Kitobni o'qish: «Разгром»
I
Студент Наташин встал в это утро в состоянии необыкновенного подъема духа и избытка сил.
«Вот что значит быть здоровым, совсем, совсем здоровым», – думалось ему во время умывания при виде крепких, мускулистых рук, – «экое подумаешь дивное состояние! Так бы куда-нибудь и помчался».
Насвистывая модный вальс, он надевал прекрасно выглаженную рубашку с непомерно высоким, подпиравшим подбородок воротником, щегольскую тужурку с вензелевым погоном путейца и такие нежно голубые панталоны со штрипками, которым мог позавидовать любой жандармский поручик. Одевшись, Наташин позвонил: вошла горничная меблированных комнат молодая, бледнолицая девушка в темном платье, белом переднике и с накрахмаленной наколкой в виде кокетливой башенки на голове.
– Катя, если кто меня будет спрашивать, меня не будет дома весь день. А вот эту записку передайте белобрысому… знаете белобрысого?
– Знаю-с! Кончиками губ усмехнулась горничная.
«И Катя сегодня какая-то эффектная, праздничная! Чёрт возьми, вот и солнце. И как должно быть хорошо на Невском».
Наташин отдал записку, вышел в коридор, Катя подала ему пальто. Он постоял с минуту перед зеркалом, любуясь на свою высокую, молодцеватую, с закрученными черными усиками фигуру и, степенно спускаясь по лестнице, вышел на улицу.
II
Невский был весь в серебре, выпавшего за ночь и освещённого солнцем снега. Весело с глухим рокотом, поблескивая наверху в проволоке голубыми молниями, проносились вагоны трамвая, круто вздымая снежную пыль, мчались собственные сани. Толпившиеся на тротуарах петербуржцы были неузнаваемы: чем-то свежим, веселым веяло от их зарумянившихся лиц.
Наташин медленно выступал по солнечной стороне Невского, приятно щурясь, вдыхая полной грудью чистый морозный воздух. Не доставало женского общества, но навстречу ежеминутно попадалось такое множество хорошеньких, зарумяненных, морозом личиков, выглядывавших из под шляп и меховых шапок, что Наташин, как бы считая их всех своими хорошими знакомыми невольно улыбался им и прищуривал один глаз. И вдруг, действительно одна показалась ему очень знакомой или по крайней мере поразительно похожей на Любочку Иллинскую, курсистку, подругу бывшего товарища его по гимназии Волнова.
«Она или не она, – думал Наташин, когда уже прошел мимо девушки, – готов побиться об заклад, что это Любочка, но почему на ней эта шикарная кофта, меховая шапочка, боа! Чёрт знает, что такое!»
Он перешёл Полицейский мост1 и повернул к Лейнеру. Ресторан был набит публикой, за буфетом стояла кучка людей, зашедших выпить и закусить на скорую руку. Лакеи в зеленых передниках бегали от столиков, куда-то за буфетную стойку и возвращались с блюдами горячих кушаний. Наташин сел к столику, заказал себе завтрак, все думая о недавней встрече. Когда-то он был влюблён в эту Любочку и искал взаимности, но девушка была очень строга и серьёзна и как-то на одном из студенческих балов откровенно заявила ему, что он не герой её романа. Героем был Алексей Волнов, студент университета, мрачный сосредоточенный человек и притом партийный. У него в комнате постоянно были сборища рабочих, и сам он посещал какие-то сборища.
«Не может быть, чтобы это была она», размышлял Наташин – какой, чёрт, понесёт её болтаться по Невскому! Однако поразительное сходство! Вот и утверждайте после этого, что нет двойников на свете. Он с аппетитом съел какой-то матлет2, потом ещё что-то, запил полубутылкой вина и, расплатившись, вышел на Невский. Солнце светило ярче, сильней, гуляющей публики было больше, среди неё слышался лёгкий весёлый говорок, не хотелось уходить с улицы. Наташин снова перешёл Полицейский мост и медленно подвигался, глазея на окна магазинов. Вдруг он встрепенулся, навстречу снова шла та же особа медленно, повёртывая голову направо налево, подолгу смотря на прохожих. На этот раз Наташин не ошибся: несомненно, это была Любочка Иллинская! И он смело, развязной походкой подошёл к ней.
III
– Расскажите же, как это всё случилось? Да, что же вы не пьете?
– Привычки еще нет.
Но она всё-таки взяла налитую ей рюмку мадеры и выпила до половины.
– Случилось, как и следовало ожидать! В борьбе или побеждают или гибнут! Нас победили и начался разгром. Да что об этом говорить.
– Ну, а Алексей Степаныч?
– Нас истомили сперва обысками, а потом его посадили. Сидела и я, но недолго. Алёша просидел год, а затем его выслали в Нарымский край…
– Да, он был кажется слишком неосторожен.
– Пустяки! Не больше других! Да не в этом вовсе дело! Повторяю опять: мы побеждённые и с нами расправились, а если бы мы победили…
– То что-же?
– То мы бы расправились! Всё это очень просто! Мне понравилось это вино. Налейте ещё!
Наташин поспешно схватил бутылку и наклонил её над рюмкой. Рука его дрожала, да и весь он был проникнут нервной дрожью – последствием сдерживаемой страсти, сдерживаемого желания обладать. И он сделал то, что обыкновенно делается в таких случаях: налил себе половину чайного стакана вина и выпил залпом…
– Вы ужасно лаконичны… отчего не хотите рассказать в подробностях всё, что с вами произошло?
– Оттого, что вам это неинтересно.
– Отчего вы так подчеркнули слово вам? Это меня оскорбляет.
– Бросьте, я вовсе не желаю вас оскорблять, а говорю правду! Вы так далеки от того, чем мы жили с Алёшей, что… ну, да впрочем бросим об этом…
Он пожал плечами, снова налил полстакана вина, снова выпил залпом и почувствовал, что начинает хмелеть.
– Помимо того главного, чем жили мы, – тихо и медленно начала Иллинская пригубляя изредка вино, – чем жил наш кружок, мне и теперь приятно убедиться в том, что люди хотя бы и других взглядов, других мыслей, относятся к нам с уважением.
– Что вы так смотрите на меня, милый юноша? Или может быть догадываетесь, что я намекаю на вас? Да, я и об вас. Я ведь знаю, как вы вообще относитесь к женщинам, знаю, как вы скучали на наших студенческих вечеринках и уезжали со своей компанией к «этим дамам». Мне рассказывали, как вы вели себя с «этими дамами», с какой презрительной, оскорбительной для человеческой личности разнузданностью, даже наглостью. А вот я теперь тоже одна из «этих дам», вы конечно уже догадались об этом, иначе вы бы не посмели пригласить меня сюда, меня – Любовь Иллинскую! Так что же вас смущает? Отчего у вас такой робкий вид? И вы усиленно пьете, чтобы как-нибудь ободрить себя? Ну, что же смелее, смелее! Не мне же учить вас смелости обращения с «этими дамами».