Kitobni o'qish: «Флориендейл. По краю земли»

Nosce te ipsum

Познай самого себя

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения издательства «Полынь».

© Катерина Ромм, текст, карта, 2025

© ООО «ИД «Теория невероятности», 2025

От автора

Дорогой читатель, добро пожаловать во Флориендейл! Сейчас вы держите в руках «По краю земли» – мою вторую книгу и однотомник в рамках цикла о магическом мире, где четыре стихии существуют в идеальной гармонии и нельзя нарушать обещания. Однотомник означает, что история, рассказанная здесь, на последних страницах подойдёт к своему логическому концу. Однако за её пределами история самого Флориендейла не завершается, а только начинается. Знакомиться с книгами можно в любом порядке.

Если вы уже читали «Флориендейл. Одна из них», то в этой части сможете увидеть мир, каким он был за пятьдесят лет до событий, затянувших в свой безжалостный водоворот Веронику, Мари и Кассандру. Вы сумеете понять и прочувствовать, что же случилось потом, между этой книгой и пришествием Роттера. Вам также будет приятно встретить на страницах «По краю земли» некоторых уже известных персонажей. И, наконец, моя личная рекомендация: перечитайте пролог Damnatio memoriae «Одной из них» сразу после эпилога «По краю земли». Это две детали одного пазла.

Если вы ещё не знакомы с Флориендейлом, то «По краю земли» станет идеальной обзорной экскурсией: погрузит в глубины мира и познакомит с его – очень светлой, как мне хочется надеяться, – философией. В главной роли здесь юная Венда, и она значит очень много для меня и всего Флориендейла. Своё имя Венда получила в честь немецкого понятия die Wende: так называют время перемен в Германии накануне падения Берлинской стены и объединения ГДР и ФРГ. Венде всего 15 лет, так что эту книгу я посвятила взрослению – тому трудному времени, когда кажется, что во всём мире для тебя нигде нет места. Тогда как на самом деле ты и есть целый мир.

С огромной благодарностью всем моим читателям, издательству «Полынь», семье, друзьям и коту. Я вас люблю.

Катерина Ромм

Телеграм-канал @katerina_romm

Действующие лица

Семья старейшины Ориендейла

Венда из Ориенталя

Деметрий, отец Венды, старейшина

Ивжени, мать Венды

Королевская семья Амейн

Аргелен Амейн, король

Ариана Амейн, младшая сестра короля

Лиэста, жена короля

Алеона Амейн, королева-на-покое, мать Аргелена

Дамиан Амейн, отец Деметрия, брат Алеоны

Аристократия Флоры

Граф Алилутский, Ларс Рэдмон

Рене Ульвиде, невеста Ларса

Герцогиня Алилутская, Томира Рэдмон, мать Ларса

Виконт Ангорский, Винтекью Сэптен

Граф Ангорский, Сэптен, отец Винтекью

Гимель Маттос, магистр земли

Флорийцы

Фелтон, потеряшка

Айлек, травник в общине травников

Марель, травница, сестра Айлека

Меркурус, мастер в Набреге

Камила, подруга Меркуруса

Эмме, мать Меркуруса

Эргард, дядя Меркуруса

Грацан, слуга Винтекью Сэптена

Ориендельцы

Лилаш из Ориенталя, мельник

Рика и Арри, собаки Лилаша

Седериж из Ориенталя, лекарь

Родевиш из Ельны, старейшина Ельны

Люшьель, жена Родевиша

Миражет из Малакки, воспитательница

Гжен из Ориенталя, преподаватель естественных наук

Орден Орили

Снешана

Надир

Атлас

Mea maxima culpa ¹

α

Ориенталь ² давно не видел такой грозы.

Лилаш протянул руку к окну – и тут же отдёрнул. Яркая вспышка ослепила его, небеса пришли в движение и загрохотали там, в бесконечной вышине, похожей на кипящее черничное варенье. Лилаш пробормотал про себя пару слов утешения стихии воздуха. Он привык обращаться к воде, а не к воздуху, но сегодня ливень пугал его куда меньше, чем смерч.

Снова залаяли собаки: Лилаш держал на дворе двух полудиких сук для охоты. Этот лай, переходящий в вой, раздражал его весь вечер. Он понимал, что собакам неуютно на улице в такую погоду; может быть, им даже страшно. Но пустить их в дом? Да в таком состоянии они разнесут всю мельницу ещё до следующей вспышки молнии!

Лилаш пересёк комнату и осторожно приоткрыл дверь. Ветер так и норовил ворваться внутрь, но Лилаш крепко сжимал ручку. Отсюда ему не было видно колеса мельницы на нижнем этаже, однако он слышал, как мощные потоки воды бьют по лопастям и приводят в движение сложный механизм. Лишь бы не поломало, лишь бы не заклинило… Нет, вода не подведёт его, ведь они понимают друг друга.

Он уже хотел снова запереть дверь, как вдруг заметил, что собаки, не прекращая лаять, сбились в дальнем углу двора. Они рвались вовсе не в тёплую комнату, где в печке на чёрных поленьях танцевали языки пламени, где было сухо и безопасно и где хозяин даже мог бы, наверное, приласкать их – сегодня, в виде исключения.

– Арри! – окликнул он. – Р-р-рика!

Рика – с белым пятном на спине – обернулась на голос, взглянула на силуэт в проёме двери и тут же снова ткнулась мордой в прутья ограды. Лилаш видел, как натянулись цепи, удерживающие собак у мельницы. Если бы не эти цепи, искать ему Арри с Рикой по всему лесу… Словно угадав его мысли, Рика завертелась на месте, рыча и пытаясь захватить пастью собственный поводок. Арри завыла, долго и протяжно, не отрывая внимательных глаз от чащи леса.

Лилаш в недоумении застыл на пороге. Ноги уже подмокли от хлёстких струй дождя, на бороде серебрились капли воды. И всё же он сделал несколько шагов вперёд, прикрывая рукой редеющую шевелюру. Собаки беспокоили Лилаша. Что они учуяли? Мельница стояла за городом, выше по течению, но Ориенталь был ближе, чем могло показаться сейчас, когда вокруг бушевали стихии и сквозь чащу не проглядывали ни поля, ни дороги. Что угодно могло случиться. А вдруг всё‐таки смерч?..

Рика бросилась к Лилашу и, жалобно повизгивая, подтолкнула его к калитке. Идти в лес, сейчас? Лилаш покачал головой, развернулся и направился к мельнице; разочарованная Рика опустила нос и побрела к Арри, шлёпая широкими лапами по жидкой грязи. Однако уже через минуту Лилаш вернулся, прихватив из дома ружьё и лампу. Может, собаки отлично видят в темноте – кто их знает, – а вот Лилаш точно нет.

Он отворил калитку и спустил собак с цепи. Бешено виляя хвостами, они тут же скрылись среди листвы. Лилаш вытер лицо, пригладил волосы и вгляделся в чащу. Следуя за собаками, он двинулся на запад, прочь от реки. Арри унеслась далеко вперёд, но Рика, чуть более чуткая к человеку, то и дело замирала в нескольких метрах от него и поджидала, пока медлительный хозяин догонит. Её белое пятно на спине хорошо было видно при слабом свете коптящей лампы.

Но вдруг и она понеслась – словно вихрь, собака вспорола тёмно-зелёный, глянцевый от дождя подлесок, проскакала зигзагом между деревьями и с оглушительным лаем скрылась в овраге. Лилаш не мог так же легко, как Рика, пробраться сквозь колючие кустарники репины и торопливо пошёл в обход. Лампа горела тускло, но ровно; пламя вздрагивало от особо сильных порывов ветра и всё же не гасло. Лилаш взобрался на бревно на краю оврага и посветил вниз.

По земле катался чёрный визжащий клубок, в котором Лилаш не без труда распознал Арри. Рика стояла тут же: заливалась лаем, рычала и плевалась, пытаясь выдворить из узкого оврага двух хищных животных – не таких крупных, как собака, но с длинными щетинистыми мордами. Дикие лисы! Лилаш поставил фонарь и вскинул ружьё.

– Арри, стоять!

Собака не слышала. Лилашу пришлось повторить заветную команду несколько раз, прежде чем Арри откликнулась, нехотя оторвалась от лисицы и прижалась к кустарнику.

Не медля, он щёлкнул затвором и выстрелил наугад, в темноте, сквозь дождь… Лилаш не попал, однако лисы всё равно испугались, почуяв присутствие человека, и тут же скрылись во мраке.

– Ко мне! – рявкнул Лилаш. Он промок насквозь, до исподнего, и был недоволен собаками – на кой чёрт они вытащили его из дома в этот шторм? Неужели лисы настолько не давали им покоя?

Но собаки скулили и отказывались вылезать из оврага. Они сгрудились у корней толстого дерева, о которое опирался Лилаш, стоя над обрывом.

– Что там? – спросил он и не получил, конечно же, никакого ответа.

Лилаш покачал головой и принялся спускаться по крутому склону. Наверно, Арри повредила в драке лапу – только этого ему сейчас не хватало!

Однако собака была в порядке. Завидев хозяина, и Арри, и Рика сдвинулись, уступив ему место. В очередной раз сверкнула молния – гром за ней не последовал, гроза уже удалялась, – и на мгновение Лилаш разглядел в хитросплетении корней ребёнка.

Судя по длинным волосам, это была девочка. Лет пяти от роду, она забилась под корни, насколько это было возможно, и поджала руки и ноги. Лилаш тронул её за плечо.

– Эй? Слышишь меня?

Она не ответила. Лилаш посмотрел на собак. Арри, вымазанная в грязи, скалилась, глядя в ту сторону, куда убежали лисы. Рика встряхнулась, рассеивая вокруг себя капли воды, заскулила и ткнулась холодным носом в спину ребёнка.

Девочка слабо шевельнулась и что‐то пробормотала. Лилаш поспешно перекинул ружьё за спину и стал вытягивать ребёнка из ямы – сначала за плечи, за пояс, затем высвободил её голову, острые локти, коленки и наконец прижал к себе трясущееся тельце. Лампа осталась наверху, и было сложно рассмотреть что‐либо, но Лилаш ощутил тёплую липкую кровь на своих руках. Лисы всё‐таки добрались до неё! И если бы не собаки…

Он коротко потрепал Рику по мокрой холке. Не время и не место для нежностей, но она заслужила благодарность. Вместе они начали осторожно выбираться из оврага. Арри уже ждала у бревна, возле дрожащего огонька лампы.

Стоя у окна, Лилаш ожидал рассвета. Ливень утих, гроза уползла за горизонт; колесо мельницы размеренно вращалось и привычно поскрипывало, но в этом скрипе не было успокоения. Лилаш гадал, доживёт ли девочка до утра, и считал минуты. Ещё чуть-чуть, и можно будет отвезти её в город или же самому съездить за лекарем – вот только как оставить её одну?

Он посмотрел на бедного ребёнка на своей постели. Девочка истекала кровью, пока он нёс её через лес, и только дома Лилаш сумел как следует рассмотреть рваную рану на боку. Он был мельник, а не лекарь: мог обработать рану и прикрыть её чистым платком, не более того. Этого явно было недостаточно.

С тех пор девочка пришла в себя всего один раз; её стошнило, после чего она снова потеряла сознание. Лилаш отмыл её руки и лицо от грязи и положил на лоб мокрую повязку. Она оказалась чуть старше, чем показалось ему в овраге, и теперь он ломал голову, как ребёнок оказался в его лесу в такую погоду. Может, это потеряшка из Флоры? Тогда, если девочка выживет, он мог бы оставить её у себя – у Лилаша не было детей, и иногда он об этом жалел. Конечно, лучше было бы взять мальчика, чтобы тот помогал на мельнице, но раз такое дело…

Водяная кукушка пронзительно заверещала за окном, и Лилаш вздрогнул. Не стоило терять времени. Если малышке станет хуже, он ничем ей не поможет. Тащить её на телеге через лес тоже не лучшая затея. Пусть Рика остаётся – собака лежала на коврике перед кроватью и, как и Лилаш, за всю ночь не сомкнула глаз, – а он приведёт помощь.

Вымазанный в грязи и крови, с мешками под глазами и спутанными волосами, Лилаш, должно быть, производил страшное впечатление. Соскочив с лошади у дома лекаря, мельник забарабанил в дверь. Он знал, что ещё рано, но уж врачевателю, наверное, не привыкать. Большого опыта в таких делах у Лилаша, правда, не было: последние лет десять он ни в чём не нуждался, сушёные ягоды от кашля заготавливал сам или покупал на ярмарках, ожоги терпел, на царапины не обращал внимания. Поэтому только сейчас обнаружил, что ближайший к мельнице старый лекарь куда‐то исчез: судя по деревянной табличке на двери, теперь здесь принимал некто Седериж.

Заспанная хозяйка, упёрши руки в боки, наотрез отказалась пускать его в дом, и Лилаш ждал на крыльце, пока Седериж соберётся. Сквозь неплотно прикрытую дверь Лилаш расслышал, как герра настаивает на завтраке или хотя бы кружке чая для Седерижа, и поспешил заверить её, что и сам в состоянии приготовить для лекаря чай, если будет нужно. Хозяйка выглянула из комнаты и с сомнением посмотрела на Лилаша. Его кулинарным способностям она явно не доверяла.

Наконец Седериж вышел – и оказался на удивление молод и немногословен. Он молча вывел из конюшни невысокую, крепко сложенную лошадь, перекинул через плечо лекарскую сумку и натянул поводья. Лилаш даже засомневался, правильно ли поступил, пригласив такого зеленца – неопытного мастера; всё‐таки рана ребёнка выглядела прескверно. Однако Лилаш был не из тех, кто кусает локти после принятого решения. Он торопливо пробормотал слова благодарности воде и поскакал вперёд, указывая дорогу.

Девочка всё так же лежала на постели и слабо дышала, цепляясь за край одеяла тонкими пальцами. К облегчению Лилаша, за тот час, что его не было, ей не стало хуже. Рика вскочила и завертела хвостом при виде хозяина – она странно вела себя в присутствии ребёнка, будто стала совсем домашней. Седериж поспешно разобрал сумку с лекарствами и принялся прочищать рану.

– Лиса могла быть больной, – пробормотал он. – Посмотрим…

Лилаш отвернулся. Он не хотел смотреть: снова видеть разодранный бок и лиловые подтёки на этом хрупком тельце, с тревогой следить за каждым движением Седерижа. Ему необходимо было сбежать отсюда, совсем как Арри, не пожелавшей сегодня ночью даже войти в дом, когда он принёс ребёнка.

И Лилаш ушёл, благо на мельнице хватало дел после длительного простоя. Внутри него всё как‐то сжалось и замерло. Он был уверен, что девочка не выживет.

β

За очередным поворотом показалось усыпанное дикими ромашками поле. Деметрий придержал коня. Вдруг Ивжени наблюдает из окон усадьбы и заметит их… Не хотелось, чтобы она подумала, будто он торопится домой с новостями.

Нет, новостей не было, а значит, не было и утешения. Третья по счёту ночь миновала и растворилась в рассветном зареве, но они так и не смогли отыскать следы пропавшей дочери.

Отряд старейшины возвращался с пустыми руками, хоть они и прочесали пол-округа. Обнаружить удалось только мальчишку – ещё одну жертву страшной грозы. На него упало дерево, и мальчик оказался в плену жёстких ветвей, но в остальном почти не пострадал. Повезло. Деметрий надеялся, что они знакомы с Вендой, что дочь где‐то рядом… Однако всё было тщетно. Мальчик ошалело помотал головой и возвратился в свою деревню, а Венду так и не нашли. Что с ней случилось?

– Ну, добралися, – вздохнул Лашет и первым въехал в ворота усадьбы. Деметрий озабоченно скользнул взглядом по окнам большого дома, но Ивжени не увидел.

Они спешились, и люди увели лошадей в конюшни. Деметрий направился ко входу в дом дальним путём, через огороды. Он заглянул в парники, кивнул работникам, втянул упоительный аромат помидоров. Совсем как в той, другой жизни, когда мама выращивала помидоры на балконе, потому что у них была только квартира и никакой дачи…

Деметрий помотал головой, отгоняя неуместные воспоминания, и двинулся дальше. Серебристые ориентальские облепихи волновались на ветру и цеплялись колючками за одежду и шляпу; Деметрий стянул головной убор и сунул в сумку. За облепиховой рощицей потянулись пышные кустарники – плодовые, уже в июне налившиеся яркими ягодами, и вечнозелёные лечебные. Когда‐то здесь был всего лишь пустырь, и Деметрий гордился своим садом почти так же сильно, как он гордился всем Ориендейлом. «Начинаем с малого, – из года в год внушал он дочери. – Посади семечко, взойдёт росток. Тогда уже делай следующий шаг, посложнее. Не надо хвататься за всё сразу и бросать на полпути». Вот дурак, ну! На что он рассчитывал? Венда пропускала мимо ушей эти проповеди. Довольствоваться малым было не в её духе.

Три ступени крыльца взвизгнули под сапогами Деметрия – давно стоило проверить и, может, заменить их. Но не сегодня… На сегодня забот было достаточно. Деметрий прошёл сквозь сени в коридор и тут же столкнулся с приказчицей. Герра Жанета ойкнула и вцепилась в соскочившие с носа очки.

– Не вышло?.. – вернув очки на место, Жанета вопросительно посмотрела на Деметрия.

Он опустил глаза, и Жанета не стала больше ничего говорить, только сухо кивнула. Как обычно, она держалась прямо, не позволяя ни печалям, ни катастрофам сбить её с курса. Говорили, что герра стареет, что глаза её слабеют, и всё равно она оставалась лучшей управляющей усадьбы во все времена.

Поначалу, когда его только избрали старейшиной Ориенталя, а значит, и главой всего Ориендейла, Деметрий пытался всё делать сам. Ивжени помогала по мере возможностей, но даже их совместных сил не хватало. Деметрий отвечал за семью, за усадьбу, за Ориенталь – а теперь и за совет старейшин со всех концов севера. Это было нелегко. Полвека назад Ориендейла не существовало вовсе и каждая община устанавливала свои правила без оглядки на других. Старейшины торговали друг с другом, охотно женились, а потом шли на войну и грабёж, как настоящие варвары или те же кочевники. Лишь возвышение их южного соседа, королевства Флоры, натолкнуло отдельные общины на мысль, что им тоже не мешало бы объединиться. Так на знаменитом сходе двадцати шести старейшин было торжественно положено начало Ориендейлу. Однако и по сей день каждый старейшина стремился урвать себе как можно больше власти. Деметрию приходилось мягко, но настойчиво бороться с этим самоуправлением, а точнее – самодурством. Без герры Жанеты, однажды появившейся на пороге усадьбы, словно благословение стихий, Деметрий бы не справился. Зато вместе у них выходило на славу.

Деметрий надеялся, что однажды Венда займёт его место – передача власти по наследству, хоть и через выборы, была в Ориендейле привычным делом. Пока что, впрочем, говорить об этом было рано. Малышка Венда воротила нос: «старейшие» дела, как она их называла, её вовсе не интересовали. И для начала следовало её найти!

– Как там Ивжени? – осведомился Деметрий у Жанеты.

Они направились к спальным комнатам. Когда Деметрий выезжал из усадьбы больше суток назад, жену уложили в постель. Ивжени была в мучительном трансе, на границе между сном и явью. Взгляд казался стеклянным: заставь его сфокусироваться, и он разобьётся. Только успокоительные настойки и порошок искры от травников из Флоры заставили её наконец заснуть.

– Всё то же. Вы осторожней с ней, ольда ³. Не разбудите, – шепнула Жанета, отворяя дверь. – Ой, постойте! Вот ещё телеграмма из Флоры, с час назад принесли.

Деметрий наскоро проглядел несколько строк, в которых его кузина Ариана, принцесса Флоры и младшая сестра короля Аргелена Амейна, сообщала, что немедленно выезжает к ним в Ориенталь.

– Это очень кстати. Вы читали, да? Подготовьте комнату для её высочества, пожалуйста.

– Уже сделали, – кивнула Жанета и, усмехнувшись, добавила: – Но герра Ариана была бы недовольна, что вы величаете её здесь, на севере, высочеством.

Деметрий улыбнулся – впервые за три дня.

– Вы совершенно правы. Спасибо, Жанета, – сказал он и вошёл в спальную.

Окна были занавешены, и в полутьме горел огонёк синей стихийной свечи. Ивжени молилась воде, несмотря на грозу. Ведь это не гроза и не дождь отняли у неё ребёнка: Венда убежала сама, чтобы позлить няню, – только пятки сверкнули. Теперь няня с горя бросила службу в усадьбе и вернулась в родную деревню. Ивжени не стала её удерживать.

Деметрий опустился на край постели, стараясь не потревожить зыбкий сон жены. Светлые волосы выбились из толстой косы. У Венды были такие же золотистые волосы и такая же ямочка на подбородке. От Деметрия она унаследовала серебристо-серые глаза, прямые брови и баранье упрямство.

– Где же, где же ты? – одними губами прошептал Деметрий.

В отсутствие новостей ему оставалось лишь довериться своему чутью. Он прикрыл глаза. Не решился взять Ивжени за руку, хотя так было бы легче. И в очередной раз за последние дни принялся перебирать тонкие струны души, стараясь уловить присутствие энергии, из которой был соткан мир.

Это не было стихийной силой, не было магией. Деметрий лишь пытался нащупать след Венды, в которой текла та же кровь, что в нём самом. Та же кровь – королевская, ангельская, что текла в короле Аргелене Ройнаре Амейне далеко во Флоре и умела откликаться на зов стихий.

Расшифровать послание было непросто. Деметрий хмурился и погружался глубже и глубже, стараясь не отвлекаться на прерывистое дыхание Ивжени рядом с собой. Не сразу, но ему удалось снова дотянуться до Венды. Он был уверен, что дочь по-прежнему находится в тихом месте вдали от больших дорог. Состояние Венды не менялось. Ей не становилось хуже, а это главное.

Но где она и что случилось?

– Гер Деметрий? – Дверь в углу приглушённо скрипнула, и темноволосая служанка просунула в спальную острый нос. – К вам лекарь пожаловал. Ждёт в северной гостиной.

– Почему только сейчас? – Деметрий поднялся и прошёл к двери, чтобы не шептаться через всю комнату. – Два дня назад нужно было его вызывать!

Служанка как‐то странно на него посмотрела, но ничего не сказала.

Когда Деметрий вошёл в маленькую угловую гостиную окнами на северо-запад, лекарь его не заметил. Засунув руки в карманы кожаной жилетки, он с любопытством разглядывал книги – большинство на флорийском или ориендельском, но были среди них и книги на языках Поверхностного мира, – а также коллекцию фигурок Деметрия. Фигурок было два десятка. Крошечные, размером меньше мизинца, человечки с ножками, ручками и приплюснутыми головами с волосами или шляпками обычно вызывали оторопь у прислуги и гостей. Каждая ручка оканчивалась полукруглой ладонью, и некоторым фигуркам полагался реквизит: воин держал меч, маг – волшебную палочку, а повар – огромный стейк и половник. На глазах Деметрия лекарь вплотную приблизился к ярко-жёлтым фигуркам, чуть не уткнувшись в них носом. Как и всех, его интересовал блестящий, удивительно гладкий на ощупь материал – пластик. В этом мире никто не видел ничего подобного.

– Спасибо, что заехали, – сказал Деметрий, в три широких шага пересекая гостиную.

Честно говоря, он не ожидал застать в гостиной незнакомца. Обычно Ивжени осматривал другой лекарь, бородатый старец с двумя сумками: одна для трав, другая для инструментов. А этого парня в белом лекарском жилете Деметрий видел впервые. Он казался наивным зеленцом, слишком юным для столь трудной профессии. Однако, когда парень обернулся, его голубые глаза сверкнули безусловной самоуверенностью.

– Когда вас вызвали, гер?..

– Седериж. – Голос у него был негромкий, но твёрдый – и совершенно безразличный, словно шелест осенней листвы. – Но меня не вызывали.

Деметрий нахмурился.

– Тогда как вы узнали?

– О чём?

– Что моей жене требуется медик… то есть лекарь?

Седериж пожал плечами и вынул руки из карманов.

– Я и не знал. Вот. – Он протянул Деметрию фотокарточку.

Это была переводная копия – и надо сказать, первоклассная копия – фотографии Венды с последней семейной съёмки. Венде в тот день исполнилось шесть, и она с задорным прищуром смотрела прямо в камеру, совершенно не испытывая страха перед громоздким устройством. Деметрий коллекционировал эти фотокарточки, собирал их в альбомы, трогательно подписывал каждый снимок и прокладывал страницы полупрозрачной калькой. Ивжени боялась камеры и всякий раз пыталась избежать фотосессий, Венда же была от них в совершенном восторге.

Разглядев в руках Седерижа портрет Венды, Деметрий едва не захлебнулся вышедшей из берегов надеждой. Грудь сдавило так, что последующие слова дались ему с трудом:

– Вы знаете где?..

Лекарь кивнул, но остался серьёзен, и сердце Деметрия забилось чаще. Казалось, оно сейчас вырвется из тела, наплевав на хрупкие рёбра, и само бросится на поиски дочери.

– Во время грозы она заблудилась в лесу, и на неё напали дикие лисы. Нет-нет, девочка жива! – поспешно добавил Седериж, потому что Деметрий схватился за спинку ближайшего кресла. – Её вовремя нашли, и я два дня был при ней. Всё в порядке, всё хорошо!

– Но… поче… – Испытав столь сильное потрясение, Деметрий никак не мог вновь взять под контроль мышцы. Тело качало, лицо свело судорогой, губы кривились и выдавали нечленораздельные звуки.

– Почему мы не сообщили раньше? Так это вверх по реке, за Орешниковым лесом, где мельница. Мельник её и нашёл, а потом уже меня кликнул. Девочка долго была без сознания – мы и не догадывались, кто она, откуда взялась. Я только сегодня выбрался в город, увидел карточки. И сразу к вам.

Деметрий впился в руки лекаря и сжал их вместе с фотографией.

– Спасибо!

– Да что вы… – Лекарь, кажется, смутился. – Её рана и без моего вмешательства выглядела неплохо. Вернее, плохо, но обнадёживающе. Я никогда ещё не видел, чтобы глубокие укусы так быстро затягивались. Ей повезло.

Деметрий помотал головой.

– Не преуменьшайте своей заслуги, гер Седериж. Что я могу для вас сделать? У вас будут все привилегии, все необходимые материалы. Что вы хотите? Деньги? Знакомства?

Молодой лекарь залился краской до самой макушки, отвернулся и очевидно не знал, куда деться от смущения. Деметрий ждал. Наконец Седериж собрался с мыслями – щёки из пурпурных стали просто розовыми – и твёрдо сказал:

– Спасибо, но это ни к чему. Помогать людям – моё призвание, ольда Деметрий. И справедливости ради не будем забывать, что я всего лишь выходил вашу дочь. Но нашёл её и спас от диких зверей гер Лилаш, мельник.

γ

– О, нет-нет, мне ничего не надобно! – замахал руками Лилаш, когда старейшина заявился в его дом с обещаниями всех благ и богатств.

Девочка приподнялась на кровати и с тревогой смотрела на родителей. Она очнулась вчера утром, но до сих пор не проронила ни слова. Поначалу ей, кажется, было не по себе – она ведь наверняка не понимала, где оказалась. Лишь когда обезумевшая от радости собака запрыгнула на кровать и облизала девочке лицо, та, скорчив рожицу, засмеялась. В обнимку с Рикой она свернулась калачиком на огромной для неё кровати Лилаша и на все его вопросы только мотала головой. В конце концов Лилаш сдался и решил, что она немая. Пока Седериж не появился на пороге мельницы в сопровождении старейшины Ориенталя с геррой матерью, Лилаш и не догадывался, кто его маленькая гостья.

Жена старейшины присела на край постели и крепко обняла дочь. Венда не ответила на искреннее приветствие и только скривилась из-за того, что мать согнала с кровати собаку.

– Тебе больно? – спросила герра, явно задетая реакцией девочки.

Венда передёрнула плечиками и отвернулась.

Лилаш чуть не крякнул от изумления. Перевёл взгляд на гера Деметрия и успел заметить, как тот поджал губы.

– Мы очень волновались, – продолжала герра. – Венда… как ты могла?! Зачем ты…

Но она оборвала себя на полуслове: Венда прикрыла глаза и откинулась на подушку, не обращая на мать никакого внимания.

– Что с ней не так? – не сдержался Лилаш. – Седериж, это из-за укуса?

– Нет, – старейшина ответил вместо лекаря, – это характер такой.

Он помолчал несколько секунд и снова заговорил, ни к кому не обращаясь, но Венда, конечно, не могла не слышать его слов.

– Дети, наверное, по природе своей эгоисты. Но есть особенно бессовестные. Неважно, что мама с ума сходит от страха за неё, неважно, что няню подставила, неважно, что весь округ её ищет! Эта девочка будет молчать как партизан, и – нет, Ивжени, чего ты ждёшь? – она тебя не поцелует.

Лилашу было неловко присутствовать при этой сцене. Что такое «партизан», он не знал и с огромной охотой ушёл бы сейчас вниз, на мельницу, но старейшина стоял между ним и дверью.

– Может, нам оставить её здесь, раз ей тут так нравится? – предложил гер Деметрий.

Его жена вскинула голову.

– Полагаю, это доставит неудобства уважаемому геру Лилашу, – мягко сказал Седериж. – Давайте всё‐таки отвезём девочку в усадьбу и я продолжу лечение?

Венда облизнула губы, не открывая глаз, и тяжело вздохнула. Мать зашептала ей что‐то на ухо.

– Не надо её успокаивать, Ивжени, – строго сказал гер Деметрий. – Доктор прав: мы отвезём Венду в усадьбу. Ей нужно время, чтобы выздороветь. Много-много времени… несколько лет.

– Лет? – переспросила герра Ивжени.

– Лет или даже десятков лет, – кивнул старейшина. – Никогда больше девочка Венда не выйдет за пределы усадьбы одна. Никаких путешествий, никаких друзей. Будет с нами ездить в гости во Флору, в школу ходить под присмотром – и это всё.

Венда распахнула глаза и повернулась к отцу.

– Так нечестно! – выпалила она, и это были первые слова, которые Лилаш от неё услышал. Высокий детский голос, с явными нотками обиды и еле сдерживаемых слёз.

– Почему нечестно? – удивился гер Деметрий. – Не вижу ничего нечестного.

– Я хочу гулять в городе!

– Ты уже погуляла. И маму довела. Так что нагулялась, хватит. Наша задача – чтобы ты дожила до того возраста, когда у тебя наконец появится инстинкт самосохранения. А раз ты не слушаешь взрослых, сломя голову лезешь на каждую башню и спешишь купаться в озере зимой, то будешь сидеть дома.

Венда снова вздохнула и положила руку Рике на холку.

– Я хочу эту собаку.

– Это не твоя собака, – отрезал старейшина. Ни один мускул на его лице не дрогнул. – Гер Лилаш, будьте добры, уведите пса, пожалуйста.

Лилаш свистнул и хлопнул по бедру. Рика встрепенулась, посмотрела на него, на Венду, открыла пасть и вывалила язык.

– Ко мне, – нахмурился Лилаш.

Собака нехотя повиновалась и затрусила к выходу, цокая длинными когтями по половицам. Гер Деметрий отступил, пропуская Лилаша и Рику. Мельник вышел на свежий воздух и чуть не споткнулся об Арри, поджидавшую у самой двери. Собака вопросительно наклонила голову, заглядывая в глаза Лилашу.

– Да уж, она ни в чём вам не уступает, – усмехнулся он и протянул руку, чтобы погладить Арри, но собака извернулась и отскочила в сторону. – Хар-р-рактер!

Семья старейшины и молодой лекарь уехали только через час. Венда противилась: капризничала и каталась по кровати, пока не разошлись швы у неё на боку. Лишь снова ощутив боль, девочка несколько утихомирилась, и отец смог отнести её в повозку.

Лилаш был озадачен произошедшим. С одной стороны, он жалел Венду, с другой – её родителей. Похоже, это действительно был маленький чертёнок. Но запереть девочку в усадьбе – как можно? Впрочем, наверняка это просто слова, неосторожно обронённые старейшиной в минуту сильного волнения. Венда повзрослеет, отрастит голову на плечах, и всё у них наладится. Рассудив так, Лилаш притворил калитку, с облегчением поблагодарил воду и направился к жерновам.

δ

Бывают такие дни, когда всё идёт к чёрту. Ещё вчера Аргелен Ройнар Амейн был королём Флоры, правителем могущественного государства, потомком Ангела и главой королевской семьи. Он строил планы: новые, более современные мануфактуры, в первую очередь в Индувилоне; железные дороги, по которым Аргелен мечтал пустить яркие паровозы; фонды помощи бедным и больным; телеграф… Признаться, некоторые неординарные решения Аргелен подсмотрел у кузена. Невольно они с Дмитрием соревновались между собой, хотя это было смешно – сравнивать Флору и диковатый Ориендейл. Так или иначе, вдохновения и идей хватало, а главное, у короля имелись необходимые ресурсы. Да и время было на его стороне: правление Аргелена только начиналось. Казалось, жизнь прекрасна и удивительна. Но больше удивительна, чем прекрасна… В этом он убеждался снова и снова.

Вчера у него было всё – сегодня же планы обратились пеплом. Аргелен лишился главного: силы и воли что‐либо делать. Зачем? Ничто больше не имело смысла. Всякий раз, стоило только поверить в лучшее, как Аргелен убеждался, что родился под несчастливой звездой. И пусть эта мысль была кощунственной, ведь Ангел завещал, что будущее не предопределено: Аргелен Амейн давно потерял веру.

Он выхватил из кармана батистовый платок и промокнул лоб. На террасе было невыносимо жарко – июньское солнце нещадно облизывало лучами белые камни замка, глянцевую листву в саду и металлические оградки и карнизы, к которым сейчас нельзя было прикоснуться. Аргелен продолжал вариться в собственном соку в плетёном кресле на террасе кабинета, впустую надеясь, что телесные страдания смогут заглушить душевные.

Надвинув пониже широкополую шляпу, он в очередной раз развернул письмо от сестры и перечитал послание – внимательно, до рези в глазах вглядываясь в каждую округлую букву.

Дорогой Арги!

Пишу, потому что многое хочется рассказать. Венду вернули домой в усадьбу ровно перед моим приездом. Главное: она в порядке. Её искали в Ориентале, а она, оказывается, потерялась за городом, в лесу. Я вчера там была. Просто невероятно, как далеко ребёнка могут унести эти маленькие ножки! Предупреждаю вас с Лиэстой на будущее: когда родится наследник, за ним глаз да глаз.

Так вот, налетела гроза (а ты ведь знаешь эти ориентальские грозы… кажется, весь мир выворачивается наизнанку), и Венда совсем отчаялась. Вдруг откуда ни возьмись – лисы! Ты видел когда‐нибудь настоящую дикую лису, Арги, а не тех, что у нас на фермах? Венда, конечно, испугалась. Она пыталась спрятаться, но куда там. Лисицы окружили её в овраге… Мне даже писать это страшно.

По счастью, её вовремя обнаружили. Мельник, добрый человек, прогнал лис, принёс малышку к себе и три дня за ней ухаживал. Три дня тишины! Ивжени и не верила, что всё обойдётся. К сожалению, у неё снова приступ.

Сейчас уже ясно, что Венда полностью поправится. Её лечит местный медик, он совсем молодой и весьма милый. Я пригласила его во Флору, чтобы показать нашу библиотеку, – надеюсь, ты не против? Деметрий его очень ценит. Прошу прощения, я хотела написать «Дмитрий», но уже привыкла, что ориендельцы зовут его иначе.

Обычно я много гуляю, когда приезжаю в Ориенталь, но в этот раз, конечно, всё время провожу с Ивжени и Вендой. Да и сезон ветров, так что не хочется никуда выходить. Венда в своём особо строптивом настроении – тебе и не снилось. Иногда она плачет. Вероятно, от боли, но никому в этом не признаётся. Медику приходится давать ей обезболивающее, полагаясь на одно только чутьё. Когда надо есть – она не ест, отталкивает поднос. Когда надо спать, она ищет, что бы съесть. В первую ночь, когда я только приехала, она упала с кровати и молча пролежала на полу до самого утра. Дмитрий, уж на что он сдержанный, раздражён и грозится запереть Венду в усадьбе на всю жизнь, «пока она не выйдет замуж» – это я тебе дословно привожу. Думаешь, он серьёзно? Я же вовсе не собираюсь замуж, может, и Венда никогда не захочет. Видит Ангел, ещё несколько лет, и она каждый день будет убегать из усадьбы, если он не перестанет на неё давить…

Расскажи, как у вас дела? Как себя чувствует Лиэста, можно ли ей снова вставать? Очень волнуюсь за вас и ребёнка. Я вернусь через три недели.

Обнимаю вас и шлю ветреный ориентальский привет. Поцелуй от меня маму.

Ex aequo et bono ⁴,

Ариана

Свернув письмо в трубочку, Аргелен Амейн посмотрел через него, как сквозь подзорную трубу, в сторону города. Самого города, конечно, не было видно с этой террасы, зато Аргелен разглядел неподвижные верхушки деревьев, гнездо среди ветвей и шпили замковых башен. Король вздохнул, сунул письмо в карман, тяжело поднялся из кресла и вернулся в кабинет. Двери он оставил распахнутыми – в надежде, что ориентальский ветер доберётся до Флоры и хоть немного разбавит летний зной.

На краю изогнутого буквой «С» письменного стола лежало прошение графа Сэптена из Ангоры занять освободившийся пост магистра науки и искусств. Аргелену давно уже следовало составить ответ, но он устал раз за разом отказывать Сэптену, который совершенно не понимал вежливых намёков. И о чём граф только думал, когда подавал такие прошения! Науки и искусства явно были не по его части. Единственным, что Аргелен, положа руку на сердце, мог бы доверить Сэптену, был магистрат доходов и расходов, и он даже собирался это сделать в прошлом месяце, но вмешалась Лиэста. Жена отговорила его от назначения Сэптена, сославшись на плохое предчувствие. И Аргелен её послушал. Он шутил, что предсказания Лиэсты надёжнее, чем подсказки Атласа всех времён, и безоговорочно доверял её чутью – кроме тех редких мгновений, когда она сквозь сжатые зубы с непроницаемым лицом твердила, что у них никогда не будет детей. «Пусть она будет права во всём, кроме этого!» – взывал он к звёздам.

Однако с каждым годом всё ближе подкрадывалось осознание: Лиэста не ошибается. Ни один медик Флоры не мог объяснить Аргелену, отчего королеве не удаётся выносить долгожданного наследника. И прошлой ночью, как и год назад, как и три года назад, всё повторилось вновь… На исходе второго месяца Лиэста потеряла ребёнка. Ну почему? Почему именно они?! И как пережить это – опять?

Аргелен мрачно уставился на прошение Сэптена и отпихнул его подальше. Сейчас он точно не станет ему отвечать. И завтра, скорее всего, тоже.

Карман сюртука жгло письмо Арианы. Аргелен не знал, писать ли сестре об их потере сейчас или стоит дождаться её возвращения во Флору. С одной стороны, лучше рассказать всё лично. С другой, если он напишет сейчас, она передаст новости Дмитрию с Ивжени и Аргелен избежит ещё одной мучительной сцены. Кроме того, надо было подготовить Ариану к тому, на что уже давно – и довольно откровенно – намекала Лиэста. Если у них не будет детей, корона Флоры после Аргелена перейдёт к младшей сестре и её будущим наследникам. А значит, Ариане всё‐таки придётся подыскать себе подходящего партнёра, даже если сейчас ей совсем этого не хочется.

– Да помогут нам небеса, – пробормотал Аргелен, склонился над столом и взял чистый лист бумаги и перо.

Часть 1

α

Когда все на свете спят, а ты – нет, мир принадлежит только тебе. Можно делать что хочешь, идти куда хочешь, и никто не остановит! Это днём всё иначе, с его правилами, занудным распорядком, докучливыми обязанностями. С людьми, которые только и знают, как бы поглубже влезть в твою жизнь и перекроить её на свой лад.

Конечно, не стоило обманывать себя: и правила, и люди ночью никуда не исчезают. Даже под покровом темноты она не могла позволить себе всё что хотела. И всё же ночью многое скрыто от глаз и много куда легко проскользнуть незамеченной… Ночью можно выкинуть из головы протокол и условности и мечтать от души.

Венда чихнула и ударилась головой о деревянную балку. Ужас, сколько здесь пыли! Наверное, никто, кроме неё, не забирался на этот древний чердак со времён строительства башни. Было исключительно темно, жарко и трудно дышать, но Венда уже приметила цель – синий круг неба в оконце впереди – и упорно пробиралась вперёд. Сегодня ей во что бы то ни стало необходимо было выбраться на крышу.

Окно оказалось заперто на обычную щеколду – приятная неожиданность, на которую Венда, впрочем, рассчитывала со свойственной ей убеждённостью, что раз она так хочет, значит, так оно и будет. Девушка откинула щеколду, и рама легко поддалась, стоило надавить на неё посильнее.

Венда выглянула наружу и тут же невольно отшатнулась. От увиденного дух захватывало – не зря же это была самая высокая башня замка! Ловко переставляя ноги, Венда перебралась с безопасного чердачного пола на покатый козырёк, опоясывающий башню. Прижалась спиной к шершавой черепице и замерла от ужаса и восторга. О да! Этот мир принадлежал ей, и только ей одной. Разве люди, жившие там, внизу, могли чувствовать то, что чувствовала она? Могли по-настоящему знать, что такое свобода?

Круглое оконце выходило на север – Венда столько раз с тоской глядела на него и на величественную башню из своих комнат на третьем этаже в гостевом крыле замка. Третий этаж – это скучно, это настоящее наказание: слишком высоко, чтобы убежать, и в то же время вид открывается самый посредственный. Не то что сейчас!

Венда стояла на крыше и смотрела на север. Города отсюда было почти не видно, лишь самый краешек; в основном перед Вендой простирались поля да пологие холмы. Широкая лента дороги на Ориенталь исчезала среди этих холмов, чтобы вынырнуть в пустыне, пронзить её прямой стрелой и скрыться в прохладе лесов Ориендейла. Ох уж эта дорога, всегда такая пыльная, такая длинная! Венда ужасно жалела, что между столицами Ориендейла и Флоры невозможно путешествовать по воде – опасные Грозовые пороги затаились на реке Вирене, препятствуя судоходству.

Медленно переступая по узкому козырьку, Венда сдвинулась на запад, и теперь перед ней во всей красе предстала Флора. Столица спала. В холодном свете полной луны тёмно-синие крыши силились остыть от лучей безжалостного августовского солнца.

На вкус Венды, август был жарковат для визитов на юг, но что поделать – не каждый день король Флоры приглашает тебя отпраздновать пятнадцатый день рождения в своём роскошном замке. Мило с его стороны: они с дядей Аргеленом, конечно, родственники, но точно не друзья. Венда терялась в его присутствии – ну какие у них могут быть общие интересы и темы для бесед? Однако труднее всего ей было рядом с его женой, чопорной тётей Лиэстой. Она так откровенно избегала общества Венды – это действовало на нервы. Венда привыкла считать, что королева терпеть её не может за шум, за детскую суету и проказы. Лишь недавно ей пришло в голову, что тётя, возможно, просто завидует. У них с дядей не было своих детей.

Впрочем, несмотря на жару и на тётю, Венда всё равно была счастлива выбраться из Ориенталя. После стольких лет заточения любая поездка или прогулка радовала её больше других подарков. Домашнюю усадьбу она давно исследовала вдоль и поперёк, Ориенталь и окрестные деревни уже не могли утолить её любопытство. Пусть Флора и не была для Венды чем‐то совсем новым, но всё же город таил в себе ещё достаточно секретов, и ей не терпелось к ним приобщиться. Прильнув к крыше самой высокой башни королевского замка, Венда во все глаза смотрела на прекрасный спящий город.

Ей казалось, она видит далеко на западе тоненькие шпили ангорских храмов и блеск реки Вирены, но, возможно, это был лишь обман зрения. Как говорит дядя Аргелен: ночью все эльфы серы. Центральная улица, уходящая от площади Звёзд в сторону Ангоры, пустовала. Где же их торговцы, булочники, молочники? Наверное, было ещё слишком рано даже для них. Венда никогда прежде не видела Флору такой застывшей, словно вмиг опустевшей. На мгновение она представила себе, будто люди на самом деле покинули город, – и усмехнулась при этой мысли. Чтобы такое случилось с Флорой? Да скорее упадёт Занавес!

Город простирался далеко на запад и на юг. Южные улочки были у́же и короче – настоящий лабиринт. Венда хотела бы плутать по ним в одиночку, заглядывать в окна, гладить бродячих кошек на чужих террасах и мечтать, мечтать… но её никогда не отпускали из замка без сопровождения. Унылые гувернантки водили её одним и тем же опостылевшим маршрутом по широким и прямым улицам, прямиком к дому Рене Ульвиде, единственной подруги Венды в этих краях. А дом Рене – вон же он, огромный трёхэтажный особняк из белого камня. Даже ночью парадный вход ярко освещён, хотя вряд ли там ждут гостей в такой час. Вот богачи, и не жалко им факелы! Рене хоть и не досталось знатного титула, зато её семья была весьма состоятельна: родители владели самым успешным домом моды во всей Флоре. Когда‐то простая портниха, бабушка Рене вдохновилась картинами художника из Поверхностного мира – Венда всё время забывала его звонкую фамилию – и принялась шить одежду из золотистой ткани, с цветастыми узорами, высокими воротниками и струящимися шалями. Эти совершенно безумные по флорийским понятиям костюмы за одну ночь сделали её знаменитой, и полвека спустя дамы по-прежнему продолжали заказывать у дома Ульвиде платья и мантии на выход.

Перебравшись на юго-восточную сторону крыши, Венда со счастливой улыбкой взглянула на озеро, отражавшее сияющий кружок луны. Городской пляж в обрамлении прямых парковых аллей и железнодорожный мост над водой – оба пустовали и даже немного пугали своей жутковатой неподвижностью. Мост был новый: дядя Аргелен всего пару лет назад затеял строительство железнодорожной ветки в направлении Пустынной полосы. Сначала он убедился, что проект отца Венды – университетский городок Манола – успешно развивается, а вовсе не отталкивает молодёжь засушливым климатом и удалённостью от границ обеих стран. Теперь железная дорога соединяла Манолу с Флорой, а через Флору – с Ангорой, Алилутом и Индувилоном… В то время как по другую сторону Пустынной полосы, в родном Ориендейле, до сих пор не было ни одной станции! Венда обиженно закусила губу, подумав об этом, и отвернулась от моста.

Где‐то на востоке был Занавес, но, конечно, слишком далеко. Он возник из ниоткуда много лет назад и, словно огромное полотно, отсёк часть территорий Флоры. Кажется, раньше там были какие‐то сады – Венда не помнила точно. Родители никогда не пытались объяснить ей природу Занавеса; отец не желал вдаваться в подробности. И Венда сдалась, принимая Занавес как должное. Он просто был – простирался в виде гигантского купола от Тёплого моря через восточные окраины Флоры, рассекал Пустынную полосу и заканчивался на востоке Ориендейла, у Алмазных гор. Купол Занавеса отражал мир, как зеркало: и небо, и горы, и пески пустыни. И на ощупь, говорят, он тоже был как зеркало – гладкий, твёрдый и холодный.

С высоты своей башни Венда вглядывалась во тьму на востоке, но для рассвета было ещё слишком рано. Однако если задержаться на крыше на пару часов, то она сможет увидеть, как солнце выныривает из-за Занавеса. Ради этого Венда и пришла.

Потому что сегодня этот рассвет принадлежал только ей. Как и мир под её ногами, такой крошечный, но такой огромный. Сегодня ей исполняется пятнадцать лет – во Флоре это первый этап совершеннолетия. Значит, начиная с завтрашнего дня никто больше не вправе удерживать её в стенах усадьбы! Ни родители, ни учителя, ни гувернантки не смогут запретить ей быть свободной!

Венда усмехнулась, представив себе выражения их лиц. Она любила их – не гувернантку, конечно, а родителей – и понимала, что они так пеклись о ней все эти годы лишь потому, что опасались за её жизнь. Она и сама иногда боялась, и старый уродливый шрам на левом боку служил напоминанием, что некоторые приключения заканчиваются плохо. И всё же ей нужна была эта свобода, такая, как сейчас: стоять на краю обрыва на вершине высоченной башни, обнимать небо, замирать от ужаса, ликовать от восторга.

Да, родители будут разочарованы. Но она не собиралась идти по стопам отца и становиться старейшиной! Венда вообще сомневалась, что кто‐то проголосует за неё, даже если она всё‐таки предложит свою кандидатуру. Пускай мама с детства внушала ей, что голосовать за наследника прежнего старейшины – негласная традиция, Венда знала уже несколько случаев в других округах, где всё сложилось иначе. Времена меняются! И тем лучше – к чему ей это звание? Венда не могла даже представить себя на месте отца. Жизнь слишком коротка, чтобы посвящать её служению другим.

Пристроившись в удобной выемке на козырьке крыши и подложив руку под голову, Венда продолжала смотреть на восток. Она не чувствовала холода и не думала об усталости, которая, верно, настигнет её позже, вечером, во время бала – а как же тогда танцевать? Венда довольно улыбалась и ожидала зарю своей новой жизни.

β

Очередная бессонная ночь. Душно. В комнате непривычно светло: луна на небо выкатилась ровная и совершенно круглая – похоже, полнолуние. В самом деле, стыдно травнику не знать лунный календарь наизусть.

Ясный свет свободно проникал сквозь ничем не занавешенное стеклянное оконце, и Айлек видел, как блестят в дальнем углу глаза Марель. Значит, тоже не спит, бедняга. Давно уже они не видели такого сухого лета – это взрослые говорили, конечно. Айлек ещё никогда не видел или же просто не помнил. Над огородами развернули тенты, углубили каналы, но и этого оказалось мало, поэтому вчера ему пришлось полдня таскать воду из озера. Теперь спину ломило и хотелось повернуться на другой бок, но Айлек знал, что старая кровать скрипит, а малыши чутко спят – Марель и так едва угомонила их сегодня. И потому он терпел.

Отчаявшись уснуть, он просто лежал и слушал доносившуюся сквозь приоткрытое окно глухую перекличку ночных птах, шебуршание свиней в подлеске, далёкое повизгивание всякой мелюзги у озера. Наверное, зверью сейчас не легче, чем людям или травникам. Айлек вздохнул.

Марель приподнялась на одном локте – её кровать не скрипела. Хорошая была кровать, её сделали в подарок, когда они с Сэльмаром объявили, что будут жить отдельно.

– С днём рождения! – прошептала Марель и поманила его рукой.

Айлек растянул губы в улыбке, но вышло криво и неубедительно. Осторожно, стараясь не шуметь, он поднялся с матраса и пересёк комнату. Марель ждала, прислонившись к подоконнику: такая бледная, такая беззащитная в лунном свете. Айлек знал, конечно, что она уже взрослая, на три года старше его, но по-прежнему видел в ней хрупкую девочку, какой она была прежде, ещё до рождения близнецов. Он присел на краешек постели, и Марель тут же подалась к нему, крепко обняла и потрепала по голове.

– С днём рождения, братец, – повторила она.

– Ты разбудишь мелких, – укорил её Айлек.

Здорово было сидеть с ней вот так, совсем как раньше, когда их было только двое.

– Что ж, разбужу, значит, снова будем укладывать. Всё равно не уснуть.

Сестра отпустила его, и Айлек был вынужден отстраниться.

– У меня нет подарка, – с сожалением сказала Марель. – Но Сэльмар обещал принести что‐нибудь подходящее, и я вырежу тебе оберег.

Обереги Марель делала лучше всех в общине. Правда, дома их скопился уже целый мешок, начиная с самых корявых, десятилетней давности. Айлек поджал губы. Значит, Сэльмар скоро вернётся… И что ему, Айлеку, с очередного оберега?

– Я в этот раз тебе на любовь заговорю, – настаивала Марель. – Такого у тебя ещё нет, правда?

На любовь? Смешно… Айлек повернулся к луне, надеясь, что серебристый свет смягчит и разгладит черты его лица, сгонит с него хмурую печаль, да поскорее, пока Марель не заметила. Луна зависла над самой землёй и казалась огромной, как бывает только в августе. В зимние месяцы, когда она уменьшалась, на небе показывалась вторая луна, тёмная и не такая чёткая. Айлек пристально рассматривал серые полосы и завитки на обманчиво плоской поверхности. Хотел бы он знать, что там, на обратной стороне луны. Но шагнуть за край было нельзя и даже заглянуть невозможно. Недопустимо. Немыслимо…

Он вздрогнул, почувствовав прикосновение руки Марель. Сестра указала на дверь. Айлек мотнул головой. Он хотел и в то же время боялся оказаться с ней на улице в этот час, когда вся община спала и только эта луна могла подсмотреть за ними. Но выбора не было – если Марель что‐то предлагала, он всегда слушался безоговорочно.

Стараясь не шуметь, они выбрались наружу. Марель успела склониться над близнецами – убедиться, что они крепко спят, – и надеть сандалии. Айлек вышел босиком. Он с отчаянным удовольствием зарывался пальцами ног в колючий песок и терпел покалывания сухой травы о голые ступни. Для травников с их тонкой и чувствительной кожей эти ощущения были неприятны, и никто, кроме Айлека, не отваживался ходить по тропинкам без обуви.

Марель тихо подошла ближе и прислонилась к его плечу. Какое‐то время они оба молчали – обычно это была уютная, смиренная тишина между ними, но сегодня опасные слова так и рвались с языка.

– Ты довольна своей жизнью? – проронил Айлек. – Счастлива?

Марель усмехнулась.

– Какой странный вопрос, Айлек. Ведь я у себя дома, здесь мой народ, мои родные. Мы растём вместе, и наши корни крепки.

– Но ведь ты – не корни, – возразил Айлек. – Если уж на то пошло, ты – дерево. Молодое и цветущее, вишнёвое например. Твоё дерево – оно счастливо?

Марель молчала – наверное, обдумывала сравнение. Айлек посмотрел в лицо сестре: она закусила губу и прикрыла глаза, так, чтобы лишь чуть-чуть лунного света могло просочиться сквозь густые ресницы. До чего же прекрасным деревом была Марель!

– Я не понимаю твоего вопроса, – наконец призналась она. – Разве цветущее дерево может быть несчастным?

Она вдруг схватила брата за руку и потянула за собой, приложила его ладонь к шершавому стволу ближайшего к ним дерева – это был стройный, полный сил ясень. Он дремал сейчас, и всё равно Айлек чувствовал, как пульсирует жизнь под его корой, как миллионы мельчайших частиц дрожат под рукой травника, объединённые общей целью и судьбой.

Община была их садом, а сад – общиной. Труд был жизнью, а жизнь – само по себе безусловное счастье. Ибо есть только жизнь и смерть. Счастья, отделённого от бытия, просто не могло существовать – это выдумки людей… Марель не нужно было ничего говорить, Айлек и так всё знал: это было их коллективным началом. Корни крепче воздушных крон и тонких веточек, они надёжнее, они – основа. Только что же тогда не так с Айлеком, неужели, как говорят, «дурное семя»?

– Я несчастлив, – твёрдо сказал Айлек, впервые решаясь произнести эту мысль вслух. Он долгие месяцы носил её в себе, перекатывал на языке, стремился задавить столь неожиданные, неуместные в общине травников ростки эгоизма. Всё началось с того, что у него забрали его Марель – Сэльмар забрал, – но в этом он не мог ей признаться.

– Как мне помочь? – отчаяние в голосе Марель. Глаза в глаза, её серебряный блеск против его тёмных угольков, скрывающих столько печали.

– Я люблю тебя, – сказал Айлек, отрывая руку от ясеня и отступая на шаг от Марель. – Ты не можешь мне помочь.

Её лицо исказилось, но не от обиды или испуга – от непонимания. Конечно, откуда ей знать, что он чувствует, когда её корни крепчают с каждым днём, когда её сад полон побегов, которые она взрастила собственными руками! Она не была больна, как он.

– Я побуду здесь, – сказал Айлек, указывая на землю под деревом. – А ты возвращайся к детям, Марель.

– Но… – она колебалась, – как же ты один…

– Спокойно. Мне здесь легче дышится. И потом, сегодня день моего рождения… – добавил он. – Пусть это будет твой подарок – ведь другого у тебя нет.

– Я сделаю оберег, – снова повторила Марель, но было видно, что она сдалась, уступила Айлеку.

Сестра снова хотела дотронуться до него – может, провести рукой по его щеке, как она часто делала, или обнять, – но Айлек сделал вид, будто не заметил её движения, и отвернулся. Марель обескураженно пожелала ему доброй ночи и направилась к дому.

Их разделяла всего дюжина шагов, но Айлек знал, что со временем они станут пропастью, больше – они станут вечностью. Его корни прогнили насквозь.

γ

Круглую площадь Звёзд отделяли от королевского замка четыреста тридцать две ступени. Засмотревшись на старинные дома с изогнутыми фасадами, на цветущие клумбы и разноцветные флаги, мало кто обращал внимание на скрытую среди зелени лестницу, круто уводящую вверх. Ею редко пользовались: парадный вход в замок и широкий, удобный для лошадей подъезд располагались с обратной стороны холма, и почти никто не поднимался в гору пешком. За лестницей тем не менее тщательно следили: зимой её чистили ото льда и посыпали песком, летом – смахивали листву, мыли и ремонтировали ступени. Забраться по ним наверх можно было без особых трудностей даже ночью: у подножия лестницы, освещая начало подъёма, горели факелы, и надёжные каменные ступени светлыми пятнами выделялись среди листвы.

Высокая фигура в плаще на мгновение остановилась у факелов, оглянулась по сторонам – площадь была пуста – и решительно направилась вверх. Она не боялась быть обнаруженной: в конце концов, она не делала ничего предосудительного, – и всё же было бы лучше, если бы ей удалось проскользнуть к замку незамеченной.

Ступенька за ступенькой она поднималась всё выше. За деревьями проглядывал город: тёмные крыши, серые силуэты домов, и лишь изредка то там, то тут мелькали в окнах огоньки свечей, словно звёзды на ночном небосклоне. Засмотревшись на это мерцание, фигура в плаще едва не споткнулась, зацепившись ногой за подол. Тонкие девичьи руки вынырнули из рукавов и подхватили складки длинной юбки; тёмные локоны выбились из-под капюшона. Девушка поправила плащ и продолжила подъём, внимательно переставляя ноги в мягких кожаных туфлях и больше не отвлекаясь. Это был её город – что она там не видела…

Запыхавшись, она добралась до верхней площадки, проскользнула под аркой и прильнула к стене замка. Выждала несколько секунд, но никто её не окликнул: стража не заглядывала в сад. Флора переживала свой золотой век – чему семья девушки изрядно способствовала, – и пусть обычные уличные воры и мошенники никуда не делись, никто не мог представить себе, что посторонний дерзнёт проникнуть в королевский замок. Девушка усмехнулась и скинула капюшон, подставляя бледное лицо свету звёзд и полной луны.

Она прошла сквозь сад, то и дело ныряя в тень при виде газовых фонарей – всё‐таки не хотелось, чтобы план раскрылся, когда она почти у цели, – обогнула павильон из белого камня и опустилась на колени перед полукруглыми окнами. Она хорошо помнила их. Если смотреть изнутри, они будут вовсе на не уровне земли, как кажется с улицы, а наоборот, под самым потолком. Просторное помещение использовали как читальный зал, а когда во Флору приезжала Венда, это была её классная комната. Прошлым летом Венда случайно – как это у неё обычно бывало, во время претворения в жизнь очередной шалости, – обнаружила, что одно из окон не закрывается. Замок был сломан, и Венда не стала никому об этом сообщать. Она поделилась только с Рене, и за две ночи, остававшиеся до отъезда Венды в Ориендейл, девушки успели устроить настоящий пикник в парке и искупаться в озере, прямо под носом охраны и королевской семьи. И никто не заметил!

Проведя ладонью по мутному стеклу, Рене осторожно надавила на раму. Она переживала, что могла перепутать окно или что замок починили за прошедший год, но стоило ей приложить немного силы, как окно поддалось. Вовремя ухватив ускользающую раму, Рене мягко опустила её на книжный шкаф.

Окно было довольно узкое, но Рене изловчилась и пролезла внутрь, даже не снимая плаща. Перебралась на шкаф и глянула вниз – метра два, слишком высоко, чтобы прыгать. Однако шкаф примыкал к стеллажу поменьше, а тот стоял прямо у стола, за которым Венда учила уроки, – Рене иногда присоединялась к ней ради интереса, когда приходил преподаватель по языкам.

Почти бесшумно, словно эльф, коснувшись пола читального зала своими мягкими кожаными туфельками, Рене скинула плащ, туго его свернула и спрятала под столом. Против обыкновения, сегодня она была не в золотистом наряде дома Ульвиде, а в скромном платье с широким поясом и воротничком, какие носила прислуга замка; раздобыть его оказалось непросто, но на что только не пойдёшь, чтобы удивить подругу! Уже предвкушая, как она разбудит сонную, ничего не подозревающую Венду, Рене поспешила к галерее.

На лестничных пролётах горели лампы, но тихие, безлюдные коридоры дремали в полумраке, и лишь рассеянный свет с улицы просачивался сквозь высокие окна. Казалось, весь замок спит. Рене предполагала, что это не так: наверняка уже готовились к новому дню горничные, кипела работа в кухнях, убирали парадный двор и украшали холлы – ведь сегодня вечером должен состояться пышный бал. Однако здесь, на жилых этажах, укрытых от глаз посторонних, всё будто застыло. Для прислуги существовали отдельные коридоры и закоулки, куда Рене решила не соваться – так бы она ни за что не нашла комнату Венды.

Когда старейшина Ориендейла с женой и дочерью приезжали во Флору, их всегда размещали в северном крыле замка. У Венды были отдельные покои из двух комнат: учебной и спальной. Родители настаивали, что Венда должна заниматься ежедневно, даже летом, пока все остальные прохлаждаются на каникулах. Венда обижалась и сопротивлялась, и Рене её понимала, хотя лично ей нравилось учиться в любой сезон. И всё же было в этом что‐то нечестное – разве Венда не заслужила свои каникулы?

Добравшись до нужного коридора, Рене медленно повернула ручку и вошла в первую комнату. В спальне Венды горели лампы, через открытую дверь освещая беспорядок на рабочем столе в кабинете: сваленные в кучу листы бумаги и книги, россыпь карандашей, обрезки кружев и леденец на палочке. Рене задумчиво осмотрела обе комнаты. Венды здесь не было.

– Ты убралась у меня на столе?

– Что?..

Рене вздрогнула и распахнула глаза. В ожидании Венды она сама не заметила, как задремала. И вот подруга стояла перед ней – вся покрытая пылью, с всклокоченными волосами, но зато глаза сияют, а на щеках прелестный румянец. Рене сонно моргнула и погасила лампу: пока она спала, взошло солнце.

– Ради Ангела, Венда, где ты пропадала? Видела себя в зеркале?

– Тут зеркала на каждом углу, ещё бы я не видела! – прыснула Венда. – Ничего, сейчас умоюсь, пока Каролина не явилась. А ты‐то что здесь делаешь?! Тайком проникла в замок, чтобы навести у меня порядок?

– Кстати, об этом. Ты же только вчера приехала – как можно было устроить такой бардак за один вечер? – Рене потёрла глаза, потянулась и встала с кресла. Как и год назад, она по-прежнему была чуть выше Венды. – С днём рождения!

Венда растянула губы в счастливой улыбке, сморщила нос, прикрыла глаза – и засмеялась. Когда подруга так радовалась, Рене казалось, будто мир с каждой секундой становится лучше. Венда, словно солнце в человеческом обличье, поистине лучилась теплом и любовью; эта энергия была для всех, и черпать её можно было бесконечно. Рене знала про себя, что зависит от настроения окружающих. А вот Венда не зависела ни от кого. Когда ей хотелось хохотать, она делала это от всей души. Точка.

Рене улыбнулась в ответ и крепко обняла подругу, стараясь не вдыхать частицы пыли с её замызганной одежды и волос. Как же она скучала!

Венда занялась своим туалетом: подогрела воду для ванны на комнатной горелке, разложила полотенца и мыло. В семье Ульвиде, как и во флорийском замке, для этого имелась прислуга, но в Ориендейле, особенно в северных округах, о такой роскоши то ли не слышали, то ли не могли себе позволить – а может, просто не видели нужды? Венда, хоть и была дочерью главного старейшины, привыкла обслуживать себя сама.

Рене пристроилась на полу ванной комнаты, с любопытством наблюдая за действиями Венды и слушая её болтовню. Они не виделись целый год, и ей тоже, конечно, не терпелось поделиться новостями, однако Венда была слишком возбуждена. Она тараторила, не делая пауз: описывала Рене красоту Флоры, какой она только что видела её с башни, жаловалась на новую гувернантку Каролину и предвкушала сегодняшний бал в честь себя, любимой.

– Венда! – наконец прервала её Рене. – Я тоже кое-что хотела рассказать… А ты даже не спросила, как у меня дела.

– Да? – Венда с намыленной головой выглянула из ванны. – Ну прости. А что такое?

Рене поджала губы. Сердце забилось чаще, и она нервно принялась накручивать на палец тёмный локон.

– Ну, не тяни же! Мне теперь любопытно.

– Я… выхожу замуж, – выдохнула Рене.

Венда замерла. Клочки пены с её волос беззвучно падали на пол.

– Так рано? – наконец выдавила она.

Рене сникла. Она‐то надеялась на поздравления, восторженные восклицания, может, даже на слезинку-другую… Но с Вендой никогда не знаешь наперёд.

– Ты что, совсем не рада за меня? – тихо спросила Рене.

– В общем, рада, конечно. – Венда передёрнула плечами. – Просто это значит… Ларс увезёт тебя в Алилут. И мы больше не будем видеться.

– Это не так. Моя семья по-прежнему здесь, и я буду приезжать время от времени, как и ты! Мы всегда сможем договориться.

– Ну да! – Венда зажмурилась и принялась смывать пену. – Ты будешь герцогиня Алилутская в своих южных краях, а я…

Она не продолжила.

– Может, ты всё‐таки станешь старейшиной Ориенталя? – предположила Рене.

– А чем это поможет, если я в Ориентале, а ты в Алилуте?!

Венда выскочила из ванны и обернулась полотенцем. Не глядя на Рене, она босиком прошла в комнату, оставляя за собой мокрые следы, и остановилась у окна. Уставилась на башни замка.

– Я не хочу сейчас ничего решать, – глухо сказала Венда. – Мне только пятнадцать, у меня много времени. Зачем все на меня давят?

Привычное мягкое сияние и тепло выветрились из её голоса. Казалось, Венда пытается скрыть за своими словами другие, более личные и горькие мысли. Рене покачала головой. Она волновалась за подругу, потому что отлично знала этот сложный характер и душу, которой всегда хотелось больше, чем было доступно.

Рене подошла к Венде, взяла её за руку и стянула со своей шеи кулон. Наверное, она поступала сейчас не совсем правильно: подвеска в виде лука и стрелы была подарком Ларса. Она не представляла особой ценности – Рене уточнила у мастеров дома Ульвиде, – однако это было чуть ли не главное сокровище в семье герцогини Алилутской. Ларс отказывался носить её, считая девчоночьим украшением.

Повинуясь порыву, Рене вложила кулон в ладонь Венды и сжала пальцы.

– Что это? – удивилась Венда.

– Подвеска, которая приносит счастье, – пояснила Рене. – Мне кажется, что тебе она сейчас нужнее, чем мне. Носи… только обещай, что не потеряешь! В следующий раз отдашь. – Она поцеловала подругу в раскрасневшуюся после ванны щёку. – С днём рождения!

δ

Ариана позволила себе выспаться: день обещал быть долгим и нервным. В последнее время она всё чаще ночевала не в королевском замке, а в своих ангорских комнатах с видом на канал, где никто её не беспокоил. Тут не было ни прислуги, ни членов её семьи. Тут она могла быть наедине с самой собой и Ангелом.

Если бы Аргелен оказался в её квартирке – она, правда, ни разу его не приглашала, – он бы поразился, увидев, как скромно живёт его сестра. Спит на тонкой циновке на полу, работает и обедает за низким столиком, а единственным украшением во всех трёх комнатах служат синие, расшитые бисером портьеры, призванные защитить покой её жилища от ослепительных ангорских закатов. Ариана несколько месяцев искала себе подобную квартиру и устала объяснять то одному, то другому домоправителю, что ей не нужны ни отдельный этаж, ни целое крыло здания. Кто‐то даже вознамерился возвести для неё новый дворец на окраине! Ариана чудом уговорила очередного домовладельца сдать ей эти три комнатки. Брат ни за что бы не проникнулся её аскетизмом, она знала – потому и не звала его.

Был уже почти полдень, когда Ариана наконец спустилась по узкой лестнице во внутреннем дворе, прошла под аркой и оказалась на мощёной улице. Солнце замерло в зените, было безветренно и душно. Ариана поправила шляпку и скинула лёгкий плащ. Можно было бы вернуться, оставить плащ наверху, но она не хотела терять времени – и так уже провозилась пару часов, отвечая на письма и заполняя альбом.

Ближайший мост через канал был за углом, и Ариана решительно двинулась в его сторону. Владельцы окрестных лавок улыбались ей и низко кланялись. Принцесса кивала в ответ и каждый раз снимала шляпку, приветствуя пожилых людей. Это была дань традиции, которую современная молодёжь, похоже, начала забывать.

Декорированные узорчатыми голубыми, синими, белыми и бежевыми плитками фасады ангорских домов обрамляли улицу; они стояли, прижавшись друг к другу, и лишь иногда пёстрые стены сменялись островками сочной зелени за коваными оградами. Балконы нависали над каналами и проулками, но такие балконы были и во Флоре, а вот ангорская плитка там не прижилась: в столице предпочитали строить из белого камня и украшать дома лепниной и колоннами, а некоторые даже пробовали новомодный материал из Ориендейла – красный кирпич. И пусть в Ангоре было грязновато и пахло застоявшейся водой, рыбой и водорослями, Ариане здесь нравилось больше, чем дома. Атмосфера торжественности, какого‐то едва уловимого высокомерия Флоры претила ей и гнала прочь – на запад, на юг, на север… На север!

Споткнувшись об эту мысль, Ариана сложила ладони и переплела пальцы. Да простят её воздух, огонь, земля, вода и Ангел! Ловить себя на неодобрительном отношении к окружающему было непросто, но она старалась, и с каждым месяцем это получалось у неё всё лучше и лучше. Ариана прижала руки к груди и поправила себя: она любит Ангору, любит Флору, любит весь мир.

Наконец она замедлила шаг и остановилась у самой приметной лавочки в этом квартале, а может, и во всём городе. Витражные стёкла молочно-белых, красных, зелёных и синих тонов искрились на солнце. Хозяин лавки, мастер чудес, сделал эти витражи сам – он действительно был Мастером с большой буквы. Ариана особенно уважала его за то, что он, по собственному заявлению, служил стихиям, а не королю. Толкнув дверь, принцесса вошла внутрь.

– Криа, криа! – тут же сообщил оранжевый попугай с ветки деревца, растущего в кадке прямо посреди лавки. Помещение было высоким, в два этажа, и от прилавка поднималась и исчезала в узком коридоре кованая винтовая лестница.

– Не «кря»! – раздался мужской голос. – А «клиент», мы же сто раз с тобой… А! Ты имеешь в виду миледи Ариану.

– Криа, – подтвердил попугай.

Ариана завертела головой. И как только мастер её заметил? Наверняка с помощью очередного хитроумного изобретения вроде всевидящего глаза. Секунду спустя мужчина появился на верхних ступеньках лестницы и отвесил принцессе несерьёзный полупоклон. Одетый в льняные штаны и рубашку, заляпанную краской и клеем, в очках, тяжело сидящих на переносице, он выглядел так, что Ариана сразу поняла: она оторвала его от работы.

Однако мастер был рад её видеть. И даже не пришлось ничего говорить – на мгновение исчезнув под прилавком, он выложил на стойку большую плоскую коробку, перевязанную пурпурной лентой.

– Всё вышло как задумано? – спросила Ариана, дотрагиваясь до серебристого картона.

– Лучше, чем задумано.

Ариана взяла коробку. Она хотела сказать спасибо, но встретилась глазами с мастером чудес – и не смогла выговорить ни слова. Между ними были только толстые линзы его волшебных очков, и они, к счастью, защищали её, как тёмное стёклышко защищает от яркого солнца. Ариана знала, что нравится ему. И он тоже был ей весьма интересен… как человек. Но при мысли о чём‐то большем Ариану всегда обуревал ужас и в груди становилось пусто и глухо. Она опустила глаза. Мастер тут же перевёл взгляд на витражное окно.

– Я надеюсь, это поможет ей, – произнесла Ариана и пригладила праздничные ленты на коробке, – найти своё место.

– Ты даже не посмотришь?..

– Нет, – она покачала головой. – Я доверяю тебе. И хочу в первый раз увидеть свой подарок её глазами, а не твоими.

Его губы дрогнули, но он ничего не ответил.

Ариана покинула лавку с гулко бьющимся сердцем. Мысленно она перебирала знакомые ей молитвы, песни и обращения к Ангелу – но ещё долго не могла успокоиться и всё бродила в переулках возле лавки, не в силах сосредоточиться и найти нужную дорогу в дебрях ангорского лабиринта. Символично, ведь то же самое происходило у неё в душе.

Наконец она вышла к воде. Ветер тут же хлестнул по щекам, приводя в чувство, а река Вирена сверкнула на солнце так, что Ариана даже зажмурилась. Одной рукой она крепко прижала к груди подарочную коробку, а другой придержала шляпу, норовившую улететь вместе с ветром. Часы на ближайшей башне пробили один раз – час. Нужно торопиться, если она хочет прибыть в замок раньше гостей.

– Кхм… Принцесса Ариана, миледи?

На лицо ей упала тень. Ариана распахнула глаза. Высокий и худощавый молодой человек торопливо поклонился, приложив обе руки к сердцу.

– Виконт! – Ариана кивнула. Из-за ветра, шляпки и коробки она не могла протянуть ему ладонь для поцелуя и, в общем‐то, не хотела этого – хотя тут же укорила себя за такую неучтивость.

Винтекью Сэптен был сыном графа Ангорского, человека сложного и не слишком близкого к королевскому двору, несмотря на его бурное желание. Граф годами пытался пробиться в совет магистров, но Аргелен, а до него и Алеона Амейн всякий раз ему отказывали. Виконт, ещё никак не успевший проявить себя в свои двадцать лет, был новой надеждой деятельного отца.

– Вы заблудились, миледи?

Вопрос застал Ариану врасплох. Несколько вариантов ответа пронеслись у неё в голове, прежде чем она осторожно отозвалась:

– Я живу здесь, Винтекью. Помните, мы говорили об этом с вашим отцом, когда вы принимали меня у себя две недели назад?..

– Это была большая честь для нас, миледи, – качнул головой Винтекью, ни капли не смутившись. – Куда вы направляетесь? Я могу вас проводить?

Ариана не обрадовалась предложению, но тем важнее было согласиться. Всё‐таки Винтекью – такой же человек, как она, её брат или мастер чудес, и не было ни одной причины избегать его или недолюбливать. Когда они свернули с моста в переулки и Ариана смогла отпустить свою шляпку, она даже запоздало взяла Винтекью под локоть. Так они чинно прошли два квартала.

Виконт первым заговорил о предстоящем празднике и о Венде. Они с отцом, конечно, были приглашены на сегодняшний бал, и Винтекью, не видевший Венду больше года, с удивительной настойчивостью расспрашивал Ариану о её самочувствии и делах. Ариана уклончиво отвечала, что Венда только вчера прибыла во Флору и они ещё не виделись.

– Я весьма интересуюсь историей Ориендейла, – произнёс Винтекью тем невыразимо серьёзным и скучным тоном, какой обычно отбивает всякое желание комментировать сказанное.

– Ориендейла? – глухо повторила за ним Ариана.

– Да. Удивительное место, Венде донельзя повезло со своей страной.

– Её страной?..

– Под этим я подразумеваю, что миледи, скорее всего, будет избрана старейшиной Ориенталя, а значит…

Ариана на мгновение опустила глаза, но тут же перевела взгляд на Винтекью. Виконт Сэптен рассуждал, сдвинув брови и уставившись в одну точку.

– Я и не знала, что Ориендейл так популярен у молодёжи, – заметила Ариана. – А давно вы увлеклись севером, Винтекью?

– Должен признаться, что это отец обратил внимание… То есть я всего лишь хочу сказать… Ангора находится, по сути, на границе с Ориендейлом, и наш интерес чисто географически обоснован.

– Так говорит ваш отец? – усмехнулась Ариана, не упустив это «наш».

– Да, и ведь он безусловно прав, миледи.

– Безусловно, – эхом отозвалась Ариана, останавливаясь у арки, незаметной среди пёстрых изразцов на стенах. – Вы хороший сын, виконт. А вот мы и пришли.

Винтекью чопорно поклонился, вернул Ариане коробку, которую, как хорошо воспитанный юноша, нёс вместо неё, и подождал, пока принцесса скроется во внутреннем дворе.

Ариана поднялась к себе, взглянула на часы и стала торопливо переодеваться. Она ещё не решила, предупреждать ли Венду, что та стала объектом повышенного внимания со стороны виконта Ангорского. Может быть, наоборот, стоило предупредить виконта?

ε

Если уж предпринимать рискованные ночные вылазки из замка, то лишь в самые любопытные места. Венде оставалось чуть больше двух недель до отъезда в Ориенталь, и вряд ли им с Рене удастся ускользать каждую ночь. Конечно, на правах совершеннолетней первой ступени Венда могла бы открыто рассказать о своих планах родителям, и они должны были бы её отпустить – однако она подозревала, что из этого ничего не выйдет. Венда прямо‐таки видела перед собой суровое лицо отца и сотряающий небеса голос: «Это выдумки Флоры, а в Ориентале нет никакого „первого совершеннолетия“. Ночные гуляния – опасное баловство. Ты с ума сошла?» – и мамино «Ни в коем случае!».

К тому же гулять без разрешения гораздо увлекательнее – романтичнее, что ли. Венда уже придумала, куда пойдёт в первую очередь. В одном из кварталов Флоры жили гномы – это было их единственное поселение за пределами Заповедника, где обитали все четыре стихийных народа. В Заповеднике Венда уже была: однажды они ездили туда с мамой, и Венда обожгла руку о хвост испуганной саламандры. Но гномы в городе!.. Чтобы поверить, нужно увидеть своими глазами. Ведь, как и остальные три народа – эльфы, саламандры и русалки, – гномы не обладали ни внешностью, ни разумом человека. Они были порождением стихий, служили только стихиям и никогда – людям; общались между собой на собственных языках, создавали общины и строили жилища, совершенно не похожие на человеческие.

После гномов Венда обязательно намеревалась посетить настоящий кабак – такой, что открыт всю ночь и где музыканты на маленькой сцене играют что‐нибудь непристойное. И раз уж во Флоре она теперь совершеннолетняя, Венда заказала бы себе лёгкий пряный коктейль. Рене, правда, могут узнать, а значит, место нужно выбрать с умом…

– Венда, я тебе не мешаю? – Возмущённый голос учителя выдернул её из кабака и вернул в унылую повседневность.

Венда бросила грызть кончик карандаша и сфокусировала взгляд на чёрной доске. На мгновение она даже забыла, что за предмет сегодня по расписанию. С трудом продравшись сквозь написанное, она узнала кое‐какие философские термины. Родители заставляли её изучать не только стихийное религиоведение Ориендейла и Флоры, но и философию Поверхностного мира, которая здесь мало кого интересовала. Для этого из Ориенталя на две недели выписали постоянного учителя Венды – очевидно, никто другой не осилил бы такую нудятину.

– Ну ведь день рождения… – протянула Венда.

– Верно. И я тебя поздравил, – учитель кивнул на вазу с цветами. – Но сейчас у нас теория общественного договора и Гоббс.

Венда блестяще умела кивать и калякать что‐то в тетради, делая вид, что она слушает и записывает. Так и сегодня – прошло, наверное, минут двадцать, прежде чем учитель догадался, что она снова думает о своём. Он отложил мел и засунул руки в карманы.

– Ещё долго? Я не хочу опоздать на бал, – протянула девушка.

– Старейшина сказал отпустить тебя, когда мы пройдём весь урок. Бал без тебя не начнут, не беспокойся.

Старейшина повелел, великий и могучий… Венда скривилась. Отец не давал ей спуску, особенно после того как она завалила три итоговых экзамена в ориентальской школе. Это означало, что её оставят на второй год – чему Венда обрадовалась несказанно, предвкушая, как попадёт в класс на год младше и будет повторять уже знакомый – а значит, лёгкий – материал. Но отец решил иначе: он полностью перевёл её на домашнее обучение, совсем как в детстве, после истории с лисами и мельницей. Основной учитель Венды, а также учитель точных наук и учитель по языкам – все были приглашены в усадьбу, получили отдельные комнаты, дополнительные выходные и прибавку к жалованию.

– Но этот… социальный договор. Это слишком сложно, – сказала Венда.

– Никто не обещал, что будет легко, – отозвался учитель.

Венда мрачно посмотрела на него, скользнула взглядом по скучному серому сюртуку в крошечную клетку, от которой рябило в глазах, по зализанным волосам… Неудивительно, что он готов был переехать в усадьбу ради неё. Да у него небось нет ни других интересов, ни друзей, ни личной жизни! Только и думает, что о своих теориях, диалектике, софизмах и дискурсе.

Венда потянулась, бросила карандаш, забралась на стул с ногами и сложила руки на груди.

– Allez! ⁵– сказала Венда. – Я вся внимание.

ϝ

Чтобы не опоздать на королевский бал, герцогиня Алилутская с семьёй выехали из города рано утром накануне дня рождения Венды. Они переменяли лошадей четыре раза, а ночь провели в уютной гостинице в Цветочном округе, где привыкли останавливаться по пути во Флору. Ларс Рэдмон хорошо знал дорогу – в последние месяцы он часто ездил к Рене один. Он успевал проделать тот же путь за сутки, но, конечно, странно было бы ожидать такой скорости от их официального кортежа: в сопровождении слуг, с подарками, парадными и сменными одеждами.

В итоге до Флоры они добрались чуть раньше, чем рассчитывали. Мать тут же исчезла в своих комнатах, чтобы отдохнуть после дороги. Ларсу тоже следовало привести себя в порядок, но ему не терпелось увидеться с невестой. Он представлял, как Рене сидит сейчас в своём поместье в центре города, за туалетным столиком перед широким зеркалом, и расчёсывает каштановый водопад волос… Она не раз порывалась их подстричь, но родители умоляли её этого не делать – опасались, что граф Алилутский не захочет жениться на «мальчишке». «Конечно, не женюсь, – ухмылялся Ларс, – а ты как думаешь? Ведь все знают, что главное качество жены – это длинные блестящие волосы, как хвост у лошади!» Рене в ответ смеялась и толкала его в бок. На самом деле она могла бы побриться налысо и всё равно осталась бы самой женственной и прекрасной девушкой в королевстве.

Но прежде чем выезжать в особняк Ульвиде, Ларс хотел удостовериться, что она не у Венды. Рене вполне могла прийти в замок заранее, чтобы поздравить подругу.

Он вышел в галерею. Замок Флоры впечатлял своими размерами, богатством, хитроумной планировкой, и всё же Ларс чувствовал себя здесь чужим. И не только замок – весь город был чужим: расположенный на равнине, за исключением единственного холма; с широкими улицами в обрамлении ярких фонарей. Даже трава здесь, казалось, была слишком зелёная, не как в Алилуте – мягкого яблочного, оливкового цвета.

Гостям из Алилута всегда отводили одни и те же западные комнаты. Там было светло и достаточно места, вот только Ларса удивляло, что ближайшая башня с винтовой лестницей вечно заперта из-за ветхого состояния ступеней. Когда Ларс спросил короля, собираются ли они чинить эту лестницу, Аргелен Амейн улыбнулся и ответил положительно. Однако с тех пор прошло уже несколько лет – и ничего не изменилось. Из-за этого неудобства перейти с галереи в основные залы или спуститься можно было лишь через другую башню, куда Ларс и направился.

Свернув в очередной коридор, он оказался в просторном холле. Одно из высоких окон было распахнуто настежь, и ветер вяло колыхал занавески. Среди вазонов с цветущими кустарниками притаились пианино, кресло и стол. За столом, погружённая в работу, сосредоточенно подписывала какие‐то карточки сестра короля, кронпринцесса Ариана Амейн.

Увидев Ларса, она улыбнулась и отложила перьевую ручку. Леди Ариане было, кажется, лет тридцать. Её титул и разделявшие их года не позволяли Ларсу думать о ней как о женщине, которая могла бы ему понравиться, хотя у неё было приятное лицо с острым подбородком и лёгким румянцем на бледных щеках. Принцесса, похоже, уже надела бальное платье: кремово-белое и совсем простое. Со времени их последней встречи она остригла свои тёмные волосы, так что теперь они едва доходили ей до плеч. Невольно Ларс снова вспомнил о родителях Рене. Такая причёска – необычный, даже дерзкий шаг для знатной дамы. Может, это новая столичная мода?

– Вам идёт, миледи, – первым нарушил тишину Ларс.

– Ларс, Ангел добр! Так давно не виделись. Обнимемся?

Она, конечно, не обняла его по-настоящему, но всё же крепко пожала руку. Ларс вдруг вспомнил, что забыл поклониться, и сделал это с опозданием и неуклюже. Хорош граф Алилутский, нечего сказать! Ему стало смешно. Принцесса, кажется, догадалась, о чём он думает, и совсем не по-королевски ему подмигнула.

– Ты один? А где герцогиня Томира?

– Мы только что приехали, они разбирают вещи. Я… случайно здесь оказался, если честно, – признался Ларс. – Вообще‐то я искал Венду.

Леди Ариана кивнула.

– Венда хотела выйти в город, – с усмешкой сказала она, – «на пляж, на полчасика». Мы её едва остановили – знаем мы эти полчасика. Отправили готовиться к балу, так что она у себя. Иди прямо по коридору, поднимись на один этаж, а потом налево. Я надеюсь, она уже собралась.

Ларс поблагодарил принцессу и бросил взгляд на карточки, разложенные на столе: на них были изящно выведены фиолетовыми чернилами имена гостей.

– Всё в последний момент, – пояснила леди Ариана. – Мы долго готовились к этому празднику, но…

Она не продолжила и, казалось, вовсе позабыла, о чём они с Ларсом только что разговаривали. Улыбка сползла с её лица. Ариана стиснула губы и уставилась в стену. Ларс поспешил покинуть гостиную.

Знатный приём, пышный бал, карточки рассадки!.. Он не мог понять, зачем королевская семья вообще устроила такой ажиотаж вокруг дня рождения Венды. Праздновать пятнадцатилетие, которое в Ориендейле даже не считалось совершеннолетием, во Флоре, с толпами приглашённых гостей – опять же из Флоры, не из Ориендейла, – это было по меньшей мере странно.

Комнату Венды легко было узнать по украшавшему её дверь огромному венку из цветов, какие по традиции вешали при входе в дом именинника. Видимо, размещать такой венок на воротах замка было бессмысленно – замок и так утопал в цветах круглый год, – вот его и пристроили здесь. Ларс постучал дважды, подождал, прислушался – и постучал снова.

– Венда! – позвал он.

– Кто там? – послышался голос почти у самой двери.

– Твой приятель из Алилута.

Дверь резко распахнулась. Венда выглянула из комнаты, повертела головой, схватила Ларса за ворот рубашки и потянула за собой. Захлопнув дверь – просто чудо, что венок не рухнул с крючка, – она шумно выдохнула и сдула волосы с лица.

– Я уж думала, это Каролина!

– Кто такая Каролина? – спросил Ларс.

– Мой новый дракон. Гувернантка то есть. Папа посчитал, что с предыдущей мы слишком сдружились и она мне потакает… Что вообще неправда! В общем, неделю назад ко мне приставили Каролину.

Ариана зря надеялась, что Венда уже готова. Она не успела ни одеться, ни причесаться – если бы Ларс знал, что девушка в таком виде, он бы ни за что не постучался. Венда стояла перед ним в лёгкой белой блузе и практически в одном нижнем белье и чулках, прижимая к груди полотенце.

– Венда, – с укором произнёс Ларс и демонстративно отвёл глаза.

– Ну ты и ханжа, – ответила Венда со смешком, развернулась и побежала во вторую комнату.

– Ты вообще знаешь значение слова «ханжа»? – крикнул он и последовал за ней.

Зацепившись взглядом за раскиданные гольфы и лужи воды на полу, Ларс не сразу заметил, что творится в спальной комнате. Ему понадобилось сделать ещё несколько шагов и перешагнуть порог – и лишь тогда…

Огромная птица с грязновато-белыми блестящими перьями и жилистыми когтистыми лапами толщиной, наверное, с шею Венды занимала большую часть широкой постели. Направив на Ларса левый глаз, пронзительно-синий, обрамлённый воинственно распушёнными ресницами, существо распахнуло длинный брусничный клюв. Обнажило заросли мелких острых зубов и испустило пронзительный крик… Ларс отшатнулся, чувствуя, как у него немеют пальцы рук, – признак сильного волнения. Венда тут же бросилась на шею монстру и что‐то горячо зашептала.

– Ты напугал её, – сердито сказала девушка. – Посмотри – все перья дыбом!

– Что это за тварь? – сипло спросил Ларс, не решаясь подойти ближе.

– Птенец сирлы. Они живут высоко в горах, мы часто видим их в Ориентале. Смотри!

Венда провела рукой по красному клюву в обратном направлении: шея чудовища затряслась, и после нескольких секунд конвульсий сирла распахнула клюв и чихнула, словно человек. Её перья тут же улеглись, а глаза из синих стали серыми, почти прозрачными.

– Забавно, да? – сказала Венда. – Я уже давно выяснила, что им нравится чихать, но для этого нужна другая птица или человек – короче, кто‐то, кто мог бы погладить клюв. Они так между собой играют. Это как поцелуй. Здорово?

– Э-э… – выдавил Ларс. – И что, эта… сирла… прилетела во Флору, чтобы ты ей клюв погладила?

– Да нет же, она прилетела поздравить меня с днём рождения.

Ларс засмеялся.

– Я серьёзно! – воскликнула Венда. – Сирлы понимают, что такое день рождения. В своей стае они празднуют их каждый месяц, ну, потому что живут не так долго, как мы. Они вообще очень умные, почти как эльфы. Могли бы быть стихийным народом воздуха!

– Ну ты скажешь. – Ларс наконец осмелился сделать пару шагов вперёд. – Какой же это народ? Эльфов создал Ангел.

– Ангел создал весь мир, – возразила Венда. – Значит, и сирл тоже! Твой аргумент – не аргумент.

Строптивая и привлекательная, она сидела на кровати, поджав ноги. Рядом с зубастым гигантом она казалась хрупкой и беззащитной, но Ларс знал, что это не так. Он помнил Венду с самого её рождения. С детства их мучило подозрение: вдруг родители однажды захотят свести будущего герцога Алилута и дочку старейшины, чтобы устроить блестящий союз между Флорой и Ориендейлом? Но почему‐то взрослым было всё равно. И хорошо, потому что Ларс не мог вытерпеть Венду дольше одного дня, и почтительного трепета, который ощущал в присутствии королевской семьи Амейн, он тоже перед ней не испытывал. Неважно, станет она старейшиной Ориенталя или нет, Венде точно не быть королевой Флоры – то есть его сюзереном. Венду, в свою очередь, мало интересовало, что он какой‐то там граф.

Словно прочитав его мысли, Венда повернулась вполоборота, медленно вытянула длинные ноги, томно посмотрела на Ларса и сказала:

– Кстати, поздравляю с помолвкой! Рене мне рассказала. – И прежде чем он успел ответить, добавила, размахивая руками: – А теперь иди, я переоденусь. А то ещё опоздаю из-за тебя.

«Опоздает из-за меня, ну конечно…» – подумал Ларс. Он вышел из комнаты и захлопнул за собой дверь с такой силой, что едва успел подхватить соскочивший венок онемевшими пальцами.

ζ

Ровно в шесть вечера, под бой часов на Астрономической башне, Аргелен Ройнар Амейн с супругой официально открыли бал. Начали с фиолины, традиционного быстрого танца Флоры, который дамы исполняли с букетами. Впереди всех выступала, конечно, Венда: волосы убраны на удивление скромно, светло-синее платье в пол с широким декольте – не совсем по возрасту, но отец позволил. В руках она сжимала дикий пучок ориенты. Аргелен мог ошибаться, и всё же ему казалось, что ориента, этот простой полевой цветок, распускает бутоны только в темноте. Он спросил об этом у Дмитрия, шагавшего в такт музыке рядом с королём.

– Да, – подтвердил Дмитрий, – у неё букет из искусственных цветов. Венда всегда танцует с ориентой, неужели ты раньше не обращал внимания? Ну чем не старейшина Ориенталя! – И он с гордостью улыбнулся.

Аргелен промолчал. Не в первый раз он подумал о том, что его замысел может не понравиться кузену и племяннице. Но с другой стороны – это же всего лишь предложение: приглашение, протянутая рука. И он протягивает её без всякого снисхождения, наоборот, со смирением и даже унижением. Он просит помощи… Он жалок. Аргелен поморщился, поспешно отогнал дурные мысли и сосредоточился на мелодии.

После фиолины он решил больше не танцевать. Сорок лет не возраст, но в этот особенный вечер ни музыка, ни ритм его не увлекали. Ему отчаянно хотелось побыть в тишине и взглянуть на гостей со стороны, так, чтобы никто не смог вовлечь его в бессмысленную светскую беседу. Оставив Лиэсту в зале – она что‐то живо обсуждала с дамами, – Аргелен поднялся по одной лестнице, затем по другой, узкой, извилистой, с покрытыми пылью крутыми ступеньками, и оказался на неприметном балконе под самым куполом бального зала.

Аргелен знал свой замок, как никто другой. Знал его сквозь пространство и сквозь время – десятилетия, даже столетия. И было странно осознавать, что те невесёлые дни, когда наследники боролись за престол, прошли, но сменились другими, ещё более тревожными: когда наследников попросту нет. Ангел подарил им волшебную силу стихий, Ангел завещал служить добру и справедливости… Но кто из них ещё несёт в себе эти драгоценные капли священной королевской крови? Аргелен взглянул с балкона на пёструю толпу далеко внизу. Вот они: Ариана, которая, конечно, не танцует, Дмитрий с высоким бокалом алилутского игристого и Венда в паре с виконтом, сыном графа Ангорского. Не следовало забывать и королеву-на-покое, но она не присутствовала – сказала, что спустится только к ужину.

Вальс сменился полькой, и Венда бросила Винтекью Сэптена посреди зала. Аргелен наблюдал, как она выбежала в галерею, чтобы поставить свой букет ориенты в воду. Король усмехнулся. Искусственным цветам не нужна вода, но девушкам иногда необходим предлог, чтобы улизнуть от кавалера. Самое трудное, впрочем, было впереди: Венда ещё несколько дней назад получила от Винтекью приглашение на мазурку и не могла его не принять. Однако после мазурки, как правило, партнёр сопровождал даму к столу, садился рядом и за время трапезы мог пригласить её на танец ещё раз. Всеми правдами и неправдами пытаясь избежать компании Винтекью, Венда за шесть часов до начала праздника уговорила Ариану организовать протокольную рассадку вместо свободной – и разместить Сэптена подальше. Ариана сама взялась подписать карточки для каждого гостя.

Пропустив польку и последовавший за ней ориентальский народный танец, Аргелен стоял на балконе, разглядывая утопающий в цветах и золотых лентах зал. Обычно его украшали в четырёх стихийных цветах Флоры, но Венда попросила золотой. Племянница всё это время провела в галерее, открывая подарочные коробки и разворачивая свёртки. К ней то и дело подходили гости, и тогда Венде приходилось отвлекаться на поздравления, поклоны и объятия.

Неумолимо приближался час мазурки, и Аргелен поспешил обратно в зал, чтобы не опоздать к началу и не подвести Лиэсту. Последние пятнадцать лет он танцевал мазурку и сидел за ужином только со своей женой – и неважно, какой была рассадка.

Лиэста уже ждала внизу. Её тёмные, едва заметно тронутые сединой волосы были приподняты, зачёсаны назад и украшены диадемой из розового золота. Всегда сдержанная и даже строгая, Лиэста не улыбнулась – просто шагнула к нему и взяла под руку. Отчаянно сжала его плечо. Аргелен вопросительно посмотрел на жену. Если у неё кружится голова, им, наверное, не стоит танцевать?

– Пойдём, – шепнула Лиэста, – всё в порядке. Я просто волнуюсь.

Аргелен кивнул. Здесь он ничем не мог ей помочь.

Они прошли в зал, раскланиваясь с опоздавшими гостями, которых сегодня ещё не видели. Венда уже стояла рядом с Винтекью и вроде бы внимательно слушала, что он говорит ей на ухо. Однако, поймав взгляд Аргелена, племянница вскинула брови и демонстративно закатила глаза. Аргелен понимал её чувства и всё же неодобрительно качнул головой. Всё‐таки Венда была на балу – на королевском балу в свою честь! – и на неё смотрели десятки глаз. Сколь многому ей ещё предстоит научиться…

Наконец воздух наполнился музыкой, танцмейстер махнул рукой, и Аргелен обхватил Лиэсту за талию. Больше он не смотрел ни на Венду, ни на гостей – только на жену. Она двигалась рядом с ним легко и грациозно, будто эльф, и ловко проскальзывала под рукой, словно была рождена в танце. Так видел её Аргелен. Он часто слышал совсем другие, гораздо менее лестные замечания, однако ему не было дела до злых языков, вещавших, как неуклюжа королева с её несоразмерными ступнями и длинными руками. Даже когда давным-давно его собственные приятели без зазрения совести намекнули, что Аргелену следовало бы подыскать себе молодую жену вместо женщины на восемь лет старше его, он остался верен Лиэсте – потому что любил и ни за что, ни за что не позволил бы себе её потерять! Теперь эта лёгкость в танце, мягкие прикосновения ладоней в шёлковых перчатках к его плечам и искорки в её серьёзных глазах были ему наградой.

Оркестр завершил композицию звонким аккордом; музыканты опустили инструменты, но после мимолётной передышки продолжили играть. Неспешная мелодия растеклась по бальному залу, приглашая гостей в соседнее помещение, где накрытые овальные столы утопали в цветах и золотых лентах. На каждой салфетке лежала рукописная карточка с именем гостя.

Аргелен и Лиэста первыми прошли в приёмный зал. За ними должна была бы следовать Венда, однако они с Винтекью оказались слишком далеко от дверей и не могли, конечно, продираться сквозь толпу только ради того, чтобы именинница оказалась на своём стуле раньше других.

Такая неловкость заметно раздосадовала Венду. Когда несчастный виконт наконец подвёл её к столу в центре зала, она вырвала руку, кивнула и тут же отвернулась. Сэптен молча снёс унижение, и было неясно, задело его поведение Венды или он считал такое в порядке вещей. Он чинно поклонился, хотя девушка уже даже не смотрела на него, и отправился искать места для гостей из Ангоры. Несмотря на близость города-на-реке к столице, Сэптены никогда не сидели за одним столом с королевской семьёй. Такой чести удостаивались лишь Рэдмоны из Алилута.

Венда упала на стул между Аргеленом и Арианой. Сестра, поглощённая беседой с Рене Ульвиде, племянницу даже не заметила. Аргелен окинул их взглядом: Ариану в закрытом кремовом платье, Рене в золотом, в пол, с яркой сложной вышивкой. Если не знать в лицо, так сразу и не разберёшь, кто здесь принцесса Флоры, а кто дочка ремесленников… За королевским столом Рене Ульвиде сегодня оказалась впервые. Аргелен не знал, была ли в этом её заслуга как подруги Венды или как невесты графа Рэдмона. В любом случае девушка крайне смущалась, и только Ариане удалось её разговорить.

Дмитрий и Ивжени сидели чуть дальше, рядом с королевой-на-покое Алеоной Амейн. Родители Венды улыбались, глядя на дочь, и казались довольными и расслабленными. Аргелен не мог сказать того же о себе.

На противоположной стороне овального стола, разделив гостей из Ориенталя и Алилута, собрались магистры стихий. Аргелен приветствовал их стихийным жестом: раскрытой ладонью с прижатым большим пальцем. Дельта, самая молодая из магистров, улыбнулась – и фонтан в центре зала взметнул столп серебристых искр, украсив скатерти, букеты и причёски дам драгоценным блеском.

– Красота! – воскликнула Венда, присоединяясь к восторженному хору других гостей.

Фонтан словно подал знак оркестру. Музыка сменилась, и официанты направились к столам, чтобы разлить напитки. Когда они подошли к королю, Аргелен указал на Венду:

– Сначала именинница.

Венда попросила алилутского вина, и никакие протесты Ивжени с другого конца стола не могли её остановить. Так, со смехом и шутливыми пререканиями, начался ужин.

Гостям было из чего выбрать: шесть салатов, среди них – лёгкий цветочный с сельдереем, из южных провинций Флоры, и северный ориентальский, декорированный крошечными еловыми шишками, с копчёным мясом и сытным сырным соусом. Были грибы, маринованные и свежие; тарталетки и булочки бриошь; креветки из Тёплого моря и спаржа в беконе; множество сыров, мягких и твёрдых; свежий лосось и сельдь из Набреги и, конечно, все виды фруктов, какие только можно найти в августе.

Зачарованный этим разнообразием, Аргелен всё кивал и кивал официантам, позволяя накладывать ему закуски с каждого серебряного блюда. Лишь когда тарелка наполнилась до краёв, он осознал, что совершенно не голоден. Несколько долгих минут король ковырялся в салатах вилкой, попробовал и с трудом проглотил одно канапе, а потом всё‐таки сдался и отложил приборы. В конце концов, он же не маленький мальчик. Не хочет – не ест.

– Ты почему не ешь? – спросила мать, выглядывая из-за высокого плеча Лиэсты. Королева-на-покое выразительно вскинула брови – она их подкрашивала, как и волосы, желая скрыть свой возраст, хотя это было совершенно ни к чему.

– Неполезно, мама. Всё такое солёное, – с усмешкой ответил Аргелен.

– Соглашусь, – отозвалась она. – Только раньше надо было думать – или с тобой меню не обговаривают? Вот в моё время…

– Может, и неполезно, но очень вкусно! – встряла Венда, перебивая королеву-на-покое. Возможно, ей просто не было слышно, что говорит мать на другом конце стола. Аргелену хотелось верить в это единственное оправдание возмутительному поведению племянницы.

Он пристально посмотрел на неё. Венда задорно улыбнулась и подняла бокал. Тарелка перед ней уже опустела: вот что значит здоровый подростковый аппетит, да и сладкое южное вино тоже явно способствовало хорошему настроению.

– Значит, ты всем довольна, тебе нравится? – спросила её Рене.

– Ну, если бы не Винтекью… – Венда осеклась, потому что Аргелен, не выдержав, толкнул её локтем. – Если бал… то есть… – и она замолчала.

– Конечно, ей нравится, – вмешался Дмитрий. – Столько времени и средств вложено – мы вам бесконечно благодарны за гостеприимство.

– И будем рады принять вас у себя и тоже что‐нибудь отпраздновать, – добавила Ивжени. – У нас, конечно, всё несколько скромнее, но нам бы хотелось влить свой кувшин в общий колодец.

Аргелен накрыл ладонь Лиэсты и сжал её.

– Повод найдётся, – бодро сказал он.

– Ваше величество?

Король вздрогнул. Распорядитель вечера напугал его, подкравшись со спины.

– Время первого тоста, – полушёпотом подсказал тот и протянул на серебряном подносе сложенный лист бумаги с гербом Амейн.

Звуки музыки таяли в воздухе, становясь всё тише и легче, словно несмелый первый снег. В зале будто бы стало светлее, хотя никто не вносил дополнительных свечей, – это наверняка было делом рук Бета, магистра огня. Аргелен взял протянутый ему листок, развернул и пробежал глазами заранее подготовленную речь. Появившийся из ниоткуда официант ловко наполнил его бокал и снова исчез. Аргелен промокнул рот салфеткой, поднялся с места и бросил взгляд на Венду. Она понимала, что этот тост – для неё, и вся лучилась счастьем от внимания, которое ей сегодня оказывали. Наверняка она думала, что у неё есть всё. Она не догадывалась, что у неё могло быть намного больше.

С высоко поднятым бокалом Аргелен обратился к гостям.

– Дорогие гости… граждане Флоры и жители Ориендейла. Все вы, конечно, знаете, по какому поводу мы сегодня собрались, для чего были устроены этот бал и замечательный ужин. Впрочем, всё лучшее ещё впереди. Итак, сегодня пятнадцать лет исполняется нашей Венде, дочери Деметрия, старейшины Ориенталя и правителя Ориендейла… Поэтому я предлагаю… эм… добавить немного музыки.

По залу пронёсся неуверенный шепоток.

– Да-да, – кивнул король. – Как насчёт традиционной песни?

Этого не было в плане, но распорядитель вечера на другом конце зала не растерялся – дал знак, и музыканты резво подхватили инструменты. Аргелен вступил, не дожидаясь первых нот. Его низкий голос и голоса флорийцев – ориендельцы не знали слов – тут же слились в один.

 
                   Нынче в доме гости и вино рекой,
                   Это день рожденья твой,
                   Только твой – пой!
                   Мы тебе желаем, так уж повелось,
                   Чтобы всё свершилось и сбылось,
                   Всё сбылось, и счастья было через край,
                   Ничего не бойся, не унывай.
                   Неподвластно время нам, но постой,
                   Этот день рожденья твой,
                   Только твой – пой!
                   Если не хватало света и любви,
                   Загадай сегодня – и они твои.
                   Пусть всегда поддержат верные друзья:
                   Одному на свете быть нельзя.
                   Мир к тебе с протянутой рукой,
                   Это день рожденья твой,
                   Только твой – пой!
                   И добра желаем так, как завещал
                   Ангел прежде всех остальных начал,
                   Верить в справедливость и в саму себя.
                   А через год споём мы для тебя:
                   Нынче в доме гости и вино рекой,
                   Неподвластно время нам, но постой —
                   Мир к тебе с протянутой рукой,
                   Этот день рожденья твой,
                   Только твой – пой!
                   Только твой – пой!
 

Песня быстро затихла, стоило прозвучать последнему слову, будто ей неловко было здесь, в королевском замке вместо простой таверны. Но зато гости заулыбались, раскраснелись. Им пришлась по нраву придумка короля. Что ж, значит, можно продолжать… Аргелен кивнул сам себе.

– Нам, старикам, кажется, что пятнадцать лет – совсем немного, но на самом деле это целая жизнь и огромный опыт, недооценивать который нельзя. Вы вспомните себя в пятнадцать лет! Когда я достиг этого внушительного возраста – как-никак совершеннолетие первой ступени, – у меня случились… определённые затруднения…

Мать что‐то неразборчиво пробормотала за его спиной. Аргелен усмехнулся. На него смотрели две сотни глаз. Глаза, бокалы и драгоценности сверкали при свечах, и блики дрожали, словно испуганные отражения звёзд в ночном озере.

– …Я немного запутался. И один мудрый человек сказал мне тогда, что на самом деле всё очень просто. Нужно уметь отпускать прошлое, каким бы сладким или горьким оно ни было. Ведь самое главное происходит здесь и сейчас. «Однажды ты станешь королём, – сказал он мне. – Остальные пойдут следом за тобой. Вот и веди их вперёд, а не тащи назад». С тех пор я каждое утро до рези в глазах вглядывался в горизонт и пытался разглядеть будущее – всё‐таки боялся вас подвести…

Смешки в зале. Кто‐то крикнул: «Будущее не предрешено!», но не слишком громко. Аргелен не обратил на него внимания.

– Конечно, тот человек был совершенно прав. И это был мой дядя Дамиан – некоторые из вас, возможно, его помнят. Сегодня пятнадцатилетие празднует его внучка, поэтому я хочу завещать ей эти слова. Смотри в будущее, моя дорогая Венда. Иди вперёд. И я, пока остаюсь королём Флоры, тоже продолжаю смотреть в оба. Итак, что же я там вижу?..

У Аргелена пересохло в горле, но для глотка из бокала время ещё не пришло. Он оглянулся на герцогиню Алилутскую: она внимала каждому его слову. Заметив, что он смотрит на неё, Томира Рэдмон приложила руки к груди и ободряюще кивнула. И Аргелен продолжил.

– Несмотря ни на какие… обстоятельства, – слово оставило горькое послевкусие, – дядя Дамиан был полноправным членом нашей семьи. В нём текла королевская кровь – кровь Ангела. И то же самое справедливо и для его сына, и для его внучки. Наша именинница Венда из Ориенталя такая же Амейн, как я или моя сестра. Поэтому сегодня я хочу подарить ей нечто большее, чем новое платье или какую‐нибудь безделушку… Подойди ко мне, Венда.

Ариана помогла ей отодвинуть стул и выбраться из-за стола. Грациозно не получилось, Венда споткнулась, выпрямилась и пустым взглядом уставилась на Аргелена. Он успокаивающе положил ей руку на плечо.

– Венда. Именем короля Флоры и волей Ангела я предлагаю тебе теперь уже официально стать частью королевской семьи Амейн и принять титул кронпринцессы Амейн, наследницы флорийского престола!

Гости ахнули, а громче всех – Ивжени. Её возглас скорее напоминал короткий отчаянный крик. Кажется, она попыталась вскочить из-за стола, но Дмитрий удержал её на месте.

Только Венда ничего не сказала и даже не шевельнулась. После нескольких секунд молчания она открыла рот и нерешительно выдавила:

– Э-э… Что?

Ариана наклонилась к ней и прошептала:

– Ты можешь стать королевой после Аргелена. Королевой Флоры!

Венда перевела взгляд на Ариану и округлила глаза.

– Я? Зачем?

Никто не ответил. Аргелен хотел обнять племянницу, но Венда отшатнулась.

– Зачем?! – крикнула она.

На мгновение в зале повисла колючая тишина, но музыканты быстро сориентировались и продолжили играть громче прежнего.

Венда стояла, расставив руки в стороны, будто ждала, что на неё будут нападать с двух сторон. Кажется, она выпила слишком много вина – может, поэтому не понимала того, что говорил ей Аргелен? Он знал, что объявление станет для неё сюрпризом, даже шоком, но совсем не ожидал такого отчуждения.

Тогда со своего места поднялась Рене. Она взяла Венду под руку и обратилась к Аргелену так, чтобы все слышали:

– Венде нехорошо. Она случайно съела оливки, я видела, а у неё ведь на них аллергия! Ей нужно прийти в себя.

– Но… как же нам продолжать бал без Венды? – шепнул Ларс.

Рене не отозвалась. Едва не наступая на подол небесно-синего платья Венды, она потащила её прочь из зала. Аргелен посмотрел на гостей: не зная, какое выражение лица принять, они по-прежнему сжимали в руках свои бокалы.

– За здоровье Венды из Ориенталя… её высочества принцессы Амейн! – провозгласил он и поспешно глотнул терпкое белое вино.

η

Венда понятия не имела, куда они идут. Она хорошо знала замок, но ничего не соображала и просто неслась вперёд по коридорам и лестницам вслед за Рене. Рене вцепилась в её руку, словно боялась, что Венда вырвется и убежит. Но Венда послушно следовала за подругой. Она так странно себя чувствовала… Сколько вина она выпила за вечер? Родители обычно не позволяли ей больше одного бокала, так что сегодня она явно пеле… перебач… как оно там? Не в силах вспомнить слово, Венда фыркнула, прикрыла глаза на мгновение и тут же чуть не рухнула на ступенях.

– Ты что, спишь на ходу? – поразилась Рене. – Давай сюда, здесь пусто!

Девушки ввалились в узкую тёмную комнату и захлопнули за собой дверь. Рене на ощупь пробралась к окну, отдёрнула шторы и впустила в комнату бледный уличный свет. Венда опустилась на пол, нашарила рукой то ли плащ, то ли покрывало и подложила под голову.

– Ты как? Что думаешь? – спросила Рене.

Венда лежала в темноте и кусала губы – дурацкая привычка, за которую её постоянно пилила мама. Жалко, ведь она так долго держалась, не кусала их, чтобы на балу быть с красивой помадой, и вот…

– Венда? – позвала Рене.

– Ну что, что-о-о? Чего вы все хотите от меня?

– Ты слышала, что сказал твой дядя?

– Он пошутил, – пробормотала Венда.

– Я так не думаю. – Рене подошла ближе и тоже села прямо на пол. Кажется, в этой странной комнате не было ни одного стула или кресла.

– Конечно, он пошутил! Что за бредятина? Он король, после него править будут его наследники!

– Но… я, конечно, не всё знаю… но у них с королевой до сих пор нет детей…

– Тогда не от королевы! – огрызнулась Венда. – Не он первый, не он последний.

Рене покачала головой.

– А если нет, то вообще‐то королевой должна стать Ариана, – добавила Венда. – Это же всем понятно!

– Может, она не хочет? – предположила Рене.

– А я что, хочу? Ты на чьей стороне вообще?! У меня на эту жизнь совсем другие планы! Почему я должна под всех подстраиваться?! Старейшина, теперь это…

– Зачем только они объявили об этом на балу, при всех? – нахмурилась Рене. – Это очень неудобно. А твои родители знали?

– Ты же видишь, у нас была куча времени обсудить, – съязвила Венда. – Но вообще они не могли не знать, дядя же не сам это придумал! Наверное, только и мечтали, как сделать меня этой… королевой…

Рене не ответила. Темнота наполнялась густой и горькой тишиной. Венда лежала на полу и смотрела на полоску света на потолке. Полоска дрожала, и Венда дрожала вместе с ней.

– Никто меня не понимает, – еле слышно пробормотала она. – День за днём проходит жизнь… Я ничего этого не хотела… Почему я должна страдать из-за своих родителей?

– Это ты называешь «страдать»? – хмыкнула Рене. – Серьёзно? Ты знаешь, что такое по-настоящему страдать? Это явно не про тебя и не про меня. Ты посмотри…

– Ну конечно, – перебила Венда. – Если у тебя всё идеально, не значит, что у всех так!

– Почему ты…

– Нет, ты послушай! Ми-ми-ми, у меня любимый жених! Ми-ми-ми, у меня славненькая семья и богатство! Я поеду в Алилут, прекрасный город! Я такая счастливая, такая влюблённая – знаешь, Рене, иногда это просто бесит!

– Да что бесит‐то… – Голос Рене дрогнул.

– Как ты думаешь только о себе и о своём Ларсе. Твоя забота – просто лицемерие!

– Ну, знаешь ли!..

Рене поднялась, отряхнула платье – золотая ткань Ульвиде в темноте казалась самой обычной, скучной – и подошла к двери.

– Боюсь, что бессовестная эгоистка и лицемер тут ты, – тихо сказала она и повернула ручку. – Счастливо оставаться!

Венда лежала на спине и глотала слёзы. По полу метался сквозняк, но ей было жарко от собственных эмоций. Слёзы выкатывались из уголков глаз и скользили вниз, а когда высыхали на щеках, Венда ощущала их колючий след и солоноватый привкус во рту и снова начинала плакать. В руке она сжимала бесполезную подвеску Рене, жалея, что не успела её вернуть. Она ведь нарочно взяла кулон с собой на бал – на удачу, спрятала его под платье… Хорошенькое же он принёс ей «счастье»!

Ей было так себя жаль. Почему она вынуждена всю жизнь бороться против: против их амбиций, против их идей и проектов? Они никогда её не понимали. Они её ненавидели – каждый из них! Наверное, сегодня ночью она самый несчастный человек на земле.

И как теперь быть? Сказать им, что она не хочет быть королевой? Так они наверняка выдумают что‐то новое! Она ведь уже говорила, что не хочет быть старейшиной, и вот вам пожалуйста! Ещё сделают её императором всея земли. Неужели так сложно понять, что ей не сдалась их власть и влияние?! Стать королевой – это всё равно что убить, предать себя! Принести в жертву – и ради чего?! Зачем они её заставляют?

Да ещё и в день рождения… Это же надо было так выбрать момент, чтобы всё испоганить! День, когда она совсем не ждала подвоха… Какой радостной она была сегодня вечером до этой дурацкой речи! Даже танец с Винтом теперь не казался ей такой катастрофой. Настоящая катастрофа – вот она.

От негодования и боли, разрывающей грудь, Венда перевернулась на живот и зарылась лицом в ткань, стараясь завернуться в неё, как в кокон, – но тут же вскрикнула, когда что‐то острое впилось ей в плечо. Поспешно отпрянув, Венда нащупала в ткани булавку – одну, вторую, третью…

Венда подняла голову и снова осмотрела комнату. Теперь, когда её глаза более или менее привыкли к темноте, она сообразила, что Рене затащила её в примерочную, где с королевской семьи, почётных гостей и Ангел знает кого ещё снимали мерки для новой одежды. В комнате было несколько зеркал в пол, огромный старомодный шкаф и стол с инструментами. Великолепно!

Она немедленно схватила портновские ножницы – неудобные, тяжёлые, с толстыми лезвиями – и принялась яростно кромсать подол чудесного синего платья. Ей было его не жаль. «Ты выглядишь как принцесса!» – сегодня вечером она слышала это слишком часто.

Так вот вам, получите! Она не хотела ни выглядеть ею, ни быть – она хотела выскочить из собственной кожи.

θ

Рене так и не смогла уснуть в эту ночь. Она вернулась на ужин и попросила родителей уехать домой. Пришлось извиниться перед Ларсом, его семьёй и королём, но это было лучше, чем оставаться на празднике. Они были не одни такие, решившие покинуть бал раньше: у входа уже выстроились вереницей конные экипажи.

Когда король Аргелен спросил её, где Венда, она ответила «не знаю», и это была правда – она действительно не знала, где оставила подругу. Ей пришлось признаться, что они поссорились. Никто не удивился. Старейшина Деметрий с женой и принцессой Арианой молча ушли искать горе-именинницу. Рене это разозлило: все без исключения только и делали, что плясали под дудку Венды, исполняли каждую её прихоть и прощали любую выходку, словно весь мир крутился вокруг неё. А Венда этого совершенно не замечала!

Но потом Рене стало стыдно. Она умылась и легла в постель, чувствуя себя разбитой, и ожидала, что тут же провалится в сон, но мысли о Венде не давали покоя. Как она, Рене, могла так ранить её в трудную минуту? Да, Венда тоже не постеснялась в выражениях, но такой уж у неё характер. Рене старше, и ей следовало быть умнее. А она что сделала? Ушла, хлопнув дверью, – очень по-взрослому!

Рене перевернулась на другой бок и судорожно вздохнула. Теперь ничего не поделаешь, остаётся только выждать утра и отправиться к Венде с предложением мира – или хотя бы перемирия. У Венды, кроме неё, здесь нет друзей, и ей нужна будет поддержка.

Как только рассвело, Рене вскочила с кровати, поспешно оделась и села за туалетный столик. Вместо вчерашней красотки в золотистом платье с закрытой грудью и с разрезом до бедра по последнему писку моды, с собранными в высокий пышный хвост волосами и золотыми блёстками на лице на неё хмуро смотрела растерянная девчонка с тёмными кругами под глазами. Рене попыталась замазать синяки, но вышло плохо. Тогда она попросила горничную просто расчесать ей длинные тёмные волосы и украсить их заколками с драгоценными камнями, чтобы не идти в замок совсем уж как пугало.

Мать ещё не встала, а отец уже уехал по делам. Никто не чинил ей препятствий и не приставал с расспросами – Рене сказала, что идёт гулять и будет к обеду, вот и всё. Венда не могла даже вообразить себе такой вольной жизни, и Рене опять почувствовала угрызения совести.

Как обычно, она поднялась к замку по старой лестнице от площади Звёзд и сразу направилась к парадному входу. В саду было зябко – утреннее солнце освещало лишь верхние этажи замка, а нижние галереи, дорожки, беседки и кустарники всё ещё кутались в густые тени. Рене прошла мимо высоких окон бального зала и разглядела женщин в форменных передниках, снимавших золотые ленты с карнизов и арок. Обычно балы в замке продолжались до утра, но чем всё закончилось в этот раз, она не знала. Вернулась ли Венда к гостям? Снова закатила истерику? Или заперлась в своей комнате?

Обогнув основное здание, Рене вышла на центральную аллею парка и чуть не столкнулась с дворецким. Запыхавшийся мужчина с пышными бакенбардами отпрянул от неё и поклонился.

– Доброе утро, Реджен, – сказала девушка.

– Миледи, слава Ангелу! Я как раз за вами.

– За мной?..

Дворецкий указал ей на парадную лестницу и объяснил, что они увидели Рене из окна. Король потребовал привести её в замок как можно скорее.

– Что случилось? – спросила Рене, торопливо шагая вслед за дворецким.

– Леди Венда… принцесса Венда пропала. Вы – последняя, кто видел её сегодня ночью.

Рене сдвинула брови. Этого ещё не хватало!

– Она наверняка спряталась где‐то. На башне, например. Да где угодно…

– Да-да, мы тоже так думаем. Но леди Ивжени и старейшина Деметрий очень сильно беспокоятся, потому ждали вас – буквально пару минут назад написали записку для посыльного и вдруг увидели вас в парке.

Рене ничего на это не ответила, пытаясь собраться с мыслями.

Леди Ивжени, очевидно, даже не ложилась – она была всё в том же зелёном бальном платье, только собрала волосы в пучок и сняла украшения. Отец Венды, кажется, тоже не спал, но успел переодеться. Они были одни в комнате, куда дворецкий провёл Рене. Она коротко поклонилась и замерла, не зная, чего от неё ждут.

– Покажи нам, где вы вчера поссорились, – тут же сказал господин Деметрий. – Да-да, ты говорила, что не помнишь, где это было, но если мы вместе пойдём в бальный зал и оттуда проследим ваш путь… Может быть, получится?

– Может быть, – неуверенно отозвалась Рене.

Леди Ивжени не участвовала в разговоре, только молча кусала губы.

Вместе они прошли в просторный зал со стеклянным куполом, откуда уже вынесли всю посуду и скатерти. Остались лишь голые столы, стулья и цветочные композиции, по-прежнему пышные и свежие, словно только что собранные, – наверное, магистр земли приложил свою руку.

– Мы вышли через ту дверь, – указала Рене и направилась в коридор, – и пошли налево.

– Так, – кивнул господин Деметрий.

– Галерея кончилась. – Рене остановилась перед лестницей. – Мы… спустились на этаж.

– В подвалы? – удивился старейшина. – Зачем?

– Мы об этом не думали…

Старейшина прихватил со стены переносную лампу: лестница, как и ночью, едва освещалась. Пока они спускались, Рене всё пыталась сообразить, почему «подвал» не отложился у неё в памяти. Разве в комнате, где они прятались с Вендой, не было высоких окон? Рене отчётливо помнила, как отдёрнула шторы и увидела за окном озеро.

– Служебные помещения, – заметил господин Деметрий, выше поднимая лампу. – Я никогда здесь не был.

– А я была на днях, – хрипло сказала леди Ивжени. – Где‐то здесь Венде подшивали платье.

Рене толкнула несколько дверей, но все они были закрыты на ключ. Возможно, Венда заперлась изнутри и уснула или это были не те двери. Как назло, выглядели они совершенно одинаково. Две комнаты оказались открыты, но Рене хватило одного взгляда: она сразу же покачала головой и вышла. Наконец она коснулась очередной ручки и, ещё даже не повернув её, вдруг чётко поняла, что это именно та комната.

Рене распахнула дверь и отступила в сторону. На гладком тёмном полу яркими пятнами выделялись клочки светло-синей материи, бывшие несколько часов назад платьем Венды. Шёлк, атласная подкладка, расшитые рукавчики – всё было раскидано, словно по комнате прошёл ураган. Только Венды не было.

– И куда она направилась в одном нижнем белье, интересно? – спросил, ни к кому не обращаясь, господин Деметрий и отчего‐то закашлялся.

– В свою комнату? – предположила Рене.

Леди Ивжени закрыла лицо руками и покачала головой.

– Она не поднималась к себе, – глухо отозвался старейшина. – Мы там первым делом посмотрели и оставили человека дежурить. Должно быть другое место…

Опустившись на колени, Рене задумчиво перебирала остатки платья. Туфель не было – Венда сбросила одежду, но не стала разуваться. Почему? Могла ли она отправиться в таком виде на свою любимую башню? В туфлях на каблуке это было довольно опасно, она бы не рискнула. Или же она сняла их позже. Впрочем, в замке было достаточно укромных уголков, куда она могла залезть в туфлях, не рискуя жизнью. В замке…

– И её никто не видел в замке? Всю ночь? – спросила Рене. Ей вдруг стало душно в маленькой комнате.

– Нет, – еле слышно прошептала леди Ивжени.

– Давайте посмотрим в другом месте, – сказала Рене и бросилась в коридор.

Путь был неблизкий: они шли не меньше десяти минут, минуя холл за холлом и галерею за галереей. Рене так торопилась, что старейшина даже не стал задавать вопросов. Несколько раз она, кажется, свернула не туда, чем усложнила себе задачу, но в конце концов всё‐таки вышла к широким двустворчатым дверям.

– Читальный зал? – удивился господин Деметрий. – Но это тупик, это же отдельный…

– Я знаю, – отмахнулась Рене. Она задыхалась от волнения.

В читальном зале было пусто, и старейшина с женой остались стоять в дверях на верхних ступеньках. Однако Рене сбежала вниз, прошла вглубь зала и замерла перед книжным шкафом. Она помнила, как вчера рано утром, выпроводив её после ночного визита, Венда подняла полукруглую оконную раму. Это можно было сделать только изнутри. Снаружи, сколько ни пытайся, рама всё равно падала на шкаф.

– Здесь как‐то зябко, – заметила леди Ивжени.

Рене обернулась к родителям Венды.

– Потому что окно открыто, – вся дрожа, сказала она.

– Окно? – переспросила женщина.

Зато отец Венды сразу всё понял. Он прикрыл лицо рукой и опустился на ступеньки.

– Это ведь не первый раз, да? – спросил он Рене.

Рене было ужасно стыдно. Она чувствовала, как пылает её лицо.

– Нет, – призналась она. – Но… ведь раньше она всегда возвращалась?

– Это раньше, – сдавленно ответил Деметрий. – Сегодня всё иначе.

Часть 2

α

Фелтон проснулся поздно, когда хозяева, приютившие его вчера на своём дворе, уже куда‐то ушли. Они не стали его будить, а на столе предусмотрительно оставили хлеб, масло и сыр, чтобы он не продолжал путь на голодный желудок. Фелтон прищурился от удовольствия, сполоснул лицо и начал одеваться: сначала нижнее бельё, затем длинные гольфы, юбка, сорочка и лёгкая кофта.

Позавтракав хлебцами, Фелтон достал из мешка тонкую бумажку и карандаш. Сжав губы от усердия, он нарисовал большой кружок, изображавший голову, а внутри – глаза и улыбку. На голове три волосины, по бокам крошечные уши. Рядом он приписал: «Спасибо! У вас уютный дом», – и положил готовый рисунок в центр стола, где на скатерти была вышита яркая саламандра.

Улыбающиеся головы Фелтон придумал года три назад, когда жил у матушки, и теперь использовал вместо денег, которых у него почти не водилось. Он знал, что большинство потеряшек ничего не оставляют гостеприимным хозяевам и что не имеет значения, можешь ты оплатить свой ночлег или нет: мало кто рискнёт прогнать одинокого ребёнка и навлечь на себя гнев Ангела. И всё же Фелтону хотелось сделать хоть что‐то приятное тем, кто ему помогал.

Лишний хлеб Фелтон бережно завернул в салфетку и спрятал в мешок, а флягу наполнил водой из кувшина – вот и все сборы. Начинался новый день, и сегодня Фелтон хотел бы добраться до Ангоры. Впрочем, торопиться было некуда. Не успеет, значит, переночует ещё где‐нибудь по пути.

Во Флоре всегда были потеряшки – беспризорные дети, вовсе не знавшие или лишившиеся своих родителей. Они бродили по стране и, в общем, делали что в голову взбредёт. До первого совершеннолетия любой дом открывал им двери и любая школа соглашалась их учить. Эти священные права были у потеряшек от сотворения мира, ведь именно от них – от таких же беспризорников – произошли когда‐то все флорийцы.

Легенда гласила: давным-давно, далеко-далёко на земле Поверхностного мира жила девушка по имени Авенжелина. С самого рождения за ней приглядывал Ангел-хранитель. Невидимый глазу, он держался рядом, помогал и поддерживал в трудные мгновения, не давая ей упасть. А тревог и забот хватало… Ведь Авенжелина была чиста душой, честна, отважна и бесконечно добра, и всё‐таки жизнь её была полна несправедливости.

Не в силах смотреть на страдания своей подопечной, однажды Ангел нарушил правила. Он создал для девушки отдельный тайный мир, в который не могли проникнуть люди с Поверхности. Новый мир был идеален. По зелёным холмам текла полноводная река, и простая вода из этой реки была вкуснее всего, что когда‐либо пила Авенжелина. На юге река впадала в тёплое море, где девушка могла беспечно нежиться на золотых пляжах. В лесах в изобилии росли съедобные грибы, ягоды и полезные корешки. Из гибких веток Авенжелина соорудила себе крышу над головой. Она возвела глиняные стены и взрастила пышный сад вокруг уютного домика. Авенжелина любила свой новый мир и с радостью исследовала горы и долины, реки и заливы…

И всё бы ничего, но в новом мире ей было ужасно одиноко. Авенжелина попросила Ангела населить мир разумными существами – и тогда Ангел создал стихийные народы воздуха, огня, воды и земли. Теперь Авенжелина могла играть в рощах с эльфами и плавать в хрустальных водах озёр с русалками, могла бродить по горам с гномами и саламандрами.

Но прошло время, и ей снова стало грустно. «Ангел, – попросила Авенжелина, – пожалуйста, впусти в наш мир людей. Я знаю, что порой они опасны и что с ними бывает трудно, но без них здесь пусто». И Ангел послушал Авенжелину: он собрал со всего Поверхностного мира тысячи бездомных сироток и тайком увёл их в новый мир. Потеряшками нарекла их Авенжелина и пообещала, что впредь будет заботиться о них. Вместе они построили первые города.

Прошло ещё несколько лет. Потеряшки повзрослели, многие создали свои семьи. По улицам Флоры теперь бегали их дети, босоного сверкая маленькими пятками. Королева Авенжелина горько вздыхала, глядя на них, но не смела жаловаться. «Что‐то тревожит тебя?» – заметил однажды Ангел. «О нет! – поспешно отозвалась Авенжелина. – Я благодарю вас за всё. Теперь у нас есть этот прекрасный мир, стихийные народы и справедливое королевство». – «Спасибо за твои добрые слова, Авенжелина. Однако же мы видим, что ты несчастлива, и хотим помочь, – ответил Ангел и впервые явился перед ней в обличье человека. – Позволь, мы подарим тебе дитя». И на следующий год, когда сошёл снег и поля Флоры запестрели всеми цветами радуги, на свет появился ребёнок королевы, наследник Ангела…

Фелтона мало заботили традиции королевской семьи, и о стихийных народах он тоже нечасто задумывался, зато второй подарок Ангела – появление в мире других людей – касался его напрямую. Теперь во Флоре хватало своих сироток – Фелтон был одним из них. Однако и по сей день потеряшек уважали и непременно заботились о них. Существовали неписаные правила: например, никто не имел права удерживать детей в приёмной семье против их воли.

Фелтон, недавно сбежавший от матушки, с которой он провёл последние четыре года, до сих пор сомневался, правильно ли поступил. Она была добра к нему и ко всем своим детям. Она готова была опекать его ещё много лет. И всё же что‐то тревожило его, что‐то было неправильное в том, как она обращалась с ними – с Фелтоном и другими… Поэтому Фелтон собрал вещи в мешок и ушёл. Первые несколько дней его нестерпимо тянуло назад. Всё казалось, что он не справится в одиночку. Но это была, конечно, чепуха – до матушки он переходил из семьи в семью чуть ли не каждый месяц, и ничего.

После полудня Фелтон сошёл на обочину, постелил кофточку на траву и плюхнулся в тень высоких колосьев, чтобы передохнуть и пообедать. Хлеба с завтрака осталось достаточно, и фляжка была почти полная – красота! Фелтон прильнул к горлышку: матушка учила, что пить нужно перед приёмом пищи, а запивать во время еды неполезно для желудка.

Он поперхнулся, когда золотистые колосья перед ним вдруг задрожали и раздвинулись, выпуская на свет взрослую девушку с растрёпанными пшеничными волосами, в мятом коричневом балахоне и босиком. В руке она сжимала синие туфли с ремешками, украшенными блестяшками, – матушка называла такое «плохим вкусом», и Фелтон не мог с ней не согласиться.

Он кашлял, отплёвываясь водой и не сводя с девушки глаз.

– Извини, что напугала, – бросила она, но вид у неё был не особенно виноватый.

– Да я из-за тебя чуть Ангелу душу не отдала, – кое‐как отдышавшись, выдавил Фелтон.

– Ой, ну не преувеличивай! – Она уставилась на хлеб. – Поделишься?

Фелтон протянул ей кулёк. Он привык делиться с другими потеряшками и никогда не жадничал. Смущало только, что девушка такая большая, наверняка совершеннолетняя. В этом возрасте надо уже профессию получать, а не бродить по дорогам. И всё же он решил не судить строго: мало ли что у неё случилось. «Ангел знает, да тебе не скажет», – говорила матушка.

– Как тебя зовут? – спросила незнакомка, мгновенно проглотив первый ломоть хлеба.

– Фелтон, – сказал он, наблюдая, как она без капли смущения берётся за следующий.

– Что? Фелтон – это мужское имя, – усмехнулась девушка.

– Так… – он растерялся.

– Ну а ты девчонка.

Они посмотрели друг другу в глаза. Фелтон почувствовал, что краснеет. Он вообще легко краснел и сразу становился похожим на морковь.

– Я просто так одета, – наконец выдавил он.

И тут же, чуть ли не крича, поправил себя:

– Одет! Одет!

– Да ты не волнуйся, – спокойно отозвалась девушка. – Какая разница‐то? Ну, одет, одета.

Но для Фелтона разница была. Потому он и ушёл от матушки. Четыре года назад всё началось как игра… Тогда его легко было обмануть. Матушка учила своих дочерей скопом, школу они не посещали и с другими ребятами не общались. Но старшим разрешали иногда выходить в деревню. Прошлой осенью, когда она стала отпускать его одного, Фелтон с удивлением узнал, что в деревне матушку недолюбливают и считают сумасшедшей. А потом долго пытался понять почему. И понял.

Открытие поразило его, и он сбежал, не сказав матушке ни слова.

– А ты‐то будешь хлеб? – спросила девушка.

Он кивнул и взял самый тонкий ломтик, но горло саднило после кашля и есть расхотелось. Фелтон подумал и положил ломтик обратно.

– Ты всё? А то мне идти надо, – объяснил он и стал собирать вещи в мешок.

Девушка закусила губу.

– А куда… ты идёшь?

– Поступать в ангорскую школу. В гимназию. Я слышала… знаю, там есть хорошая.

Она впилась в него взглядом. Стараясь не обращать на неё внимания, Фелтон встал, отряхнул юбку и гольфы и взял кофту. Тогда девушка тоже поднялась, размахивая туфельками.

– Так и я в Ангору! – бодро заявила она. – Давай вместе пойдём? Чтоб не скучно было.

– Мне и так не скучно, – заметил Фелтон, поправляя рыжие волосы, попавшие под лямки заплечного мешка. – Но я не против.

Выйдя на дорогу, девушка всё‐таки надела свою нелепую обувь, чтобы не ободрать ноги. Она пояснила Фелтону, что в городе – она была из Флоры – по каменным мостовым ей приятнее было идти босиком. Фелтон мысленно не согласился. В туфлях было очень даже удобно ходить по плитке. Вот только каблуки стучали так громко…

– А ты долго жила во Флоре?

– А что? – насторожилась девушка.

– У тебя совсем другой диалект, не флорский. Сама не замечаешь, что ли?

– Я из маленького города на севере Флоры, ты его не знаешь, – торопливо сказала она.

– Я все города знаю, – гордо отозвался Фелтон. – У меня есть карта.

Она явно не хотела отвечать на его вопросы и быстро переменила тему, потребовав рассказать, кто он такой и почему разгуливает в «юбочке». Фелтон вздрогнул от её насмешливого тона. Вовсе он не обязан ей ничего объяснять! С другой стороны… Она ведь такая же потеряшка – кому, как не ей? Взрослым он так и не решился рассказать свою историю, в которой сам пока не разобрался, и почти всегда представлялся «Фелти», чтобы избежать расспросов. Впрочем, большинство из них вовсе не обращали внимания на его имя.

– Я же не осуждаю, – заметила девушка, размеренно переставляя ноги по дорожке – правая, левая, правая, левая, так что блестящие штучки на её туфлях ослепляли Фелтона при каждом шаге. – Просто интересно. Знаешь, как часто люди врут друг другу и сами себе? А это хуже всего.

Фелтон подумал минуту и заключил, что она права. Может, ему на самом деле был необходим этот разговор, как необходимо противное горькое лекарство, когда болеешь.

Он начал издалека. Рассказал ей о своих ранних семьях, подробнее всего – о паре, которая жила рядом с Заповедником, так что Фелтон хоть каждый день мог ходить туда и играть с русалочками и эльфами. К саламандрам его не пускали, а гномы не любили маленьких детей. Девушка смеялась и, казалось, совсем позабыла, о чём спрашивала.

Тогда Фелтон перешёл к матушке. Матушка… Сколько нежности и смутной тревоги было для него в этом слове. Когда‐то она спасла ему жизнь, выловив Фелтона из реки – без сознания и с разбитой головой. Он был ей за это бесконечно благодарен, но в последнее время не мог больше отвечать любовью на любовь, и всё из-за той прогулки в деревню. Ведь он должен был помнить, должен был знать, что с мальчиками не обращаются так, как делала она! Однако последние четыре года…

– Скорее! – внезапно вскрикнула девушка и метнулась к обочине. Пшеничное поле давно осталось позади, и теперь они шли вдоль реки.

– Чего?.. – не понял Фелтон, мыслями находившийся в самом эпицентре своей искажённой реальности.

– Ничего! Стой здесь, ничего не делай, ничего не говори! Понял? Если что – ты одна… один идёшь, – бросила девушка.

Смешно пригибаясь к земле, она пронеслась по зелёной полянке, отделявшей дорогу от реки, и с разбегу бросилась в воду. И вот уже Фелтон стоял один на пыльной обочине.

– Хм-м… – пробормотал он и поглядел на горизонт, заслоняя глаза от солнца. Тишь да гладь, ни души.

Тогда он развернулся в сторону Флоры. Отсюда виднелись отдельные домики на самой окраине – и двое всадников в сверкающих фуражках. Отчётливо был слышен приглушённый конский топот, но Фелтон, поглощённый своим рассказом, только сейчас это заметил.

Всадники в лазурных мундирах стремительно приближались и лишь на последних метрах сбавили ход и пустили лошадей шагом.

– Эй, девчуля! – крикнул один из жандармов. – Ты на пути в Ангору?

– Да, – отозвался Фелтон.

– Одна? Видела здесь кого‐нибудь? Девочку постарше?

– Нет… А что?

– Точно? – спросил жандарм. – Нам вроде показалось…

Фелтон едва сдержал дрожь и пожал плечами.

– Может, солнце слепит?

– Это верно! Уже круги перед глазами плавают, ничего не видать. Хорошо хоть лошадка знает, куда ноги ставить. – Жандарм потрепал своего коня по загривку. – Ладно… А ты одна‐то ничего, дойдёшь?

– Дойду, господин жандарм, – с улыбкой ответил Фелтон, уже чувствуя, как заливается краской. – Не впервой!

– Держи! – Второй мужчина, до этого молчавший и то и дело оглядывавшийся на пустую дорогу, бросил Фелтону изумрудную монету.

Монету Фелтон не поймал, она сверкнула и упала в пыль. Он нагнулся, чтобы поднять её, – крупная, с половину его ладони, ему не показалось! На такую можно месяц обедать в тавернах или две недели снимать комнату, купить книги и бумагу для школы… Как удачно!

Фелтон хотел поблагодарить жандармов, но они уже тронули лошадей и не смотрели в его сторону.

– Явно куда‐то торопятся, – пробормотал Фелтон, перебрасывая монету из одной руки в другую.

Чуднáя девушка не спешила показываться на берегу. Когда всадники в лазурном скрылись из виду, Фелтон сам подошёл к реке, чуть не провалившись ногой в воду. Между водорослей виднелись золотистые пряди.

– Эй! – позвал Фелтон. – Вылезай уже. Они проехали.

Девушка тут же вынырнула, отплёвываясь и отфыркиваясь, и первым делом откинула назад волосы. Фелтон знал, как это противно, когда они липнут к лицу; он не раз просил матушку подстричь его, но она не разрешала.

– Ну и кто ты? Опасная преступница? – спросил Фелтон, не успела она протереть глаза.

– Сбежавшая принцесса, – скривилась девушка.

– Я ж серьёзно спросил.

– А я совершенно серьёзно ответила!

Взметнув фонтан брызг, она наконец выбралась на берег, мокрая с головы до ног, и первым делом принялась искать в траве свои драгоценные туфли. «Может, украла их? Потому и прячется», – подумал Фелтон. Обувшись, девушка вытерла вымазанную в тине ладонь о мокрый подол и протянула её Фелтону.

– Будем знакомы: Венда из Ориенталя! Дочь старейшины, двоюродная племянница короля Аргелена и с недавних пор кронпринцесса Амейн…

Он не успел ничего сказать – даже осознать не успел! – как она вдруг отрывисто засмеялась и закрыла лицо свободной рукой. Другую руку уже успел взять Фелтон, и теперь он не знал, что с ней делать. Венда судорожно вцепилась в его ладонь и продолжала то ли хохотать, то ли всхлипывать.

β

– Я оказал ей доверие, предложил титул, а она что? Сбежала?! Это скандал на всю страну!

Аргелен стоял посреди кабинета, широко расставив ноги, словно ожидал землетрясения. Он знал, что до этого не дойдёт: он растревожил стихийные силы, но лишь магистры способны были вызвать настоящие катаклизмы. Тем не менее казалось, что воздух вокруг него, стены, пол – весь замок – вибрируют. Плевать! Стихиям ничего не угрожает, а вот королевству…

– Не на всю страну, – тихо заметила Ариана, но Аргелен покачал головой.

– Не будь так наивна! Напишет пресса, люди раструбят. Да уже завтра об этом будут знать даже на островах!

– Раньше надо было думать, Аргелен.

Дмитрий замер в другом конце кабинета, подальше от Аргелена и Арианы, потупившей глаза, как провинившийся ребёнок. Он напряжённо смотрел в окно. Если бы Аргелен не знал, что окна выходят на террасу, то подумал бы, что Дмитрий высматривает дочь на дорожках парка.

– На фига было устраивать этот театр! – бросил Дмитрий. – Почему ты нас не предупредил? Почему…

– Я хотел вас удивить. И порадовать Венду! – Аргелену пришлось повысить голос.

– Ну вот, пожалуйста, – зашибись как порадовал! Раз уж ты так хотел… Нет, ну должна же у тебя быть хоть какая‐то веская причина для этого безумия? А может, – Дмитрий резко обернулся и пронзил Аргелена таким взглядом, что королю показалось, будто его ранило в грудь, – может, ты мне мстишь? После стольких лет – это твой ответ, да?!

Аргелен закашлялся. Рана в груди углубилась, расширилась, о рваные края легко можно было порезаться. Он не знал, что сказать. Месть? Дмитрий спятил!

Сестра предостерегающе подняла ладонь в стихийном жесте. Аргелену было всё равно, что она хотела ему этим сказать. Тяжело дыша, он открыл рот, чтобы ответить, но Ариана успела раньше:

– Дмитрий, прости. Это была моя идея.

Кузен несколько раз глупо моргнул и уставился на Ариану. С лица словно стёрли все эмоции: и ярость, и тревогу, и досаду.

– В прошлом году мы… разговаривали, – хрипло выдавила Ариана. Аргелен схватил со стола стакан, плеснул воды и протянул сестре. Она сомкнула пальцы вокруг тонкого льелинского стекла и подняла голову. – Нет, я не заслужила.

– Пей! – рявкнул Аргелен. Как же ему надоело её самобичевание!

Ариана поднесла стакан к губам, сделала глоток и снова обратилась к Дмитрию:

– В прошлом году Венда сказала мне, что лучше быть принцессой, чем дочерью старейшины.

– Почему? – нахмурился Дмитрий.

Он отошёл от окна и опёрся о стол, широко расставив руки. Аргелен с сомнением покосился на чернильницу в пяти сантиметрах от ладони кузена, но промолчал.

– Потому что тогда не нужно ничего решать. Если ты наследная принцесса, всё предопределено. А Венде тяжело даётся любой выбор, ты же знаешь… Она сказала, что совсем не хочет быть старейшиной и боится, что люди её не примут. Но чувствует себя виноватой перед вами с Ивжени.

Аргелен подумал об Ивжени, которая потеряла голову после побега дочери. Пока что они не заметили признаков душевной болезни, но Дмитрий всегда готовился к худшему. Он не допустил Ивжени до совещания в кабинете Аргелена и оставил её с Лиэстой. Зная жену – скорее всего, она увела Ивжени в нижние сады, на пляж.

Аргелен отвлёкся и упустил момент, когда Дмитрий снова распалился.

– Ариана, я лучше тебя знаю свою дочь! – впившись в столешницу, гаркнул старейшина Ориендейла. – Это лишь ещё один способ уйти от ответственности и поныть, как ты не понимаешь? Мол, всем хорошо, кроме меня!

Ариана поджала губы.

– Мне казалось…

– Креститься надо, когда кажется! – загадочно бросил Дмитрий.

В дверь постучали, и, прежде чем Аргелен успел откликнуться, обе створки распахнулись. С размеренным скрипом в кабинет вкатилось колёсное кресло. Королева-на-покое Алеона Амейн строго воззрилась на своих детей, даром что смотреть на них ей приходилось снизу вверх.

– Я присоединюсь, если позволите? – сухо сказала мать и подала знак своей помощнице.

Девушка – Аргелен точно знал, что её звали Рината, – подвинула кресло, закрыла двери и отошла в сторону. Мать большую часть своей жизни была прикована к коляске, и для должного ухода ей требовались рядом фрейлины, сиделки и медики. Мало кто обращал внимание на помощниц вроде Ринаты, но Аргелен приучил себя замечать их, даже если они держались в тени.

– Вы ругались, я слышала, – заявила Алеона.

– Ну ещё бы мы не ругались! – Дмитрий взмахнул рукой – и чернильница всё‐таки полетела на пол. Алеона поморщилась.

– Я уберу, – кивнула Рината.

Аргелен сложил руки на груди и взглянул на мать. В очередной раз он подумал, что зря она молодится и красится в тёмный цвет, который всё равно никогда не выйдет таким же красивым, как раньше: Аргелен ясно помнил её вьющиеся локоны шоколадного оттенка.

– Вы взрослые люди, а ведёте себя как вздорные дети, честное слово. Арги, я не собираюсь пререкаться, просто выслушай! Ты, мой дорогой, настоял на том, что останешься с Лиэстой, когда всем стало понятно, что детей у вас не будет. А ведь это одна из твоих обязанностей – продолжать род Амейн. Я наивно полагала, что позаботилась об этом, когда произвела на свет двоих детей. А ты, моя милая… – Алеона посмотрела на Ариану. Мать не повышала голос, но они слушали её затаив дыхание, как вся страна слушала королеву почти сорок лет правления. – Что ж, Ариана, ты решила посвятить себя служению Ангелу. Я не согласна с таким решением, но уважаю твою веру – так же, как уважаю Аргелена за преданность жене.

Дмитрий отошёл от стола, чтобы не мешать Ринате вытирать пол, и Аргелен заметил, что он тоже сложил руки на груди. Они стояли друг против друга, отражаясь в зеркальных дверцах книжных шкафов: высокий и худощавый король Флоры с зачёсанными назад тёмными волосами и широкоплечий старейшина Ориендейла с щетиной на щеках и подбородке, с прямыми бровями вразлёт, придававшими ему особенно упрямый вид. У них было больше общего, чем казалось на первый взгляд. Не стоило об этом забывать.

– Дмитрий же почему‐то оказался у вас крайним, – продолжала Алеона. – Если бы я в своё время не признала Дамиана братом, никто бы даже не узнал, что мы одной крови. Дмитрий занят в Ориентале – насколько я понимаю, он делает большие успехи. Венда – его дочь, и Венду прежде всего должен интересовать Ориендейл, а не Флора. Зачем вы отнимаете у него ребёнка, не посоветовавшись с отцом? Не спросив у больной матери?

И хотя Дмитрий не терпел, когда Ивжени называли больной, на этот раз он промолчал.

Ближе к вечеру пришли первые отчёты из городов, связанных с Флорой телеграфом. Королевская семья и гости из Ориенталя и Алилута пили чай в столовой, когда дворецкий принёс полученные сообщения и подал Аргелену. Он, впрочем, ничего от них не ждал, и чутьё его не обмануло: ни в Ангоре, ни в Алилуте, ни в Маноле Венду не видели.

– Реджен, подскажите… – Аргелен отложил записки и откинулся на спинку стула, – комнаты Венды уже осмотрели? Нашли что‐нибудь?

– Да, ваше величество. Несколько вещей ожидают вас на столике в гостиной. Среди них есть карта Алилута.

Томира Рэдмон звякнула чашкой о блюдце и заметила:

– Если бы Венда собралась в Алилут, она бы взяла карту с собой.

Герцогиня Алилутская вела себя на редкость невозмутимо, словно побег Венды вовсе её не трогал. А ведь это именно она вместе с Арианой долгие месяцы уговаривала Аргелена обратить внимание на Венду как на потенциальную наследницу – и убедила его сохранить всё в секрете до бала. В глубине души Аргелен сердился на неё за это, хотя винить стоило самого себя: никто не заставлял его прислушиваться к Томире.

– Может быть, остались её дневники? Журнал? – с надеждой воскликнула Ариана.

Сколько Аргелен помнил, Ариана всегда таскала с собой какую‐нибудь книжечку для записи собственных мыслей. Правда, он не знал, что стало с этой коллекцией теперь.

– Нет, никаких личных документов, – отозвался Реджен.

– Венда не вела дневников, – добавила Ивжени. – Боялась, что няня или гувернантки прочитают. Да и усидчивости не хватало. В прошлом году наш лекарь попросил её всё записывать… но она даже неделю не продержалась.

Аргелен задумчиво окинул взглядом столовую и своих гостей. Он собирался доверить судьбы этих людей – и тысяч других – в руки нетерпеливой, вспыльчивой девчонки. Разумно ли это, даже если не учитывать, что он «отнимал ребёнка» у Дмитрия с Ивжени, как выразилась мать? Конечно, речь шла об отдалённом будущем, а не о завтрашнем дне. Аргелен полагал, что с возрастом Венда станет более рассудительной. Он видел в ней задатки сильного лидера, уверенного и энергичного правителя, а главное – девочка была совсем не глупой и при этом не злой. Сочетание, которое встречается в людях реже, чем хотелось бы. До вчерашнего вечера ему казалось, что у них с Вендой был шанс… Теперь же его терзали сомнения.

– Когда Венда найдётся, она, скорее всего, откажется от короны, – невозмутимо заметила Томира Рэдмон. – Вы уже знаете, кто следующий в очереди на престол? Так или иначе, Флоре нужен будет наследник.

О, они думали об этом, и не раз! Аргелен встретился взглядом с Дмитрием. Лицо кузена не дрогнуло – только глаза полыхнули так, будто он собирался испепелить Аргелена на месте. Он бы не смог, но Аргелену всё равно стало не по себе. Поверхностный мир был закрыт, отрезан, недоступен даже для короля. Не стоило об этом забывать.

– Мы должны решить этот вопрос внутри нашей семьи, – признал Аргелен, отвечая больше Дмитрию, чем герцогине Рэдмон.

Ариана рядом с ним молча доедала свой кусок пирога. О чём она думала? Мысленно уже на плато Орили, возводила стены нового храма? Аргелен давно перестал понимать свою сестру. Для него служение Ангелу было прежде всего служением королевству. Как Ариана могла ставить религию выше будущего своего народа?

– Так как мы будем её искать? – раздался глухой, охрипший от тревоги голос Ивжени.

– Есть несколько способов. Раз – пусть ищут жандармы… – Дмитрий загнул большой палец.

– Уже ищут.

– Два – куда она могла пойти? Изучить её контакты.

– Это только Ориенталь, – нервно заметила Ивжени. – Здесь у неё нет никаких контактов…

– Почему же, – возразил Аргелен. – Рене, тот же Ларс. С Винтекью она танцевала – кто‐нибудь уже вызвал Сэптенов?

– Три, – продолжил Дмитрий, – магистры. Они могут взять след?

Аргелен задумался. Он не был в этом уверен. Магистры стихий всегда знали, где находится король. Но сбежавшая племянница?..

– Раньше я иногда чувствовал, всё ли с ней в порядке, – признался Дмитрий, – но теперь у меня не выходит.

– Наверное, она закрывается, особенно от тебя… – Аргелен осёкся. – Извини, я не пытаюсь тебя задеть! Просто твоя дочь взрослеет. Поэтому маловероятно, что магистры смогут помочь, но я с ними поговорю и спрошу Атлас.

Дмитрий кивнул и загнул безымянный палец.

– Четыре. У неё нет денег, нет нормальной одежды – мы так и не поняли, в чём она убежала. В примерочной почти ничего не было. Но она взяла с собой бальные туфли.

– Синие, на каблуке, – прошептала Ивжени.

– Значит, нужно предупредить все таверны, перевалочные пункты, закусочные, медиков…

– И мельницы, – кисло пошутила Ариана, припоминая старую историю.

Дмитрий кивнул, уставился на оставшийся незагнутым мизинец и больше ничего не сказал.

«Невозможно, – осознал Аргелен. – Мы никогда её не найдём. С тем же успехом можно гадать на звёздных картах».

Но он не стал говорить этого вслух.

γ

Это была старая дорога в Ангору. Засыпанная гравием, утрамбованная временем и множеством подошв, копыт и колёс, она неспешно петляла среди деревьев и огибала игрушечные пригорки. Венда с трудом заставляла себя идти вперёд. Узнав, что она сбежала из замка и не хочет попасться в руки жандармов, рыжий мальчишка в юбке тут же заставил её выкинуть слишком заметные туфли в канаву. Он пообещал достать ей другую обувь в Ангоре, но когда ещё это будет… А пока что Венда вяло брела босиком по обочине дороги – там, где колючая жёлтая пыль смешивалась с мягкой травой.

А потом – Венда и сама не поняла, как это произошло, – она опустилась на землю. Легла на зелёный ковёр, уткнулась носом в клевер, вытянула ноги и закрыла глаза. Фелтон сжалился над ней и объявил привал. Но несколько минут прошли, а подняться по-прежнему было выше её сил.

– Чего ж с тобой такое? – спросил мальчик.

– Я две ночи… почти не спала… – пробормотала Венда.

С неё достаточно! Она и так совершила невероятное: прошла длиннейший путь босиком, и это после побега, бала, всех волнений прошлого дня, утра с Рене, ночи на башне, ужина с семьёй, дороги во Флору… Когда она вообще последний раз по-человечески спала? Неужели ещё дома, в своей комнате в ориентальской усадьбе? Казалось, с тех пор прошла вечность. По меньшей мере неделя!

– Но если ты останешься, они тебя тут же найдут. Хотя… – Фелтон громко вздохнул, – они ведь всё равно тебя найдут, так почему бы и…

– Нет! – Венда распахнула глаза.

– Тогда вставай. – Он протянул ей руку. – Чуть-чуть осталось, я тебе помогу.

Фелтону было на вид лет одиннадцать – совсем ещё мелкий, и тем не менее он будто вовсе не устал. В голове у Венды никак не укладывалось, что он мальчик. Лицо у него было совершенно девчачье: очаровательный вздёрнутый нос, наивные серо-голубые глаза, веснушки на пухлых щеках, жиденькие рыжие волосы чуть ниже плеч. Серые от дорожной пыли гольфы, аккуратные красные ботинки, такая же красная юбка и сиреневая кофточка дополняли картину. Что‐то явно было не так в семье, где он жил до этого. С другой стороны, «живи и дай жить другим». Стоило ли ей вмешиваться?

Наконец поднявшись на ноги – не без помощи Фелтона, – Венда глубоко втянула вечерний воздух и закашлялась от изнеможения.

– Куда нам идти? – спросила она мальчика, словно он должен был знать.

Фелтон пожал плечами.

– Попросимся к кому‐то, пристроимся на ночь. Вдвоём сложнее, чем одной, но…

– Нет! – перебила Венда. – Мне нельзя, понимаешь? Вдруг все уже знают? Мне спрятаться надо.

– Хм… – Фелтон потёр щёку и огляделся. – Ладно, чего‐нибудь придумаем. Пойдём пока вон туда.

Они сошли с дороги и побрели к домам на склоне холма. Венда не знала, как близко они подошли к Ангоре. Лучше бы ей не показываться сегодня в городе – вдруг в замке догадались, в какую сторону она рванула? Венда уже не раз пожалела, что не оставила в комнате ложных зацепок. Удивительно, ведь она годами мечтала сбежать: придумывала схемы, маршруты, подыскивала возможность… но до дела никогда не доходило по самой простой причине: она слишком любила родителей. Венда знала, что доводит мать до отчаяния, а отца до белого каления своим поведением, но ничего не могла с собой поделать. Однако побег – это чересчур. Так ей казалось до вчерашнего вечера.

Венда поморщилась от боли в ногах и посмотрела на Фелтона. Мальчик целеустремлённо взбирался в гору, не сбавляя темпа, да ещё и тянул за собой Венду. Ей стало стыдно.

– Жаль, что нет таких бесплатных гостиниц… домов для путешественников, – выдавила она. – Чтобы любой мог остановиться там на сколько захочет!

– На сколько захочет? Ну и все бы жили там годами, – возразил Фелтон.

– Нет, так нельзя. Это же временный приют.

– Тогда… вообще никто не стал бы там жить!

– Почему? – Венда хотела удивиться, но устала настолько, что вопрос едва сорвался с губ.

– А кому это нужно?

– Вот нам… потеряшкам, как ты…

– Нет. – Голос Фелтона звучал необыкновенно твёрдо. – Потеряшкам не нужен никакой приют. Вообще слово дурацкое – вовсе мы не потерялись. Просто такие… свободные.

Венда вздрогнула на последнем слове и остановилась. Она действительно наконец‐то была свободна. Вот только почему‐то не чувствовала себя счастливой.

– Всё, я… Я больше не могу!

Она старалась задавить в себе приступ паники, но готова была разрыдаться. Ну что за дура?! Кем она себя возомнила? И кто вообще сказал ей, что свобода равнозначна счастью?

– Давай ещё чуть-чуть, последний рывок!

Маленький Фелтон всё понял по-своему. Он упёрся ей в спину обеими руками и принялся толкать вверх по склону. Венда повиновалась и лишь вяло отметила про себя, что уже почти стемнело. Она позволила себе опустить тяжёлые веки. Главное – переставлять ноги. Её бедные, грязные, уставшие ноги…

Целую вечность спустя она вдруг обнаружила себя на вершине холма. У Венды перехватило дыхание. Внизу мерцали огни города. Сторожевые башни выглядывали между домов, а витражи в куполах церквей переливались зелёным, лазурным и красным. Широкой лентой вилась неспокойная река Вирена. За Ангорскими холмами медленно угасал закат – «ориента горит», как говорили в Ориендейле.

– Заходи, – шепнул Фелтон за её спиной и скрипнул дверью сарая. – Тут пусто!

Венда спала долго, несмотря на отвратительные условия: всю ночь она вертелась на жёсткой соломе с боку на бок, поджимала колени и пыталась согреться. Наверное, от холода она и проснулась. Мальчишки рядом не было. Венда поднялась, с досадой отметив ноющую боль в ногах и спине, и выглянула на улицу.

Уже давно рассвело, но горизонт затянули разбухшие от дождя тучи. За мрачной облачной мякотью не видно было ни капельки бирюзового неба. Венда скривилась. Приятная же им предстоит прогулка… Впрочем, прогулка – куда?

– Эй! Ну чего, тебе лучше? – окликнул её Фелтон.

Он сидел на широком плоском камне – кажется, прошлым вечером Венда чуть не разбила здесь нос – и с упоением жевал огромную булку. Когда Фелтон впивался в неё зубами, раздавался сочный, звучный хруст и во все стороны летели крошки. Венда уставилась на эти крошки как безумная. Будет странно, если она бросится их подбирать?

– Да не волнуйся так, – сказал Фелтон. – Я для тебя тоже… вот.

И он протянул ей вторую такую же булку. Венда схватила ещё тёплый хлеб, прижала к себе. Подумала, что она грязная, и руки немытые, и волосы спутались, но эти мысли быстро затерялись среди дюжины других. Венда надкусила хлеб – о Ангел, что могло быть вкуснее?!

Фелтон хихикнул – ну точно как девчонка.

– Ты пойдёшь со мной в город? – спросил он, отряхивая руки.

Венда долго не отвечала, она была занята булкой. Да и что он, сам не догадывается?

– Нет, мне нельзя в город, – терпеливо ответила она, когда тщательно прожевала и проглотила хлеб. – Мне нужно где‐то укрыться, чтобы меня не нашли.

– А чего случилось‐то? – Фелтон повернулся к ней и доверительно тронул за плечо. – Они тебя обижали, да? Били?

– Да нет же! – Венда вздрогнула. – Никто меня не бил, что ты такое говоришь! У меня нормальные родители. Просто они всё решают за меня: что буду делать, как жить… Ну а теперь и дядя с ними. А я так не могу!

Фелтон нахмурился.

– Так у тебя и мама есть, и папа?

– Конечно. – Она кивнула. – Я же говорила, что мой отец – правитель Ориендейла.

– Как?! – воскликнул Фелтон. – Король Ориендейла?

– В Ориендейле нет короля. – Венда покачала головой. Поразительно, но во Флоре до сих пор толком ничего не знали о её стране! – Только старейшина. Это почти то же самое, но как дочь старейшины я не обязана после отца продолжать его дело. Понимаешь? Я хотела отказаться и вместо этого путешествовать, может, заниматься музыкой, театром…

– Тогда чего ты сбежала? – Фелтон внимательно смотрел на неё. Кажется, он совсем ничего не понимал.

– Король Аргелен… Мы с ним дальние родственники. Так вот они с родителями почему‐то решили, что, раз у него нет детей, после него королевой Флоры должна стать я!

Венда сжала кулаки. Она вспомнила, как с улыбкой до ушей внимала речи дяди Аргелена на балу и как вино слегка кружило ей голову, так что слова не сразу доходили до неё, а сначала долго пробирались сквозь запутанные коридоры сознания, то и дело спотыкаясь о нелепые ассоциации и проваливаясь в ловушки памяти. Как Венда сообразила, что все выжидающе смотрят на неё, а она не знает почему. Как Ариана шепнула ей пару слов…

– Венда, но ведь ты могла бы с ними поговорить, разве нет? – Голос Фелтона вытянул её из болота воспоминаний. – Сказать…

– Они не слушают меня! – вспыхнула Венда.

– Значит, тебе нравится вот это – спать в хлеву, в реке от жандармов прятаться?

Мальчик был удивлён и растерян, она видела это по его лицу. В васильковых глазах даже, кажется, заблестели слёзы. Венда закусила губу.

– Они же будут волноваться за тебя!

– Они только и умеют, что волноваться за меня, – огрызнулась Венда. – Всю мою жизнь! Как бы уберечь от того, укрыть от этого… Лишь бы я не поранилась, лишь бы не разбила себе голову! Ну спасибо, конечно. Но как же душа, Фелтон?

Фелтон пожал плечами.

– Попробуй понять! Вот ты мечтаешь о чём‐нибудь?

– Ещё бы. Закончить гимназию, стать учёным, – тут же отозвался Фелтон. – Для этого надо много учиться. И ещё я хочу семью, потому что у меня никогда своей не было. А у тебя есть, а ты разбрасываешься…

– Значит, такая судьба.

Венда соскочила с камня.

– Нет никакой судьбы! – крикнул Фелтон. – Ты куда?

– Я сейчас. – Она махнула рукой. – Скоро вернусь, подожди немного!

Ниже по склону примостились несколько домов: небольшая деревня, которую они приметили вчера с дороги. Наверное, именно там Фелтон раздобыл хлеб – просто попросил, и ему дали, потому что он весь из себя ребёнок-потеряшка. Венда не сомневалась, что сама она старовата для подобного образа жизни. Впрочем, не для того она убежала из королевского замка!

Подобравшись к домам совсем близко, она почти сразу увидела то, что искала. На одном из задних дворов на длинной верёвке сушилось бельё. Венда торжествующе улыбнулась и в три прыжка оказалась у низенького забора. Забор явно был поставлен тут для красоты, а не с целью уберечь дом и двор от непрошеных гостей, так что Венда с лёгкостью перемахнула на другую сторону и укрылась среди развешанных простыней.

Полчаса спустя она поднялась обратно к сараю. Фелтон пристроился на сеновале и что‐то старательно записывал на серой бумаге. При виде Венды он перестал писать, спрятал листок в пухлый конверт и вытаращил глаза.

– Чего это?

– Это, – Венда бросила перед ним ворох вещей, – наша новая одежда. В основном твоя. Смотри, тут штаны и сорочка, а ещё тёплая накидка. Штаны великоваты, но мы их снизу подвернём, а на поясе потуже можно затянуть.

Фелтон недоверчиво разглядывал сокровища.

– Ну ты что, штанов никогда не видел? – поразилась Венда. – Давай, переодевайся.

Сама она гордо натянула на ноги вязаные черевички на плотной подошве.

– Я видел… – Фелтон расправил штаны, заворожённо провёл рукой по вышивке на карманах, но надевать их не спешил. – Просто… я не знаю, как…

– Фелти! – Венда едва не расхохоталась. – Вот здесь берёшь, сюда одну ногу засовываешь, а другую…

– Да ясно, – перебил странный мальчишка. – Но как вести себя в такой одежде? Я давно не была… не носил штаны, Венда. Жутко немного. Ты понимаешь?

Смеяться мигом расхотелось. Венда закусила губу, наклонила голову и с жалостью посмотрела на Фелтона.

– Как будто всему приходится учиться заново, да? Мне знакомо это чувство. Я тоже не знаю, как устроен мир. Давай разбираться вместе? – Венда протянула ему сорочку. – Надень-ка сначала вот это. А потом скинь юбку… Вот так. Ну, теперь ныряй в штаны.

Когда Фелтон наконец переоделся, он нелепо покружился на месте, и Венда усмехнулась, довольная собой.

– Тебе очень идёт, – констатировала она. – Вот ещё, последний штрих…

Она собрала его длинные рыжие волосы в хвост и перевязала тонкой лентой, служившей раньше пояском одному из платьев на бельевой верёвке.

– Как себя чувствуешь?

– Да вроде как обычно, – протянул Фелтон. – Слушай, а кто… кто тебе всё это дал?

Венда смутилась, но постаралась не показать виду.

– Никто не дал. Ты думаешь, я сумасшедшая – им на глаза показываться? Меня наверняка уже ищут!

– То есть… ты эти вещи… украла? – напрягся Фелтон.

– Ну… я взяла их, да. Никто не видел.

Мальчик ахнул и принялся стягивать сорочку.

– Нет, Фелтон, прекрати! – закричала Венда. – Что ты делаешь? Это всего лишь тряпки, куски ткани… Там осталась и другая одежда, подумаешь, если кое-что пропало!

Фелтон, уже наполовину стянув с себя одежду, замер и оскорблённо посмотрел на Венду.

– Как это – подумаешь? – тихо сказал он. – Одно дело – попросить, когда дают по доброте… Другое – брать без спроса. Тебя чего, таким простым вещам не учили никогда?

– Зато не скрывали, какого я пола, – буркнула Венда.

Фелтон округлил глаза.

– Не путай камни с гномами!

Ни с того ни с сего он снова начал одеваться. Неужели всё‐таки решил оставить себе новую одежду? Венда молча наблюдала, как он подвернул штаны, собрал старые вещи, аккуратно сложил их и запихнул в мешок.

Когда Фелтон двинулся вниз по склону, она последовала за ним. Во дворе, где колыхались на лёгком ветру уже давно высохшие одежда и простыни, играла маленькая девочка, и Венда не решилась подойти ближе. Зато Фелтон направился прямиком к малышке. Он что‐то ей сказал, хотел потрепать по голове, но девочка увернулась и засмеялась. Тогда Фелтон скинул с плеча мешок, достал что‐то небольшое и протянул девочке. Она сжала вещицу в ладони, кивнула и убежала в дом. Фелтон тоже кивнул и направился к дороге.

Венда догнала его и преградила путь. Фелтон уже не сердился и даже казался довольным собой.

– Что это было? Что ты ей дал?

– Монетку, – отозвался мальчик.

– Одну? Какую?

– Да так… – Он мотнул головой. – Неважно. У меня всего одна была.

Фелтон направлялся в Ангору, но Венда наотрез отказалась даже приближаться к городским воротам. Это было слишком рискованно. Фелтон согласился и вызвался проводить её до моста через реку, в обход Ангоры. Они долго пробирались через поля и овраги, стараясь ни с кем не встречаться. Совсем избежать людей не удалось: когда они миновали пасеку и лисью ферму, их всё‐таки заметили – но никто ими не заинтересовался. На этот раз Фелтон почему‐то не попросил еды, хотя Венда не отказалась бы от обеда. Однако он ей не предложил, а она не хотела показывать, что снова проголодалась.

В пути они вели чудну́ю беседу, которая не слишком интересовала Венду, но полностью захватила мальчика: о четырёх элементах, Архимеде, Пифагоре и других учёных Поверхностного мира. Последние четыре года Фелтон провёл в закрытой школе под руководством «матушки». Он много занимался, и всё же Венда понимала, что с таким уровнем знаний Ангорская гимназия вряд ли будет ждать его с распростёртыми объятьями. Раньше Венда не задумывалась, как и где потеряшки получают образование; теперь она стала подозревать, что ответ на это – «никак» и «нигде». Да и далось им это образование, в самом деле! Никто из них не собирался становиться профессором. Разве что Фелтон…

– Ты бы хоть книжки почитал, что ли, – усмехнулась Венда, убедившись, что он не знает самых простых вещей из математики и физики.

– Я читаю! – Фелтон снял с плеч мешок, нырнул в него чуть ли не с головой и спустя несколько секунд предъявил Венде внушительный список. – Это всё, чего я уже читала, а справа – чего хочу прочесть, – пояснил он. – У матушки большая библиотека.

– Не «чего», а «что», Фелтон! – Венда, едва удерживаясь от смеха, перебрала несколько листочков, которые он хранил в конверте.

Для своего возраста мальчик и правда прочитал удивительное количество книг. Честно говоря, Венда наверняка осилила за свою жизнь меньше – ей было чем заняться помимо этого. Однако некоторые экземпляры из библиотеки «матушки» вызвали у Венды приступы дурацкого хихиканья.

– Вот это великолепно звучит – «Вампир и его женщина»! И «Малышка-крестьянка»!

– Это сатира на взрослую жизнь. – Фелтон поджал губы и отвернулся.

Венда поняла, что непроизвольно обидела его. И разве её заслуга, что она может бросаться такими фразочками, как «теория договорного общества»? Хотя она уже даже примерно не помнила, о чём была эта лекция в день её рождения… В то время как бедный Фелтон до сих пор не выучил таблицу умножения.

– Я уверена, что в лицее будет хорошая библиотека, – сказала она и похлопала Фелтона по плечу. – Знаешь… будь мы дома, я бы тебе любые книги дала! Хорошие, а не эти… эм…

Фелтон вздохнул.

– Ты точно домой не собираешься возвращаться, да? – спросил он.

Венда покачала головой.

– Я пойду на запад, – сказала она. – В Набрегу.

– Почему?

– Потому что я там никогда не была, – она пожала плечами. – Почему нет?

– Я тоже не была в Набреге.

Фелтон засунул руки в карманы накидки, оглянулся на город, поёжился. Они стояли на высоком берегу реки, и здесь было ветрено. Ниже по течению виднелся мост на сваях – самый простой, деревянный, а не один из тех симпатичных ажурных мостиков, что украшают Ангору.

Здесь их пути расходились.

– Удачи, Венда, – сказал Фелтон и протянул ей руку. – Я точно знаю, что ещё о тебе услышу. Для меня это была честь…

– Ну что за ерунда! – Вместо того чтобы ответить на детское рукопожатие, Венда притянула Фелтона к себе и крепко обняла.

У неё не было ни брата, ни сестры. А жаль! Почему родители об этом не позаботились? Наверное, не хотели мороки с ещё одним ребёнком – и тем самым обрекли её, Венду, на пожизненное одиночество…

– Не забывай, что твоя жизнь – только в твоих руках, – сказала Венда. – И не матушке решать, кем ты станешь, запомнил?

Он кивнул.

– Ты очень добрый, Фелтон. Пусть тебе повезёт. Прощай!

Венда отстранилась, улыбнулась мальчику и пошла к мосту. Ей вдруг стало пронзительно одиноко и даже – всего на одно мгновение – захотелось вернуться домой.

δ

День был серый, унылый. Или Винтекью так казалось из-за давящей атмосферы в замке Флоры. Теперь, когда он вырвался оттуда после недолгого допроса и ветер бил ему в лицо, заставляя щурить глаза, чувство бессилия и тоскливой безысходности немного отступило. Они найдут её, обязательно найдут! По крайней мере, он приложит все усилия.

Время в пути до Ангоры пролетело незаметно; Винтекью погрузился в размышления, и лошадь самостоятельно нашла дорогу домой, не обращая внимания на наездника. Винт запоздало придержал поводья, но в этом не было нужды: они и так уже остановились перед высоким зданием в три этажа, отделанным не светлой или синей плиткой, как было принято в Ангоре, а ярким красным кирпичом. Сквозь широкую арку Винт въехал во внутренний двор, аккуратно слез с седла и передал поводья конюху.

Наверху скрипнула рама – Винт вскинул голову и увидел отца. Выглянув из окна, тот молча наблюдал за сыном. Тяжёлые очки сползли на кончик носа, и было непонятно, в каком он настроении.

– Граф уже ждёт вас, – сообщила экономка.

Винт кивнул и побежал вверх по лестнице; гулкий стук его сапог по каменным ступеням отражался от высоких стен и эхом разносился по полупустым, скупо обставленным коридорам резиденции. Перед кабинетом отца Винтекью остановился – прежде нужно было привести себя в порядок. Винт оправил сюртук, пригладил волосы, вытер ноги о половик и тщательно вымыл руки с мылом в раковине у двери. Граф Ангорский отличался чрезвычайной брезгливостью и не допускал в помещениях – и особенно в собственном кабинете – никакой грязи, даже если это был всего лишь след сапога или невинная капля чая на бумаге. Полы здесь мыли дважды в день, а протирали столы и шкафы и стряхивали несуществующую пыль ещё чаще.

Винтекью вошёл в кабинет – узкое, но вытянутое и оттого всё‐таки довольно просторное помещение с окнами с двух сторон. На окнах не было гардин: «пылесборники» – говорил про них отец. Противоположную от двери стену до потолка занимал книжный шкаф из каштанового дерева, а перед ним, уткнувшись массивными ножками в гладкий паркет, расположились стол и рабочее кресло отца. Сам граф по-прежнему стоял у окна, заложив руки за спину, и глядел во двор. На сына он не обернулся.

– Ещё ищут, – отчитался Винт.

– Иголку в стоге сена, – пробормотал граф Сэптен. – Однако… от тебя была хоть какая‐то польза?

Винтекью покачал головой.

– Да какая? Я бы рад, но она меня не предупредила…

Отец посмотрел на Винтекью, поджал губы и поправил очки.

– Ну-ну, – сказал он, – это всё‐таки будущая королева. Уж я надеюсь, что, если бы ты мог помочь, ты бы это сделал. Мы возлагали на эту девочку много надежд, знаешь ли.

– Знаю, – нервно ответил Винт. – Но, отец, я вот одного не понимаю…

– Только одного? – вскинул брови граф Сэптен. – Ну-ну, и чего же?

– Зачем король Аргелен предложил Венде титул кронпринцессы? У него же есть сестра.

– Хм! – Глаза отца сверкнули недобрым огнём. – То есть сам ты догадаться не в состоянии? Тебе двадцать лет или двенадцать?

– Ариана не претендует на трон? – нахмурился Винтекью. – Она… отказалась наследовать корону?

– Крошка Ариана всегда была немного того. Ходят слухи, она скоро уйдёт в монашки.

– В общину Орили? – зачем‐то спросил Винтекью.

Отец ему даже не ответил, только фыркнул.

– Идиотская речь Аргелена подтверждает эти слухи, – жёстко продолжил граф. – Ариана не будет править, а значит, нужен другой наследник. И Аргелен выбирает Венду, а Венда бежит черти знают куда… Подойди-ка, посмотри.

Отец прошёл вглубь кабинета и поманил Винтекью за собой. Граф опустился в кожаное кресло, а сын пристроился рядом на стуле. Винт заметил на столе длинный свиток и, сощурившись, узнал генеалогическое древо семьи Сэптен. Винт не понимал, на что именно он должен смотреть, – портрета Венды на этом свитке, конечно, не было. Он перевёл взгляд на лицо отца, нахмуренное и сосредоточенное.

– Венду ищут жандармы, – сказал Винт. – Нужно просто подождать…

– Ждать! – отец с размаху грохнул кулаком по столу.

Винтекью вздрогнул. Низкий голос отца волной прокатился по кабинету:

– Ждать ты предлагаешь?! Мы должны работать, вкалывать, из кожи вон лезть, Винт! Время уходит! Если я не позабочусь о тебе, то кто?

Граф ткнул пальцем в свиток.

– Твоя прабабка – такая же Амейн, как и они. У тебя не меньше прав на этот престол, чем у них! И точно больше, чем у Венды. Да в ней, как в бродячей псине, столько крови понамешано, Аргелен совсем, видно, свихнулся!

Винтекью посмотрел на крошечный, выцветший от времени портрет прабабушки Белларии, дочери королевы Аресты. Младший ребёнок в семье, Беллария вышла замуж за графа Ангорского. У неё самой не было никаких притязаний на престол, а её потомкам так и не удалось снова поселиться в королевском замке.

– Но… что мы можем сделать? – пробормотал Винтекью.

Он не представлял себя на троне Флоры. Ему искренне нравилась королевская семья: открытый, всегда справедливый король Аргелен, внимательная и строгая принцесса Ариана. Нравилась озорная девушка с севера, хоть она и не до конца отвечала ему взаимностью. Он не хотел конфликтов.

– Если девица не отыщется, мы будем драться за наши интересы, у нас на руках отличные карты. – Граф Сэптен провёл пальцем от Белларии вниз, до имени Винта, минуя его мать. – Аргелен ещё несколько лет будет у власти, безусловно… А потом королём должен стать ты.

Отец пристально посмотрел на сына, и Винтекью стало душно и неуютно под этим взглядом.

– Только что это за король будет – такой рохля?.. – задумчиво проговорил граф, даже не пытаясь скрыть свои мысли от Винтекью. – Впрочем, бывало и хуже. А если мы таки найдём Венду, то можем вас переженить, как планировали, и пусть Ориендейл пропадает, зато Флора наконец будет твоя. Тогда уже никто не посмеет усомниться в твоём положении. Это будет гарантия на века для всего рода Сэптенов!

Граф снова вдарил по столу; раздался хруст бумаги, и Винтекью увидел, как между Белларией и её сыном Осцельсом протянулась трещина.

– Чёрт подери! – граф сморщился и низко склонился над древом, чтобы оценить ущерб.

Несколько секунд он водил пальцами по рваным краям, словно надеялся, что лист снова станет целым от его прикосновения, а потом недовольно крякнул, скатал свиток и сунул его Винтекью.

– Отдай художникам, пусть всё перерисуют лучшими красками и внизу оставят достаточно места для приплода, – распорядился граф.

Он вынул из кармана белоснежный платок, смочил его спиртовым раствором из баночки на столе и тщательно протёр руки.

Винтекью застыл посреди кабинета с огромным свитком наперевес.

– Отец… так как ты собираешься искать Венду, если никто…

– Связи, Винт, – отозвался граф Сэптен. – Всё решают связи. У нас много друзей. Они помогут.

ε

Тучи так и не разошлись, наоборот, кажется, ещё больше сгустились. Начало темнеть, и со стороны реки потянуло прохладой. Венда, ещё не оправившаяся после неуютной ночи в стоге сена и своего легкомысленного побега, едва передвигала ноги. Почему‐то казалось, что она вся горит, хотя холод пробирал до самых костей, а руки покрылись мурашками.

Если Фелтон думал, что она не продержится и дня, окончательно отчается и побредёт обратно в замок сдаваться, то он ошибался! Внутри неё по-прежнему пылал огонь возмущения – может, потому она и была такая горячая? Этот огонь помогал ей не слабеть духом и держаться выбранного пути. Пусть даже путь терялся в густом тумане.

По другую сторону моста потянулись холмы, и каждый следующий был выше предыдущего. Венда брела по широкой тропе прочь от Ангоры и крутила головой, поражаясь, как много деревень с крошечными домиками, дворами, церквями и фермами спряталось в широких складках предгорья. Казалось, будто сказочный великан прошёлся по долине и разбросал на склонах эти домики, заборчики, миниатюрных коров, овец и лисиц.

На одном из дворов Венда рискнула и попросила еды – если жители Приангорья и были в курсе, что разыскивается дочь старейшины Ориенталя, они её не узнали. Венду усадили на лавку, набросили на плечи шершавый плед, поставили перед ней полную тарелку горячей помидорно-мясной похлёбки и дали хлеба с чесночным маслом. Она млела от восторга, поедая ароматное блюдо и запивая его обжигающим имбирным чаем. Ей даже предложили добавки, а ещё чуть позже – остаться на ночь. И тогда Венда напряглась: что, если они знают, кто она, и намеренно усыпляют её бдительность? Потому от ночлега она отказалась, торопливо доела вторую порцию и вернулась на дорогу.

Одна, без укрытия и даже без тёплого плаща, Венда стояла на пыльной тропе, и её терзали сомнения, правильно ли она поступила. Вдруг это были обычные милые люди, а вовсе не королевские шпионы и доносчики! И что хуже – с позором вернуться к родителям или упасть без сил в придорожную канаву? Венда вздрогнула, подумав о диких животных, которые наверняка поджидают её в роще или за следующим пригорком. Противной тупой болью заныл старый шрам на животе.

Совсем стемнело, и тут, словно ей и без того не было достаточно паршиво, проклятые тучи разразились дождём. Венда закусила губу и упрямо двинулась вперёд. Казалось, позади осталось много-много километров и скоро впереди покажется Набрега! Но она понимала, что заблуждается. Она по-прежнему плелась по долине в предгорьях, а Набрега лежала на равнине. Всё плыло перед глазами и плавилось в голове, но это Венда ещё помнила.

Однако продолжать путь в таких условиях было невыносимо: ей всё‐таки пришлось это признать. Венда сошла с дороги, из последних сил вскарабкалась на уступ, укрытый густыми кронами деревьев, и повалилась на землю. Тут было относительно сухо, но безумно холодно. Венда подтянула ноги, обхватила себя горячими руками и прижалась к коленям пылающим лицом, стараясь сохранить тепло. «Что за идиотка, – подумала она, проваливаясь куда‐то. – Разве так отправляются в путешествие…»

Костёр наконец разошёлся, и веточки мягко затрещали в огне. Этот приглушённый, размеренный звук был музыкой для его ушей. Фелтон скинул капюшон дождевика и стянул шапку. Он вымотался, но сейчас нельзя было засыпать, иначе костёр снова погаснет. Потому он достал из мешка энциклопедию по математике, которую сегодня – или уже вчера? – одолжил в ангорской библиотеке. В библиотеке у него разбегались глаза и хотелось взять всё! Но потеряшкам выдавали только по одной книге, что, в общем, и правильно: больше одной трудно унести.

Углубившись в чтение, он не сразу заметил движение рядом с собой. Лишь когда из-под шарфа выпросталась рука и раздался кашель, Фелтон вздрогнул и захлопнул книгу.

– Ты как? – спросил он.

– Ты… что… делаешь здесь? – ошарашенно спросила Венда, сдвигая с лица шарф, в который он её укутал.

– Мне как‐то расхотелось в школу, – признался Фелтон. – И я пошла за тобой.

Лицей – квадратное двухэтажное здание с просторным внутренним двором и ажурными решёточками на окнах – ещё не открылся после летних каникул, и Фелтон посчитал это знаком свыше. Он даже невольно обрадовался. Знакомство с принцессой казалось ему настоящим приключением, а школа – она никуда не денется.

– Как ты меня нашёл? – прохрипела Венда. – Ты меня спас!

– Не совсем. Ты заболела, тебе медик нужен, – Фелтон шмыгнул носом – он и сам немного простудился.

– В Набреге?

– Ха! – Он поглядел в костёр и передёрнул плечами. Наверное, стоило повернуться к огню спиной, чтобы прогреться. – Набрега ещё оч-чень далеко, Венда. Нет, мы утром пойдём искать аптеку в ближайшей деревне.

– А когда… утро? – спросила Венда и закашлялась.

– Не знаю… Через пару часов, может быть. Давай поспим пока?

– Угу.

Она закрыла глаза и больше не проронила ни слова, даже когда Фелтон склонился над ней и приложил руку ко лбу. Тот был горячий. Фелтон вспомнил, как матушка заматывала заболевшим детям шерстяной платок вокруг горла и поила их чаем с дикой малиной – фермерская малина, по её словам, совершенно не годилась. У Фелтона не было ни той, ни другой, и котелка, чтобы сварить чай, тоже не было, а единственный шарфик нужен был, чтобы хоть как‐то укрыть Венду. Фелтон вздохнул и присел рядом с ней на собранную кипу ветвей, с беспокойством глядя в огонь. Костёр горел ровно и не искрил. Может, всё‐таки прилечь ненадолго, на пару минут… Он так устал за этот долгий день!

Долгожданное утро наступило внезапно. Лёжа в тени деревьев, Фелтон проспал рассвет и очнулся, когда солнце уже взошло. Венда ворочалась с боку на бок; шарф сполз на землю. Фелтон поднял его – насквозь мокрый.

– Венда? – настороженно спросил Фелтон.

Она лишь на мгновение приоткрыла глаза, что‐то невнятно пробормотала и закашлялась.

– Ты можешь идти? – В голосе звенело отчаяние. – Венда? Венда!

– Сейчас… да. – Она перевернулась на живот, вытянула руки, упёрлась коленями в землю и замерла.

Фелтон покачал головой.

Он подполз к краю пригорка и выглянул из-под густых ветвей. Дождь прекратился, облака развеялись; был чудесный день на исходе августа. По дороге не тянулись караваны, как между Флорой и Алилутом, и не рыскали жандармы, как на пути в Ангору, и всё же какой‐то народ там был: из-за холма только что вынырнула повозка с прицепом, и две женщины неторопливо проехали мимо на ослах.

Фелтон опасался, что взрослые могут увезти больную Венду в большой город, в Набрегу или даже обратно в Ангору. Там её непременно узнают, и весь план раскроется. Нет, нужно было уговорить кого‐то из местных лечить её здесь, в деревне. Но как? Фелтон чувствовал себя совершенно беспомощным.

Венда пошевелилась. Он подошёл и присел рядом на корточки.

– Поспи, – прошептал Фелтон, снова осторожно прикрывая её шарфом. – Вот сюда только сдвинься немного, на ветки… хорошо. И никуда не уходи, слышишь?

– М-м… – Она открыла глаза, и Фелтон увидел слёзы. – Скажи, я умру, да?

Теперь ему стало по-настоящему страшно. Если ей действительно так плохо, пусть уж лучше её лечат в замке!

– Не-ет… – Венда вдруг растянула треснувшие губы в лихорадочной улыбке. – Я не умру, ты меня спасёшь. Ты всегда меня спасаешь…

– Я обещаю! – У него вспотели ладони от прикосновения к ней, такая она была горячая.

Больше не теряя ни секунды, Фелтон вскочил на ноги и бросился вниз, на дорогу, на поиски медика. Он быстро нагнал проехавшую повозку – кучер окликнул его, но Фелтон не отозвался, – опередил женщин на ослах и ещё больше ускорился. Долго бежать он не мог и вскоре остановился, чтобы отдышаться. В ушах стучало, а сердце колотилось так, что Фелтон согнулся пополам, и сквозь этот грохот и какофонию тревожных мыслей ему вдруг послышался плеск воды.

Фелтон выбрался к ручью и пошёл вдоль, рассудив, что вода приведёт его в деревню. С каждой сотней шагов ручей становился всё шире, вбирая в себя видимые и невидимые глазу родники с холмов, и наконец разлился настоящей рекой – конечно, не такой широкой, как Вирена, но всё‐таки. В реке плескалась рыба, и можно было вдоволь напиться. Фелтон ополоснул лицо и намочил волосы, чтобы немного охладить перегревшуюся голову. Но за очередным изгибом дороги, выглянув из-за холма, он замер в растерянности.

Перед ним сверкала на солнце огромная масса воды. Он подумал, что видит море: по крайней мере, именно так всегда его представлял. Дух захватило от восторга, и казалось ужасно несправедливым, что Венда не может вместе с ним любоваться этим бескрайним загадочным морем, которого не должно здесь быть. Неужели они всё это время по ошибке шли на юг? Фелтон хотел бы свериться с картой, но карта осталась в мешке рядом с Вендой.

Он сбежал с холма – так торопился, что чуть не полетел кубарем, – и остановился у самой кромки воды. Куда теперь? Дорога разветвлялась, можно было пойти направо, а можно налево. А можно было пойти купаться… Нет! Фелтон потряс головой. Что за бессовестные мысли? Венда там умирает, а он!..

– Эй, стой! Тут опасно. Очень глубоко.

Фелтон обернулся и не сразу сообразил, откуда доносится голос. Привалившись к огромному серому валуну, на земле сидел парень. Кожа незнакомца была такой бледной, что казалась почти белой – совершенно неестественный цвет! Чёрные кудрявые волосы закрывали лоб и уши. Он был босиком, из одежды – лишь свободная рубаха и шорты до колена, а худые руки усыпаны браслетами.

Фелтон чуть не пустился в пляс от облегчения. Он хорошо помнил день, когда, закончив читать глупенькую и во многом непонятную ему «Малышку-крестьянку», раскрыл следующую книгу и с головой погрузился в волшебный мир малого народа Флоры – травников. Парень выглядел точь-в‐точь как один из них. И тогда Фелтон наконец догадался, что за воду обнаружил, и никакая карта не понадобилась. За его спиной разлилось огромное озеро Ласточки.

– Пожалуйста, мне нужна ваша помощь! – Фелтон бросился к травнику, споткнулся и рухнул на камни, лишь в последнюю секунду успев подставить ладони.

Парень поднялся и с сомнением посмотрел на Фелтона.

– Ударился?

– Нет, я в порядке!

Фелтон вскочил, откинул волосы с лица и даже не взглянул на саднящие ладони. Указал на дорогу, исчезающую среди Ангорских холмов.

– Там… моя сестра, и ей очень плохо! Пожалуйста! Я знаю, что травники не уходят далеко от общины, но пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!..

ϝ

Из окна хижины было видно немного: пыльная квадратная площадка перед входом, одичавший сад, древние деревья-раскоряки с ветвями, так и норовившими вспороть ветхую крышу. Раньше они жили здесь вдвоём с Марель, но вот уже полтора года как Айлек не появлялся в старом доме. Кустарники и сорняки заполонили сад, и Айлек почему‐то злился на них, словно они выросли ему наперекор.

За спиной послышался тихий хрип. Айлек обернулся к девушке – она лежала на его постели, закутанная в тёплый плед и шаль. Из-за шали виднелись лишь малиновые щёки и лоб.

– Жарко… – простонала она.

Рыжий мальчишка тут же вскочил со стула, где до этого прилежно читал книгу, и склонился над сестрой. Несколько мгновений Айлек терпеливо наблюдал, как Фелтон разматывает шаль и стаскивает плед, потом остановил его:

– Мы же намазали её особенной натиркой. Это правильно, что ей жарко. Оставь как было.

– Но ты пощупай! Пожалуйста!

Айлек пожал плечами и подошёл к постели.

– На лоб положи руку, – сказал Фелтон. – Я чуть не обожглась!

– Обожглась? – повторил Айлек, но Фелтон словно бы не заметил.

Может, во Флоре сейчас все так разговаривают, а травники просто не знают? Выговор у мальчика тоже был незнакомый, а интонация совсем другая, не как у них в общине.

– Это лекарство травников. Всё в порядке. – Айлек дотронулся до обжигающего лба девушки и прикрыл глаза.

Подушечкой каждого пальца он чувствовал пульсацию, которую ни с чем не спутаешь, – пульсацию жизни. Она была такой мощной, что Айлек напрягся и задрожал, пропуская через себя энергию больной девушки. Земля, деревья – они совсем иначе отвечали на прикосновения. Они ластились к тебе, мягко делились жизненной силой, которая плавно перетекала сквозь пальцы в руку и тело, по капле, по чуть-чуть. Энергия Венды врывалась резко и вонзалась, казалось, в самое сердце: девушка явно очень хотела жить. У Айлека пересохло в горле.

– Ну вот… Я же говорю, что всё отлично, – сказал он Фелтону. – Даже лучше, чем я думал.

Девушка вдруг вытянула руку из-под пледа и положила поверх его ладони. Резко запахло пластырями из водорослей, которыми они обмотали её запястья. Айлек осторожно высвободился и отступил на шаг. Он терпеть не мог этот запах – любимое лекарство травников на все случаи жизни. Айлек считал, что Венде эти пластыри ни к чему, но родители настояли.

– Может, всё‐таки сходим к озеру? – в который раз предложил он Фелтону. Весь день торчать в хижине было невыносимо. Где‐то там, на берегу, Марель гуляла с близнецами, а его приставили смотреть за потеряшками…

Но мальчик покачал головой. Он отказывался отходить от Венды дольше, чем на пару минут, и по ночам не спал, а караулил на втором этаже, куда забирался по приставной лестнице, – «охранял со стратегической высоты», как он выразился. Вряд ли девушка действительно была его сестрой, они совсем не походили друг на друга, но, может, выросли в одной семье?

– Что ж, а я схожу. – Айлек поправил шаль и погрозил Фелтону пальцем. – Только не трогай плед – так ты навредишь ей, а не поможешь.

– Ладно, ладно… – Фелтон поднял с пола книжку и раскрыл, как показалось Айлеку, на первой попавшейся странице. Айлек толкнул расшатанную дверь.

Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, чтобы избавиться от вони водорослей, накрепко засевшей в ноздрях, он направился по тропинке к центру общины. Их старая хижина стояла несколько на отшибе – её давно хотели разобрать, как и прочие соседские дома, однако до сих пор не дошли руки. Теперь вот потеряшки нашли здесь приют.

У травников не было ни стены, ни забора, которые бы непреодолимой чертой отделили их от остального мира. И всё же любому, кто приближался к поселению, и без всяких стен становилось ясно: ты здесь. В общине. В ловушке… Айлек мотнул головой, словно мог отогнать эти мысли, как назойливых насекомых.

Он миновал несколько костровых: на каждые семь-восемь домов полагалось по одной такой площадке, с лавочками и соломенными тюфяками. На костровых ели, проводили обряды и посвящения и принимали редких гостей – принимали, надо отметить, неохотно, словно опасались, что люди Флоры принесут с собой слишком много настоящей жизни. Между костровыми площадками тянулась главная, самая широкая улица общины. Соединяя остальные тропинки, она уводила к просторному хозяйственному двору, вырубленному прямо в скалах Ангорских холмов, где располагались школа, склады и дома старших.

Айлек даже не взглянул в ту сторону – ему нужно было не к холмам, а прочь от них, к пристани и пляжу. Он миновал хозяйственные киоски с кухнями на земляном этаже и террасами под тканевыми навесами на крышах. До обеда было ещё далеко, и киоски стояли пустые: травники были заняты на огородах, на озере, в хозяйственном дворе – где угодно, только не здесь. Сюда жизнь придёт часа через два. Тогда десятки ног взметнут пыль на тропе, террасы заполнятся голосами и смехом, ложки застучат о глиняные миски. Айлек поморщился, представив себе эту суету.

С каждым следующим шагом море Ласточки неторопливо разворачивалось перед ним и подмигивало солнечными искрами. Зеленоватая вода разбивалась о камни, увязала в камышах и выплёскивалась на мелководный пляж. У самого озера Айлек скинул сандалии и пошёл босиком, с удовольствием утопая пальцами ног в сером песке.

Марель сидела в тени гибискуса и плела верёвки: каждый травник обязан был вносить свой вклад в процветание общины. Забота о младенцах лишь частично освобождала от обязанностей; когда же малышам исполнялось двенадцать лунных месяцев, матери и вовсе отдавали их общине – и родители у всех были общие. Во Флоре существовали семьи, Айлек об этом слышал. Но для травников понятие семьи было размытым и призрачным, будто зыбкая радуга после дождя. Айлек не знал, кому из сотен проживавших в общине взрослых он обязан своим появлением на свет. У него была только Марель. Им, конечно, рассказали, что они брат и сестра, потому что связи между близкими по крови строго запретили ещё несколько веков назад. Нельзя было и подумать о том, чтобы…

Нельзя.

– Как там твои дети? – с любопытством спросила Марель, когда он подошёл ближе.

– А твои?

Она кивнула на спящих подле близнецов. Айлек скользнул по ним взглядом и снова повернулся к сестре. Она нахмурилась, и он поспешно улыбнулся – а то снова начнутся упрёки, будто он не любит её детей. Но как тут угодить? Неужели нужно обязательно сюсюкаться, тыкать пальцами в лицо и живот и по сотне раз качать их на руках, как делают все остальные, чтобы это сошло за любовь?

– Присядь ко мне, – попросила Марель. – Закрой глаза.

– Зачем?

Она отложила плетение, откинула длинные волнистые волосы и нетерпеливо похлопала рукой по песку рядом с собой.

– Садись уже.

Айлек опустился на землю.

– Глаза, закрой глаза!

Он повиновался, и нежные холодные пальцы тут же коснулись его шеи. Айлек вздрогнул и склонился в сторону Марель.

– Не надо, не прижимайся. Так неудобно.

Что в этом неудобного? Айлек отстранился и почувствовал нечто тяжёлое на груди.

– Очередной амулет, – догадался он.

– Что значит «очередной»? – Марель убрала руки, и кожаная верёвка впилась ему в шею.

– Не обижайся, только не обижайся!

Марель хихикнула за его спиной.

– Я не такая обидчивая, как ты думаешь, – сказала она. – Сделала тебе оберег на любовь, как обещала, помнишь?

Ещё не хватало!.. Айлек сжал в ладони гладко выточенный камушек. Это был не обычный природный мотив – листок, дерево или капля воды, простые символы, столь важные для травников. На этот раз Марель вырезала и расписала для него синими и лиловыми красками… птицу. Дырка для верёвочки была проделана в одном из распахнутых крыльев, а кончик другого крыла указывал на сердце Айлека.

– Красиво, – сказал он вполне искренне. Впрочем, разве он мог быть неискренен?

Марель зарделась и стала почти одного цвета со своей розовой туникой.

– Я подумала, тебе пригодится. Ты же тоже уже, ну, ты понимаешь… не ребёнок. Скоро и тебе продолжать род, пора выбирать пару. Ты мне не рассказываешь ничего, конечно…

– Да нечего рассказывать, – пробормотал Айлек, отводя глаза.

– Как знаешь. – Марель пожала плечами и склонилась над младенцами. – Просто поверь мне на слово: в мире нет ничего светлее, чем любовь и твои дети – плоды этой любви.

– А что будет, когда ты их отдашь? – не выдержал Айлек.

Марель снисходительно улыбнулась.

– Тогда у меня будет дюжина детей вместо двух. Ведь и у нас с тобой – сотни родителей, разве тебя это когда‐то беспокоило?

– Нет, – честно отозвался Айлек. – Но у меня всегда была ты, и только ты для меня – настоящая семья.

– Семья! Зачем ты всегда всё усложняешь? – усмехнулась Марель.

Такая счастливая, такая… легкомысленная! Это значит – «лёгкая мысль», хорошее качество. Айлеку бы у неё поучиться. Он даже не знал, что ответить. Спорить глупо, ведь ясно, что она права. Это каждый ребёнок знает. То, что Айлека терзает изнутри неведомое чувство, – его вина.

Марель снова взяла в руки плетение. Айлек наблюдал за ней какое‐то время – за плавными, отточенными движениями тонких пальцев. Потом перевёл взгляд на море Ласточки. Другой берег скрывался в синевато-сизой дымке. В хорошую погоду Айлеку казалось, что он его видит, но, возможно, это лишь игры воображения. Противоположный берег был столь же недоступен для травника, как луна.

– Кто‐то кричит, – вдруг сказала Марель. – Тебя зовут?

Айлек прислушался. Погружённый в свои мысли, он не сразу различил звонкий голос. Марель цокнула языком и нагнулась к закопошившимся сыновьям.

– Алек! Але-е-ек!

Айлек торопливо встал и направился в общину, минуя заросли камышей и пустую пристань. Навстречу ему со всех ног нёсся Фелтон – его длинные волосы развевались на ветру, словно огненный шлейф. Обеспокоенные травники выглядывали из окон и дверей; кто‐то даже потянулся на пляж вслед за Фелтоном.

– Всё в порядке! – махнул им рукой Айлек. – Просто больная девочка очнулась.

– Откуда ты знаешь? – поразился запыхавшийся мальчишка.

Айлек заметил, что он тоже был босиком.

– По твоему лицу прочитал, – сказал травник. – И меня Айлек зовут, а не Алек.

Девушка сидела на постели и сжимала чашку с водой. Неужели смогла подняться и сама себе налила? Увидев Айлека, она смутилась.

– Вы мой… медик?

– Лекарь, – кивнул Айлек. – То есть я, конечно, вовсе не лекарь… Любой из нас смог бы тебя вылечить, вот мне и поручили.

– Это Айлек, он принёс тебя в общину, – пояснил Фелтон. – Я же тебя даже с места не могла сдвинуть!

– В какую ещё общину? – пробормотала Венда и тут же, взмахнув рукой и чуть не выронив чашку, воскликнула: – Нет-нет, не говори! Вы травники, да?

Она так светилась от радости, что даже Айлек не смог сдержать улыбки. Он кивнул.

– Я сейчас вернусь! – внезапно выпалил Фелтон и выскочил за дверь.

Айлек проводил его взглядом. Венда глотнула воды из чашки, откинула голову и прищурилась – она пристально рассматривала Айлека. Вероятно, её удивляла, а может, даже отталкивала его внешность. Сам Айлек за два дня успел привыкнуть: лицо у Венды было светлое, но не такое бледное, как у травников, и сейчас, когда жар спал, розовые пятна остались только на щеках. Она была несколько шире в плечах, чем девушки в общине, с крепкими руками и запястьями. Однако прежде всего в глаза бросались, конечно, её светлые волосы, каких здесь не было ни у кого. Они были тонкие и мягкие – Айлек не удержался и потрогал, пока она спала, – цвета мёда. Цвета солнечного винограда, который выращивали на склонах Ангорских холмов.

– Я сняла зелёные браслеты с рук, – сказала Венда. – Они ужасно воняют. Это ничего?

– Правильно, – Айлек оторвался от созерцания её волос и перевёл взгляд на алые губы. – Открой рот, пожалуйста. Я посмотрю горло.

Он развернул её к окну – видно было плохо, но всё же Айлек сумел разглядеть, что ядовитый налёт заметно уменьшился. От налёта и глубокого кашля всегда безотказно помогали жгучая натирка травников и сладкие пилюли. До сегодняшнего утра ему приходилось толочь пилюли в порошок, разводить в воде и давать спящей Венде с ложки, маленькими порциями. Натирку нужно было наносить на спину, грудь и плечи, но тут Айлек стушевался и попросил о помощи одну из родителей-лекарей.

– Что это у тебя? – выпалила Венда, стоило Айлеку закончить осмотр.

Она протянула руку и коснулась синей птицы у него на груди. Айлек вздрогнул, но Венда, похоже, ни капли не смутилась.

– Оберег, – отозвался Айлек, наблюдая, как она водит пальцем по узору на крыльях. – Мы, травники, очень верим… в амулеты, обереги… Это подарок моей сестры.

Венда кивнула.

– У меня есть похожий подарок, – она извлекла из-под туники кулон – серебристый лук с изящной тонкой стрелой, – от подруги. Он очень старый, видишь? Хочешь тоже потрогать?

Металлические предметы были в общине редкостью, и уж точно никто бы не стал тратить металл на обереги. Айлек осторожно коснулся серебряного кулона; он был горячий – нагрелся за пазухой у Венды.

– Фелтон сказал вам, кто мы? – тихо спросила девушка.

– Это и так ясно.

– Почему? – Кажется, она напряглась.

– Вы же не первые потеряшки, которых мы видим. Наверное, вы шли в Набрегу? Можете остаться у нас, пока не поправишься.

Венда закусила губу и отвела глаза. Айлек расстроился – неужели он сказал что‐то обидное или глупое? Глаза у неё были красивые, серебристо-серые. Он не хотел, чтобы она отворачивалась.

– Скажи… а жандармы Флоры здесь бывают? – неожиданно спросила Венда.

– Зачем? Обычно Флору не интересуют наши дела.

– Обычно или всегда? – настаивала она.

Он пожал плечами. Странные вопросы. Захотелось потрогать её лоб, проверить, не вернулся ли жар.