потоков капитала в 1990-х годах цены на землю стремительно обрушились. Этот парохиализм продолжает препятствовать экономическому возрождению в качественно иной политико-экономической среде XXI века.

Для повышения строгости гипотетического теста мы исследуем не только те отрасли японской экономики, в которых круги компенсации преобладают, но и те, в которых они отсутствуют. Мы также исследуем профили политики в сопоставимых странах других регионов, где круги компенсации также отсутствуют. Хотя сектора без кругов являются относительно необычными в случае Японии, которая в целом демонстрирует более сильную корпоративистскую и коллективистскую направленность, чем другие страны, аномальные случаи углубляют – через контраст – наше понимание того, как круги компенсации на самом деле формируют социально-политическое поведение как в Японии, так и в других странах мира.

Глава 4
Финансы

Финансы, наряду с землей, лежат в основе японской политико-экономической системы и находятся с ней в судьбоносных отношениях. Благополучие этого сектора, как и сектора недвижимости, играет центральную роль в росте и политико-экономической стабильности Японии в целом на протяжении всей ее современной истории. Действительно, внутренние финансы, основанные на бережливом и накопительном поведении японского народа на протяжении более шести поколений, в 1890-1990-х годах, опираясь на систему залога недвижимости, генерировали основную часть капиталообразования, лежащего в основе экономического роста Японии.

Для обеспечения высоких темпов развития без чрезмерной зависимости от внешнего мира Япония создала институты, которые блестяще снизили риск использования больших заемных средств, отодвинув иностранные займы и методы управления рисками на второй план. Собственные самобытные структуры Японии, созданные в более раннюю, более конфронтационную эпоху, в значительной степени сохранились, несмотря на то что более широкий глобальный контекст японских финансов с 1970-х годов заметно изменился. В значительной степени японская политико-экономическая система по-прежнему остается атавистическим «королевством банкиров», которое в значительной степени сформировано встроенной финансово-ориентированной сетью политико-экономических коммуникаций, в центре которой находится экономически устаревшая, но политически влиятельная связь финансов и земли.

Глобализация, включая снижение давних барьеров для вывоза капитала за пределы Японии, с 1980 года вызвала мощное давление рынка на структурную трансформацию японских финансов. Банки долгосрочного кредитования исчезли, а коммерческие и почтовые банки подверглись глубокой реконфигурации, хотя стойкое сопротивление рыночным методам англо-американского образца по-прежнему сохраняется. После взрыва финансового пузыря периода Хэйсэй Япония страдает от ярко выраженной негибкости портфелей внутреннего кредитования, что во многом связано с неспособностью либо признать и списать безнадежные долги, либо разорвать традиционные связи между практикой кредитования и стоимостью земли. Эти жесткие условия препятствуют восстановлению экономики, увековечивают стагнацию и затрудняют поддержку банками внутренних преобразований в экономике Японии, которых требует глобализация.

Более коллективистский, чем типичный для англосаксонского мира подход к финансам – круги компенсации – занимал центральное место в эволюции японских финансов с эпохи Мэйдзи. Кооперативный капитализм как социализировал риск, чтобы стимулировать капиталовложения (1890–1990), так и сдерживал впоследствии усилия по структурным изменениям (с 1990-х годов) и монументально сформировал сложный, противоречивый профиль японского экономического роста. Хотя традиция сотрудничества принципиально не изменилась, межотраслевые круги компенсации в финансовой сфере, традиционно способствовавшие развитию, в последние годы, наоборот, превратились в стагнирующую силу, препятствуя структурным изменениям и иностранным инвестициям, которые в ином случае могли бы помочь преобразовать Японию.

Конфигурация классического круга

Как и в других секторах японской политической экономики, в круги компенсации в сфере финансов вовлечены самые разные группы, многие из которых имеют, на первый взгляд, противоположные интересы, но при этом их объединяет общая функциональная заинтересованность в диалоге и сотрудничестве. Финансовые круги заметно различаются по масштабам и административному уровню своей деятельности. Как и в других секторах, их объединяет общая заинтересованность в обмене информацией, объединении рисков и снижении операционных издержек. Таким образом, эти круги решают гораздо более широкие функциональные задачи, чем лоббирование, которым занимаются классические заинтересованные группы¹, хотя эти круги действительно представляют коллективные интересы и в японском политическом процессе.

Наиболее важный макроуровневый пример финансового круга компенсации – упомянутое ранее «королевство банкиров» – представлен на рис. 4.1. Оно доминирует в формировании финансовой политики в Японии с конца 1930-х годов и объединяет как представителей частного сектора, так и государственные учреждения, в комплекс предоставляющих широкие возможности сотрудничества и снижения рисков горизонтальных отношений, часто характеризующихся кэптивным регулированием, когда деятельность в первую очередь направлена на удовлетворение потребностей кого-либо другого. Некоторые подданные этого «королевства» недавно сменились: банки долгосрочного кредитования исчезли на заре XXI века на фоне крупных слияний коммерческих банков. Их исчезновение подорвало общие возможности японской финансовой системы по мониторингу и финансированию крупных долгосрочных проектов капиталовложений. Тем не менее общая структура финансового круга, основанная на сотрудничестве, и его центральное место в общей японской политико-экономической системе в значительной степени сохранились, увековечив связи между землей и финансами и капиталовложениями с использованием заемного капитала, о которых говорилось в главе 3 и которые были основой японской политико-экономической структуры с начала послевоенного периода. ⁵⁹

Рис. 4.1. Круги компенсации в «королевстве банкиров» LTCB – Японский банк долгосрочного кредитования

Источник: рисунок автора

Японская ассоциация банкиров, дзенгинкё, была ключевым компонентом частного сектора в финансовом круге Японии в период высоких темпов роста (примерно 1951–1989 гг.). Финансы в те годы были сильно зарегулированы, поэтому МФ и Банк Японии (БЯ) играли важную формальную роль в качестве ответственных регуляторов. Они проводили проверки финансовой устойчивости и официально определяли процентные ставки. Периодически они также пытались контролировать компенсационные балансы, которые требовали банки и к которым призывали политики, но их усилия в этом теневом мире тайных корпоративных сделок часто оказывались безуспешными [Calder 1993:235–237].

Как бы несовершенно ни было их господство, финансовые регуляторы выполняли еще одну важную функцию: они узаконивали роль банков в масштабах более широкой политико-экономической системы и облегчали их положение в качестве связующего звена и апологетов преобладающего порядка вещей. Многие чиновники МФ, например, пошли в политику – трое стали премьер-министрами, а остальные на протяжении практически всего послевоенного периода занимали четверть всех мест в структурах правящей партии [Там же]. Для получения поддержки эти бывшие чиновники полагались на свои связи в банках, а взамен продвигали банковские интересы и сети.

Таким образом, доминирующий финансовый режим периода высоких темпов роста – его круг компенсации – представлял собой совместную форму согласованного олигополистического регулирования, выгодную для капиталоемких отраслей промышленности, таких как сталелитейная, судостроительная и химическая, поскольку она подавляла ставки долгосрочного кредитования. Это также давало преимущества городским банкам⁶⁰, которые поставляли капитал в промышленных объемах, одновременно помогая региональным банкам, которые предоставляли капитал городским банкам через краткосрочный онкольный рынок. Как показано на рис. 4.2, структура сотрудничества, включающая в себя нормативные барьеры для входа на рынок сторонних групп, а иногда и административное ценообразование, в условиях высоких темпов роста экономики в 1950-1970-х годах обеспечивала банкам привлекательные прибыли.

Аналогичными бенефициарами стали МФ и БЯ, которые поддерживали комфортную нормативную базу для частных фирм, входящих в круг. Круг компенсации упростил финансовое регулирование, превратив его в процесс сотрудничества, и гарантировал государственным чиновникам занятость после выхода на пенсию (амакудари). Благодаря систематическому мониторингу со стороны как банков долгосрочного кредитования, так и основных банков кейрецу, он также обеспечил надежный процесс рассмотрения кредитов на микроуровне⁶¹. Как видно из рис. 4.1, а также из статистики рентабельности, представленной на рис. 4.2, этот круг, однако, ставил в невыгодное положение малый бизнес, индивидуальных потребителей и тех, кто не имел земельного залога, то есть кому было затруднительно получить банковские кредиты. Он также имел тенденцию сдерживать инновации и развитие молодой промышленности, за исключением банков долгосрочного кредитования, которые в конце 1990-х годов на фоне растущей волатильности на внутренних финансовых рынках потерпели крах.

Размывание таких традиционных механизмов оценки рисков, как инструменты, предоставляемые банками долгосрочного кредитования, в сочетании с падением доверия к системе сопровождения в условиях резких и дефляционных изменений в денежно-кредитной политике, привело к возникновению масштабных трудностей с проблемной задолженностью и росту токсичности японских банков [Horiuchi 1999; Shimizu 2000]. Эта токсичность в конечном итоге подорвала как их прибыль, так и способность выступать в качестве конструктивных финансовых посредников. Тем не менее то впечатляющее и влиятельное сооружение, которым стало «королевство банкиров» с его мощными политико-экономическими сетями, сохранялось в политической и институциональной сферах в течение удивительно долгого периода.

Рис. 4.2. Банковская и промышленная прибыль в «королевстве банкиров»

Источники: репринт из [Calder 1993]. Составлено на основе [Horiuchi 1984: 23]. Источники данных: (1) Федерация банковских ассоциаций Японии, Анализ финансовых отчетов всех банков; (2) БЯ, Финансовые отчеты основных промышленных корпораций (исключая финансовые и страховые фирмы); и (3) Японский банк развития, Справочник финансовых данных отраслей промышленности.

Примечание: норма прибыли – текущая прибыль после уплаты налогов на душу населения.

Функциональная роль классических кругов

В отличие от англосаксонского мира, японская финансовая политика и финансовые институты традиционно были направлены на минимизацию конкуренции и распыление рисков. Это делалось для того, чтобы накапливать большие объемы капитала, а затем направлять его с помощью организованного убеждения на решение приоритетных задач национального развития. Распыление рисков в классических японских финансах было отнюдь не дирижистским процессом, и ключевую роль в нем играл организованный частный сектор, сконфигурированный кругами компенсации [Calder 1993: 134–210].

Снижение рисков в Японии исторически принимало форму скорее горизонтальных кооперативных соглашений, чем иерархических структур. В этих соглашениях участвовали коммерческие банки, банки долгосрочного кредитования и страховые компании, а также государственные органы, такие как МФ и БЯ, выполняющие регулирующие и легитимирующие функции. Требования к залоговому обеспечению на основе недвижимости задействовали политико-экономические интересы бизнесменов и политиков, еще более распыляя предполагаемый риск и уменьшая тяжесть его бремени на каждого конкретного индивида. Синдикаты по выпуску облигаций, особенно государственных, стали примером того, как распыление риска посредством коллективных действий работает на практике⁶².

Как возник кооперативный капитализм в финансовой сфере

Значение, которое компенсационные круги занимают в японской политико-экономической системе, а банки – в японской финансовой системе, глубоко укоренилось в истории экономического развития Японии. Чтобы полностью понять их сохраняющуюся политико-экономическую роль, важно проследить, как они возникли. Кооперативная модель распыления рисков в японских финансах и ключевая роль таких частных организаций, как Ассоциация банкиров, в ее поддержке – обе эти модели корнями уходят в типичную модель японской экономической эволюции, присущую странам с поздним развитием⁶³. Со времен ранней индустриализации Японии в конце XIX века, почти за полвека до появления бюрократии промышленной политики, государственные и частные финансы были одновременно и решающим фактором национального роста, и предметом серьезных споров. Как для сёгуната Токугава в период его упадка, так и для зарождающегося правления Мэйдзи в период его подъема после 1868 года, повышение налогов для покрытия тяжелых двойных расходов на экономическое развитие и национальную оборону было одновременно стратегическим и политически деликатным действием, равно как и его альтернатива: заимствования из внутренних и внешних источников [Smith 1955; Lockwood 1965].

Иными словами, в амбициозной и быстро развивающейся, но все еще относительно бедной японской экономике финансы были одновременно ценным и конфликтным ресурсом. Спрос на капитал значительно превышал предложение внутри страны, но, опасаясь империалистических замыслов Запада, Япония не хотела брать кредиты за рубежом. Таким образом, совместные институциональные механизмы распределения капитала в Японии стали средством, с помощью которого как государственные, так и частные банки могли использовать рычаги влияния на заемщиков, даже если при работе с этими заемщиками они получили возможность сговариваться между собой.

Частная банковская система Японии играла главную роль в распределении кредитов с первых дней эпохи Мэйдзи и до настоящего времени, причем эта роль была написана еще до появления промышленной политики. По сравнению с большинством промышленно развитых стран, за исключением США, в Японии было относительно большое количество частных банков. Она также имела значительный и быстро растущий рынок финансовых услуг, поскольку на протяжении большей части прошлого века инвестиционное и торговое финансирование быстро росло. В связи с тем что на протяжении большей части прошлого века в Японии быстро росли инвестиционный и торгово-финансовый спрос, рынок финансовых услуг здесь также был обширным и быстро развивался.

В англосаксонском мире исторически преобладало прямое финансирование – через рынки капитала, где основными посредниками являются фирмы, специализирующиеся на ценных бумагах. Однако в таких промышленно развитых странах более позднего периода, как Германия, Франция и Япония, гораздо более распространено косвенное финансирование через посредников – промышленные и коммерческие банки. Поскольку в посредничестве при перенаправлении финансовых потоков участвовало лишь небольшое число субъектов (в основном банки), стимулы и возможность сговора были очень велики. И наоборот, стимулы для финансовых инноваций в ответ на усиливающееся давление со стороны остального мира были, как правило, слабыми.

Как отмечают Ютака Косаи и Йоситаро Огино, экономическое давление на конкуренцию в японской банковской системе исторически было значительным. Это оказалось особенно актуально в период высоких темпов роста, когда банки жестко конкурировали за предоставление капитала быстрорастущим компаниям тяжелой промышленности [Kosai, Ogino 1984: 93-105]. В отсутствие государственного или частного вмешательства для сдерживания конкуренции такое конкурентное напряжение всегда сдерживало прибыльность и даже платежеспособность банков. Поскольку саморегулирование, безусловно, более благоприятно, чем внешнее регулирование, частные банки Японии имели сильные стимулы принимать свои ценовые решения коллективно, в рамках отраслевой ассоциации, а не индивидуально. Техническая необходимость сотрудничества в клиринговых операциях также естественным образом вывела на более широкий политико-экономический путь, ведущий в сторону коллективных действий.