Kitobni o'qish: «Тайна красной пряди»

Как я оказалась в Пайн

Мне кажется, что именно дискомфорт от этого явления возвращается ко мне с наибольшей силой. Конечно, это было ужасно, очень ужасно, но продолжительный, устойчивый, сбивающий с толку дискомфорт моего положения – вот что оставило след. Растущее подозрение, жуткие обстоятельства, мое долгое осознание этого присутствия – все это было необычно, и было немаловажным для роли, которую я каким-то образом сумела сыграть.

В то время я была экономкой у маленькой миссис Брейн. То, как я стала ее экономкой, могло бы послужить мне предостережением. Никто, кроме неопытной, отчаявшейся девушки, не оказался бы в том положении, в котором оказалась я. Я помню сырой, бесцветный день и то, как меня бросало в дрожь при виде его горькой серости, когда я выходила из унылого нью-йоркского пансиона, чтобы начать свои унылые, унизительные поиски работы. Я помню пустоту в кошельке и животе и тупость в голове. Я даже помню, как удивлялась, что волосы, такие ярко-золотисто-рыжие, как у меня, могут сохранять пламя в таких условиях. И на полпути вниз по улице, я помню порядочную, одетую в черное женщину, которая коснулась моей руки, пристально посмотрела мне в лицо и сказала, – вам сообщение, мадам.

Она убежала так быстро, что я не успела вскрыть конверт, а она уже скрылась за углом.

В конверте лежал листок белой бумаги, на котором было аккуратно выведено пером и чернилами: “Отличная вакансия в Пайн, Пайн-Конус, Нью-Йорк. Миссис Теодоре Брейн нужна экономка. Подайте заявку немедленно”.

Сообщение вообще не было подписано. Я подумала: “В конце концов, кто-то думает обо мне. Возможно, какой-нибудь старый друг моего отца прислал ко мне слугу с этим посланием”. Я вернулась в свою спальню на третьем этаже и сразу же написала, предлагая свои услуги вместе с рекомендациями миссис Брейн. Два дня спустя, в течение которых все мои попытки найти место полностью провалились, пришло письмо на хорошей бумаге, написанное легким наклонным почерком:

Пайн

Моя дорогая мисс Гейл,

Я с удовольствием попробую вас в качестве экономки. Я думаю, вы найдете это место удовлетворительным. Это небольшое хозяйство, и ваши обязанности будут легкими, хотя я очень нездорова и должна обязательно предоставить вам все подробности управления. Я хочу, чтобы вы ели вместе со мной. Я буду рада вашему обществу. Жалованье – сорок долларов в месяц.

Искренне Ваша,

Эдна Уортингтон Брейн

И, к моему восторгу, она вложила в конверт аванс за первый месяц. Интересно, много ли таких чеков покрыто следами от слез? Мой был, когда я обналичила его в банке на углу.

Три дня спустя я уже ехала в Пайн.

Местность, в основном плоская и песчаная, с чахлыми соснами и негритянскими хижинами, с обветшалыми полями кукурузы и картофеля, была печальна под низким влажным небом, но сердце мое было в восторге от чувства приключений, всегда сильного во мне, и я читала обещание между строк любезной записки миссис Брейн.

В ту ночь я хорошо выспалась на своей полке и на следующий день благополучно добралась до Пайн-Конуса. Единственным моим опытом было довольно раздражающее, скрытое внимание мужчины в поезде. Вид у него был довольно приятный, и, хотя он старался скрыть свое пристальное внимание, оно было неприятно непрестанным. Я была рада, что оставила его в поезде. Я увидела его лицо, глядевшее на меня из окна, и поймала любопытное выражение, когда забралась в коляску, присланную мне навстречу из Пайн. Это был взгляд сильного волнения и, как мне показалось, почти тревоги. Кроме того, его пальцы вытащили из кармана записную книжку, и он принялся писать в ней, когда поезд тронулся. Я не могла отделаться от нелепой мысли, что он делает заметки обо мне.

Я никогда раньше не бывала на Юге, и эта местность произвела на меня впечатление самой пустынной из всех, что я когда-либо видела. Дорога вела нас прямо через ровные поля к невысокому, похожему на облака сосновому склону. Мы проехали через маленький городок, опустошенный бедностью и мрачный, с негритянскими лицами, в которых не было ничего веселого, что я связывала с их расой. Эти мужчины и женщины приветствовали нас, конечно, но довольно мрачно, не без изящества и даже некоторого величия. Немногие белые выглядели беднее черных или были менее способны скрывать свою бедность.

Моим кучером был седой негр, дружелюбный, но, как я вскоре обнаружила, совсем глухой. Он очень хотел поговорить, но так часто неправильно истолковывал мои выкрикнутые вопросы, что я сдалась. Я узнала, по крайней мере, что нам предстоит восьмимильная поездка; что за сосновым лесом есть болото; что летом климат ужасно нездоровый, так что большинство хозяев дезертирует, но что миссис Брейн всегда остается, хотя и отсылает своего маленького сына.

– Маленький хозяин Робби, он уже вернулся. Мы все рады его видеть. Джес создает мир развлечений, чтобы ему было весело.

Я тоже была рада присутствию ребенка. Веселый маленький мальчик – хорошая компания, и его легко завоевать экономке с ключами от кладовой в руке.

– Миссис Брейн – инвалид? – был, помнится, один из моих вопросов, на который я получила любопытный ответ.

– О нет, мисси, не сказать, чтобы робкая, не робкая. Это просто вид, ничего не значащий. Она настоящая маленькая леди. Нет, мисси, не думай об этом. Никто из нас не робок, нет, в самом деле.

И он отвесил доблестный поклон головой и подрезал своего жирного серого коня, демонстрируя великую доблесть. Очевидно, он принял мое слово “больной” за “робкий”, но речь была странная и дала мне пищу для размышлений.

К тому времени, как мы добрались до невысокой сосновой гряды, наш разговор подошел к концу, и мы молча побрели по тяжелому песку во мрак, прочь от нее и вниз, во внезапную сырость болота. Это была странная местность: затхлый ручей под высокими крутыми берегами извивался под искривленными, раскидистыми деревьями, покрытыми мертвенно-серым мхом. Все было серым: небо, дорога, деревья, земля, вода. Воздух был серым и тяжелым. Я старалась не дышать им и была рада, когда мы вышли на открытое песчаное пространство. Дальше был подъем и еще больше деревьев, ворота, заросшая сорняками подъездная дорожка, и через несколько минут мы остановились перед большим квадратным белым домом. У него было шесть длинных колонн от крыши до земли, пересекаемых на втором этаже балконом. Окна были большие, потолки, очевидно, очень высокие. На самом деле это был типичный южный дом, который я видела на фотографиях. Величественный и не лишенный красоты, хотя этот дом выглядел нуждающимся в уходе.

Я очень нервничала, когда переступила порог и дернула за звонок. Руки у меня были холодные, а в горле пересохло. Но едва дверь отворилась, как я оказался почти в объятиях маленькой, бледной, смуглой женщины в черном, которая выбежала в высокий холодный холл, взяла меня за обе руки и заговорила самым сладким голосом, какой я когда-либо слышала.

– О, мисс Гейл, я действительно рада вас видеть. А теперь заходите и выпейте со мной чаю. Мой маленький мальчик и я ждали вас с нетерпением с трех часов. Джордж, должно быть, просто потакал старой лошади. Они оба так стары, что потакают друг другу, наверное, из чувства товарищества.

Она прошла передо мной через двойную дверь, волоча за собой шарф, и я вошла в приятную старомодную комнату, заставленную вычурными маленькими украшениями и большой мебелью.

Пол комнаты был покрыт толстым ковром, а на стенах красовались темные обои, но сама комната освещалась ярким открытым огнем углей. Свет отражался в высоко висящей люстре с длинными хрустальными подвесками, а под ней стоял маленький мальчик. Мое сердце сжалось при виде его, он выглядел таким маленьким и хрупким.

– А вот и наш новый друг, Робби, – сказала миссис Брейн. – Подойди и пожми ей руку.

Я взяла его липкую ручонку и поцеловала желтоватое личико. Ребенок поднял голову. Такого безмолвного, внезапного ужаса я никогда не видела в глазах ребенка. Надеюсь, и никогда больше не увижу. Я отступила назад, наполовину испуганная и обиженная, потому что я люблю детей, и дети любят меня, и это маленькое, болезненное существо я страстно желала прижать к своему сердцу.

– Робби! – Воскликнула миссис Брейн. – Робби, дорогой! Он очень робок, мисс Гейл, вы должны его извинить.

Она не видела этого взгляда, только сжимающийся жест. Он был гораздо хуже, чем “робкий". Но я была слишком ошеломлена, чтобы говорить. Я отвернулась со слезами в глупых глазах и молча сняла шляпу и пальто, заправив выбившуюся прядь волос. Ребенок забрался к матери на колени и прижимался к ней, а она смеялась и уговаривала его. Под ее ободряющими взглядами он осмелился поднять глаза, затем откинулся назад, напрягся и закричал, указывая на меня, – это ее волосы! Посмотри на ее волосы!

Несколько мгновений его мать пребывала в полном смятении, потом снова засмеялась, виновато посмотрела на меня и, укачивая бедного испуганного ребенка на руках, сказала, – о, мисс Гейл, мы не привыкли к такому великолепию в нашем старом доме. Ну же, Робби, дорогой, не все женщины такие маленькие, черные и унылые, как твоя бедная мама. Я позволю ему забиться в угол, мисс Гейл, пока мы будем пить чай, а потом он привыкнет к вашей красоте и этим чудесным волосам на расстоянии.

Когда я подошла, ребенок убежал от меня и забился в дальний угол комнаты, из которого испуганно выглядывало его маленькое белое личико.

Миссис Брейн разливала чай и без умолку болтала. Было очевидно, что она очень страдала от одиночества. По ее глазам было видно, что она слишком долго жила воспоминаниями. Меня охватило горячее желание подбодрить и защитить ее. Она была такой маленькой и беспомощной.

– С тех пор как умер мой муж, – сказала она, – у меня действительно не хватило смелости уехать. Трудно вырвать корни, и, кроме того, есть старые слуги, которые полностью зависят от меня. Если я уйду, это просто уничтожит все их существование. И я не могу позволить себе платить им пенсию. – Тут она сделала паузу и рассеянно добавила, – по крайней мере, пока.

Интересно, ожидала ли она богатства? Ее фраза говорила сама за себя.

– Кстати, – продолжала она, – вы должны познакомиться с Делией, Джейн и Энни. Отныне это ваше дело. Делия – кухарка, а Энни и Джейн делают всю остальную работу. Я расскажу вам о них, чтобы вы могли понять их причуды. Они действительно старые друзья и верны, как сама верность. Иногда, – она засмеялась глухим смехом, который звучал так, словно давно не употреблялся, – я удивляюсь, как, черт возьми, я могла бы избавиться от них.

Она с юмором рассказала мне о трех старухах, которые работали в Пайн. Едва она закончила, как вошла Джейн. Это была женщина толстенькая, маленькая, морщинистая, с седыми кудрями, с поджатым лицом и маленькими, блестящими, тревожными глазками. И снова меня поразил вороватый, испуганный вид, который носили все в Пайн, кроме Джорджа, цветного кучера, с его бравадой.

Джейн была представлена мне и довольно мрачно поздоровалась. Тем не менее, я подумала, что она тоже, по-своему, рада меня видеть.

– Вы ведь не держите цветных слуг в доме, миссис Брейн? – спросила я, когда Джейн убрала чайные принадлежности, и мы поднялись наверх.

– О, мерси, нет! Из всех несчастных, суеверных, робких существ негритянки – самые несчастные. Я не хотела бы, чтобы кто-то был со мной в доме в течение даже одной ночи. Это ваша комната, мисс Гейл. Она находится в старой части дома, в том, что мы называем северным крылом. Напротив вас, вдоль коридора, находится детская Робби, которую мой муж раньше использовал как кабинет. В этом конце дома есть глубокие окна. Вы больше нигде не увидите этих подоконников в Пайн. В этом конце дома двойная стена. Я думаю, что старая северная стена сгорела, или была снесена, и прежний владелец просто построил еще одну стену. Возможно, он думал, что это сделает этот конец дома теплее и более защищенным от непогоды. Какова бы ни была причина, я думаю, что это делает эти конечные комнаты очень красивыми. Нет ничего лучше глубокого окна, не так ли? Надеюсь, вам понравится ваша комната.

Я была уверена, что так и будет. Она была действительно очень свежей и красивой, казалось, что ее недавно переделали, потому что обои, циновки, слой белой краски на деревянной обшивке, муслиновые занавески – все было в полном порядке. Когда миссис Брейн ушла, я подошла к окну и выглянула наружу. Из окна открывался очаровательный вид на старый сад, все еще усыпанный поздними осенними цветами и розами, которые цвели здесь, вероятно, всю зиму. Великолепная магнолия почти касалась ветвями окна. Чуть ниже стояла красивая беседка, увитая розами и жимолостью. Я глубоко вдохнула мягкий ароматный воздух. В ту ночь я была очень счастлива, очень благодарна за ту жизнь, к которой меня призывали Небеса.

Что-то в доме

Внизу маленькая комната, выходившая из гостиной, была отведена мне миссис Брейн под мой кабинет. Сюда каждое утро Джейн, Энни и Делия приходили ко мне за приказаниями.

Прошло две недели после моего приезда, все шло гладко и без происшествий, когда раньше обычного раздались шаги и стук в дверь этой комнаты. Мое “Войдите” служило для того, чтобы впустить всех трех старух, наступавших друг другу на пятки. Их вид был таким странным и нелепым, что я с трудом удержалась от смеха.

– Ну, – сказала я, – в чем дело?

Маленькое, круглое, сморщенное личико Джейн сморщилось и заморгало; флегматичная, квадратная фигура Энни была просто символом упрямого страха; Делия, длинная, худая и сутулая, с узловатой рукой, ощупывающей ее отвисший рот, подошла ко мне шаркающей походкой.

– Мы уходим мэм, – заныла она. От изумления я снова опустилась на стул.

– Делия!

Делия физически дрожала, ее белесо-голубые глаза слезились, но дух страха овладел ею полностью.

– Ничего не могу поделать, мэм, я сама была в этом доме прошлой ночью.

– Но это невозможно! Оставить миссис Брейн вот так, без предупреждения, без времени, чтобы найти кого-нибудь еще? Ведь только на днях она говорила: "Не понимаю, как бы я могла от них избавиться, даже если бы захотела".

Я хотела задеть их чувства, и мне это удалось. Все три странных старых лица вспыхнули.

– Ну, она нашла дорогу, вот и все, – пробормотала Делия.

– Что случилось? – Потребовала я ответа. – Это из-за меня?

– Нет, – тут же последовал ответ. – Вы лучший управляющий из всех, что у нас были, и вы добрая молодая леди. – Этот комплимент исходил от Делии, самой приветливой из троих. – Но дело в том, что…

Пауза, и испуг, который они, должно быть, испытали, заставил их всех побледнеть, задыхаться и говорить невнятно, как рыбы, изгнанные из тусклого мира их привычной жизни. Испуг передался немного и мне.

– Да? – Спросила я немного неуверенно.

Потом Энни, флегматичная дама, вышла вперед.

– В доме что-то есть.

При этих словах все трое сблизились.

– Мы уже давно подозреваем это. Те домработницы ни за что не покинули бы хорошее место и добрую хозяйку так быстро. – Делия подхватила рассказ. – Но мы, детка, не верили, думали, что это какая-то глупость. Но, мисс, это не так.

С минуту я молчала, глядя на них и чувствуя, признаюсь, некоторую растерянность.

– Тогда в чем же дело? – Резко спросила я.

– Это что-то, – вмешалась в разговор Джейн.

– Или кто-то, – добавила Энни.

Я постучала по столу. – Что-то или кто-то делает что? Где это делается?

– По всему дому, мисс. Но особенно в старой части, где живут наши слуги. Вот где это случилось с теми домработницами днем, и вот где это случилось с нами прошлой ночью.

– Ну, давайте, давайте! – нетерпеливо сказала я. – Что с вами случилось прошлой ночью?

– Делия вчера поздно вечером пекла хлеб на кухне, – сказала Энни.

– О, пусть Делия сама расскажет, – настаивала я.

– Но, мэм, сначала это случилось со мной. Я собиралась спуститься, чтобы помочь ей. Она так опаздывала, и у нее болела голова. Поэтому я надела халат и пошла по коридору к задней лестнице. Как только я подошла к повороту, мэм, в темноте, я так привыкла к этому, что даже не зажгла свечу, кто-то прошел мимо меня, как дуновение холодного воздуха, и волосы у меня встали дыбом!

– Другими словами, на тебя налетел холодный ветер, да? – Презрительно сказала я.

– Нет, мэм, там были шаги, более медленные, легкие шаги, которые были не так приятны мне, как дуновение воздуха.

Я ничего не могла понять. Вмешалась Делия.

– Она вошла в кухню, белая как мука, и мы вместе легли спать. Но едва мы легли в постель, как вошла Джейн, дрожа так, что свечное сало разбрызгалось по всему полу – вы сами можете это увидеть сегодня.

– А что случилось с Джейн? – Спросила я с усмешкой.

– Я лежала в постели, мисс, в темноте, немного бодрствуя, и услышала, как позади меня, в стене, кто-то громко вздохнул.

Я со смехом откинула голову. – Ах вы, глупые женщины! И это все? Уж не хотите ли вы сказать, что сквозняк холодного воздуха, падающая штукатурка или крыса в стене прогонят вас на старости лет из хорошего дома в мир?

– Подождите минутку, мисс, – воскликнула Делия, – есть еще кое-что.

Я ждала. Это что – то еще, казалось, было трудно сказать.

– Давай ты, – выдохнула наконец Делия, подталкивая Энни, которая сглотнула и заговорила с необычной быстротой.

– Робби заболел вчера вечером, ближе к утру. У него были ночные кошмары, сказала Мэри (Мэри была няней Робби, с которой в то время я почти не виделась), и она никак не могла успокоить его. Он говорил о даме с рыжими волосами, – они посмотрели на меня краешком глаза, и я почувствовала, как мое лицо вспыхнуло, – даме, которая стояла над ним … Ну! невозможно рассказать о причудах такого нервного ребенка, как он! Как бы то ни было, Мэри искала грелку, а мы, бодрые и нервные, хотели ей помочь. Мы с Делией пошли выпить горячего молока, а мы с Мэри снова вместе поднялись наверх из кухни и направились в детскую. А теперь, мисс, – они снова прижались друг к другу, и в горле у Энни что—то странно щелкнуло, – когда мы дошли до поворота коридора, мы увидели, как что-то выскочило из детской, быстро и тихо, и прыгнуло вниз по коридору и скрылось из виду. Мы с Делией, уже будучи напуганными, убежали в свою комнату, но Мэри она быстро добралась до детской, и там она нашла Робби почти в припадке, так что он не мог кричать, дергался, вертелся и закатывал глаза. Но когда она, наконец, успокоила его, это была та же самая история: дама с рыжими волосами, которая подошла и встала над ним, это был его постоянный кошмар, но мы все трое видели, как эта тварь выскочила из его комнаты.

– Почему Мэри не пришла предупредить? – Спросила я через несколько минут. За это время я преодолела, во-первых, некоторое чувство страха, вызванное не столько рассказом, сколько взглядом светлых глаз Делии, и, во-вторых, очень сильное чувство гнева. Я не могла отделаться от ощущения, что они наслаждаются этим бесконечным повторением “леди с рыжими волосами”. Неужели эти глупые создания подозревают меня в том, что я играю отвратительные трюки, чтобы напугать ребенка?

– Ну, Мэри, сегодня утром она выглядит довольно худой, – сказала Энни, – но она молода и отважна, и она говорит, что, может быть, нам просто показалось, что эта штука вылезла из детской, и, во всяком случае, она из тех, кто не оставит своего подопечного. Она так любит Робби.

– По-моему, мне нравится эта Мэри, – сказала я. Затем, оглядев их как можно презрительнее, я холодно продолжила, – хорошо, я передам ваш рассказ миссис Брейн. Я скажу ей, что вы хотите немедленно уехать. Нет, не тратьте больше времени. Делайте свою работу и будьте готовы упаковать чемоданы. Я думаю, миссис Брейн будет рада, если вы уедете.

Но я была очень удивлена, обнаружив, что оказалась права. Миссис Брейн почти охотно согласилась и даже, казалось, почувствовала облегчение.

– Во что бы то ни стало, соберите их как можно скорее. Я дам объявление, чтобы муж и жена заняли их места. Боюсь, что это будет довольно тяжелая работа для Мэри и вас какое-то время, так как я просто не допущу в дом ни одного из этих негров. Но…

Я нисколько не возражала против тяжелой работы и, сказав ей об этом, поспешила сообщить о результатах своей беседы, во-первых, Энни, Делии и Джейн, которые, к моему удовлетворению, казались не только потрясенными, но и обрадованными готовностью, с которой их отпустила хозяйка, а во-вторых, Мэри, няне.

Мэри

Я нашла Мэри с Робби в саду. Она встала со своего деревенского стула под большой магнолией и поспешила мне навстречу, скорее для того, чтобы отвлечь меня от своего подопечного, чем для того, чтобы сократить мою прогулку.

Ей не нужно было переживать. Я достаточно остро ощущала дневной страх Робби передо мной, но то, что я вызывала ужасные сны о рыжеволосых женщинах, склонившихся ночью над его кроватью, наполняло меня настоящим ужасом перед ребенком. Я бы ни за что на свете не приблизилась к нему.

Я остановилась и стала ждать Мэри.

Она выглядела свежей и крепкой, как какое-нибудь живучее цветущее растение, ничего “острого” в ней не было, насколько я могла разглядеть: невысокая и подтянутая, с круглыми преданными глазами, круглым румяным лицом, задиристым носом и бульдожьей челюстью – не красавица, конечно, но такая надежная и приятная на вид, какой ее могли сделать здоровье, честность и чистота. Я радовалась ей в то утро, и даже в то худшее время, когда ее доверие ко мне немного пошатнулось.

– Мэри, – сказала я, – вы не могли бы уделить мне минут пять? Мне нужно многое вам сказать.

Она оглянулась на Робби. Он был занят, играя палочками на гравийной дорожке.

– Да, мисс. Конечно.

И я завладела ее спокойным, полным вниманием.

– Значит, сегодня утром вы не перепугались до полусмерти? – Спросила я.

Она не улыбнулась мне в ответ, но покачала головой.

– Нет, мисс Гейл, – твердо сказала она, – хотя я видела, как эта тварь вышла из детской. Но это могла быть ангорская кошка миссис Брейн. В такие моменты, когда человек немного расстроен, вещи могут казаться в два раза больше, чем они есть на самом деле, а что касается кошмара Робби, то, как я понимаю, это ничего не значит, кроме того, что когда-то, когда он был еще младенцем, какая-то рыжеволосая женщина сильно напугала его. Во всяком случае, он ужасно нервный малый, и в его поведении есть страшная тайна. Поначалу он мне почему-то не нравился, такой странный. Но теперь, и тут она улыбнулась с искренним сиянием, нужно нечто большее, чем призрак, чтобы отпугнуть меня от заботы о нем. И к тому же испуганный призрак.

– Вы знаете, что Делия, Энни и Джейн сегодня уезжают?

Мэри подняла руки и открыла голубые глаза.

– Мой Бог! Бедные, глупые женщины! Простите, мисс Гейл, но я никогда не видела таких трусов. Эти домработницы и их нервы!

– Экономки, Мэри?

– Да. Этим летом у нас их было три. Это были самые одинокие и нервные женщины, каких я когда-либо видела. Первая не могла заснуть, потому что слышала шаги над головой; вторая чувствовала, что кто-то прошел мимо нее в коридоре; третья не хотела говорить, в чем дело, она боялась больше всех. Вы молодая и мужественная леди. Я рада этому, потому что считаю, что такая утонченная леди, как миссис Брейн, должна иметь в своем доме мир и покой. А теперь, мисс, я сделаю все, чтобы помочь вам, пока вы не найдете кого-нибудь, кто займет место этих женщин. Я умею хорошо готовить, стирать и не пренебрегать своим Робби.

Я отбросила мысль о трех экономках.

– О, Мэри, спасибо! Вы просто великолепны! Миссис Брейн говорит, что собирается обзавестись мужем и женой.

– Вот и хорошо. Вот что нам нужно – мужчина, – сказала Мэри. Она была подчеркнуто старомодной женщиной, то есть женщиной, вполне способной на любой вид героизма, но никогда не чувствующей себя в безопасности, если в доме нет мужчины. – Эти черные люди, по-моему, хуже призраков. Не то чтобы они часто заходили, но одна из горничных просила, чтобы Джорджу разрешили спать в доме. Я и сама была против. Теперь вы можете положиться на меня, мисс.

Я была почти нелепо благодарна ей, отчасти потому, что ее отвага успокоила мои нервы, которые немного расшатали утренние события, а отчасти потому, что я была рада, что она не разделяла странного предубеждения Робби. Я вернулась в дом, полностью собравшись с духом, и смотрела, как три старухи уходят, не испытывая ни малейшей боли.

Тем не менее, это описание других домработниц неприятно задержалось в моей памяти.

Пол Дебни

– Я буду рада добраться до этой кухни, – сказала Мэри, когда мы спустились вниз, чтобы осмотреть место наших импровизированных трудов. – Эти старухи были ужасно беспечны. Здесь хватило бы еды, чтобы прокормить целую армию. Я бы не удивилась, мисс, если бы кто-нибудь из этих негров со стороны пришел сюда и приготовил прекрасный обед, а миссис Брейн об этом бы и не узнала.

– Осмелюсь сказать, – сказала я, с неподдельным удовольствием осматривая светлое, веселое место, – но, во всяком случае, Делия была чистой старой душой. Все блестит, как новая булавка.

– Снаружи, мисс, – сказала она, – но это белая гробница, посмотрите сюда на минутку. Там есть шкаф, который просто ужасен.

Она распахнула низкую дверь в дальнем конце кухни, и я, наклонившись, заглянул внутрь.

– Ну, – сказала я, – его использовали как склад для старого хлама. Один конец – просто груда сломанной мебели и старой техники. Здесь пришлось бы хорошенько поработать. Я сомневаюсь, что женщина смогла бы сдвинуть большую часть хлама. Я думаю, Делия пыталась, потому что вижу, что все сдвинуто с мертвой точки. Дайте мне свечу. Вы продолжай печь хлеб, а я пока поработаю здесь. Я могла бы кое-что сделать, чтобы все исправить.

Мэри зажгла свечу и протянула ее мне, а я принялась рыться в куче сломанных инструментов, кастрюль и чайников, старых садовых инструментов. Здесь была даже газонокосилка. Как она сюда попала и зачем ее сюда положили? Я толкнула ее и обнаружила, что она тяжело, но очень тихо откатилась в сторону. От усилия я немного потеряла равновесие и уперлась рукой в стену. Но стена исчезла во влажной темноте, и я упала. В узком, низком конце чулана под лестницей не было стены, только дыра.

– О, мисс, – крикнула Мэри, подходя к двери с руками, перепачканными мукой, – миссис Уотсон! Миссис Брейн просит вас, пожалуйста, принести чай в гостиную. Там, кажется, компания, а мои руки в тесте.

Я вышла, слегка потрясенная своим падением, немного озадаченная этим шкафом с его темным открытым концом, так тщательно защищенным массой тяжелых вещей. Тогда-то я впервые по-настоящему заподозрила, что в Пайн что-то не так. Я ничего не сказал Мэри. Ее спокойное, жизнерадостное здравомыслие было бесценно. Я поспешно вымыла свои ржавые, пыльные руки, пригладила волосы, приготовила чайный поднос и поднялась наверх.

Миссис Брейн принимала в гостиной двух мужчин.

Я вошла и поставила поднос на маленький столик рядом с миссис Брейн. Сделав это, я взглянула на двух мужчин. Один из них был высокий, плотный мужчина с седыми волосами и седой бородой, с задиристыми манерами, которые противоречили доброму выражению его глаз. Он мне сразу понравился. Другой почему-то произвел на меня гораздо менее благоприятное впечатление. У него был вид ленивого безразличия, большие, скромные глаза, черные волосы, очень гладко причесанные, и низкий, уничижительный, приятный голос. Он бросил на меня небрежный взгляд, когда миссис Брейн очень любезно представила меня – она сделала из меня скорее гостя, чем экономку, – и снова опустил глаза на чашку, зажатую в его длинных тонких руках. Однако я успела заметить, что его зрачки внезапно расширились. В остальном выражение его лица не изменилось, да и с какой стати? Но это необъяснимое выражение его глаз вызвало у меня неприятный шок.

– Мистера Дебни, – говорила миссис Брейн, – прислала миссис Родман, одна из наших дальних соседок, чтобы оживить нашу скуку. Он хочет изучить русскую библиотеку моего мужа, а так как мой муж особо просил, чтобы его книги не давали взаймы, то это означает, что мы будем очень часто видеться с мистером Дебни. Доктор Хаверсток осматривает Робби. Нервы бедняги в очень плохом состоянии.

– Вы позволите мне взглянуть на него, не правда ли? – пробормотал юный Дебни. – Я обожаю маленьких детей.

– О, – громко рассмеялся большой доктор, – любой, у кого нет рыжих волос, может увидеть Робби. Я слышал, что он яростно возражает против рыжих волос, а что насчет мисс Гейл? У нее очень красивые рыжие волосы.

Конечно, это было дружеское поддразнивание, но оно беспричинно разозлило меня, и я почувствовала, как краска приливает к моему бросающемуся в глаза лицу. Тем более что мистер Дебни смотрел на меня с возрастающим интересом.

– Как странно! – сказал он.

– Не могли бы вы проводить мистера Дебни в библиотеку, когда он закончит пить чай, мисс Гейл? – Спросила миссис Брейн в своей милой манере. – Я бы хотела еще немного поговорить с Робби и доктором Хаверстоком, если позволите, мистер Дебни. Покажите ему картотеку, мисс Гейл. Спасибо.

Это была неприятная обязанность, и я намеревалась сделать ее как можно короче. Я не рассчитывала на способности молодого мистера Дебни быть артистом.

Он начал говорить, когда мы пересекли холл.

– Великолепный дом, не правда ли, мисс Гейл? Такое место, о котором вы читали и хотели бы написать, если бы у вас был дар. Вы когда-нибудь бывали на Юге?

– Нет, – обескуражено ответила я.

– Я очень хорошо знаю здешнюю местность. Много ли вам удалось обойти?

– Естественно, нет. Как экономка…

На мгновение, когда мы вошли в библиотеку, он стоял, мрачно глядя вниз; теперь он вдруг бросил на меня откровенный веселый взгляд и рассмеялся.

– О, – сказал он, – это абсурдно, слишком абсурдно, я имею в виду, что вы экономка. Вы просто играете в нее, не так ли?

– В самом деле, мистер Дебни, – сказала я, – я не очень склонна претворяться кем-либо. Я искренне стараюсь зарабатывать себе на жизнь. Картотека вон там, между передними окнами. Что-нибудь еще?

– Я был груб? – Спросил он с нелепым мальчишеским видом. Я не хотел этого. Но вы же не станете возражать, если люди это заметят?

Я попала в эту маленькую ловушку.

– Заметят что?

Я не могла удержаться, чтобы не спросить его.

– Ну, – сказал он, – совершенно неуместно, что вы вообще экономка. Думаю, именно это и напугало Робби.

Теперь в его голосе звучали странные нотки, раздражение. Он пытался быть неприятным? Я не могла разглядеть этого молодого человека. Я отодвинулась.

– Мисс Гейл, – он снова стал совершенно отстраненным и небрежным, – я вынужден задержать вас на минутку. Видите ли, этот книжный шкаф заперт.

– Я спрошу миссис Брейн.

Мистер Дебни был занят каталогом, но по какой-то причине у меня всегда было кошачье чутье в таких делах, и я почувствовала, что он только что вернулся на место и хочет, чтобы я поверила, что он провел там все время моего отсутствия.

– Эти другие экономки, – сказал он, – не очень-то старались зарабатывать себе на жизнь, не так ли? Миссис Брейн рассказывала мне…

– О, – улыбнулась я, несколько удивленная тем, что миссис Брейн была так откровенна. При мне она никогда не упоминала о других экономках. Это были очень нервные женщины. Но я не такая.

Он повертел ключ в руке, посмотрел вниз, потом застенчиво поднял на меня глаза. У него был самый обезоруживающий и внушающий доверие взгляд.

– Нет, – сказал он, – вы спокойны. Здорово иметь крепкие нервы. Вас не так-то легко напугать. – Затем, повернувшись к книжному шкафу, он резко добавил, оглядываясь на меня, – вы что-нибудь знаете о России?

– Нет, – ответила я, – то есть очень мало. – Были причины, по которым эта тема была мне неприятна. Я снова отодвинулась.

Он открыл книжный шкаф.

– Фу! – Сказал он. – Здесь пыль веков! Мне придется попросить миссис Брейн позволить вам…

Я вышла и закрыла за собой дверь.

Но мне было не так-то легко отделаться от решимости молодого Дебни видеться со мной чаще. В тот же вечер миссис Брейн попросила меня по утрам вытирать пыль с книг ее мужа и каталогизировать их. Сначала я боялась этих часов с нашим гостем, но с каждым днем я все больше и больше наслаждалась ими. Я обнаружила, что говорю с мистером Дебни свободно, больше о своих мыслях и фантазиях, чем о своей жизни, в которой слишком много болезненного. И поначалу он был самым откровенным и обаятельным собеседником. Я была молода и одинока, у меня никогда не было такого приятного общения. Что ж, нечего извиняться за это, пытаться объяснить, ходить вокруг да около, я впустила его в свое сердце. И мне показалось, что его сердце начало двигаться навстречу моему. Иногда в его глазах появлялось странное выражение беспокойства.

Эта озабоченность мешала мне думать о других вещах. Я все время перебирала вчерашний разговор с мистером Дебни, планировала завтрашний, наслаждалась сегодняшним. Примерно через неделю хозяйка положила конец тому, что называла “короткими приездами и долгими отъездами Пола Дебни”, и пригласила его погостить у нас. Он согласился, и я была невероятно счастлива. Впервые за всю свою печальную жизнь я почувствовала себя очень молодой. Я помню этот период как нечто вроде темной зеленой полосы в долгом, ужасном, каменистом путешествии. Он появился тихий, тенистый участок, но быстро исчез.

Только не днем, мэм

Труды Мэри и мои длились недолго. В конце недели многообещающая пара подала заявку на должность, описанную в объявлении миссис Брейн. Однажды утром они подъехали к дому в наемном экипаже, и мы с миссис Брейн беседовали с ними в моем маленьком кабинете. Они были англичанами, и у них было несколько превосходных рекомендаций. Конечно, они были довольно старомодными, датируемыми временем, предшествовавшим браку пары, но они объяснили, что долгое время жили на свои сбережения, но теперь более высокая стоимость жизни заставила их снова пойти на службу.

Женщина была бы очень красива, если бы не недостаток в пропорциях: ее лицо было слишком большим. Кроме того, в больших глазах с тяжелыми веками не было никакого выражения. Ее муж был самый сдержанный тип английского слуги, какого только можно было себе представить, с бакенбардами и маленьким, тонкогубым, слегка впалым ртом. Глаза у него были такие маленькие, что их почти не было видно на длинной узкой голове. Однако их общий вид был вполне презентабельным, а манеры не оставляли желать лучшего. Особенно ко мне они относились так почтительно, так покорно, так охотно служили, что меня это почти смущало. У них была странная манера пристально смотреть на меня, как будто они ждали какого-то сигнала. Иногда мне казалось, что где—то глубоко под раболепием этих двух пар глаз скрывается скрытое выражение чего-то, что я не могу точно перевести, возможно, страх или … как бы это выразить? своего рода страшное осознание тайного понимания. Возможно, нет лучшего способа описать это, чем сказать, что я не была бы удивлена, если бы, быстро взглянув в большое, пустое, красивое лицо женщины, я увидела бы подмигивание. И она ожидала, что я пойму ее подмигивание.

Конечно, все эти впечатления у меня появились не сразу, а через несколько дней. Однажды, и только один раз, Генри Лорренс, новый человек, совершил настоящую дерзость. Я была занята в библиотеке своей нескончаемой, но восхитительной работой по вытиранию пыли и расстановке книг мистера Брейна в обществе Пола Дебни и, услышав голос Мэри, с тревогой зовущей из сада “мисс Гейл”, внезапно вышла в холл. Генри стоял у двери в библиотеку и ничего не делал, хотя в руке у него, несомненно, была тряпка. Он нисколько не смутился, увидев меня; напротив, это неописуемое выражение взаимопонимания или ожидания взаимопонимания прочно овладело его лицом.

– Я вижу, вы не спускаете с него глаз, мадам, – тихо сказал он, кивнув в сторону комнаты, где я оставила мистера Дебни.

Я, конечно, была раздосадована, и, наверное, это отразилось на моем лице. Мой упрек, однако, не был столь суров, чтобы вызвать такое выражение страха. Генри побледнел, его тонкие, расплывшиеся губы, казалось, никак не могли собраться вместе. Он пробормотал жалкие извинения и растаял в коридоре.

Помню, я простояла несколько минут, глядя ему вслед, а когда, обернувшись, увидела, что мистер Дебни последовал за мной к двери и наблюдает за мной и за удаляющимся человеком, я почувствовала явное и беспричинное раздражение.

Он тоже растворился в комнате, а я вышла в сад, чтобы повидать Мэри. По правде говоря, я никогда не считала себя особенно внушающей благоговейный трепет личностью, но с тех пор, как я приехала в Пайн, все, от Робби до этого молодого человека, все, кроме Мэри и миссис Брейн, казалось, смотрели на меня с разной степенью страха. Это огорчало меня, но, в то же время, давало мне новое чувство силы, и я вдумаю, что это было поддержкой для меня в трудные и ужасные дни.

У самшитовой изгороди сада меня встретила Мэри. Как обычно, она держала меня на расстоянии от своего подопечного.

– Мисс Гейл, – сказала она, – можно вас на минутку?

– На столько минут, на сколько пожелаете, – сказал я сердечно.

Она подошла к небольшой беседке неподалеку, где стояла деревенская скамейка. Я села на нее, а она стояла передо мной, сложив сильные красные руки на переднике. Я видела, что она серьезна и встревожена, хотя и спокойна, как всегда.

– Мисс Гейл, это странное дело, – начала она.

Мое сердце печально подпрыгнуло.

– О, Мэри, – взмолилась я, – пожалуйста, не говори ничего о привидениях или странных существах в доме.

Она попыталась улыбнуться, но это была слабая попытка.

– Мисс Гейл, – сказала она, – вы знаете, что я не из тех, кто делает горы из кротовых холмов, и вы знаете, что я не из тех, кого легко напугать. Но, мисс, ради Робби надо что-то делать.

– Что же делать, Мэри?

– Ну, мисс, я не говорю, что это не нервы; нервы – это не то; я знаю, я жила в доме с привидениями в старой стране, где цепи таскали вверх и вниз по парадной лестнице регулярно после наступления темноты, и все такое-вроде того, что все мы принимали как нечто само собой разумеющееся. Но я думаю, что миссис Брэйн должна убрать Робби из этого крыла. Да, это так.

– Что-нибудь еще случилось? – недоуменно спросила я.

– Да. То есть кошмары Робби стали хуже, чем когда-либо, и прошлой ночью, когда я вбежала в детскую, я выскочила из кровати так быстро, как только могла, и даже не обулась – вы знаете, мисс, я сплю рядом с детской и держу ночник горящим, потому что я не из тех людей, которые придерживаются дисциплины и позволяют нервному ребенку плакать до истерики, – когда я вошла, я увидела, что дверь детской закрылась, и только клочок какого-то платья сполз с края кровати.. Робби был вне себя, я вряд ли решилась бы уйти от него, но я побежала к двери и распахнула ее настежь внезапно, но в коридоре было темно, но мисс, – Мэри сглотнула, – я услышала шаги далеко по коридору в направлении вашей комнаты.

У меня кровь застыла в жилах. – В направлении моей комнаты?

– Да, мисс, я подумала, что это, должно быть, вы, и мне стало немного легче, но когда я вернулась к Робби, – тут она отвела от моего лица встревоженный взгляд, – он снова кричал и кричал о той женщине с рыжими волосами.... О, мисс Гейл, мэм, не сердитесь на меня. Вы знаете, что я ваш друг, но, мисс, вы когда-нибудь ходили во сне?

– Нет, Мэри, нет, – сказала я, и, к моему удивлению, у меня не было голоса, только шепот, чтобы сказать это.

– После этого ты должна запирать меня на ночь, Мэри, – добавила я более твердо. Или, еще лучше, после того, как Робби крепко уснет, позволь мне спать в твоей спальне. Ты можешь постелить мне там что-нибудь вроде кровати, и мы будем присматривать за Робби. Я уверена, что это всего лишь его сон – женщина с рыжими волосами, склонившаяся над ним, и я уверена также, что закрывающаяся дверь, и платье, и шаги были результатом нервного и возбужденного воображения, когда тебя внезапно разбудили от крепкого сна.

– Я не спала, мэм, – сказала Мэри голосом человека, который хотел бы, чтобы его убедили.

Я сидела на холодном солнышке и думала о женщине с длинными рыжими волосами, которая навещала Робби. То, что это могла быть я сама, из-за какого-то омерзительного влияния сна и ночи, заставило мое сердце заболеть.

– Мэри, – жалобно спросила я, – разве Робби никогда не видел женщину с рыжими волосами до того, как я пришла в Пайн?

Она неохотно покачала головой. – Нет, мисс. В первый раз он проснулся, крича о ней, в ночь перед тем, как Делия, Джейн и Энни подали заявление.

– Но он и раньше боялся рыжеволосых женщин, Мэри, потому что, как только я сняла шляпу внизу, в гостиной, он указал на меня и воскликнул: "Это ее волосы!"

– Это правда, мисс? – Спросила Мэри, очень впечатленная. – Что ж, это указывает на то, что до вашего прихода его напугала какая-то рыжеволосая особа.

– Конечно, Робби мог бы рассказать тебе что-нибудь, что объяснило бы все это, – раздраженно сказала я. – Разве ты его не спрашивала?

Мэри всплеснула руками. – Что вы? Я не осмеливаюсь, мисс Гейл, от этого зависит его жизнь.

– По-моему, это странно, потому что я знаю, что первый способ избавиться от нервного страха – это выяснить его причину.

– Да, мисс. – Мэри, очевидно, была поражена моими познаниями. – Именно это и сказал сам доктор Хаверсток. Но он говорит, что это должно быть вытянуто из Робби тем, что он называет косвенным методом. Мистер Дебни был с миссис Брейн и доктором, когда они обсуждали Робби, и он говорит, что любит детей, и они любят его. Робби и он, как два ребенка вместе, играли в железную дорогу и тому подобное вчера…

– Он спрашивал Робби о рыжеволосой женщине вчера, потому что это могло вызвать кошмар прошлой ночью?

– Не знаю, мисс. Я не могла их слышать. Мистер Дебни, он всегда уговаривает Робби отойти подальше от скамейки, на которой я сижу и шью.

– Пожалуй, я спрошу мистера Дебни, – сказала я. – Я двинулась было прочь, но потом, немного подумав, снова повернулась к Мэри. Она изучала меня с сомнением.

– Я думаю, нам лучше попробовать план пристального наблюдения за Робби, прежде чем мы скажем что-нибудь, что встревожит миссис Брейн, – сказала я. – Она очень расстроится, если переселит Робби из детской, а в последнее время она очень усталая и вялая. Мне кажется, она слишком много работает. Эта новая женщина, Сара Лорренс, наводит ужас на уборку дома, и она уговорила миссис Брейн позволить ей провести тщательную уборку в старой части дома. Она работает почти так же усердно, как Сара, заглядывает в каждую щель, выкапывая старый мусор – нет ничего более утомительного.

– Да, мэм, – согласилась Мэри, – эта Сара просто чудо в уборке. Она привела в порядок наш кухонный шкаф, мисс.

– Правда?

Интересно, Сара тоже обнаружила это странное отверстие в задней стенке шкафа? Я почти забыла об этом, но теперь решила, каким бы абсурдным ни было это действие, исследовать черную дыру, в которую я упала, когда пыталась сдвинуть газонокосилку.

Я выбрала время, когда Сары Лорренс не было на кухне, она резала салат в огороде. Несколько минут я наблюдала за ее широким, хорошо затянутым корсетом телом, затем, тихо напевая себе под нос, почему-то у меня было чувство, что я в опасности, я прошла по чистому дощатому полу и вошла в чулан, на который мое внимание впервые обратила Мэри. Это было действительно обновленное место, сладкое и украшенное, как обитель дьяволов в притче: горшки вычищены и расставлены на полках, мусор убран, газонокосилка убрана, валик перенесен в более подходящее место. Но в его дальних закоулках было так же темно, как и всегда. Я вошла, наклонив голову и ощупывая впереди себя рукой. Вскоре мои пальцы наткнулись на стену. Я ощупала все вокруг, спереди, с обеих сторон, вверху и внизу; нигде не было разрыва. То ли мне померещилось отверстие, то ли моя нора была заколочена.

Я вышла, зажгла свечу и вернулась. Чулан был совершенно обычный: просто кухонный чулан с покатой крышей; он был под лестницей, одна маленькая узкая стенка и три высокие широкие. Низкая узкая стена стояла там, где я представляла себе свою нору. Я подошла поближе и осмотрела ее при свете свечи. У этой стены была только одна особенность: она имела временный вид и была сделана из странных старых досок, которые, как мне показалось, имели признаки недавней работы. Возможно, Генри сделал ремонт. Я задула свечу и вышла из шкафа.

Сара вернулась из сада. Она встретила мое появление тихим, дрожащим криком страха. – О Боже! Простите, мэм, – робко сказала она, – я не ожидала увидеть вас там, – и непонятно добавила, – только не днем, мэм.

Теперь, по какой-то причине, эти слова вызвали у меня самый ужасный холод страха. Мой разум просто отвернулся от них. Я не могла расспрашивать Сару об их значении. Подсознательно я, должно быть, отказывался их понимать. Описывать такие психологические явления всегда трудно, но я уверена, что многие люди с этим сталкивались. Это сродни параличу, который нападает на человека в страшных снах, а иногда и в реальной жизни, и мешает убежать. Потрясение, которое это вызвало у меня, категорически запрещало мне обращать на это внимание. Я заговорила с Сарой напряженным, жестким голосом.

– Вы приводили в порядок шкаф, – сказала я. – Генри починил его? Я имею в виду, починил ли он эту … дыру?

– Да, мэм, – угрюмо ответила она, – согласно вашему приказу. – И она огляделась вокруг, как будто боялась, что кто-то может нас подслушать.

– Мои приказы? Я не отдавала никаких приказов насчет этого шкафа! – Голос у меня был почти визгливый и звучал сердито, хотя я и не сердилась, а только страшно и совершенно беспричинно испугалась.

– Как вам будет угодно, мэм, – сказала Сара с той странной покорностью, в которой таилось что-то еще, – как скажете. Конечно, вы не отдавали таких приказов. Не вы. Я только что сама велела Генри забить дыру гвоздями. Тут она устремила на меня свои невыразительные глаза, и веко одного из них, или мне показалось, просто опустилось …

– Воры? – Эхом отозвалась я.

– Кухонное название для крыс, мэм, – сказала Сара и чуть не расхохоталась. – Крысы, мэм, они появляются в таких старых домах, как этот. – И тут она многозначительно посмотрела через плечо в окно.

Мой взгляд последовал за ее взглядом; фактически, все мое тело последовало за ней. Я подошла и встала у окна. Кухня находилась на более низком уровне, чем сад, так что я смотрела на гравийную дорожку. Там шел мистер Дебни, держа Робби за руку. Робби щебетал, как птичка, а Пол Дебни улыбался ему. В бледном ноябрьском солнечном свете это была прелестная картина, еще более прелестная, чем лицо Сары. Но когда я с благодарностью взглянула на них, чувствуя, что сам вид этих двоих выводит меня из странного приступа слабоумия, Робби, случайно взглянув в мою сторону, бросился на своего спутника, напрягся и показал пальцем. Я услышала его пронзительный крик: “Вот она! Я хочу, чтобы они забрали ее!”

Я отпрянула от окна, закрыла лицо руками и поспешила к внутренней двери, которая вела на кухонную лестницу. Мне не хотелось снова смотреть на Сару, но что-то заставило меня это сделать. Она смотрела на меня со страхом и весельем, самым отвратительным взглядом. Я выскочила за дверь и, спотыкаясь, поднялась по лестнице. Меня трясло от гнева, страха и душевной боли, и все же это последнее чувство было единственным, причину которого я могла себе полностью объяснить. Пол Дебни видел, как ребенок бледнел и цепенел от страха при одном моем виде, и я не могла забыть мрачного, сурового взгляда, с которым он следил за жалким, указующим пальцем Робби. А мне казалось, что этот человек влюбляется в меня!

Воистину, мои нервы были бы не в том состоянии, чтобы выдержать ужасное испытание грядущего времени, но, воистину, и к счастью, эти нервы сделаны из стали. Они гнутся часто и с мучительной болью, но не ломаются. Теперь я знаю, что они никогда этого не сделают. Они были испытаны в высшей степени и выдержали испытание.

Она нервно оглядела комнату и понизила голос.

– Это так странно, Дженис, – сказала она, потом подошла к дивану, на котором я сидела, и заговорила очень тихо, – так странно иметь состояние и … не знать, где оно.

Я тоже с тревогой оглядывалась по сторонам, даже позади себя, где не было места для слушателя.

– Если бы вы только рассказали мне, миссис Брейн, – начала я серьезно, – если бы вы только рассказали мне что-нибудь о вашем состоянии, я чувствую, что могла бы вам помочь. Миссис Брейн, кто-нибудь знает? Мистер Дебни, например?

– Нет, – пробормотала она. – Я никогда никому не рассказывала, да и не должен он знать. О, Мэри, это ты? Ты меня испугала! Наверное, пора спать.

– Да, – сказала Мэри, – уже пора спать. Разве вы не хотите стать сильной и здоровой, миссис Брейн?

Она рассмеялась, послушно встала, бросила на меня взгляд, говоривший “Тише”, и последовала за Мэри. Я взяла книгу и начала читать.

Через час или два, подавленная мертвой тишиной дома, я поднялась к себе.

Но я не стала раздеваться. Внезапно меня охватило непреодолимое желание спуститься в библиотеку и открыть, если удастся, тайну книжного шкафа. В этом нет никакого сомнения, в моих жилах течет кровь авантюристов. Опасность – это настоящее искушение для меня, опасность и окольный путь. Я бы предпочла, я полагаю, играть с опасностью, чем нет.

В доме было очень тихо. Я была одна в старом крыле. Мои нервы были сильно расшатаны сегодня днем, но я жаждала приключений. Любопытство оказалось гораздо сильнее моих страхов. Я сняла туфли и открыла дверь. В дальнем конце коридора горел слабый свет-ночник, который миссис Брейн зажгла там после смерти Робби. Я прошла по коридору к лестнице. Я никогда раньше не представляла себе, как бесшумно можно ходить в носках и как шумит старый пол под самым тихим шагом. Доски трещали подо мной, как пистолетные выстрелы. Но никто в спящем доме, казалось, не догадался о моем тайном уходе. Я спустилась по лестнице и, войдя в библиотеку, увидела, что все ставни плотно закрыты, а шторы опущены. Потом я зажгла газовую горелку возле русской коллекции и опустилась перед ней на колени.

Я стала тихонько вынимать книги, как это делал барон. Я сняла со средней полки, наверное, с полдюжины, когда странное чувство заставило меня оглянуться.

Дверь в библиотеку была открыта, а я оставила ее закрытой. Я поднялась на ноги. В то же мгновение что-то прямо за порогом двери, казалось, поднялось на ноги. Я посмотрел на него. Это была я сама.

Невозможно описать ужас такого зрелища.

Эта фигура была одета в мое серое платье с квакерским воротником и манжетами, ее длинное, тонкое лицо обрамляли огненные волосы, ее зелено-голубые глаза, узкие и с длинными ресницами, были устремлены на меня. За этой дверью не было зеркала; кроме того, ни одно зеркало не могло бы отразить выражение белого проклятия, которое владело этим лицом. Изможденное, жесткое и мерзкое, со злой, каменной ухмылкой в глазах, со злой, натянутой улыбкой на губах, с проклятым, опустошенным взглядом, слишком ужасным, чтобы описать, оно смотрело на меня. И это была я сама, какой я могла бы быть после жизни, полной преступлений и жестокости.

Я стояла и смотрела на него до тех пор, пока над ним, казалось, не нависла черная туча, из которой на секунду мне невозмутимо улыбнулась его злая физиономия. Потом лицо исчезло, и я упала на пол.

Опасная игра

Я пришла в себя. Я медленно подняла глаза.

Тварь исчезла. Я погасила свет и, как загнанный зверь, бросилась в свою комнату. Там я заперлась и опустилась на колени возле кровати.

Сначала это была борьба со страхом, который удерживал меня, неподвижную и молчаливую, на коленях. Я знала, что если не преодолею крайности своего нервного ужаса, то сойду с ума. Если я и выйду из своей комнаты, то только для того, чтобы с воплями и криками пронестись по коридору и переполошить весь дом. Самоконтроль был возможен только в том случае, если я останусь здесь и одолею злого духа Пайн, одолею его влияние на мою собственную устойчивость и самоуважение. Я не стану повторять гротескную трагикомедию Джейн, Делии и Энни и представлюсь, задыхаясь, с дикими глазами, перед миссис Уизли. Брейн потребует моего немедленного увольнения. И я не буду такой, как остальные три домработницы. Даже в этот момент прострации я рада сказать, что я не была полностью жертвой; демон, который овладел домом, до некоторой степени уже встретил во мне свою пару.

Конечно, в те первые часы я верила, что мной овладел житель другого мира, который пришел в этот дом, чтобы пугать и убивать, и позаимствовал мое астральное тело для воплощения – довольно ужасная идея и вполне естественная в данных обстоятельствах. Если я правильно помню, я решила, что если ужасная фигура появится снова или если в Пайн случится какая-нибудь другая трагедия, я покончу с собой. К счастью, мой рассудок, хотя и сильно пошатнувшийся, восстановился. В конце концов, я от природы не верю в привидения. Сверхъестественное никогда особенно не интересовало и не впечатляло меня. Дело не столько в том, что я скептик, сколько в том, что я прагматик, то есть я должна найти какое-то применение или смысл в духовных переживаниях. Именно этот склад ума, унаследованный, по-моему, от моего отца-француза, и спас меня теперь. Мало-помалу, когда я преклонила колени в этой Богом данной молитвенной позе, позе, субъективную пользу которой для человеческого рода никто никогда не сможет измерить, позе, которая в своем смирении, в своем отрешении от света этого мира так открывает внутренние глаза души, когда я преклонила колени, мое настроение начало меняться от безумного суеверия и страха к спокойной и самой решительной мысли.

На самом деле мой рассудок вновь обрел силу. Один за другим все тревожные происшествия начали связываться воедино, подсказывать план, логическое целое. Как будто с закрытыми глазами, спрятанными в ладонях, я впервые все увидела.

Трех домоправительниц, одну за другой, отпугнули от Пайн. Старые слуги дома были вынуждены уйти, также из-за сверхъестественных страхов. Самые решительные попытки были предприняты против нервов Робби и мужества Мэри. И вот теперь, в кульминационный момент крещендо, ибо тогда мне казалось, да простит меня Бог, что мой опыт был хуже, чем смерть Робби, я, четвертая экономка, была напугана почти до смерти. Все это указывало на один вывод. В чьих-то интересах было изолировать маленькую миссис Брейн. Особенно кому-то было интересно отпугнуть всех от северного крыла. Где-то в этом доме, и, вероятно, в этой части дома, было что-то чрезвычайно ценное, что-то, чтобы искушать злых духов, одетых в плоть и кровь, такую же плоть, как, например, фигура барона, похожая на валик. А предводителем этого предприятия, владыкой-духом, был адский кот с рыже-золотыми волосами и лицом, как у меня.

Сама по себе эта мысль была ужасной и почти невероятной, но, по крайней мере, не сверхъестественной. Существо, которое, казалось, возникло на пороге библиотеки, было живым существом, женщиной из плоти и крови. Я повторяла это про себя снова и снова. Я чувствовала, что должна в совершенстве овладеть этим фактом и ухватиться за него так, чтобы никакие будущие проявления не могли так отвлечь меня, как сегодняшние. Она была настоящей женщиной, преступницей, хитрой, храброй и очень умной. Она намеренно воспользовалась этим необычайным случайным сходством, искусно усилила его, скопировала мой привычный костюм, по своим собственным причинам. Вероятно, именно по ее инициативе меня и привезли в Пайн. С ослепительным осознанием собственной глупости я вспомнила, каким подозрительным образом узнала об этой должности – клочок бумаги, врученный мне на улице! Этот вор выбрал меня намеренно, из-за моего сходства, с двойной целью – мистифицировать и отвести подозрения. Что может быть удобнее для ночного бродяги, чем иметь двойника в каком-нибудь доверенном обитателе дома? Ночная бродяжка? Да ведь она могла ходить по дому средь бела дня и, если только ее не видели одновременно со мной, а также не слишком близко и на неразумном расстоянии от моего известного местонахождения, могла встать рядом с миссис Брейн, или проскользнуть мимо Мэри вниз по лестнице, или пройти через кухню под самым носом у Сары Лорренс.

Здесь на меня упал такой яркий свет, что я вскочила на ноги. Я начала ходить взад и вперед по комнате в лихорадке возбужденных мыслей. Теперь я понимала, почему Генри Лорренс и женщина, называвшая себя его женой, съеживались, когда встречались со мной взглядом, бледнели при малейшем моем упреке и в то же время с трудом подавляли в себе лукавую усмешку. Их тоже привезли в Пайн. Они были членами банды, лидером которой был мой двойник. Только они не знали тайны двойственной личности. Они думали, что преступник и домработница – одно и то же лицо, только под другим гримом. Очевидно, у них был строгий приказ не выдавать ни словом, ни взглядом, даже когда рядом никого не было, что им известно о сговоре с известной экономкой миссис Брейн, но Сара допустила грубую оплошность. Она говорила о “приказе” и сказала, что не ожидала увидеть меня выходящей из кухонного шкафа днем.

Боже мой! В какой опасности мы все оказались! Пока мы дрожали и тряслись над призраками и кошмарами, легкими шагами в стене и сквозняками холодного воздуха, опасная шайка воров действительно поселилась у нас; один из них прятался где-то в старом доме, другие прислуживали нам, ходили среди нас, выполняли наши приказания, говорили с нами осторожно тихими голосами и лицемерно опустив глаза. Мы были полностью в их власти, и единственный подозревающий человек в доме, Пол Дебни, подозревал меня. Несомненно, он тоже объяснил, к своему собственному удовлетворению, тайну Пайн, и его объяснение было – Дженис Гейл. Он ничего не знал обо мне, но он должен был знать что-то о таинственном состоянии миссис Брейн. Кошмары Бобби, прядь волос на его пальцах были достаточным доказательством моей виновности. Может быть, я и лунатик, он не мог доказать, что это не так, но в глубине души он верил, что я лунатик с определенной целью. Он наблюдал за мной, играя в детектива-любителя в доме. Он назначил себя опекуном миссис Брейн. Возможно, он был влюблен в нее.

Видите ли, это не только история тайны Пайн. Это история моей любви к Полу Дебни. Это нужно понять, потому что это объясняет мои действия. Роль, которую мне удалось сыграть, – а я и сейчас с удивлением думаю, что мне это удалось, – едва ли была бы возможна без моей горечи, боли и гнева. Я бы сразу же отправился к Полу Дебни, рассказал ему все, что знала, и позволила бы позвать постороннюю помощь. Но с тех пор, как он взял меня за руку и, несмотря на явное отвращение ко мне, заключил в объятия, моя гордость возросла. Я буду бороться с этим в одиночку. Я не стану взывать к нему, скорее я сама спасу семью, и когда я разоблачу настоящего преступника и опозорю жестокость Пола Дебни по отношению к одинокой девушке и смирю его в его тщеславии, я уйду и начну новую жизнь как можно дальше от него.

Эта решимость полностью овладела мной. Под его влиянием я начала думать с большой ясностью. Наверное, именно тогда, около четырех часов того ноябрьского утра, когда тихий дом спал вокруг меня, а тихий мир за окном слегка посерел с рассветом, я начала видеть оружие, которое лежало в моей руке. Задача было в том, чтобы перевернуть ситуацию с ног на голову. На самом деле, если бы мы делали это чаще с нашими ментальными путаницами, если бы вдруг посреди потока мыслей мы сделали переворот и, глядя на вещи с нашей собственной очевидной точки зрения, мы вдруг выбрали бы правильный угол для созерцания, я уверена, что было бы много озарений, подобных моему в ту ночь. Но я не сделала намеренно никакого переворота. Это был какой-то несчастный случай. Совершенно неожиданно я увидела ситуацию так, как если бы я сама была преступником, преступником или сыщиком, ментальное отношение должно быть в некоторых отношениях одинаковым. Какое преимущество давало это фантастическое сходство женщине внизу, чего не давало оно и мне?

Теперь вы все видите, всю поразительную ситуацию. Вы видите, к какому решению я пришла. Я собиралась намеренно разыграть опасную игру. Для успокоения женщины я притворялась бы, что верю, будто это привидение-призрак, сон, выдумка моего собственного лихорадочного ума, но для Сары, Генри и других баронов, которые могли бы навестить нас, я сыграю свою лисицу так искусно, так информативно, как только позволит мне Небо, мой собственный ум и мужество. Я узнаю, где находится состояние миссис Брейн, сберегу его для нее и поймаю воров. Таково было мое решение, плод моего ночного бдения. Сделав это, я разделась и легла спать. Я сразу же заснула, как утомленный ребенок.

Мейда

Когда на следующее утро я посмотрела на себя в зеркало, то с удивлением обнаружила, что не похожа на человека, увидевшего привидение. У меня было больше цвета, чем обычно, и глаза блестели; кроме того, тот факт, что я контролировала и преодолевала свои нервы, казалось, действовал как тоник на весь мой организм. Каким-то таинственным образом я задействовала целый резервуар нервной силы и жизнестойкости. То же самое часто происходит физически: человек устает до изнеможения, он идет дальше, происходит обновление сил, усилие, которое, кажется, вот-вот сломает мышцы, внезапно облегчается, снова становится почти легким. Полагаю, нервная система подчиняется тем же правилам. Во всяком случае, в моем случае объяснение работает.

Без всякого преувеличенного ужаса я снова надела свой квакерский костюм и спустилась к завтраку. Должно быть, что-то отразилось на моем лице, потому что миссис Брейн, после того как мы выпили кофе, начала пристально смотреть на меня и наконец сказала:

– Ты начала сильно худеть, Дженис, ты знаешь это?

– Я этого не заметила. Возможно.

– Может быть, и нет. Конечно. Твое платье начинает висеть на тебе, а лицо – просто клин между этими волосами. У тебя немного лихорадочный вид. Давай, ты попытаешься сделать еще немного упражнений и подышать свежим воздухом. В конце концов, ведение домашнего хозяйства в Пайн не требует такой напряженной работы за письменным столом, не так ли? А теперь, когда Пол Дебни уехал, ты можешь бросить эту бесконечную библиотечную работу.

– Он уехал навсегда? – Спросила я как можно беспечнее, хотя сердце мое упало.

– Нет, моя дорогая. Ты все еще сможешь мучить его своими гордыми взглядами и манерами. Он возвращается сегодня вечером дневным поездом. Он опоздает к чаю, но мы подождем его, хорошо? Он не хотел, чтобы его встречали, сказал, что пойдет пешком. Я думаю, он боится этой долгой, убогой поездки со старым Джорджем, нянчащим старого Грегори. Когда вы молодой человек, который летает по стране на автомобиле, Пайн должен быть орудием пытки. Дженис, может, ты наденешь плащ и шляпу и отправишься со мной на долгую приятную прогулку? Это пошло бы нам обоим на пользу, у меня нет желания упражняться. Кажется, теперь жить не для чего, кроме доктора Хаверстока.

– Вы думаете, что доктор Хаверсток – это то, ради чего стоит жить? – Спросила я, несколько озадаченная.

Она слегка засмеялась и сильно покраснела. – Мерси, нет! Я хотела сказать, что доктор Хаверсток сказал мне, что я должна больше заниматься физическими упражнениями, не знаю, почему я так сказала – рассеянность. Я смотрела в окно на одного из этих людей.

– Вы считаете их очень полезными членами общества, миссис Брейн? Они, кажется, делают очень мало работы.

Она бросила на меня странный, наполовину удивленный, наполовину смущенный взгляд.

– Они думают, что они полезны, бедняги! Они – моя любимая благотворительность.

– О, – сказала я безучастно. Я не была уверена, шутит она или нет.

– Брось, Дженис. Не забивай себе голову моими причудами. Твой долг – быть для меня милой, веселой, молодой компаньонкой. Мне приятно видеть, как твоя огненно-золотая голова ходит по этому затхлому старому дому. Не надевай шляпу. Здесь не холодно, и мне нравится видеть солнце на твоих волосах.

Я попыталась подавить легкую дрожь, но не смогла. Однако она истолковала это очень естественно.

– О, совсем не холодно, совсем.

Итак, мы вышли на улицу в мягкий, ласковый день, и я пошла без шляпы, чтобы она увидела солнце на моих волосах. Пока мы шли по заросшей сорняками аллее, на которую труды двух мужчин не произвели почти никакого впечатления, я гадала, не следят ли за нами с какого-нибудь тайного наблюдательного пункта узкие зеленые глаза под копной точно таких же волос. Мне казалось, что я чувствую, как они впиваются мне в спину. Я не удержалась и оглянулась. Старый дом стоял тихо, его длинные окна были пусты, за исключением верхнего, из которого Сара вытряхивала подушку. Я удивилась, почему она работает в детской, но мне не хотелось привлекать к этому внимание миссис Брейн.

К моему удивлению, миссис Брейн была очень энергичной. Она быстро шагала на своих крошечных ножках, и слабый румянец появился на ее бедном, задумчивом лице.

– Я была бы другим человеком, Дженис, – вздохнула она, – если бы могла уехать отсюда и жить в более бодрящем климате или в более веселой стране. Как прекрасен был бы Париж!

Она засмеялась своим глухим, слабым смехом.

– Мой муж долгое время жил в Париже. До этого он был в России. Он хорошо знал русский язык, даже диалекты. Он был великим путешественником. Я познакомилась с ним в Экс-ле-Бене. Он принимал ванны, и я тоже. Мы оба были инвалидами, и я полагаю, что это было своего рода связью. Но инвалидам нельзя позволять вступать в брак. Конечно, у нас не было серьезной болезни; у него был ревматизм, а у меня – нервная прострация. Интересно, Дженис, а нет ли такого понятия, как нервный микроб?

– Не знаю, – рассеянно ответила я. Я была занята своими мыслями, а она была большой болтушкой.

– Я думаю, что старые дома пропитываются нервными микробами, правда. Вот истинное объяснение привидений. Я уверена, что комнаты наполнены горестями и скорбными заботами людей, которые в них умирают. Я не очень суеверна и очень рада, что ты не суеверна. Я переживала за тебя. Другие экономки…

– Расскажите мне о других экономках, – попросила я, – особенно о той, что была передо мной. Какой она была?

– О, маленькая толстая штучка, белая, как воск, очень суетливая, но без особых способностей. Она оставалась со мной некоторое время, и я начала думать, что … знаешь, Дженис, я должна перед тобой извиниться.

– Почему, дорогая миссис Брейн?

– Потому что я никогда не рассказывала тебе об этих трех домоправительницах и их предупреждениях. С моей стороны было довольно подло не предупредить тебя. Но, видишь ли, я не хотела внушать тебе страхи. Надеюсь, я не стану навязывать их сейчас. Но все остальные мои домработницы были одержимы.

– Привидения? – Спросила я со всем удивлением, на какое только была способна.

– Да, первая слышала голос в стене, а вторая знала, что ночью кто-то был в ее комнате. Третья была так сильно напугана, что даже не захотела рассказать мне, что произошло.

– Где она сейчас?

– Я не знаю. Она ушла, не оставив мне адреса, и с тех пор я не слышал о ней ни слова. Сначала я подумала, что она могла что-то украсть, какие-то деньги или драгоценности, но я никогда ничего не оставляла.

– Миссис Брейн, – нерешительно спросила я, – как вы объясните эти видения, те, что встревожили Делию, Энни и Джейн?

Пока мы разговаривали, мы спускались с длинного холма, на вершине которого стояли Пайн, и теперь начали приближаться к болоту с его черным, задушенным потоком, через который Джордж перевез меня в день моего приезда. Мне не нравилось направление нашей прогулки, не нравилось болото, не нравилось воспоминание о маслянистом ручье под искривленными, раскидистыми деревьями, покрытыми испанским мхом. Но я полагала, что это дело миссис Брейн, а не мое. Кроме того, теперь меня интересовало то, что она говорила.

Она выслушала мой вопрос и, казалось, с сомнением обдумывала свой ответ. Наконец она решилась на некоторую откровенность.

– Конечно, у меня есть какое-то собственное объяснение их ухода, – сказала она, – скорее подозрение, чем объяснение. Но, Дженис, – она огляделась, придвинулась ближе и заговорила очень тихо, – если я расскажу тебе об этом подозрении, ты должна пообещать держать его при себе. Я иду против приказа, говоря об этом вообще. И против моей собственной воли тоже. Но я чувствую, что у меня должна быть напарница, и я действительно думаю, что тебе можно доверять.

– О, миссис Брейн, – сказала я, чуть не плача, – конечно, конечно. Вы не пожалеете, если расскажете мне все, все, что связано с этими странными происшествиями в Пайн.

Мы спустились по песчаному склону к мосту и остановились, облокотившись на перила и глядя далеко вниз на вялую серую воду. Черные корни деревьев вползали в нее, как змеи с берегов. Это была самая тихая, самая смертоносная вода, которую я когда-либо видела.

– Прямо под этим мостом зыбучие пески, – сказала миссис Брейн. – Два года назад здесь заблудился мул, и бедная полоумная негритянка покончила с собой, упав с моста. Разве это не ужасная смерть – медленная и удушающая? Фу!

– Я ненавижу это место, – сказала я полусердито, – почему мы остаемся здесь? Пойдемте поговорим где-нибудь в другом месте.

– У меня есть желание рассказать тебе здесь, – она чуть не рассмеялась. Смех перешел в легкий визг, – Дженис! Под мостом кто-то есть!

Я ухватилась за перила и наклонилась вперед, хотя, видит Бог, я не была настроена на ужасные зрелища. Однако это не было ни ужасным, ни призрачным; ни утонувшая негритянка, преследующая место своей смерти. Сдержанное, усатое лицо Генри Лорренса почтительно смотрело на нас. Он сидел на корточках на берегу ручья под тенью моста, его пальто лежало рядом, и он был занят какими-то инструментами.

– Что вы делаете, Генри? – Спросила миссис Брейн довольно пронзительным голосом. Она была поражена.

– Иду на мостик, мэм, – хрипло сказал Генри, потому что его рот был полон ржавых гвоздей. – Здесь есть пара слабых досок, мэм, которые я заметил вчера днем, и они показались мне опасными для жизни и здоровья над этим ручьем на такой высоте. Если бы человек провалился, мэм, у него не было бы большого шанса, не так ли?

– Думаю, что нет. Вы совершенно правы.

– Лучше подождите, пока я его починю, прежде чем вы отправитесь в путь, мэм. Это будет вопрос нескольких часов, и я не уверен, что тогда мы будем в безопасности. Весь мост должен быть перестроен.

– Мы останемся на этой стороне, – сказала миссис Брейн, – а потом вернемся и пройдемся по гребню. Я не думаю, что воздух в этом болоте особенно здоров, даже в это время года. Мы не вернемся этим путем, Генри. Сделайте все хорошо.

– Да, мэм, – сказал Генри с одной из своих раболепных тонкогубых улыбок, – я намерен сделать хорошую работу.

Он начал энергично отбивать удары. У него был целый набор инструментов: пила, топор и несколько досок. Это действительно выглядело так, как будто он собирался сделать основательную хорошую работу, и я надеялась, что так оно и будет. Падение через мост в эту густую, серую, мутную воду со слабым запахом гнили – мысль не из приятных. И даже очень громкий крик о помощи не достиг бы Пайн. Ближе места не было, и дорога вела только к нам. Совсем не подходящее место для несчастного случая!

Мы с миссис Брейн поспешили обратно на возвышенность, где нашли тропинку, мягкую от сосновых иголок, где солнечный свет просачивался сквозь широкие ветви на красно-коричневую, притихшую землю.

– Видишь ли, – сказала она, – нет безопасного места, где я была бы уверенна. Если бы я не увидела Генри в эту минуту, он бы услышал мои подозрения, и одному Богу известно, какое впечатление они произвели бы на его тупой, честный, старый ум!

– Честный, старый ум, в самом деле! – Если мои собственные подозрения верны. Я подумала, не фальшивые ли усы. Генри действительно был слишком совершенным образом надежного старого семейного слуги. Его можно было переписать с книги.

– Ну, здесь мы, во всяком случае, можем осмотреться, – сказала я. – Подслушивать негде.

– В конце концов, рассказывать особо нечего. Если бы я знала больше, то тогда не было бы никакой тайны, и я была бы в безопасности от Пайн.

– Попытка ограбления? О, миссис Брейн! – Это было почти столь же совершенное подражание стереотипному восклицанию совершенного невежества, как и то, как Генри одевался, изображая английского слугу. Я покраснела, но миссис Брейн этого не заметила.

– Мой муж умер от паралича, внезапного инсульта. Он не мог говорить. Вот почему я не могла покинуть Пайн.

– Не понимаю, – сказала я на этот раз честно.

– Конечно, нет. Видишь ли, в жизни моего мужа были тайны. У него было авантюрное прошлое. Боюсь, он был очень диким. – Она вздохнула, но я видела, что его необузданность доставляет ей удовольствие. Она была одной из тех глупых женщин, к чьей защищенной добродетели причудливая картина дерзкого порока взывает очень сильно. Я была гораздо мудрее ее. В моей жизни было несколько отвратительных воспоминаний.

– Когда он женился на мне, ему было уже сорок пять, и он полностью переменился. Я думаю, что он испытал шок, какой-то испуг, который послужил предупреждением. Иногда мне казалось, что он живет в страхе перед неприятностями. Конечно, он был очень осторожен и скрытен в своих поступках, и из такого землепроходца превратился в самого настоящего домоседа. Он никогда не покидал Пайн ни зимой, ни летом, хотя и отсылал нас с Робби, – она испустила жалобный вздох, который теперь всегда сопровождал имя Робби. – Он вовсе не был богат, хотя на мое небольшое состояние мы вполне могли рассчитывать. Но временами он говорил как очень богатый человек. Он строил планы, и это было очень странно. Наконец, к концу своей жизни он начал делать намеки. Он говорил мне, что когда-нибудь Робби будет богат сверх всяких мечтаний, что, если он умрет, я буду обеспечена, как королева. Он говорил, всегда очень боязливо, очень украдкой, что оставил мне все, все и, конечно, я думала, что знаю, что ему осталось очень мало. Он сказал, что я должна быть храбрее, чем он. “Немного осторожности, Эдна, совсем немного осторожности, и ты пожнешь плоды всего этого”. Конечно, я спрашивала его, но он дразнил меня и делал вид, что говорит чепуху. Однако примерно в это же время он составил завещание и оставил мне все, что у него было, все, и подчеркнул это "все". Весь день он был совершенно здоров, но после прогулки на солнышке пожаловался на легкую головную боль. За ужином мы пили вино. С тех пор я ни разу не смогла прикоснуться к капле, разве это не странно? Внезапно, пока он говорил, он приложил руку к голове. Странно себя чувствую, – сказал он хриплым голосом. Он схватился за подлокотники кресла и уставился на меня. – Может быть, мне лучше сказать тебе сейчас, Эдна, – слова были тяжелыми и расплывчатыми, – это в доме, ты знаешь, старая часть. – Он встал, подошел к двери, осторожно закрыл ее; он заглянул в буфетную, чтобы убедиться, что официантки там нет. Он вернулся и встал рядом с моим креслом, глядя на меня сверху вниз. Лицо его раскраснелось. – Ты найдешь бумагу, – начал он, и тут слова стали звучать странно, он боролся с ними, язык словно прилип ко рту. Вдруг он вскинул руки и упал на пол. – Миссис Брейн вытерла глаза. – Бедный Теодор! Бедняга! Больше он не произнес ни слова. Он прожил несколько дней, и глаза его следили за мной так тревожно, так тоскливо, но он был совершенно беспомощен, не мог пошевелить пальцем, не мог издать ни звука. Он умер и оставил меня мучиться тайной, которую не мог открыть. Это было как проклятие. Это было проклятие. Это убило Робби. Я верю, что когда-нибудь это убьет меня.

Тут бедная женщина опустилась на бревно и заплакала. Я утешала ее, как могла, и умоляла забыть об этом несчастном деле. – Ни одно сомнительное состояние не стоит таких страданий и огорчений, – сказала я, – и если за все это время, несмотря на все ваши поиски вы ничего не нашли, а я полагаю, вы искали очень тщательно, то может и не надо.

– О да, – вздохнула она, – я измотала себя этим. Каждый клочок бумаги в доме был пересмотрен больше сотни раз, каждый ящик и шкаф. С тех пор как Сара разбудила меня своей уборкой в старой части дома, я снова и снова перебирала все в течение последних двух недель, но без малейшего результата.

– Вот видите. Это бесполезно. И, дорогая миссис Брейн, надеюсь, вы не будете возражать, если я предложу вам это, но, возможно, вся эта идея – ошибка или какая-то фантастическая навязчивая идея вашего мужа. Под конец он заболел, вероятно, сильнее, чем вы думали. Возможно, вы растрачиваете свое здоровье и жизнь в погоне за простой химерой. У вас больше нет подозрений в попытке ограбления, не так ли?

– Нет, – мои слова произвели некоторый эффект. Она встала и пошла домой задумчиво и спокойно. – Нет. Уже давно не было никаких беспорядков. Сара и Генри не испугались, как и ты. Мэри не видела никаких призраков. Может быть, ты и права, дорогая, и все это выдумка. – Она вздохнула. – Нельзя без вздоха расстаться с надеждой на баснословное состояние.

По дороге домой мы молчали. Я планировала разговор с Сарой, мой первый шаг в сложной и опасной игре, которую я затеяла. Да, я была напугана, но ужасно заинтересована. После обеда я оставила миссис Брейн и спустилась на кухню. Сара сидела за столом и чистила картошку – самая заурядная и почтенная из фигур. Она подняла свое большое красивое лицо и встала, поставив миску.

– Продолжай работать, Сара, – сказала я, – я задержу тебя только на минуту.

Она села, а я осталась стоять, положив руку на стол. Мое сердце бешено колотилось, и я почувствовала, как что-то сжалось у меня в горле. Бессознательно я сузила глаза и сжала губы так, что выражение моего лица, должно быть, стало чем-то вроде той злой маски, которую я видела в дверях библиотеки. Я заговорила тихим, жестким голосом, ровным и жестоким, и сразу же проверила всю свою теорию; довольно глупо, я думаю, потому что я могла бы выдать себя, если бы моя догадка не была верна в этой детали.

– Как дела, Мейда? – Спросила я. Это было имя, которое использовал барон.

Она вздрогнула; нож прекратил свою работу. Она подняла голову, нервно оглядывая комнату.

– Боже! – Воскликнула она. – Ты начинаешь нервничать, не так ли?

Никакая речь не могла бы быть более непохожей на речь гладкой и почтительной Сары.

Я улыбнулась так злобно, как только могла. – Время от времени я рискую, вот и все. Не упоминай об этом больше. Но ответь на мои вопросы, хорошо? Что-нибудь новенькое?

– Боже, нет! Я почти закончила с этой игрой. Работа по дому для меня не праздник, и с тех пор, как они схватили Аристократа, мне страшно. Наша игра почти закончена, если мы не получим этого … – тут она использовала цепочку мерзких, шепчущих эпитетов, – сегодня днем, и я не думаю, что это вероятно. У него девять жизней, у этого кота Хови!

Мое сердце бешено заколотилось. Я не осмелилась спросить, что она имеет в виду.

Сара продолжала, только это, конечно, была Мейда, которая говорила грубым, задыхающимся, вороватым голосом. – Если Аристократ заговорил, они вернутся за нами. Есть дюжина шансов, что трюк с мостом не сработает. И даже если это произойдет, вся стая будет здесь, чтобы провести расследование. Очень хорошо, если вы скажете, что нам нужно всего двадцать четыре свободных часа, чтобы провернуть это дело, но вот что я вам скажу, мадам, нам с Джеффри становится очень плохо – мы хотели бы взглянуть на эти камни.

От одной фразы этой речи я оглохла и наполовину ослепла. Я сделала знак предостережения ужасному существу и вышла. Я остановилась в прихожей, чтобы посмотреть на высокие дедушкины часы, громко и торжественно тикающие. Было уже почти пять часов. Поезд Пола Дебни уже прибыл, и он направлялся в Пайн. Я стояла и тупо повторяла про себя “трюк с мостом”. Трюк с мостом! У Генри были пила и топор. Он с таким же успехом мог ослабить доску, как и укрепить ее. Если бы не мое присутствие, если бы он полностью полагался на мое умение отвлечь подозрения миссис Брейн, мы бы не увидели его за работой. Но, думая, что я его лидер, настоящий зачинщик преступления, он, вероятно, решил, что я по какой-то причине привела миссис Брейн специально понаблюдать за его работой. Было пять часов. Пол Дебни должен был быть рядом с мостом. Вероятно, он привез с собой детектива, этого Хови, о котором Сара говорила так гнусно. И рыжеволосая женщина не хотела, чтобы они добрались до Пайн этой ночью. К этому времени она, вероятно, уже кое-что знала о тайне книжного шкафа и, должно быть, чувствовала, что успешно отпугнула мое желание вынуть книгу ночью. Она ограбит книжный шкаф в течение ближайших двадцати четырех часов, прежде чем кто-нибудь найдет задушенные тела Пола Дебни и его компаньона, и со своим сокровищем уйдет. Сара и Генри предупредят. Я стояла так, как будто движение было невозможно, и все же я знала, что все зависит от спешки.

Я начала считать время. Поезд прибывает в Пайн-Конус в половине пятого, и, вероятно, будет уже поздно. Всегда было поздно. Чтобы добраться до болота, двум людям потребуется не меньше часа быстрой ходьбы. Было всего пять часов. Таким образом, у меня было тридцать минут, чтобы спасти тайну книжного шкафа и спасти человека, которого я любила. Чтобы добраться до моста, мне понадобится не меньше двадцати минут; спустившись с вершины холма, я смогу бежать так быстро, как захочу. Теперь каждая секунда была ценна. Я вошла в библиотеку и закрыла за собой дверь. Опустившись на колени, я вытряхнула книги, как это делал барон, несомненно, “Аристократ” Сары. Затем я сняла среднюю полку и начала тихонько постукивать пальцами. Там было пустое место, и там, сразу за полкой, которую я сняла, был крошечный металлический выступ. Я толкнула его. Вниз упала маленькая скользящая панель, и я просунула руку в неглубокое отверстие. Я замерзла и дрожала от спешки, страха и возбуждения. Мои пальцы коснулись бумаги, и я вытащила ее. Я даже не взглянула на нее. Я спрятала ее в платье, закрыла панель, вернула на место полку и вернула книги так быстро и тихо, как только могла. Затем я вышла в холл.

Часы отсчитали пятнадцать моих драгоценных минут. Если поезд опаздывает, у меня еще есть время. Я вышла через парадную дверь и, стараясь выглядеть как можно более беззаботно, начала прогуливаться по извилистой подъездной дорожке. Мне очень хотелось срезать путь, но я не решалась. Я была уверена, что мой двойник стоит на страже. Она не оставит эту подъездную дорожку без охраны в такой день. Я чувствовала, что моя жизнь в этот момент не та вещь, на которую можно ставить. Я сомневалась, что мне позволят добраться до моста живой. Чрезвычайная важность моего поступка придала мне смелости использовать какую-то стратегию. Я заставила себя вернуться, все еще прогуливаясь, к дому и взять зонтик. Потом я обошла дом и вышла в сад, окруженный высокой стеной. Здесь я побродила несколько минут, а затем ускользнула, нырнув в густую массу кустарников позади, проследовала по неровному течению крошечного ручья и, взобравшись на каменную стену, вышла на дорогу под холмом и в нескольких футах от ворот Пайн. Мое возвращение за зонтиком и изменившееся направление прогулки наверняка отвлечет подозрение, что я направляюсь к мосту. Тем не менее, я чувствовала себя мышью, которая позволяет себе немного надеяться, когда настороженная кошка, подергивая хвостом и полузакрыв страшные глаза, позволяет ей отползти на опасное расстояние от ее когтей. Как только дом скрылся из виду, я наугад выбрала короткий путь, закрыла зонтик и побежала так, как никогда раньше.

Болото

С того отчаянного дня я всегда любила сосны по той простой причине, что хвоя препятствует росту подлеска. Мои юбки были свободны, и мои ноги могли бежать, а я нуждалась в каждой унции силы и дыхания. Прежде чем я добралась до вершины последнего крутого склона, спускавшегося к ручью, я услышала хриплый, задыхающийся крик, этот ужасный крик: “Помогите! Помогите! Помогите!” Это был мужской голос, но такой хриплый, слабый и глухой, что я не узнала в нем Пола Дебни. Я не осмеливалась ответить, так как я боялась, что меня остановит какая-нибудь убийца, прячущаяся среди корявых и чахлых деревьев. Но я буквально бросилась вниз по тропинке. Там был мост. Я увидела, что посреди нее зияет огромная пропасть. Я поспешила к краю. Внизу, в серой, пахнущей гнилью тени, плыло отчаявшееся белое лицо. Напряженные глаза Пола Дебни под заляпанными грязью волосами посмотрели на меня, и слабая надежда в них погасла.

– Опять ты! – С трудом выдохнул он. – Ты вернулась, чтобы увидеть конец… – Он улыбнулся кривой иронической улыбкой. – Если бы я мог вытащить руку из этой адской могилы, я бы позволил тебе обернуть часть твоих волос вокруг моих пальцев. Это ведь твоя торговая марка, не так ли? Ты вернулась за этим? – Он опустился на дюйм ниже, его подбородок ушел под воду. Он поднял его, покрытый грязной бородой, и откинулся назад, как на подушку, закрыв глаза. Он потерял всякую надежду.

Все это, конечно, заняло лишь мгновение. Я оглядывалась по сторонам в поисках помощи. У края ужасного, медлительного ручья лежала доска, оставленная там Генри после его дьявольской работы, или, упавшая, когда Пол Дебни провалился. Она лежала на дальнем берегу. Я встала, измерила расстояние до пролома в мосту и, отойдя на несколько шагов назад, побежала и перепрыгнула через него. Это был хороший прыжок. Впрочем, я почти не оглядывалась, но поспешила вниз по противоположному берегу и толкнула доску в сторону Пола Дебни. Только его лицо теперь мерцало, как посмертная маска на поверхности грязи.

– Пол, – крикнула я отчаянно, настойчиво, повелительно, – вытащи руку. Я пришла, чтобы спасти тебя.

Он открыл глаза. Он уставился на меня. Потом жизнь, казалось, вернулась к его лицу. Он сделал отчаянную, задыхающуюся попытку; один раз он совсем упал; затем с чавкающим звуком его рука поднялась, пальцы сомкнулись на моей доске. Я поймала его бедную, холодную, скользкую руку. Я потянула изо всех сил. Его хватка была похожа на судорогу. Дюйм за дюймом я тащила его к берегу. Ручей сдался своей жертве с каким-то липким всхлипом, и он лежал на земле рядом со мной, безжизненный, как бревно, в котором едва можно было узнать человека, настолько он был измазан и пропитан черной тиной, которая едва не стала его смертью. Мои попытки привести его в чувство вскоре увенчались успехом, потому что он потерял сознание от усталости, а не от удушья. Он захватил ртом очень мало грязи, но, борясь там в бездонной, ужасной трясине почти полчаса, напряг все свои силы до последнего вздоха.

Он открыл глаза и посмотрел на меня с выражением глубокого изумления. Я знала, что он не ожидал, что я окажусь настолько серьезным преступником, чтобы совершить это преднамеренное покушение на его жизнь, и все же, когда его большие серые глаза изучали меня, я была уверена, что он обдумывает такую возможность. Он сел и, взяв мой носовой платок, вытер лицо, волосы и руки.

– Остальное безнадежно, – сказал он.

– А другой мужчина? – Спросила я, содрогаясь, не сводя глаз с гладкой маслянистой воды.

Он озадаченно посмотрел на меня. – Другой мужчина! Другого мужчины не было… – Затем, когда он посмотрел на меня, слабый, невольный румянец залил его щеки.

– Мисс Гейл, – сказал он, – вы, без сомнения, мой ангел-хранитель. И все же, как ни странно, у меня было ужасное видение того, кем вы можете быть, как другой вид ангела. Когда я спускался вниз, – он вздрогнул всем телом и взглянул на ручей, поверхность которого была теперь такой же гладкой, как если бы он погрузился в нее, – когда я тонул, и я был в бреду, я полагаю, но у меня было что-то вроде видения. Мне показалось, что вы стоите там, на берегу, и смотрите вниз, узкое лицо между двумя крыльями рыжих волос, и насмехаетесь надо мной. Как раз когда я готовился к смерти, вы исчезли. И всего через несколько мгновений вы снова были там, на этот раз с аурой святого… Мисс Гейл, – тут он посмотрел на меня совершенно серьезно, понизив насмешливый тон, – вы верите в раздвоение личности?

– Право же, мистер Дебни, – сказала я, – не думаю, что сейчас самое подходящее время обсуждать эту тему.

Он отвернулся от меня и заговорил тихо, с видом смущения. – Вы назвали меня “Пол”, когда вытолкнули эту благословенную доску, которая опустилась на мое место…”

Я не обратила внимания на это замечание и встала. Он тоже молча поднялся, и мы положили бревно поперек смертоносного проема моста и, осторожно балансируя, вернулись в безопасное место. Я не могла думать о своем прыжке, совершенном несколько минут назад, без ощущения смертельной тошноты.

– Вы рисковали жизнью, – пробормотал Пол Дебни, – вы рисковали жизнью, чтобы спасти меня… – Он остановил меня, когда мы поднимались на холм. Там, среди деревьев, было очень темно. – Дженис Гейл, – отчаянно проговорил он сквозь зубы, – посмотрите на меня, ради всего святого.

Я подняла глаза, и он впился в меня взглядом, словно нырял за душой.

Я не ставила никаких преград между своим сердцем и его пытливым взглядом. Там было так темно, что он не мог прочесть ни одной из моих тайн. Я позволила ему искать, пока, наконец, он не вздохнул от всей души, и позволил моим рукам упасть. Он провел руками по лбу с жалким видом смущения и поражения.

– "La belle dame sans merci держит тебя в плену, – пробормотал он, и мы поднялись в мерцающие сумерки открытых пространств, где ласточки все еще кружили высоко в поисках уходящего солнца.

Когда мы подошли к дому, я робко спросила Пола Дебни, не считает ли он, что лучше переодеться и не тревожить миссис Брейн своим состоянием. Он согласился, криво улыбнувшись, и медленно пошел вверх по лестнице. Я видела, что он крепко держится за перила и что ноги его волочатся. Он и в самом деле был близок к тому, чтобы упасть; подъем на холм оказался для него почти непосильным.

Тем не менее он явился к обеду как можно более опрятным, с видом скромного мальчишества, который так обезоруживал, он совершенно восстановился.

Он был не только опрятен, но и умственно бодр и весел. Он, правда, почти ничего не ел, совсем не пил и сидел, напряженный, чуть подавшись вперед в кресле, засунув руку в карман, смеясь и болтая. Его глаза смотрели скорее измученно, затравленно. Но он был очень занятным, настолько, что его бледность, легкий удушливый кашель, который беспокоил его, и мое собственное вялое состояние реакции на отчаянное волнение дня, прошли совершенно незамеченными для миссис Брейн. К ней вернулось хорошее настроение этого утра. Она была очень рада видеть Пола Дебни, так рада, что у меня защемило сердце.

– О, – рассмеялась она, – но хорошо, когда в доме есть мужчина. Знаете, Шекспир прав, когда говорит: "Женщина от природы рождена для страха".

– Не думаю, что он был прав, – подхватил ее Пол Дебни. – Я считаю, что человек, более страшное животное. Шекспиру следовало бы сказать: "Женщина, естественно, притворяется испуганной". Я согласен с современным поэтом: "самка вида более смертоносна, чем самец".

– А чем занимается леди паучиха? – Спросила миссис Брейн.

– Она пожирает своего возлюбленного, пока находится в его объятиях.

– Какой ужас!

– Ужасно, но это существо – очень верная и преданная мать. Я думаю, что есть много женщин, тут его затравленный и измученный взгляд остановился на мне, которые были бы рады избавиться от любовника, когда его особая полезность закончится.

– Все женщины убивают то, что любят, – улыбнулась я, и у меня было ужасное чувство, что моя улыбка была похожа на жестокую и тонкогубую улыбку женщины, которая планировала смерть Пола Дебни.

Одно из самых страшных последствий перенесенного мною нервного потрясения состояло в том, что теперь у меня довольно часто возникала эта навязчивая идея, как будто лисица использовала меня, овладевала моим телом своей почерневшей душой, как будто постепенно я становилась ее орудием. Улыбка сошла с моих дрожащих губ, и я увидела, как ее отражение натянуло губы Дебни на зубы. Он побледнел еще больше, отвел взгляд и принялся нервно крошить хлеб.

Генри вошел, и мы последовали за ним в гостиную, где всегда подавали кофе. Когда Пол Дебни впервые вошел в столовую, я бросила на Генри проницательный взгляд. Челюсть за бакенбардами отвисла, глаза моргнули, а затем благоразумие полностью восстановилось. Но я почувствовала, что от этого человека исходит какая-то угрожающая мрачность, и поняла, что мое положение вдвойне опасно. В моих предполагаемых сообщниках был дух мятежа. Однако я доверяла своему двойнику управлять их парой. Их страх перед ней был, несомненно, сильнее, чем страх быть обнаруженными, и Генри, вероятно, отчасти избавился от своих страхов, когда не появился Хови, которого Сара так осыпала эпитетами и которого, очевидно, так сильно боялась.

Миссис Брейн рано извинилась, и я тоже встала вскоре после того, как она вышла из комнаты. Я медленно двинулась к двери. Пол Дебни стоял у высокого камина, держа одну руку в кармане, а другую положив на полку, слегка наклонив голову и мрачно глядя на меня из-под красивых бровей. Он выглядел очень стройным и молодым. Мысль о его одиночестве, об опасности, гораздо большей, чем он предполагал, поразила меня в самое сердце. Я хотела вернуться и рассказать ему все, даже свою любовь. Я колебалась, готовая повернуться, когда он заговорил. Голос, резкий и жгучий, как плеть, пронзил мое сердце.

– Спокойной ночи, лунатик, – сказал он.

Моя рука взлетела к груди из-за боли, которую он мне причинил. Он пристально посмотрел на меня. Его бледное лицо окаменело от стражи, которую он держал на каком-то неистовом чувстве. Моя обида сменилась гневом.

– Вы подозреваете меня в зловещих вещах, Пол Дебни, – горячо возразила я, – вы думаете, что я рыщу по дому миссис Брейн, пока она спит, в поисках чего-нибудь ценного. – Я тихо рассмеялась. – Возможно, вы и правы. Я разрешаю вам продолжить расследование, хотя не могу сказать, что считаю вас очень изобретательным детективом.

Он вздрогнул, и краска волной залила его лицо. По какой-то причине пренебрежение к его любительскому обнаружению, казалось, ужалило его. Я была рада. Мне хотелось ударить его, причинить ему физическую боль. Я бросилась прямо к нему, и он осторожно попятился назад, пока не встал у стены, его глаза сузились, он наклонил голову, как я видела глаза и головы людей, готовых нанести удар.

– Послушайте меня, – сказала я, – я вас честно предупреждаю. Сегодня днем я спасла вашу жизнь, рискуя собственной. Возможно, я не смогу сделать это снова. Советую, тут я вложила в свой голос все возможное презрение, советую вам держаться от этого подальше, оставаться в своей комнате и запирать на ночь дверь. Не улыбайтесь. Это очень серьезное предупреждение. Спокойной ночи, мечтатель и влюбленный без веры.

При этих словах он поднес руку к глазам, и я оставила его стоять с этим жестом пристыженного поражения.

Это была ночь полной и великолепной луны; моя комната была белой, как чашечка лилии, такой белой, что само ее сияние делало сон невозможным. Кроме того, я была взволнована битвой с Полом Дебни и мыслью о том, что у меня под платьем лежит бумага. С Божьей помощью борьба скоро закончится. Если я проживу следующие двадцать четыре часа, я найду сокровище, поймаю воров, поставлю Пола Дебни перед фактом моей невиновности и моих достижений и навсегда покину Пайн. Мое испытание еще не закончилось, как я надеялась. В женской паутине были еще путаницы. Теперь я смеюсь и краснею, думая о том, как все это время существо использовало меня, как кошка позволяла мышонку бегать туда-сюда в своей бесполезной деятельности; нет, не совсем бесполезной, я действительно играла необыкновенную роль. В тот же день я спасла жизнь Полу Дебни; я сбила с толку королеву пауков, потревожила и порвала ее паутину, но, в конце концов, именно она была хозяйкой Пайн в ту ночь.

Я не стала зажигать газ, так прекрасна была луна, но, присев на корточки у открытого окна, я достала листок и развернула его на коленях. Он был испещрен четкими линиями русского письма. Почерк был таким тонким, что, чтобы прочесть его, мне понадобился бы более яркий свет. Я встала, задернула штору и зажгла газ. Я снова развернула листок и издала короткий возглас ужаса. Это был русский почерк, вполне разборчивый для меня, но, увы! язык не был языком современной русской речи. Это был старославянский язык Церкви. Бумага была для меня такой же загадкой, как если бы она все еще была спрятана в книжном шкафу.

Паук

Напрасно я терзала свой ум; то тут, то там было понятно какое-нибудь слово. Я разглядел цифру 5 и довольно заскрежетала зубами. Здесь был ключ к тайне, здесь была моя карта, и я не могла ее расшифровать. Я с величайшей осторожностью сложила бумагу, разорвала шов на матрасе и убрала тайну. Ночью я буду держать ее там, днем я буду носить ее на своем теле. Как-нибудь я придумаю способ расшифровать бумагу, поеду в Нью-Йорк и поговорю со священником Греческой церкви. Если понадобится, я подкуплю его, чтобы он хранил тайну… в голове у меня было полно планов, более или менее глупых и невыполнимых. Во всяком случае, я рассудила, что Рыжеволосая Женщина, не найдя в книжном шкафу ни одной бумаги, сделает одно из двух: либо заподозрит предыдущую кражу и откажется от своей опасной миссии, либо заподозрит меня, которую однажды ночью нашла перед книжными полками. В этом случае я, конечно, была в большей опасности, но также я была провидчески защищена. По крайней мере, она не убьет меня, пока не заберет у меня эту бумагу. Моя задача состояла, во-первых, в том, чтобы найти смысл моей ценной карты, затем поставить ее на ее пути, и, пока она пыталась бы получить перевод, я не могла поверить, что она обладает знанием церковного русского, я должна была найти клад и направить полицию по ее следу. Когда до меня дойдет смысл бумаги, я пошлю сообщение в полицию Пайн-Конуса. А до тех пор я буду играть в эту игру одна. Мое тщеславие и оскорбленные чувства вели меня вперед, и я была близка к собственной гибели.

Закончив зашивать шов на матрасе, я погасил свет и подошла к окну. Охваченная бессознательным страхом, я держалась поближе к длинному темному занавесу и стояла неподвижно, глядя вниз на посеребренные садовые дорожки, серо-зеленые линии беседки, высокие, похожие на фонтаны массы деревьев, размахивающие брызгами теней по дерну. Я долго стояла, обдумывая свои планы, должно быть, прошел час, прежде чем я увидела, как в сад вышла какая-то фигура. Это был Пол Дебни. Он тихо ходил взад и вперед, курил и тихонько насвистывал. Я слышала хруст гравия под его ногами.

Вдруг он резко остановился и вскинул голову, как по сигналу. Он отшвырнул сигарету. Он уставился на беседку, ту самую, где бедняжка Мэри обычно наблюдала за игрой своего маленького подопечного, а потом, словно против своей воли, медленно подошел к ней, помедлил, слегка наклонил голову и вошел. Я услышала тихий шепот его голоса. Я подумала, что миссис Брейн в беседке, и сердце мое сжалось от ревности. Я уже собиралась отойти от окна, когда из беседки вышла еще одна фигура и остановилась на мгновение в ярком лунном свете, глядя прямо на мое окно. Мне стало холодно. Я стояла, затаив дыхание. Я услышала тихий, низкий, музыкальный, злой смех. Это существо, мой собственный плащ свисал с ее плеч, повернулось и скрылось в тени виноградной лозы. Боже мой! Что она собиралась сделать с Полом, слепым дураком, который сидел с этим ужасным существом и воображал, что он сидит со мной? Потерпев неудачу в попытке утопить его, она теперь выманивала его из дома на несколько часов, чтобы дать одному из своих сообщников возможность обыскать книжный шкаф. Я не испытывала угрызений совести, играя в подслушивающего. Я сняла туфли и бесшумно спустилась по лестнице. Я прокралась к закрытому ставнями окну в столовой и, дюйм за дюймом, с бесконечной осторожностью подняла створку. Я была так близко к беседке, что протянутая на всю длину рука могла коснуться лиан жимолости. Я стояла и напрягала слух.

Женщина говорила так тихо, что это был всего лишь нежный голос. Он был необычайно молод и нежен, тон слаще моего голоса, хотя удивительно похож на него.

– Почему я спасла тебя, Пол Дебни? Неужели ты не догадываешься? Неужели ты не догадываешься?

Послышался звук мягкого, затянувшегося, ужасного поцелуя. Я сгорала от стыда с головы до ног.

– Ты дьявол … ты дьяволица! – Сказал Пол Дебни низким, жарким голосом. – Ты умеешь целоваться!

Я больше не могла этого выносить. Она должна быть в его объятиях. В чем же причина этого бесовства, этого осквернения моей невинности и юности, этого осквернения моего имени? Я ненавидела ее и ненавидела Пола Дебни за его горячий голос, за его поцелуй. Ему казалось, что он держит меня в своих объятиях, он оскорблял меня своими словами: “Ты дьявол, ты дьяволица…” Я убежала в свою комнату. Я бросилась на кровать. Я рыдала и бредила в безумной, придушенной манере, уткнувшись в подушку. Я ударила руками по кровати. Не знаю, как долго длилась эта ужасная встреча. Я с полным безразличием поняла, что пока это продолжалось, Сара обыскивала книжный шкаф. По сей день я могу думать об этом только с болезненным отвращением. Однажды мне показалось, что я слышу шаги Пола Дебни под моим окном. Но я спрятала голову, заткнула уши. Всю эту ночь я пролежала в лихорадке ярости и ужаса. Оскорбление, такое странное и невообразимое, моей несчастной любви было больше, чем я могла вынести. Я хотела убить, убить, убить этих двоих, и, наконец, саму себя.

Необычно

На следующее утро я собиралась попросить миссис Брейн освободить меня от работы по каталогизации книг библиотеки ее мужа. У меня не хватило смелости встретиться с Полом Дебни. К несчастью, миссис Брейн не спустилась к завтраку. У нее сильно болела голова. Мне не хотелось беспокоить ее своей просьбой, как не хотелось и отказываться от своих обязанностей без разрешения, так как каталог был почти закончен, а миссис Брейн была очень нетерпелива по этому поводу, поэтому я потащилась в библиотеку в обычное время. Пола Дебни еще не было. Он позавтракал поздно и первым делом отправился прогуляться и искупаться. Я надеялась, что сегодня утром он вообще не придет.

Я вяло принялась за работу. Я не испытывала ни малейшего интереса к тому, воспользовалась ли Сара Лорренс уловкой Пола Дебни и провела ли обыск русских книжных полок. Я чувствовала себя совершенно несчастной, лишенной жизни и желания жить.

Когда, наконец, в коридоре послышались шаги Пола Дебни и он нерешительно вошел в дверь, я не повернула головы. Увидев меня, он остановился. Я чувствовала, что он смотрит на меня, и боролась с нервным любопытством, чтобы увидеть выражение его взгляда. Но я не сдавалась. Я упрямо продолжала снимать книги, вытирать пыль, хлопать листами, возвращать на место и записывать название и автора в книге, которую миссис Брейн дала мне для этой цели. Мое лицо горело, кончики пальцев превратились в лед. Гнев, отвращение, стыд, казалось, заняли место крови в моих жилах.

– Вы не так любезны днем, как ночью, – протянул молодой человек и подошел ко мне на шаг ближе. Я знаю, что вы заставили меня пообещать, – продолжал он, – не говорить ни о каком лунном безумии при обычном дневном свете, но, как ни странно, ваши чары не действуют. Теперь я чувствую себя вполне в состоянии нарушить данное вам слово. – Он помолчал. Интересно, чувствует ли он мою беспомощную ярость? – Я очень боялся тебя, – сказал он, – но теперь все изменилось. Ни один человек не может бояться змеи, которую он ласкал, даже если он знает, что ее клык ядовит, как грех. Я совсем тебя не боюсь.

Книга соскользнула на пол. Моя голова, казалось, согнулась под собственным весом, чтобы встретиться с моими руками. Громкий сдавленный взрыв смеха разорвал мне горло, сорвался с губ, заполнил комнату. Я хохотала как сумасшедшая. Я затряслась от смеха. Потом, шатаясь, поднялась на ноги, подошла к скамье у окна и села там, всхлипывая и плача, как будто мое сердце должно было разорваться.

Пол Дебни закрыл дверь, выругался, прошелся по комнате, наконец, подошел ко мне и грубо приказал:

– Не делай из себя дуру, – холодно сказал он. – Ты не сделаешь из меня дурака, уверяю тебя.

При этих словах я взглянула на него сквозь пелену слез, показав ему лицо, которое, должно быть, было таким же простым, как у рассерженного ребенка.

– Посмотри на меня, Пол Дебни, – выдохнула я. – Смотри внимательно, так же внимательно, как вчера днем, когда я спасла тебе жизнь. А когда посмотришь, расскажи, что ты знаешь обо мне—мне—мне—Дженис Гейл.

Он схватил меня за руки и посмотрел. Мои слезы, падая, оставили мое зрение ясным, и его лицо показалось таким измученным, таким обиженным, что нежность, жалость и понимание вернулись на мгновение в мое сердце. В этот момент я поняла, что он, должно быть, страдает из-за этой ужасной путаницы, в которую попал. Как он мог узнать, кто я на самом деле, когда этот демон пришел к нему с моим лицом, голосом, руками и глазами? И все же мгновение прошло, и мне снова стало тяжело, я чувствовала, что он должен был знать. Какой-то проблеск истины должен был прийти к нему. На самом деле, через мгновение он отпустил мои руки и закрыл глаза руками. Он подошел к окну и стоял там, глядя на улицу, ничего не видя, я была уверена. Плечи его поникли, все его хрупкое, энергичное тело поникло. Я видела, как он сжимал и разжимал кулаки. Спустя долгое время он повернулся и медленно подошел ко мне.

– Дженис Гейл, – сказал он изменившимся и гораздо более мягким голосом, – я хотел бы, чтобы ты объяснила мне, что означает эта проклятая тайна. Ты помнишь прошлую ночь? Ты помнишь … твои губы помнят наши поцелуи? Я не могу смотреть на их сладость и печаль и верить в это. Это твое настоящее "я" или нет? Ты одержима ночным демоном, или это маска юности и невинности? Я действительно считаю, что ты, должно быть, жертва этого странного психического расстройства раздвоенной личности. Дженис, скажи мне, ты знаешь, что делаешь, – он понизил голос, как человек, который говорит о призрачных и нечестивых вещах, – после того, как заснешь?

Мне хотелось сказать ему об этом, но еще сильнее хотелось одержать над ним победу. Прилив нежности прошел. Я не могла забыть оскорбительного тона, с которым он обращался ко мне, насмешливого, едкого презрения в его речах. Мне страстно хотелось поставить его к своим ногам, смирить, а потом – поднять. Любовь – это жестокое безумие, чудовищный перфекционизм. Моя любовь к нему не могла простить его слепоты. Он должен был знать, он должен был видеть мою душу слишком ясно, чтобы так легко быть обманутым, и его любовь ко мне должна была заставить его содрогнуться от этих других губ. Это должен был быть его щит и оружие защиты, а не приманка.

– Мне не в чем признаваться, – холодно ответила я. – С какой стати я должна тебе признаваться? Ты пришел в этот дом, чтобы преследовать и оскорблять меня. Как ты смеешь, – меня трясло от ярости и отвращения, – говорить мне о … поцелуях? Когда ты уезжаешь из этого дома? Или я должна уйти и снова начать бороться, искать работу? Если бы у меня был брат, или отец, или защитник, достаточно сильный, чтобы справиться с таким человеком, как ты, он бы выпорол тебя за твое поведение! О, я могла бы ударить тебя сам! Я ненавижу тебя! – Всхлипнула я, доведя себя почти до исступления прошлой ночью. – Я хочу наказать тебя! Ты обидел и опозорил меня! – Я боролась за самообладание. – Слава Богу! Скоро все закончится.

Я встала и попыталась пройти мимо него. Он протянул руки, чтобы преградить мне путь, и, глядя на меня сверху вниз, с раскрасневшимся и дрожащим лицом, сказал сквозь зубы, – когда все закончится, как ты знаешь, мой дорогой Сфинкс, один из нас двоих будет мертв. Мне кажется, я не первый человек, которого ты довела до безумия или чего похуже. Надеюсь, прежде чем я уйду, у меня хватит сил защитить от тебя весь мир. Это то, ради чего я живу сейчас, хотя ты превратила мою жизнь в гораздо больший ад, чем я когда-либо думал.

Наши глаза встретились, и взгляды скрестились, как мечи.

– Позволь мне выйти. Твоя вера не намного больше твоего мастерства, мастер-детектив-любовник. Думаю, результат тебя удивит. Отпусти меня, я говорю.

Он отошел, мрачный и бледный, стиснув зубы, и я вышла.

По дороге в свою комнату Мэри встретила меня в холле.

– Я хочу поговорить с вами, – начала она, но тут же осеклась. – О, мисс Гейл, дорогая, как плохо вы выглядите!

Я так обрадовалась, увидев ее милое, честное, доверчивое, правдивое лицо, что положила голову ей на плечо и заплакала, как ребенок, у нее на руках. Она заставила меня пойти в мою комнату и лечь, она умыла мое лицо и положила холодную влажную ткань на мои виски.

– Бедная благословенная девочка, – сказала она по-детски, – она совсем измучилась. Бедняжка! Бедная красотка!

Когда я успокоилась, она принесла свое шитье и села рядом с моей кроватью, покачиваясь и напевая. Она не задавала никаких вопросов, просто сказала мне, когда я попытался извиниться:

– Замолчите и постарайтесь немного вздремнуть.

Я проснулась словно на гребне возрождающейся волны жизни. Я села на кровать и улыбнулась Мэри; потом, обхватив колени руками, сказала, – теперь я снова в порядке, няня; скажи мне, о чем ты хотела спросить меня, когда встретила в холле.

Удивительно, как спокойно и ясно я себя чувствовала, как была довольна собой и способна встретить то, что надвигалось, и довести дело до победного конца. С какими добрыми и целительными духами мы иногда встречаемся, когда спим.

– Не сомневайся, дорогая Мэри. Теперь я покончила со своими глупостями. Я прекрасно справляюсь с любым внутренним кризисом, от призраков до разбитого Китая.

– Ну, мэм, – сказала Мэри, начиная раскачиваться в негодующем стаккато, есть столько способов раскачиваться, сколько есть настроений у того, кто раскачивается, это по поводу Сары. Никогда, за все дни моей службы в старой стране и здесь, я не встречала таких, как она!

– В каком смысле? Я имею в виду, какая она?

– Ну, мэм, она похожа на белую гробницу, вот на что она похожа. Она такая же гладкая и тихая, как домашняя голубка, что она … – сравнения Мэри были совершенно необычны, – она прекрасно воркует и так полна своих “мэм” и “если вам угодно”. Но это не ее. Душегубка в душе, мисс, вот кто она.

Я была поражена. Я крепче сжала колени.

– Да, мисс. До сегодняшнего утра, хотя я не могу сказать, что она мне нравилась, потому что это было бы неправдой, и я всегда придерживаюсь слов моей матери: "говорите правду и позорьте дьявола"; но сегодня утром, сударыня, я совершенно случайно столкнулась с ней в детской, и что она должна делать в комнате моего благословенного агнца, я не могу сказать, и ругалась, и ругалась, и лицо у нее было как у ярости, о Боже, мисс! Я не могу дать вам ни малейшего представления о том, какой она была; это была грязь, мэм, хотя я не стал бы употреблять это слово. И, мисс, я убедилась, что она была в ярости именно на вас, топала и болтала там, как грязный дьявол. Она не знала, что я видела ее, но когда она поняла, то бесстыдная потаскушка продолжала вести себя так же отвратительно, как и раньше. Никогда я не видела и не слышала ничего подобного. Я пыталась пристыдить ее, но это было все равно. что пытаться пристыдить ведьмин котел, кипящий кошачьими языками, гадюками и руками мертвецов. Это было ужасно, кровь стыла в жилах! Мисс Гейл, вы не должны были держать это существо в доме. Это небезопасно.

– Ты не поняла, почему она так рассердилась?

– В самом деле, мэм, там было столько проклятий и бормотаний, что я не могла понять смысла, но это было что-то о том, чтобы быть осмеянным и ничего не получить за свои труды. Она была мрачна все утро, мисс, я видела это, и я оставила ее в покое. Они с Генри разговаривали за завтраком, но это было просто ужасно. Похоже, она просто держала весь этот шум в своей груди, пока он не закипел, и она побежала в детскую и выпустила его, как какую-то бутылку с ядом, у которой вылетела пробка, если вы понимаете, что я имею в виду. Мисс, держать ее в доме небезопасно!

Я слегка рассмеялся.

– Нет, Мэри, я не думаю, что это безопасно.

– Да, мисс. И это еще не все. В этом доме есть дела, которые мне не нравятся, и я бы пришла к вам раньше, но, похоже, я доставила вам столько хлопот здесь, и вы выглядите ужасно.

– Ты была для меня настоящей находкой, Мэри! – Воскликнула я. – Пожалуйста, говори мне все, что угодно. Никогда не стесняйся приходить ко мне. Никогда не медли ни секунды.

– Ну, мэм, есть две или три вещи, которые досаждают мне, мелочи сами по себе, но это необычно, вот что я скажу, мэм, вы можете вынести все, что угодно, пока это обычно. В старой стране, как я уже говорила вам, я работала в доме с привидениями, и прислуге сказали, что есть привидение, и оно приходит каждую ночь, таща свои цепи вверх по лестнице; но, боже мой, разве мы возражали? Ни капельки. Все это было просто и прилично, если вы понимаете, что я имею в виду, ничего такого, чего вы не могли бы ожидать и к чему не могли бы подготовить свой ум. Что мне не нравится в происходящем здесь, так это то, что здесь все не постоянно. Никто не знает, где они вырвутся и как.

Это типично английское различие относительно желательной регулярности привидений так позабавило меня, что я не стала торопить Мэри с ее рассказом. Вскоре она вернулась к нему.

– Мисс Гейл, помните ваш длинный серый плащ с розовой шелковой подкладкой?

– Да, Мэри. – Мое сердце забилось чуть быстрее.

– А маленькая шляпка, которую вы оставляете вместе с плащом в прихожей на вешалке за дверью?

– Да, Мэри....

– Ну, мисс, – покачивание стало внушительным, зловещим, – кто-то пользовался ими ночью.

– О, Мэри!

– Да, мисс. И это, должно быть, была та самая Сара. Как будто она ускользает и встречает какого-нибудь парня на дороге или даже в Пайн. А она замужняя женщина! Она была бы рада возложить вину за свои плохие поступки на вас. Что бы подумала миссис Брейн, мисс, если бы увидела вас в одну из этих лунных ночей, таких же светлых, как день, идущими прочь от ее дома в какой-то неподходящий час? Непорядок, так она это называла бы! – Да, мисс. Это заставляет мою кровь кипеть!

– Это, конечно, не очень приятная мысль, – сухо сказала я.

– Нет, мисс, мягко говоря, не очень приятная. Так вот, мисс, сегодня утром я нашла ваш плащ висящим на своем месте, и подол его промок от росы. Вы сами все увидите, если спуститесь в холл. Теперь, само собой разумеется, если бы вы надели его сами, подол едва ли коснулся бы травы, но такая невысокая женщина, как Сара…

– Если только я не села на низкую деревенскую скамью, – вставила я.

– Ну что вы, мисс, вас вчера не было дома?

– Нет, Мэри, если только я не гуляла во сне.

Она выглядела немного испуганной и смотрела на меня круглыми тревожными глазами, в которых стояли слезы.

– О, мисс, я так не думаю. На самом деле я этого не знаю.

Она не заметила прядь золотисто-рыжих волос на пальцах Робби, и добрая душа старательно отсеяла все подозрения, даже о моем бессознательном соучастии в смерти Робби.

– И я тоже, Мэри, дорогая. На самом деле я не спала всю прошлую ночь. Я не сомкнула глаз. Может быть, я выпила слишком много кофе после обеда, а может быть, это была луна.

– Ну вот! – Раскачивание стало торжествующим. – Это доказывает. Сара, должно быть, так оно и было.

– Что еще, Мэри? А что еще за мелочи?

– Ну, мэм, мне кажется глупым упоминать о них, но я просто думаю, что должна быть добрее.

– Конечно, следовало бы, Мэри.

– Мне пришлось спуститься на кухню поздно вечером в прошлую пятницу. Миссис Брейн не могла уснуть, и я решила дать ей стакан теплого молока, как давала своему бедному ягненку. Так вот, мисс, я обнаружила, что кухонная дверь заперта – та, что у подножия задней лестницы, а не та, что выходит на улицу, которую заперли на ночь. Ключа не было с моей стороны двери, так что вполне логично, что она была заперта со стороны кухни, и Сара с Генри, должно быть, были в этой кухне, хотя там было темно, ни малейшего проблеска под дверью или через замочную скважину, и ни звука, или они вышли через черный ход. С какой стати Саре запирать кухонную дверь и идти в обход? Вам это не кажется немного странным, мэм? А когда на следующее утро я ее спросила, она зарычала и сказала, чтобы я не лезла не в свое дело, что кухонная дверь – это ее дело, и что если я дорожу своей душой, то мне лучше спать по ночам в этом доме.

Мы немного помолчали, пока я переваривал это зловещее послание, и качалка “зарегистрировала” негодование респектабельной англичанки.

– Что-нибудь еще, Мэри? – Спросила я, наконец.

Мэри перестала раскачиваться. Она сложила руки на работе, и в ее круглых глазах появилось сомнение и недоумение.

– Да, мэм. И еще одно. И, может быть, это ничего не значит, а может быть, это много значит. Дьявольщина какая-то, говорю, или просто глупость. – Она замолчала, и я увидел, как ее лицо сморщилось от слез. – Знаете, мисс, как я любила этого жалкого маленького Робби?

– Да, Мэри, дорогая.

– Ну, иногда, когда мне кажется, что мое сердце вот-вот разорвется от горя, я ухожу куда-нибудь одна и плачу.

– Да, дорогая, верная душа!

– И я хотела бы выбрать какое-нибудь место, которое будет напоминать мне моего ягненка.

– Да.

– Ну, только сегодня утром я проснулась и соскучилась по нему, он был такой милый, когда просыпался, и веселый, как малиновка! Итак, было раннее, раннее утро, солнце только что взошло, и я тихонько выползла в сад и села в беседке, где я должна была сидеть и смотреть, как малыш играет … Ну, мисс, я должна сказать вам, что я сидела там и плакала, как ребенок, и прошло некоторое время, прежде чем я увидела, что под скамейкой лежит бумага, как будто она могла выпасть там из кармана трупа. Я подняла ее, и она была покрыта языческими письменами. Здесь. Я держу его в переднике, чтобы показать вам, мисс.

Она вынула из кармана листок, и я, вскочив, нетерпеливо схватила его. Я нисколько не сомневалась, что его потерял мой двойник, когда она сидела с Полом прошлой ночью. Это было письмо, написанное русским шрифтом. Я быстро прочла его.

– Всегда дорогая и почтенная мадам, я жду вызова. Сообщение, полученное здесь, далее следовали название и адрес какого-то города в округе, мне неизвестного. Меня доставят в Пайн-Конус через несколько часов на мотоцикле. Я в вашем распоряжении и окажу вам услугу своими знаниями в переводе славянского текста. Мне нет нужды напоминать вам о ваших обещаниях. Известно, что они никогда не нарушаются, даже из-за смерти. Назначьте место и час. Встретимся или пришлите какого-нибудь аккредитованного посыльного. Все это можно устроить между восходом и заходом солнца или, если хотите, между закатом и восходом. Не забывай своего верного слугу и слугу того Вечного Ока, что следит за добром и злом этой земной жизни.

Паук кусает

Я была так взволнована важностью случайного открытия Мэри, что сложила листок, сунула его в карман и повернулась к столу, когда Мэри обиженным голосом обратила на себя мое внимание.

– Ну, мисс, может быть, это и не мое дело, может быть и так, и я не хочу торопиться, но …

– О, Мэри, – сказала я, – это действительно твое дело, и очень важное дело, и как только я решу, что это безопасно, я расскажу тебе все до последнего слова; только я должна попросить тебя довериться мне еще немного и позволить мне воспользоваться этой бумагой. Ты даже не представляешь, как это для меня важно!

Я видела, что Мэри потрясена моим сверхъестественным знанием.

– В самом деле, мисс Гейл, если вы можете что-нибудь понять из этой языческой писанины.

Я улыбнулась так ободряюще, как только могла. – Это не по-язычески. Она на русском и написана каким-то духовником.

– О, мисс! И под деревенской скамейкой в нашей беседке!

– Да, Мэри. Я знаю, что все это звучит дико, как сон, и я пока не могу этого объяснить, но ты поверишь мне, Мэри, еще немного и похрани тайну этой бумаги при себе? Не упоминай об этом, даже не шепчись об этом, не показывай, что ты когда-либо слышала о таком – все зависит от этого.

Мэри встала, разгладила фартук и с сомнением, со свистом втянула в себя воздух, который тут же выдохнула резкими щелчками языка, – Текс! Текс! Текс!

Я с готовностью перевела все это. Ей не нравилось мое высокое и тайное знание; ей не нравился мой холодный вид капитана; ей не нравилась моя сдержанность, как и то, что я распоряжалась ее “дьявольской бумагой”. Но добрая душа не могла не быть самой верностью. Она протестовала не больше, чем “Текс!”, а потом сказала довольно грустным, но вполне надежным голосом, – очень хорошо, мисс.

Я подошла и похлопала ее по плечу.

– Мэри, ты лучшая женщина в мире и лучший друг, который у меня когда-либо был.

Это полностью привело ее в чувство. На ее лице появилась естественная, честная, добрая улыбка.

– Благослови вас бог, мисс, – сказала она сердечно, – я сделаю для вас все, что угодно. Вы можете быть уверены, что я не стану говорить о бумаге.

– Я знаю, Мэри, дорогая.

Когда она ушла, я подошла к своему столу и достала листок бумаги. После некоторого тщательного обдумывания я написала чернилами несколько строк русским шрифтом.

– В следующую среду, в одиннадцать часов утра, мы встретимся в кафе-мороженом единственной аптеки в Пайн-Конусе. Будьте готовы перевести славянский текст, и будьте уверены в вознаграждении.

Я не осмеливалась рисковать подписью, но, опасаясь, что в этих строках может быть что-то такое, что вызовет подозрение в их подлинности, я ломала голову в поисках какого-нибудь убедительного сигнала. Наконец я вытащила из головы золотисто-рыжий волосок, положил его на бумагу, как будто он упал туда, и сложила. Затем я вложила бумагу в чистый конверт, который запечатала и спрятала в платье. Покончив с этим, я разорвала найденное Мэри письмо на мелкие кусочки и сожгла их, спрятав пепел в горшке с цветами. Я запомнила адрес и имя мистера Гаста.

За обедом я спросила миссис Брейн, которая уже достаточно оправилась от головной боли, чтобы появиться, не хочет ли она, чтобы я съездила в Пайн-Конус и купила ей шляпку с абажуром, о которой она мечтала с тех пор, как Мэри сообщила о прибытии в главный магазин филиппинской модистки. Я сказала, что чувствую потребность в хорошей, долгой прогулке.

Генри, не проявив ни малейшего интереса к моей просьбе, продолжал безупречно и сдержанно исполнять свои обязанности за столом, но я чувствовала, что он мысленно навострил уши. Он, должно быть, задавался вопросом, какова на самом деле цель моей экспедиции. Я надеялась, что, если какой-нибудь слух об этом дойдет до ушей моего двойника, она примет меры предосторожности и будет держаться поближе к своему таинственному убежищу во время моего отсутствия. Это было абсурдно, но я чувствовала себя ответственной за жизнь каждого члена семьи. Пол Дебни не попросил разрешения сопровождать меня на прогулке, хотя миссис Брейн, очевидно, ожидала этого. Он отсутствовал и молчал за обедом, крошил хлеб и носил свой вид скромной отстраненности, как щит. Он был так же бледен, как и накрытый стол, но у него было холодное, уверенное в себе выражение лица, которое почему-то раздражало меня.

Я отправилась в свою долгую и одинокую прогулку примерно через полчаса после обеда. Я нервничала, боялась и жалела, что у меня нет такого же оттопыренного кармана, как у Пола Дебни, где, как мне часто казалось, он держит правую руку на гладкой рукоятке пистолета. Я презрительно подумала о его робости. Моя собственная опасность была несравненно больше, чем его, а его собственная – несравненно больше, чем он мог себе представить.

Должна признаться, однако, что в тот день переход по мосту через зыбучие пески сильно напряг мои нервы. Мост, конечно, починили в тот самый вечер, когда с Полом произошел несчастный случай, но я проверила каждую доску, прежде чем наступить, и вцепилась в перила обеими липкими руками. Только когда я добралась до другого берега, я выпустила воздух из легких.

На пыльной, тенистой большой дороге ко мне вернулось мужество, и я пошла вперед быстрым шагом. Мне очень хотелось снова добраться до этого моста до наступления темноты. Я бы не доверила свое письмо сельскому почтовому ящику возле переулка Пайн. Я решила отнести письмо на почту и убедиться, что оно отправится с вечерней почтой. Мне это удалось, я написала адрес на пустом конверте, сунула его в ящик, купила шляпку миссис Брейн и, поспешив домой, успела к пятичасовому чаю. Я не встретила ни одного несчастного случая; даже тень не упала на мой путь, но я так устала, словно прошла через все ужасы, терзавшие мое воображение. В ту ночь я легла спать и спала хорошо.

Четыре дня, последовавшие за отправкой моего письма, были тихими, как пресловутое затишье перед бурей. Мы все спокойно жили своей жизнью. Какой бы мятеж ни таился в душах Генриха и его сообщницы, он тлел там без взрыва. Сара, правда, была угрюма и повиновалась моим приказам с видом обиженной. Пол Дебни, казалось, погрузился в изучение книг. Иногда мне казалось, что все в доме, затаив дыхание и тайком, как и я, ждут встречи с неведомым Слугой Вечного Ока. Любопытно, конечно, что именно в среду утром миссис Брейн решила послать Грегори, старого коня, в Пайн-Конус за новой парой подков и сама предложила мне отправиться с Джорджем на небольшую прогулку. Ее лицо было совершенно невинным, но я не могла удержаться от вопроса:

– Почему вы решили послать меня, миссис Брейн?

Она бросила на меня понимающий, дразнящий взгляд. – Кто-то очень интересуется твоим здоровьем, гордая Мэйзи, – сказала она.

Пол Дебни! Я была немало удивлена своевременностью его интереса. Было, мягко говоря, немного странно, что он хотел, чтобы я поехала в Пайн-Конус в то самое утро, когда у меня назначена встреча. Я чуть было не отказалась ехать с Джорджем, но потом решила, что этот отказ только усилит подозрения в том, что Пол Дебни может меня развлекать, поэтому покорно согласилась и отправилась в путь, усевшись в тележку рядом с Джорджем. Он, несомненно, был для меня утешением, и я продолжала болтать всю дорогу. Он утратил ту браваду, которую демонстрировал во время нашей первой совместной поездки, потому что Пайн, судя по всему, были местом высшего спокойствия после смерти Робби. Его речь была целиком о сельской местности, вереница жалоб. Дороги нуждались в починке, заборы были сломаны, “правительство ничего не делает в этом месте”. Он указал на высокую, оборванную, мертвую сосну возле поворота дороги, я помню, и простонал, – Она может рухнуть, мисси.

Эта жалоба была одной из сотни и застряла у меня в голове из-за более поздних событий.

Мы добрались до Пайн-Конуса в одиннадцать часов, и я занималась разными делами до назначенного часа, когда с тошнотворным чувством нервного ожидания заставила себя шагнуть к аптеке. Я вошла через дверь с сеткой от мух, миновала фонтан с содовой водой и прилавки, где черствые конфеты и грубые ситцы манили покупателя, и прошла между зелеными, украшенными кисточками портьерами в сырую, темную внутреннюю комнату, где мраморные столы, свободные от еды, казалось, привлекали каким-то таинственным обещанием рой тупых и вялых мух, чье печальное жужжание наполняло застоявшийся воздух.

В кафе-мороженом был только один человек – мужчина. Я неуверенно двинулась к нему, и он поднял голову. Эта голова была точной копией прерафаэлитских фигур Христа – длинное овальное лицо с высокими бровями, гладкими длинными желтыми волосами, разделенными пробором посередине лба, с продолговатыми глазами, длинным носом, преувеличенно опущенным в уголках ртом и очень длинной шелковистой желтой бородой, также разделенной пробором посередине и свисающей двумя волнистыми точками почти до пояса. Он был одет в ржаво-черный костюм, очень длинные рукава которого свисали почти до самых рук.

При виде меня он побледнел, приподнялся, скорбный рот его еще более опустился.

– Мадам, – произнес он шепелявым, неуклюжим голосом тех, у кого запас зубов не дотягивает до языковых требований, – так же быстра, как правосудие Небес. Он поклонился и болезненно съежился.

Я села напротив него и дала томному прыщавому юноше, который пришел, заказ на две тарелки мороженого. Я была ужасно смущена и растеряна, но могучим усилием воли сохранила самообладание. Священник, я бы сразу узнала в нем священника-отступника, смиренно сидел, положив руки на стол перед собой, и его большие, гладкие веки были опущены на глаза. Один раз он на мгновение поднял голову.

– Мадам сохраняет свою молодость, – прошептал он, – как будто она питалась кровью младенцев. – И он провел кончиком языка по губам.

Эта ужасная речь, без сомнения, в точности соответствовала вкусу моего двойника. Я знала, что от меня ждут смеха, и провела губами по зубам, имитируя жуткую улыбку. Он прошел проверку.

Когда ему принесли мороженое, он набросился на него, как голодное существо, и тут я заметила ужасное уродство его рук. Он зацепил искривленный обрубок за ручку ложки. Почти все пальцы исчезли, остались лишь обломки костей и сухожилий. Его руки, должно быть, были ужасно раздавлены, верхняя часть рук полностью отломана. Мне было тошно смотреть на них.

Я достала свою карту и передала ему. Он прервал трапезу, вытер губы и бороду, вынул из одного из рваных карманов чистый лист бумаги и стал быстро переводить, черкнув по строчкам огрызком карандаша, который очень ловко обмотал вокруг своего кривого обрубка указательного пальца. По мере того как он писал, ему становилось все жарче от возбуждения; его огромный лоб порозовел. Он причмокнул губами, – ну, мадам, Боже мой, какая награда за ваше великое, ваше превосходное мужество!

Он вернул мне обе страницы и снова принялся за мороженое. Я взяла перевод и стала жадно читать.

“Одна только корона стоит любого риска, почти любого преступления. Каждый драгоценный камень – это целое состояние, о котором можно мечтать. Мантия инкрустирована богатством магии. Если каждый камень вынуть и осторожно выставить на продажу в разных и далеко отстоящих друг от друга местах, опасность обнаружения будет теперь очень мала. На каждой распродаже ты получишь приданое королевы. И все это великолепие скрыто в стене. Есть два способа достичь его. Проще – через дыру в кухонном шкафу, в шкафу под лестницей. Это указания, которые легко запомнить и которым легче следовать: поднимись по шестнадцати ступеням, пройди по проходу к наклонной плоскости. Поднимись по наклонной плоскости. Отсчитай пять стропил от первого перпендикулярного стропила от верхней части плоскости с левой стороны. Пятая стропила, если сильно пошевелить, тянет вперед. За ней, дыбом, стоит железный ящик. Ключ спрятан за восемнадцатым кирпичом слева от пятой балки в ряду, который является тридцатым от пола коридора. Имей мужество, держи себя в руках, будь всегда настороже. Она знает”.

Это не было подписано. Теперь я действовала осторожно. Я прочла этот перевод пять или шесть раз. А потом я запомнила направление. “Шестнадцать ступеней вверх, поднимись по наклонной плоскости, пять стропил слева от тебя в верхней части плоскости, восемнадцатый кирпич слева от пятой стропилы в тридцатом ряду”. А потом я повторяла “шестнадцать, пять, восемнадцать, тридцать”, пока они не зазвенели у меня в голове незабываемым звоном.

– Вы не забудете меня, сударыня? – Пробормотал священник, на этот раз по-русски. – Мадам погубила меня, и мадам поднимет меня, – я подняла глаза от бумаги и улыбнулась этой ужасной улыбкой.

– Я не забуду тебя, – сказала я на том же языке. – Ты все еще будешь по этому адресу?

– До тех пор, пока вы не посоветуете мне изменить его, – сказал он, съежившись.

– Отлично. До свидания.

Он встал и благословил меня. Я наклонила голову, и он вышел, его длинные светлые волосы развевались по плечам. Продавцы за прилавком аптеки разинули рты и захихикали. Я последовала за ним к двери. Там он отвесил мне еще один поклон, улыбнулся широкой беззубой улыбкой, сел на мотоцикл и умчался на огромной скорости, его изуродованные руки зацепились за руль, а ветер от его собственного движения развевал длинные кончики его бороды, как вымпелы.

Через несколько минут после его ухода из салона напротив вышел еще один человек, быстро подошел к другому мотоциклу, сел на него и, напевая, поехал вслед за облаком пыли, скрывшим моего таинственного переводчика.

Было странно, что сонная Пайн-Конус в одно и то же время развлекала двух таких путешественников в этом экипаже; еще более странно, что второй путешественник имел столь поразительное сходство с одним из работников миссис Брейн, тех, кого она описала мне как свою любимую благотворительность.

Я могла бы довести этот ход мыслей до логического конца, я могла бы даже вспомнить, что один из этих самых людей следил за отъездом барона из Пайн, если бы в этот момент не взглянула в противоположную сторону и не увидела далеко на широкой пыльной дороге отъезжающую тележку с толстым лицом Джорджа, сидевшим на сиденье. Меня охватило негодование. На самом деле он уезжал из Пайн-Конуса без меня. Он был уже слишком далеко, чтобы услышать мой сердитый крик, даже если бы не был глухим. Пока я беспомощно наблюдала, Грегори добрался до вершины холма. Ничего не оставалось, как идти домой пешком. В кафе-мороженом я получила скверный обед и отправилась в путь не в лучшем расположении духа. Как только город скрылся из виду, я достала свой перевод карты, в последний раз освежила память, разорвал его на тысячу мелких кусочков и зарыла их глубоко в песчаную почву обочины. Подлинное славянское письмо я хранила за пазухой своего платья. Я намеревалась в свое время дать этой бумаге попасть в руки воров и таким образом, уведомив полицию, поймать их в самом тайнике.

Я быстро зашагала вперед. Был уже полдень, мягкий ноябрьский день бабьего лета, теплый и мягкий; сосны раскачивали свои благоухающие ветви на фоне неба. На лесной дороге было очень тихо и приятно. Я была очень рада, что Джордж забыл обо мне. Обогнув один из красивых поворотов дороги, я услышала громкий стонущий звук и, ускорив шаги, обнаружила, что большая мертвая сосна, на которую мне указал Джордж, действительно, верная своему пророчеству, упала поперек дороги. Это был огромный, оборванный великан, и так как берег по одну сторону дороги был крут и высок, то я была вынуждена углубиться в лес по другую сторону и обогнуть огромный корень, который стеной стоял между мной и дорогой. За деревом я наступила в дупло, и, когда я наступила, внимательно глядя под ноги, потому что земля была очень неровной, тяжелый кусок ткани упал мне на голову и плечи, и я была сильно отброшен назад на землю. В то же мгновение веревка плотно затянула мне рот. Я едва могла дышать, не то что кричать. Я была наполовину задушена и слепа, как крот. Мои руки были схвачены, отведены назад и связаны в запястьях. Руки, которые это делали, были тонкими, холодными и сильными, как сталь. Это были женские руки, и я чувствовала прикосновение юбок. У меня кровь застыла в жилах, когда я поняла, что меня держит и связывает безжалостный образ самой себя.

Сделав меня совершенно слепой, немой и беспомощной, как бревно, существо продолжало обыскивать меня с самой невыносимой тщательностью. Конечно, бумага, которую я взяла из книжного шкафа, была быстро найдена, и я услышала легкий вздох удовлетворения, сопровождаемый тихим ругательством, когда она обнаружила природу сценария. Она, без сомнения, была в ярости от того, что не смогла найти никакого перевода. Со мной грубо обращались, тащили по каменистой земле, швыряли туда-сюда, а холодные, торопливые, ловкие пальцы пробирались сквозь мою одежду. Наконец меня изрядно раздели, все вещи вытряхнули или разорвали на части, ножом срезали верхнюю часть моего мешка, оставив лицо в его плотной плоти, волосы распустили, вытряхнули, расчесали торопливыми и причиняющими боль когтями. Когда после ужасной жизни, полной страха и отвращения, гнева и боли, существо, которое управляло мной, обнаружило, что на самом деле для нее больше нет ничего ценного, она дала волю ярости разочарования. Там, в тихом лесу, она ругалась отвратительными ругательствами, била меня руками, ветками, которые находила возле меня на земле.

– Наказание, – сказала она, – наказание, и будь благодарна, моя девочка, что я не причинила тебе худшего вреда. Я не выношу злости, если только не заставляю кого-то извиваться из-за этого. Кроме того, я хочу, чтобы ты полежала спокойно день или два, пока ты мне снова не понадобишься.

Я извивалась, а она не проявляла милосердия.

Тем не менее, я полагаю, она начала бояться, что ее жестокость обнаружат. Она накинула на меня мою одежду, посмеялась над моим положением, и я услышала ее легкие шаги, удаляющиеся от меня в лес.

Я лежала, неистовствуя, рыдая, борясь, до тех пор, пока не наступили сумерки, затем, когда мои руки постепенно ослабли, я высвободила одну руку, вырвала веревку из другой, освободилась от мешковины на голове и села, задыхаясь, дрожа, измученная, вся в поту. Я медленно оделась и пригладила растрепанные волосы, плача от боли. Это была оргия ярости и жестокости, и я была, видит Бог, беспомощной жертвой. Тем не менее, наказание, наложенное на меня, не сломило моего духа. Меня хлестали и жалили до холодной ярости ненависти и отвращения. Я перехитрю эту тварь, выслежу ее и отдам в руки правосудия, чтобы она поплатилась за свои грехи. Я не могла хорошо понять яростную дерзость ее поступка сегодня днем. Почему она оставила меня, чтобы я сбежала, вернулась в Пайн, рассказала свою историю и таким образом навела на след полицию? По какой-то причине она должна полагаться на то, что я буду держать язык за зубами. Когда я споткнулась на своем мучительном пути, причина пришла ко мне с некоторой уверенностью. Она думала, что я тоже хочу украсть состояние. Преступнику и в голову не придет, что такому искушению может противостоять нищая девушка с моей историей. И в самом деле, какое еще объяснение могла она найти моей прежней скрытности? Естественно, она не могла понять моего желания одержать победу над Полом Дебни. И это желание было так же сильно во мне, как и прежде. В самом деле, я чувствовала, что в некотором роде события этого дня оставили мне небольшое преимущество перед моим двойником. Теперь это была гонка между нами. Она знала, что я нахожусь на пути к сокровищу; она знала, что я знаю о ее намерениях. У меня был перевод, а у нее – нет. Я была уверена, что она получит его достаточно скоро, поэтому я должна действовать быстро. Не позднее этой ночи или, в крайнем случае, следующей ночи, пока она все еще воображала, что я лежу в постели после побоев, я должна была ухитриться добраться до состояния миссис Брейн. Каким бы ужасным ни был мой опыт, я все еще стремилась к успеху своего предприятия; по правде говоря, я была более склонна к нему.

Если я сейчас потерплю неудачу, неизвестно, какие последствия могут обрушиться на семью из Пайн и на меня. Я дрожала при мысли о том, как легко кто-то из членов семьи может быть убит, а я буду выглядеть убийцей. Своим смелым поступком я обеспечила слепое правосудие полудюжиной свидетелей против моей невиновности. Барон, священник, Сара, Генри, Пол Дебни – ни один из них не мог встать и поклясться в моей невиновности, возможно, в десятке прошлых преступлений.

Хромая я ковыляла домой, вытирая слезы с глаз и кровь с натертого лица, я решила держать правду о своем приключении при себе. Какой-то несчастный случай, который я должна выдумать, чтобы объяснить свое положение. Я решила, что в моих порезах и ушибах виновата упавшая сосна. Я бы сказала, что я была поймана рубящими внешними ветвями, когда она падала.

Не успела я подойти к воротам Пайн, как по крутому склону от болота навстречу мне, пританцовывая, выскочил блуждающий огонек. В круге его сияния вскоре стали видны безошибочно узнаваемые плоские ступни Джорджа, который при виде меня разразился песнопением облегчения и упрека.

Он поставил передо мной лампу и поднял руки.

– Мисс Гейл, что за ерунда, за что вы чуть не посадили старого негра в тюрьму?

Я откинула волосы с усталого лба. – Ты хочешь сказать, что я велела тебе ехать домой без меня, Джордж?

Джордж танцевал негритянский танец отчаяния – что-то вроде прогулки по торту, гротескной и смешной в круге света фонаря.

– О, конечно мисси. Неужели "никто" не знает ничего такого, что они сказали такому бедному негру, как Джордж? Вы выходите, мисс, пока я запрягал Грегори, а вы выходите и говорите: “Будьте добры уехать обратно в дом, когда Грегори получит свои новые подковы, не дожидаясь меня”. Ну вот, теперь! Йо – все начинают вспоминать, не так ли?

– Да, да. Да, конечно, Джордж, – слабо согласилась я, – что толку отрицать этот незначительный поступок моего двойника? – Дай мне руку, добрый малый. Мне было больно.

Он был нежен, как “маменька”, едва не донес меня до дома и передал Полу Дебни, который расхаживал по холлу, как тигр в клетке, и принял меня с лихорадочным рвением, похожим на бросок настороженного хищного зверя. Я рассказала свою историю, вернее, выдумку ему, миссис Брейн и Мэри. Пол не присоединился к эякуляции сочувствия и привязанности; он старался быть стоически циничным даже перед лицом моей очевидной слабости и боли, но мне показалось, что его глаза и уголки рта скорее выдают его самообладание, и он осторожно, с какой-то сдержанной страстью помог мне подняться в мою комнату, где я отказалась от предложений бедной Мэри помочь и занялась собой, как могла.

Я действительно была в жалком состоянии; удары были нанесены с намерением уложить меня, и я начала думать, что это будет иметь успех. Не скрою, в ту ночь я плакала, пока не уснула.

Мой первый шаг

Женщина, которая так безжалостно использовала меня, не учла того факта, что дух сильнее плоти. Конечно, на следующее утро мне ничего так не хотелось, как спокойно лежать в постели целую неделю. Мои порезы и ушибы затекли и болели; все болело с головы до ног. Но моя решимость была сильнее. Правда, в тот день мне прислали еду, но вечером, после ужина, я послала за Сарой.

Она подошла и предстала передо мной, угрюмая и бесстрастная, и встала в ногах моей кровати. Я посмотрела на нее так холодно и злобно, как только могла.

– Сара, – сказала я, – как видишь, сегодня я решила лечь спать.

– Она усмехнулась.

– А теперь, без промедления, я хочу, чтобы ты отправилась в Пайн-Конус и оставалась там следующие двадцать четыре часа, или пока я не пришлю за тобой.

Она выглядела удивленной, на ее большом лице появился румянец.

– Чтобы ты могла улизнуть с добычей, – пробормотала она, затем съежилась от моего хмурого взгляда и неловко и неохотно извинилась.

– Ладно, – сказала она. – А как насчет работы? А как насчет миссис Брейн?

– Я все улажу с миссис Брейн, – решительно сказала я. – Поверь мне. А теперь, прежде чем ты уйдешь, подойди к столу и напиши то, что я тебе скажу.

Она повиновалась, и я медленно продиктовала: “Встретимся на мосту сегодня в одиннадцать часов. Жди меня, пока я не приду. Мейда”.

Она посмотрела на меня, подозрительно прищурившись, и мое сердце дрогнуло, но момент осмотра прошел. На самом деле никто и представить себе не мог того сходства, которое, несомненно, существовало между руководителем предприятия и моим жалким, дерзким "я".

– Для кого это? – Спросила она. – И в чем дело? Разве я ничего не должна знать? Какова цена?

– Какова цена! Просто наши жизни – вот и все. Делай, как я говорю, и через две недели ты станешь богатой женщиной. А не сделаешь, то …, может быть, ты догадаешься, кем и где ты будешь.

Она бросила на меня затравленный взгляд, оглянулась через плечо и, повинуясь моему жесту, протянула мне написанную ею бумагу.

– И никаких вопросов, – строго добавила я. – Не хочу больше слышать об этом. А теперь возьми мой плащ и шляпу и оставь их на кухне на стуле возле плиты. Уходи как можно скорее, не жди ни минуты. И оставь дверь кухни незапертой. Иди до Пайн-Конуса и оставайся в комнате над аптекой. Я пришлю тебе весточку до завтрашнего вечера. Убирайся, и побыстрее. А главное, не приходи сегодня ночью на мостик.

Она исчезла, как тень, а я сидела и ждала с колотящимся сердцем. Если она сейчас встретится с этим рыжеволосым двойником, моя игра окончена. Все зависело от того, выйдет ли она из дома без каких-либо противоречивых приказов, не заподозрив моего двуличия.

Я сидела в постели до тех пор, пока мне не показалось, что она успела взять мою шляпу и плащ и сделать свои собственные приготовления. Затем, морщась от боли, я поднялась и, прихрамывая, подошла к окну. Мгновение спустя из-за угла дома вышла Сара и пошла по дороге. Сумерек было как раз достаточно, чтобы разглядеть ее. Она шла медленно и упрямо, неся в руке маленькую сумочку. Интересно, прилетит ли ко мне Мэри с известием об этом отъезде или миссис Брейн и Пол Дебни заметят его? Однако никто не пытался остановить ее или позвать обратно. Она флегматично продолжала идти и медленно исчезла с моих глаз. При странных обстоятельствах я снова увидела ее большое красивое лицо.

Я подождала, пока, как мне показалось, она успела дойти до перекрестка за воротами Пайн, и начала мучительно медленно влезать в свою одежду. Часто мне приходилось отдыхать; несколько раз я останавливалась, чтобы поплакать от боли. Но я не сдавалась и, наконец, полностью одетая, стояла перед зеркалом. Мой рот был порезан и разорван, лицо исцарапано, на одной щеке виднелось кровоточащее пятно, красные следы от ветки были у основания шеи и горели на плечах. Вид моих ран и боль от них, вновь пульсирующая от движения, воспламенили мой гнев и мою храбрость. Я несколько раз прошлась по комнате, постепенно разминаясь, потом тихо вышла из комнаты и направилась по коридору к кухонной лестнице. Было около десяти часов. Миссис Брейн и Пол Дебни, вероятно, сидели в гостиной, тихо потягивая кофе. Мэри наверху готовила спальню миссис Брейн к ночи; Генри, должно быть, вымыл посуду и ушел наверх в свою комнату, если только не получил дальнейших распоряжений от скрытой хозяйки дома. Я должна была пойти на этот риск. Я крадучись спустилась по кухонной лестнице и, приоткрыв дверь, заглянула в кухню. Лампу погасили, огонь в камине накрыли на ночь. На кухонном столе стояла тарелка с чашкой, вилкой и ложкой, а на плите разогревалась сковорода, полная еды. Каким гурманом Сара, должно быть, считала своего предводителя, который, как она видела, с удовольствием ел за столом миссис Брейн, но который, кроме того, настаивал на плотном ужине по ночам! Мне казалось, я знаю, кто сейчас появится, чтобы насладиться ее ужином. Ей казалось, что кухонная дверь надежно заперта. Интересно, какие у нее планы на эту ночь? Я крепко стиснула зубы, чтобы сдержать ярость, которая поднималась во мне при одной мысли о ней. Сара послушно положила мой плащ и шляпу на один из кухонных стульев. Я решила, что времени терять нельзя. Я быстро проскользнула в комнату, я была в одних носках, заперла дверь кухни, спрятала ключ в карман, положила записку, которую продиктовала Саре, под тарелку на столе, а затем, тихонько прокралась к двери узкого чулана, где Сара держала свои метлы. Протиснулась внутрь и заперла дверь изнутри. Когда ключ был извлечен, я приложила глаз к большой потертой замочной скважине, и у меня был ясный, но ограниченный вид на тусклую, пустую комнату. Я опустилась на колени так удобно, как только могла, потому что знала, что мне придется сохранять свое положение без движения, когда в комнате будет кто-то. Мое сердце билось тяжело и громко, боль пульсировала с каждым ударом. Это были мучительные, почти невыносимые полчаса, которые я провела в тесноте в шкафу, ожидая, ожидая, ожидая.... Наконец, послышался призрачный звук шагов.

Он приблизился; я услышала слабый звук сдвигаемых досок, дверь низкого чулана под лестницей открылась, и оттуда вышел отвратительный образ меня. Потрясение от такого сходства едва не повергло меня в обморок. Я видела это существо только один раз лицом к лицу; теперь, в тусклом свете кухонной лампы, я изучала ее черты. Изуродованное страстью и чувством вины, это же было мое лицо. Эта женщина была старше, конечно, на много лет, но прикосновение краски и пудры, сияние лунного света могли легко скрыть линии и тени. Она была стройна, как девушка, и умная актриса могла изобразить невинность. Я почти простила Пола Дебни, наблюдая, как эта другая “Я” бесшумно передвигается по кухне.

Она подошла к плите, взяла сковородку и поставила ее на стол. По дороге она заметила мой плащ и шляпу и остановилась, явно испуганная, держа в руках сковородку. Она нервно оглядела комнату, подошла к двери у подножия лестницы и попыталась открыть ее. Я была благодарна судьбе за то, что предусмотрительно заперла ее. Я надеялась, что она не заметит, что ключ исчез. Она вернулась к столу и села перед тарелкой. Потом она увидела записку и схватила ее. Она склонила свою огненную голову, так тщательно подобранную в подражание моей, над письмом. Я видела, как шевелятся ее губы. Она подняла хмурый, неуверенный, удивленный взгляд. Потом она подошла к плите, сунула записку Сары в огонь, вернулась и в глубокой задумчивости остановилась посреди комнаты. Меня тошнило от неизвестности. На глаза набежала пелена. Попадется ли она в мою неуклюжую ловушку? Наконец она медленно подошла к моему плащу и шляпе и надела их. В шляпе, закрывавшей лицо мягкими волосами, она была так ужасно похожа на меня, что мои жуткие страхи вернулись. Она, должно быть, какой-то дух, облаченный в мою ауру, обладающий каким-то адским образом моего внешнего облика. Меня прошиб холодный пот. Я почувствовала, как кровь прилила к вискам.

Еще одну долгую минуту она стояла, размышляя сама с собой, потом посмотрела на часы, улыбнулась своей жуткой улыбкой и тихо прошла через кухню в ночь. Я подождала. Удачная предосторожность, потому что она вернулась через пять минут и огляделась. Ничто не могло ее встревожить, так как она не могла слышать биения моего сердца. Она решила следовать инструкциям и снова исчезла. Я подождала еще минут пятнадцать, потом, похолодев от страха и волнения, вышла из своего укрытия. Я скользнула к двери и выглянула наружу. Ночь была темная и пасмурная. Я слышала, как качаются и шелестят деревья. Больше не было слышно ни звука, и я не видела в маленьком саду никакого движения, кроме приоткрытой калитки, слабо скрипевшей на петлях. Она ушла.

Я поспешно вернулась на кухню и зажгла свечу, вставленную в жестяной подсвечник на полке. Я взглянула на часы. Было уже половина одиннадцатого. Через полчаса женщина доберется до моста. Она подождет Мейду, может быть, час, может быть, не так долго; после этого она заподозрит неладное и вернется. Таким образом, у меня было не более часа, чтобы с полной уверенностью следовать инструкциям, которые я запомнила, взять клад и сбежать из тайника вора. Потом я позвоню в полицию Пайн-Конуса. Я открыла дверь низкого чулана под лестницей.

Секрет кухонного шкафа

Я зажгла свечу и вошла в чулан, закрыв за собой дверь. Маленькое пространство, больше не загроможденное старыми обломками садовых инструментов, было открыто моим глазам и представляло собой такое обыденное зрелище, что я почти готова была поверить, что в последнее время мной овладели кошмары и что один из них, особенно яркий, заставил меня нелепо стоять здесь, в спящем доме, уставившись на невинную дощатую стену. Тем не менее, я поставила свечу на пол и принялась со всей ловкостью и энергией атаковать доски, поставленные Генри.

Они тотчас же сдвинулись, словно на смазанных маслом петлях, и вся низкая стенка шкафа подалась вперед в моих руках. Передо мной открылась черная дыра, в которую я провалилась утром, когда мы с Мэри исследовали кухню после ухода Делии. Я не знала, что лежит там, в темноте, но, если я не наберусь храбрости для своего последнего приключения, не было смысла так долго терпеть. Я протянула вперед зажженную свечу и прокралась по полу в дыру.

Мне пришлось ползти только мгновение, затем влажное, прохладное пространство открылось над моей головой, и я встала. Я очутилась в узком коридоре огромной высоты; по правую руку от меня находилась вся наружная стена дома, а по левую – вся внутренняя, пересеченная тут и там балками глубоких подоконников, на которые миссис Брейн обратила мое внимание в тот вечер, когда я приехала в Пайн. Это было самое любопытное место. В футе или двух передо мной между стен поднималась узкая лестница, сделанная из упаковочных ящиков и странных кусков досок, прибитых гвоздями. Держа свечу высоко, чтобы видеть как можно дальше перед собой и над собой, я начала подниматься по ступенькам. Я была слаба от волнения и от тяжелого биения сердца.

Я насчитала шестнадцать ступенек и увидела, что достигла вершины странного пролета. Узкий, неимоверно высокий проход, похожий на аллею между высоченными небоскребами, вел со странным видом куда-то впереди меня под уклон. Я прошла шагов двадцать и увидела, что подошла к подножию наклонной плоскости. Вероятно, мистеру Брейну эта конструкция показалась бы легче, чем его любительская лестница. Я медленно взобралась на нее, останавливаясь, чтобы прислушаться и задержать дыхание. В доме не было слышно ни звука, кроме слабого шороха крыс и слабого-слабого стука моих шагов. Я поняла, что теперь, должно быть, нахожусь на одном уровне с проходом в северном крыле, и что именно здесь различные экономки и слуги слышали призрачные шаги или порывистый вздох. Играть в привидение здесь было бы довольно легко; на самом деле я чувствовала себя нечестивым духом, погребенным между стенами спящего, ничего не подозревающего дома.

Я добралась до вершины наклонной плоскости и остановилась, упершись левой рукой в стену. Здесь я увидела длинный ряд параллельных стропил, между которыми тянулись горизонтальные балки. В замкнутых пространствах лежали ряды кирпичей, по краям которых вился затвердевший цемент. Моя рука уперлась в первую параллельную стропилу с левой стороны. Я начал считать: один, два, три, четыре, пять. Это, несомненно, была пятая стропила на левой стене от вершины наклонной плоскости. Я поставила свечу. Если моя карта была верна, а не сумасшедшая выдумка больного мозга, как я наполовину представляла себе, то эта пятая стропила скрывала железный ящик, в котором лежало сокровище, которое, по мнению автора указаний “достойно любого риска, почти любого преступления”. Я вытянула руки на уровне плеч и ухватилась за балку обеими руками. Я потянула. В тот же миг секция длиной примерно с меня двинулась вперед. Я потянула еще раз. На этот раз тяжелая балка вырвалась внезапно, и я упала вместе с ней. Стук показался мне достаточно громким, чтобы разбудить мертвого. Я присела, затаив дыхание, там, где упала, затем, освободившись от балки, зацепившей мою юбку, встала. Я заглянула в отверстие за балкой. В узкой тьме пространства, казалось, была еще более узкая, более плотная тьма. Я сунула туда руку и коснулась края длинной узкой коробки.

Очарование всех историй о спрятанных сокровищах, чудесный трепет скрытой пещеры Али-Бабы, чары Монте-Кристо мгновенно овладели мной, и я не испытывала никакого страха. Раны, боль и ужас покинули меня. Я вытащила шкатулку так же смело и нетерпеливо, как любой пират из сказки. Ящик был тяжелый. Я опустила его на пол и положила плашмя. Это была старая неглубокая железная коробка, ржавая и покрытая пятнами. На ней не было никаких следов, только замочная скважина спереди. Теперь я должна найти восемнадцатый кирпич в тридцатом ряду, чтобы завладеть ключом к моему сокровищу. Я тщательно сосчитала, нажимая на каждый кирпич дрожащим, лихорадочным пальцем. В тридцатом ряду от пола, восемнадцать кирпичей от пятой балки… Да, это точно был тридцатый ряд. Я дважды сосчитала, чтобы убедиться, и теперь, от стропила, восемнадцатый кирпич. Он выглядел таким же надежным, как и любой другой, и мне действительно пришлось потрудиться, чтобы убрать цемент, который удерживал его на месте. Когда это было сделано, я без труда ослабила его. Я вынула его. Да, там, за ним, лежал железный ключ. Я не стала останавливаться, чтобы положить кирпич на место, а, поспешив обратно к своему ящику, опустилась перед ним на колени. Руки у меня тряслись так, что мне пришлось опереться правой рукой на левую, чтобы вставить ключ.

Он не поворачивался. Я работала, крутила и тыкала. Ничто не могло сдвинуть ржавый замок. Пот струился по моему лицу. Ничего не оставалось, как вернуться на кухню, взять керосин, залить его в замок и смазать ржавое приспособление. Каждая минута была драгоценна, как сама жизнь. Я проделала это путешествие на отчаянной скорости, вернулась с маленькой бутылочкой, полной масла, и пропитала замок. Еще через пять минут бесплодных попыток ключ вдруг повернулся. Я схватилась за крышку. Она открылась со слабым протестующим скрипом.

Поначалу мне показалось, что шкатулка полна яркой и подвижной жизни, но потом, затаив дыхание, я увидела, что пламя моей свечи играет на поверхности сотни драгоценных камней. В шкатулке лежало какое-то церковное одеяние, усыпанное драгоценными камнями. А на одном конце покоился тонкий венец, похожий на корону Девы, усыпанный алыми, синими, белыми и желтыми камнями. Вся эта ошеломляющая, прекрасная вещь сверкала и искрилась, словно и в самом деле горела. До той ночи я никогда не ощущала таинственного притяжения драгоценных камней. Стоя на коленях в этом странном укрытии, я испытывала невыносимое желание убежать с этими сверкающими предметами и жить где-нибудь в тайне, ласкать и лелеять их неземной огонь. Это была жажда, аппетит, объяснение всех ужасных раскопок, пота и истощения… это было что-то сродни гипнотизму, который сверкающий глаз змеи проливает на свою жертву, желание, опасность, коренящаяся глубоко в сердцах людей, одна из самых таинственных вещей в нашем таинственном духе. Я стояла на коленях, забыв об опасности, забыв о своей жизни, забыв обо всем, кроме красоты этих камней. Потом, резко вздрогнув, я вспомнила. Я осторожно вытащила халат, перекинула его через руку и, взяв тяжелый обруч, приготовилась к бегству. Груз был необычайно тяжел. Я согнулась под ним.

Я сделала шагов шесть в безопасную сторону, когда услышала какой-то звук.

Это был не звук крыс, не звук моих собственных легких шагов… это было что-то другое. Я не знала, что это за звук, но какой-то инстинкт подсказывал мне, что это сигнал опасности. Я погасила свечу и прижалась к стене. Затем я отчетливо услышала приближающиеся шаги. Человек поднимался по ступенькам. Сквозь непроглядную тьму он продвигался вперед без света, двигаясь очень уверенно, словно знал каждый шаг. Между этими высокими стенами едва хватало места для двух человек; любой, кто проходил мимо меня, должен был задеть меня. Я не смела даже пошевелиться, чтобы положить свое сокровище и встать в позу самозащиты.

Я думала, что мой единственный шанс – это чудо, чтобы меня не заметили. Рядом со мной шаги остановились, и я вспомнила, что любая нога, идущая по коридору, волей-неволей ударится о ящик и упавшую балку. Надежды не было. Тем не менее, словно застывший образ, я стояла, сжимая мантию и корону, не в силах пошевелиться, не в силах думать.

В темноте послышалось слабое дыхание. Человек был не более чем в двух футах от меня. Моим напряженным глазам показалось, что я могу различить очертания тела, стоящего там, с пустым лицом, повернутым в мою сторону. Затем, мое сердце подпрыгнуло от ужаса, невидимое существо рассмеялось.

– Ты не ушла, – сказал низкий, сладкий, ужасный голос, – я чувствую запах свечи, так что ты, должно быть, потушила ее, когда услышала меня. Если бы я не ударилась ногой о доску, то наткнулась бы на тебя в разгар твоей интересной работы. Здесь негде спрятаться. Ты либо добежала до конца коридора и забралась ко мне под одеяло, либо прижалась к стене. Мне кажется, ты рядом. Мне кажется, я слышу твое сердце… – Без сомнения, она слышала; оно билось, как корабль в шторм. Она помолчала, вероятно, прислушиваясь к стуку моей крови, потом снова рассмеялась. – Ты сильно напугана, не так ли? Это чувство безопасности, моя девочка, по сравнению с тем страхом, который ты испытаешь позже. Почему ты не кричишь? Слишком напугана? Или ты боишься, что убьешь кого-нибудь еще, кроме Робби, от страха. Призрак, вопящий в стене! Гррррр!

Я понятия не имею, какой ужасный звук она издала. И правда была в том, что я не могла кричать. Я была прижата к стене, как будто кто-то обхватил меня за шею.

Она сделала шаг вперед – это было похоже на жуткую игру в жмурки. Большинство этих игр, должно быть, основаны на страшных воспоминаниях о пережитых ужасах. Затем она резко отпрыгнула в сторону, инстинктивным, звериным движением, и ее рука ударила меня по лицу. Она мгновенно бросилась ко мне. Я бросила добычу и сражалась изо всех сил. С таким же успехом я могла бы бороться с тигрицей. Она была сделана из стальных струн. Ее руки и ноги извивались вокруг меня, как змеи, ее яростная сила была отвратительна, ужасна, ее дыхание било мне в лицо. Я упала под нее, и она задрала мне юбку через голову, завязывая ее в темноте с таким дьявольским проворством, что я не могла пошевелить руками. Кроме того, она запихивала мне в рот складку за складкой, пока не заткнула мне рот кляпом, а мои челюсти не разжались до боли. Боль в горле и шее была невыносимой.

Потом она нащупала свечу, и я услышала, как она чиркнула спичкой. Затем она осмотрела сокровище, удовлетворенно вздыхая и бормоча что-то себе под нос. После долгого наслаждения она села рядом со мной, поставив свечу так, чтобы она освещала меня. Я могла видеть свет сквозь тонкую ткань на моем лице.

– А теперь, Дженис, – сказала она, – я устрою тебя поудобнее, а потом предоставлю тебе самое замечательное развлечение, какое только можно себе представить. Во всем мире есть люди, которые отдали бы десять лет своей жизни, чтобы услышать то, что ты услышишь сегодня вечером. У меня есть несколько интересных историй. У нас впереди еще много времени. Я не покину тебя до рассвета, и мы могли бы приятно провести время вместе. Я была слишком занята в тот день в лесу и слишком спешила, чтобы уделить тебе хоть какое-то внимание. На этот раз я исполню свой долг перед тобой. Ты действительно замечательная девушка, и я горжусь тобой. Та порка, которую я тебе устроила, уложила бы большинство молодых женщин на две недели. Но ты сделана из авантюрного материала. – Она вздохнула, странный звук сорвался с ее губ. Затем она ловко стянула юбку с моего лица, завладела моими руками, которые крепко связала бечевкой, которую достала из кармана. Кусок бечевки резал мне пальцы, стоило только пошевелиться. Она постепенно вытащила кляп у меня изо рта, продолжая душить меня за горло, и когда моя челюсть вернулась на место, она завязала мне рот шелковым платком, плотно завязав его за головой. Потом она отпустила меня и немного отодвинулась. Я посмотрела на нее, без сомнения, глазами загнанного зверя, так что, наклонившись, чтобы осмотреть меня, она снова рассмеялась.

– Знаешь, я не собираюсь тебя убивать, – ласково сказала она, – пока нет. Я могла бы убить тебя на днях, если бы не моя цель – оставить тебя в живых. За последние несколько недель я могла убить тебя в любой момент. Разве ты не знаешь этого, глупое, безрассудное дитя? Все вы здесь, в этом нелепом доме, лежали в моей ладони. – Говоря это, она протянула одну из своих очень длинных, тонких рук, так похожих на мою, и медленно, напряженно сжала пальцы, как будто раздавливала какое-то маленькое живое существо. – На самом деле я не хотела убивать Робби. Но я хотела вытащить его из этой комнаты, живого или мертвого. Он покончил с собой, что избавило меня от лишних хлопот. Я не люблю убивать детей, это совершенная неправда, что они говорят обо мне в этом отношении, хотя мне приходилось раз или два. Слишком щепетильное отношение к жизни детей положило конец большинству краж со взломом. Это Божья правда, Дженис. Ты дрожишь, не так ли? Как странно, должно быть, иметь такие нервы – молодые, невинные, невежественные нервы! Бедная Дженис! Бедная маленькая рыжеволосая копия меня! Какое объяснение ты нашла этому сходству? Мне казалось, что ты испугаешься до суеверного спазма и навсегда прекратишь свое ночное вмешательство. Но ты этого не сделала. Впрочем, должна признаться, что истинное объяснение тебе и в голову не приходило.

Я смотрела в ее прекрасное, ужасное лицо, но теперь закрыла глаза. Самая невыносимая мысль пришла мне в голову. Оно медленно, ощупью пришло из далекого прошлого и превратило мое сердце в тяжелый серый камень.

– Ты помнишь, Дженис? Нет, это невозможно. Ты была слишком мала. – Она снова наклонилась ко мне и откинула назад прядь волос, которая мешала моим глазам. – Ты выросла очень красивой девушкой.

Я громко застонала и скорчилась. Теперь я знала правду. Была мать, у которой меня забрали, когда мне было всего несколько месяцев, мать, о которой отец никогда не позволял мне говорить, мать, которую мне велели забыть, вычеркнуть из моего воображения, как будто ее никогда и не было. Какая ужасная причина, должно быть, была у моего отца для его тайного, грязного образа жизни! Какая тень легла на мое детство с его унылыми скитаниями, бездомностью, позорными переездами и жалкой нищетой! Все то далекое несчастье, которое я так старалась забыть в новой стране, теперь навалилось на меня с новой, сокрушительной тяжестью. Я лежала и мечтала умереть.

Женщина снова заговорила.

– Да, – сказала она, – я твоя мать. Меня звали Венда Тур, и я вышла замуж за Серджиуса Гейла, твоего отца. Я польско-французского происхождения, а он был русско-французского. Когда я вышла за него замуж, он был невинным, маленьким, бледным студентом Московского университета. Мне самой было всего шестнадцать, я училась на танцовщицу, актерское мастерство… умная, обиженная, одаренная юная беспризорница и к тому же довольно невинная, хотя я всегда была легкомысленной и искусной во всех видах трюков. Я думаю, что была влюблена в Сергия; во всяком случае, я стремилась убежать от дрессировщика, который был грубияном. Но Сергий начал мне надоедать. О Боже! Как невыносимо он мне надоел! И он был так изнурительно слаб, слабее, чем большинство мужчин, и, видит Бог, они в основном сделаны из масла или смеси молока и воды. К тому же ты мне ужасно надоела. Одна мысль о тебе до твоего появления наполняла меня настоящим отвращением к жизни. К тому времени, как ты с воплем появилась на свет, я уже влипла в довольно сложные неприятности и умудрилась сделать козлом отпущения твоего отца, бедного дурачка! Это было стоящее дело, и оно могло бы сделать нас обоих богатыми, но я была неуклюжее, чем сейчас, и Сергий был помехой. Мне пришлось бежать, причем быстро. Проведя несколько отрезвляющих и спасительных месяцев в русской тюрьме, твой отец вышел оттуда, исправившись и полностью излечившись от своей страсти к рыжеволосым лисицам с природным пристрастием к преступлениям. Я часто удивлялась, как он обращался с тобой, маленькой миниатюрной копией меня, какой ты была еще в колыбели. Я не верю, что у тебя было счастливое детство, Дженис. Самое грубое, что я когда-либо сделала, и самое злое, что я сделала – это позволила тебе прийти в этот мир или, позволив тебе прийти, позволила тебе остаться здесь. Я должна была избавить тебя от страданий еще до того, как они начались. Ты бы не лежала здесь и не дрожала. Тебе не придется платить за меня могильщику, так как я боюсь, что мне придется заставить заплатить тебя, прежде чем я покину тебя сегодня вечером. Я ненавижу так делать. Честное слово, знаю. Должно быть, где-то во мне осталось слабое место, но упираться бесполезно. Это должно быть сделано. Это слишком хороший шанс, чтобы его упустить. Я могу стереть свое прошлое, как будто оно было написано на грифельной доске. Ты не можешь винить меня, Дженис. Драгоценности означают богатство, а твоя смерть – мою свободу. Когда они найдут тебя здесь, а они найдут тебя, они подумают, что нашли мой труп. Неужели ты не понимаешь? Даже Мейда, даже барон, даже Джеффри, даже священник поклянутся в этом – вот увидишь. Если бы ты не была так умна или была бы немного умнее, ты бы не играла в мою игру, или ты приложила бы больше усилий, чтобы сохранить свой план в тайне от меня. Как только я убедилась, что ты не считаешь своего двойника призраком, я начала подозревать тебя. Когда ты вытащила этого твоего любовника, она засмеялась, и даже в моем несчастье я почувствовала укол гнева и стыда, нашего, я бы сказала, когда ты вытащила его из грязи, я обнаружила, что могу читать тебя, как первый букварь ребенка. О, ты мне досаждала, держала меня на иголках. Я знала, что ты не осмелишься обыскать дом. Я полагаю, ты догадывалась, что это будет означать конец твоей жизни, но ты, конечно, доставила мне несколько неприятностей. Этот дурак барон выболтал тебе свою тайну… Но я сделала все, чтобы спасти себя. Они схватили барона и священника. Я думаю, что сегодня ночью они поймают Мейду. Джеффри будет застигнут храпящим в своей постели, – она усмехнулась, – и конец всем моим партнерам, всем дуракам, которые думали, что пришли за добычей. Единственное, что меня беспокоит, так это то, что они никогда не узнают, как аккуратно я упаковала их всех и сама сбежала. Они подумают, что я мертва. Они будут свидетелями. Они укажут на твой труп, Дженис, и скажут: "Да, это она". О, это редкий трюк, который я играю с полицией, с бандой, со всеми, особенно с этим кошачьим Хови с его глазами. Она сердито потерла губы – странный, необъяснимый для меня жест. – Но это плохая шутка для тебя, моя девочка. Играть в одиночку против множества закаленных стариков вроде нас – дело дурацкое. Вот что это такое! Неужели ты думала, что я позволю тебе сбежать с целым состоянием у меня под носом? Нет, тебе придется заплатить за эту дерзость. Дочь или не дочь, тебе придется заплатить. По крайней мере, я спасу твою душу. Если бы я не вернулась к тебе сегодня вечером, ты была бы вором, улетающим в мир. Может быть, твоя сегодняшняя смерть – лучшее, что может с тобой случиться. Я не знаю. Оглядываясь назад, трудно сказать.

Она сидела, задумавшись, забыв обо мне, а я открыла свои несчастные глаза и безнадежно уставилась на ясный, твердый профиль, такой прекрасный, такой злой, такой невыразимо безжалостный. Ей было шестнадцать, когда я родилась двадцать лет назад. Сейчас ей было всего тридцать шесть, и все же ее лицо было почти старым.

Она снова повернулась ко мне со своей жуткой улыбкой. – Похоже, ты не рада видеть свою мать, дорогая. Возможно, я была немного груба с тобой во время нашей первой встречи, но ты избежала гораздо худших побоев, разлучившись со мной в столь раннем возрасте. У меня дьявольский характер, как ты знаешь. Я бы, наверное, запорола тебя до смерти, прежде чем ты успела бы снять передник. Я хотела бы услышать твою историю. О, я следила за ней, я всегда думала, что ты когда-нибудь будешь полезна, но я не смею снять этот платок с твоего рта. Этот платок принадлежал моему второму мужу, графу де Трему.... Да, я вышла в свет после того, как посадила Сергия в тюрьму. Я была знатной леди. Это огромное преимущество для любой карьеры – крутиться в кругу знатных людей. Бедный Трем! Он не был таким слабаком, как большинство из них. На самом деле я испытываю к нему определенное уважение. Он был хорошим человеком, и в его жилах тоже не было ни молока, ни воды. Если кто и мог изгнать из меня дьявола, так это он. Он старался изо всех сил, но я была слишком сильна для него… и, в конце концов, бедный дурак, он пустил себе пулю в лоб из-за, о, эти идиоты-аристократы! Из-за позора. Это было после Трема, намного после Трема, когда я короновала его в Петербурге, потому что, видите ли, я вовсе не впала в немилость, я позволила Трему взвалить это на свои плечи. Он был мертв, и это не могло ему повредить, и я была рада заколоть эту его высокородную семью года через три после его смерти, я полагаю, когда появился бывший армейский капитан. Брейн, ты знаешь, Теодор Брейн, он был красивый парень, высокий, худой и голубоглазый. Я потеряла из-за него голову. Я была еще довольно молода, лет двадцати или около того. Он не хотел жениться на мне! А я была дурой. Вот тут-то я и потеряла опору. Что ж, это вернет меня обратно и отомстит этому хладнокровному трусу. Мы жили вместе и жили как принцы на деньги Трема. Видела бы ты его семью! Именно тогда, когда поместье Трема иссякло, я случайно вспомнила об этих драгоценностях. Да. Я видела их в московском соборе, в тайном склепе, глубоко под землей. В то время я была еще ребенком, маленьким рыжим бесенком лет девяти-десяти, и я обошла глупую старую овцу священника и так упрашивал его позволить мне спуститься с ним через люк, что он согласился. Наверное, он думал, что это не повредит ребенку в таком возрасте! Я видела Возлюбленную Деву в Драгоценностях! Она стояла там, сверкая, подсвечник из чистого золота горел в ее правой руке, а в левой – незабываемое зрелище: платье и обруч, которые сейчас находятся здесь, рядом с нами, в двойной стене Брейна в Северной Каролине… Боже! Странная эта жизнь! Я часто думала об этой Святой Богатой Леди в ее склепе. Когда у нас с Брейном кончились средства и рассудок, а он начал уставать от этой связи, я решила заглянуть в гардероб Московской Девы. Я ничего не сказала Брейну, хотя он и сам был вором, уволенным из британской армии за грабежи в Индии. Я подумала, что этот план будет слишком жестким для него. Я одна поехала в Москву и стала самым благочестивым завсегдатаем икон, самым набожным из богомольцев, щедрым покровителем всех бубнящих священников. И был один, с большим овальным лицом Христа, которого я хотела испортить. Во всяком случае, он был гнилой до мозга костей, серовато-белая гробница, если она вообще существовала. Я поймала его так, что он съежился у моих ног. Он был белым, мягким червем, тьфу! Я выбрала его козлом отпущения. Вот в чем секрет моего успеха, Дженис. Я никогда не забывала о козле отпущения, о ком-нибудь, на кого полиция должна была бы наброситься с головой при первом же расследовании. Боюсь, на этот раз козлом отпущения станете вы с Дебни. Это заставит его дурацкое сердце вздрогнуть и привести его в порядок до следующего раза. Это гнусная шутка с твоей стороны, но тебе не следовало вмешиваться. Благоразумная девушка не клюнула бы на приманку – клочок бумаги, протянутый ей на улице! Как тебе не стыдно, Дженис! Это была моя первая мысль, и я рассмеялась. Я подумала, что надо придумать что-нибудь получше. Но это сработало. Глупость так же заслуживает наказания, как и преступление, и я думаю, даже больше. Просто глупец должен лежать связанный и с кляпом во рту. Так устроен мир, и он не так уж плох, в конце концов, если ты сделаешь себя его хозяином и отбросишь несколько условностей.... Ну, отец Гаст ел из моих рук и считал, что я прекрасна, как один из ангелов Божьих, только чуть более милосердна к желаниям людей… и однажды он дал мне разрешение, уговорил молодого служителя собора отвести меня вниз, чтобы поклониться святыне – Самой Любимой Деве в Драгоценностях. В склепе было темно, если не считать свечи, которую бедный мальчик нес над головой. Дева Мария стояла, сверкая. Я опустилась на колени, чтобы помолиться. Мальчик опустился на колени. Я схватила золотой подсвечник, стоявший на правой руке Девы, и расколола ему череп. Он упал, даже не всхлипнув. Затем я раздела нашу Святую Госпожу и вышла из склепа.

Она остановилась, чтобы глубоко-глубоко вздохнуть, как, должно быть, остановилась, когда в тусклом Кремле вынырнула из недр земли, неся свое сокровище, оставив мальчика-послушника без чувств перед обнаженной святыней. При всей ужасной озабоченности моего ума, мчащегося навстречу смерти, я не могла не слушать ее рассказ. Мое воображение, казалось, было возбуждено ужасом моего положения. Мне казалось, что я нахожусь в склепе; мне казалось, что я чувствую влажный, насыщенный благовониями, близкий запах часовен, освещенных свечами. Я ощутила тяжесть украшенного драгоценными камнями одеяния, страшную необходимость бежать.

Глубоко вздохнув, она снова принялась за рассказ.

– Я вышла из склепа и позвала своего раба с лицом Христа. Он ждал меня возле алтаря в своих лицемерных молитвах. Он быстро подошел ко мне, уставившись на сверток в моих руках, и я заворожила его своей улыбкой. В такие моменты я могу повелевать своим взглядом. Это глаза выдают тайну. Вы можете видеть перемену настроения, намерение обмануть, страх, подозрение, решение убить, но даже в те дни я знала, как управлять своими глазами. Отец Гаст посмотрел на меня, и я улыбнулась.

– Тсс, – сказала я ему, – я хочу показать тебе кое-что забавное. Встань на колени у этого отверстия и посмотри на маленького послушника. Наклонись вперед. – Дурак повиновался. Он опустился на колени, держась большими руками за край ловушки, и вгляделся в темноту внизу. Я позволила двери ловушки упасть. Это был квадрат твердой каменной кладки, достаточно легкий, чтобы упасть, но слишком тяжелый для одного человека, чтобы поднять его в одиночку. Но он был слишком быстр для меня, запрокинул голову, как змея. Дверь ударила его по рукам. Он завыл, как собака. Я оторвала застежку одежды Девы и спрятала ее в его платье. Он упал в обморок еще до того, как я вышла. У меня был саквояж и ждавшие меня дрожки; я собрала свои драгоценности и уехала из Москвы первым же поездом. Я отправилась в Париж, путешествуя на большой скорости со всем искусством маскировки и уверток, на которое была способна. Тем не менее, когда я шла от Северного вокзала по адресу, который дал мне Брейн, мне показалось, что за мной следят. Разумеется, я дала извозчику другой номер, вошла в один знакомый мне дом, скрылась через черный ход и пешком, никем не замеченная, добралась до квартиры Брейна. Он впустил меня. Брейн упаковал свои коробки. Он планировал путешествие. – Она горько рассмеялась. – Тогда я этого не знала, но в промежутке он встретил эту черноглазую американку и решил стать мужем. Он собирался ускользнуть от меня. Я открыла один из его ящиков, завернула свою добычу в его фрак, хорошо лежавший на дне, и спрятала. Я хотела проследить за моим англичанином. Брейн вошел, запер багаж и тут же вышел. Он пробыл в квартире всего пять минут, и я больше никогда его не видела – красивого, ни на что не годного дьявола! Я ждала, когда он вернется. Вскоре вошли какие-то люди и унесли ящики. Я прождала в квартире несколько часов, но мой возлюбленный не вернулся. Он уехал в Америку, Дженис, только подумай! С этим сокровищем в ящике.

Свеча, мерцавшая несколько минут, тут же погасла, и она некоторое время возилась, доставая из кармана другую и зажигая ее. Интересно, который час? Наверняка уже далеко за полночь. Минуты, казалось, проносились в моем мозгу на крыльях страха. Если бы только она могла сидеть здесь, говорить, говорить, рассказывать мне о своих преступлениях до рассвета! Тогда у меня может появиться хоть какая-то слабая надежда. Они обнаружат мое отсутствие и начнут охоту. Возможно, мне удастся стряхнуть платок с губ и рискнуть позвать на помощь. Всякие несбыточные надежды мучительно проносились сквозь мое отчаяние. Они были бесконечно более мучительны, чем любое смирение с судьбой, но я была бессильна успокоить их. Конечно, они будут искать меня; конечно, они случайно наткнутся на ту дыру в кухонном шкафу; конечно, Бог приведет их к ней! Ах, если бы я только сказала Мэри! Если бы только мое тщеславие не заставило меня верить только в себя!

– Итак, ты знаешь историю платья, Дженис, – начала женщина, снова усевшись рядом со мной. – Сокровище, которое уже стало причиной трех смертей: послушника, Робби и … твоей. Я не могу вдаваться во все подробности моих приключений после того, как я покинула апартаменты Брейна. Вскоре я узнала, что он женился и уехал в Америку, и вскоре у меня появился его адрес. Но прошло очень много времени, целая жизнь, прежде чем я смогла прийти за своим сокровищем. Вмешались другие приключения. Другие люди. Я написала несколько угрожающих писем, но Брейн никогда не отвечал на них, и я не была настолько глупа, чтобы погубить себя, пытаясь погубить его. Полагаю, он знал это и чувствовал себя в безопасности, игнорируя мои попытки шантажа и запугивания. Ну что ж, сегодня я торжествую. Как это для нравоучительной сказки? Что говорит Библия: "нечестивые расцветают, как зеленое лавровое дерево"? Но тебе будет интересно узнать, как я попала в Пайн, как мне удалось спрятаться здесь, как я избавилась от этих трех идиотов-экономок и привела тебя на их место, как я познакомил Мейду и Джеффри, как я все это устроила. Я не знаю, как много ты знаешь. Но я думаю, что есть несколько вещей, которые могут тебя удивить. Послушай, у нас еще есть несколько часов. У тебя будет история, только у тебя, Дженис, подлинная история тайны Пайн-Конуса. Ты – мой отец-исповедник, Дженис. Сегодня ночью мои тайны так же безопасны для тебя, как если бы я прошептала их в могилу.

Стенная ведьма

Я получила известие о смерти Брейна от того самого жреца, чьи руки я искалечила в дверях ловушки. Этот парень был дисциплинирован, лишен сана, изгнан из России, где он больше не мог зарабатывать себе на жизнь, и я, как обычно, поддерживала с ним связь. Я даже помогла ему начать новую жизнь, но, отнюдь не почетную в Америке и нарочно позаботилась о том, чтобы его новые занятия держали его в окрестностях Пайн-Конуса. Тот, кто знает подземный мир так же хорошо, как я, Дженис, имеет друзей повсюду, имеет инструмент в своих руках в самых отдаленных уголках земли. Гаст был моим шпионом за Теодором Брейном и бароном. Этот аристократ, на которого, как мне кажется, ты, Дженис, произвела такое впечатление, был одно время камердинером Теодора. В прежние времена я знала, что он вор, но держала его в доме и в таком полном подчинении, что негодяй трепетал всякий раз, когда попадался мне на глаза. Он тоже перебрался в эту страну и, по всей видимости, занялся столярным делом, торговал старинной мебелью. У него были другие, менее солидные дела на стороне. В разное время Брейн покупал мебель через него, Брейн всегда был готов оказать услугу своим подчиненным. Именно через барона Теодор завладел книжным шкафом, тем, что с двойной спинкой, но наш хитрый бывший камердинер не дал мне знать о возможном тайнике, даже после того, как я дала ему понять, что Брейну есть что скрывать, пока я не подкупила его на все сто. Но он никогда не был умным. Он выболтал тебе свою тайну. Только увидев тебя на коленях перед полками в ночь после визита этого дурака, я догадалась, что он выдал себя моему двойнику. До сих пор я не понимала, насколько нахожусь в безопасности в результате нашего сходства, милая дочь. Но после той ночи я сильно развлекалась за твой счет. И я признаю, Дженис, я вынуждена признать, что ты забавлялась за мой. До сегодняшнего вечера я и понятия не имела, что ты осмелилась использовать Мейду, допрашивать ее, заставлять писать записки! А потом написать Гасту, встретиться с ним, получить его перевод и уничтожить его, Dieu! У тебя есть немного смелости, немного ума, моя девочка!

Ее тон гордости, полной власти зажег мое сердце огнем гнева, так что на мгновение я даже забыла свой страх.

– Кто нашел письмо Гаста под скамейкой в беседке? Кто бы это ни был, полагаю, это была ты. Это привело меня в такую ярость, что я готова была пойти на любое насилие. Это были отголоски той ярости, которую ты почувствовала в лесу в тот день. Боже! Я страдала от этого гнева. Лежать, прижавшись к стене, беспомощно изводить себя и знать, что у тебя есть ключ, что ты, возможно, воспользуешься им! Мне повезло, что Джеффри упомянул в моем присутствии о поездке, которую ты собиралась совершить в Пайн-Конус. Мне нравилось бить тебя, Дженис, и я наслаждалась своей маленькой игрой за счет твоего друга Дебни.... Но я иду слишком быстро, я должна снова вернуться к началу. Чего ты сейчас трясешься? Испугалась? Нет, я думаю, ты злишься.

Она всмотрелась в мое пылающее лицо и встретила взгляд, который, должно быть, был полон ненависти.

– Помни, моя дорогая, – насмешливо сказала она, – что тебе надлежит быть милосердной ко всему миру.

И в самом деле, не в последнюю очередь мучило меня в ту страшную ночь сознание того, что последними образами, овладевшими моим мозгом, будут такие ужасные образы предательства, жестокости и убийства. Иногда мне казалось, что я закрою на нее глаза, выкину из головы ее присутствие, но это было невозможно. Я была слишком очарована ее мягким, нежным голосом, ее живым присутствием, интересом к ее рассказу.

– Как я уже говорила, – продолжала она, – именно от отца Гаста я узнала о внезапной смерти Брейна. Это напугало меня до смерти, потому что я подумала, что он, должно быть, рассказал о сокровищах своей жене. Гаст клялся, что у англичанина не хватило смелости воспользоваться своей находкой, как не хватило смелости признаться в ее местонахождении, но я решила, что нельзя терять время. Миссис Брейн могла бы быть смелее. Я приехала в эту страну под видом кроткой молодой вдовы с каштановыми волосами по имени миссис Гаскелл и сняла комнату над аптекой "Сосновая шишка". Это было прошлой осенью, примерно через два месяца после смерти Теодора Брейна. Спроси как—нибудь миссис Брэйн, ах, я забыла, ты вряд ли увидишь ее снова, без сомнения, если бы ты спросила ее, она рассказала бы тебе о милой, милой женщине, которая однажды привела ее маленького сбежавшего Робби домой и дружески выпила с ней чашку чая. Да, и узнала за полчаса, только в этом глупая болтушка не призналась бы, о привычках своего мужа и о своей собственной жизни, планах и характере больше, чем большинство детективов, которых я обманула, могли бы узнать за месяц. Если бы не миссис Гаскелл, и не миссис Гаскелл … Из-за популярности Гаскелл у няни Робби и из-за умения миссис Гаскелл завоевать доверие Робби я никогда не узнала бы о дыре в кухонном шкафу. В те дни Мэри не была нянькой Робби. О нет, в таком случае моя задача была бы не так проста. За ним ухаживала беспечная негритянка, от которой он убегал раза два в неделю. Она обожала ездить в Пайн-Конус каждый раз, когда Джордж отправлялся за припасами, и охотно оставляла своего подопечного миссис Гаскелл, которая так обожала маленьких детей. От этой девушки я узнала все о привычках семьи из Пайн, а от самого Робби получила ключ к разгадке. Я поняла этого ребенка. Я могла играть на нем, как на маленьком струнном инструменте. Он был из тех скрытных, чувствительных маленьких животных, которые могут быть открыты или плотно закрыты по желанию. Суровый взгляд испугал бы его до глухонемого, немного доброты заставило бы его болтать. Я расспрашивала его о доме: где работал и проводил большую часть времени его отец; где он сам играл; какие, в особенности, были его любимые места для игр. Он сказал мне, что в доме много шкафов, но он "боится темных шкафов", и он "больше всего боится шкафа под кухонной лестницей". Я спросила его, почему, и он рассказал мне длинную историю о том, как вошел туда и увидел своего отца, склонившегося в одном конце комнаты. Один из тех запутанных, искаженных рассказов, которые выдают дети, но я поняла, что его отец был раздосадован вторжением ребенка и велел ему держаться подальше от кухни и от кухонного шкафа. Это был самый слабый намек, просто блуждающий огонек, но я решила проследить за ним. Однажды, когда я узнала, что все слуги в Пайн уехали на окружную ярмарку, я встретилась с Робби и его няней и легко уговорила девушку позволить мне отвезти ее подопечного обратно в Пайн, пока она присоединится к другим отдыхающим. Нас с Робби подвезли и высадили у ворот. Я попросила его отвести меня к дому коротким путем, через огород. Я велела ему сорвать мне красивый букетик цветов, а сама пошла "попить воды". Кухня была пуста, и я, не теряя времени, проскользнула в маленький кухонный шкаф. Я сразу же увидела, что он был нарочно завален тяжелыми вещами, и начала его обыскивать. Конечно, я нашла дыру; я даже вошла в полую стену здесь и исследовала весь проход. Боже! Я была взволнована, довольна! Я знала, что напала на след своего сокровища. И я увидела, как легко было бы кому-нибудь спрятаться в этой стене и жить там достаточно комфортно в течение неопределенного времени. У меня было то, за чем я пришла, и я решила, что пребывание миссис Гаскелл в Пайн-Конусе закончится этой ночью. Было неприятно слышать голос Робби, который звал: “Митит Гаткелл, где ты? Я все еще была в проходе, но я вползла в эту дыру в спешке—слишком поздно! Я встретилась с Робби лицом к лицу. Он пришел, чтобы найти меня, и робко стоял в дверях шкафа с руками, полными цветов. Я знала, что мне придется навсегда связать ему язык. Я пристально посмотрела на него и позволила своему лицу измениться, пока оно не стало похоже на лицо худшей ведьмы из худшей старой сказки, которую он когда-либо слышал, а затем, все еще глядя на него, я медленно сняла свой каштановый парик и подняла свои собственные рыжие волосы, пока они почти не коснулись верха кухонного шкафа. И я сказала: “Гррррррр! Я ведьма, которая живет под лестницей! Я ведьма, которая живет под лестницей!” – самым ужасным голосом, какой только мог вырваться из моего горла, было довольно скверно!

Она рассмеялась, и снова ярость и ненависть пересилили страх. Мне пришлось подбежать к нему и зажать ему рот рукой, иначе он поднял бы крышу своими криками. Я снова надела парик, вынесла его в сад и сказала ему, что если он когда-нибудь подойдет к шкафу или хотя бы шепнет кому-нибудь, что видел эту рыжеволосую женщину, я скажу ей, чтобы она приходила ночью к его кровати и прижималась к нему лицом, пока он не задохнется в ее длинных рыжих волосах. Он весь растерялся и дрожал. Не знаю, что он подумал. Он, казалось, воображал, что миссис Гаскелл и ведьма были совершенно разными людьми, но, во всяком случае, он был напуган до полусмерти, и я знала, что теперь даже дикие лошади не вырвут из него рассказ об этом опыте. Дети такие, знаешь ли.

Я знала, и я лежала там и проклинала ее в своем сердце. Я думала о том, какие муки пережил бедный ребенок в таинственном безмолвии своего детского ума, в том жалком, страшном безмолвии детства, которое покрыло столько жестокостей, столько невыразимого страха с тех пор, как началось детство человеческого рода. Мое сердце, хоть и разбитое, болело за маленького Робби, болело за него. Я бы так много отдала, чтобы обнять его, утешить и успокоить его маленькую потрясенную душу. С Божьей помощью он был теперь счастлив, и все силы земли и ада успокоили его.

– Гаскелл оставила Пайн, к сожалению всех ее обитателей. Я сомневаюсь, что когда-либо был более популярный летний гость. А через несколько дней в Пайн пришла цыганка торговать дешевыми драгоценностями. Старая Делия была на кухне, и старая Делия отказывалась интересоваться товарами. Она велела женщине убираться, но та отказалась уходить, пока хозяйка дома не отпустит ее. Наконец, чтобы избавиться от нее, Делия пошла поговорить с хозяйкой, и не успела та закрыть дверь, как цыганка проскользнула через кухню и забралась в чулан. И самое странное, что она так и не вышла. Когда Делия вернулась с более решительным приказом, цыганка-торговка уже ушла. Никто не видел, как она выходила из дома, но это никого не огорчило, кроме миссис Брейн. Я думаю, что она была встревожена; по крайней мере, я знаю, что она приказала тщательно обыскать дом и территорию, потому что в тот день повсюду раздавались шаги, а в доме всю ночь горел свет. Я думаю, что, возможно, кто-то из негров был на страже. Но в ту ночь торговка даже не пискнула. Она лежала на груде одеял, которые принесла на спине, и ела корку хлеба и яблоко. Она чувствовала себя вполне комфортно и была очень довольна собой. К утру она заснула и проспала весь следующий день. Видишь ли, Дженис, я была в доме и была уверена, что недалеко от меня находится сокровищница Брейна. Эта двойная стена, которой он, очевидно, пользовался, он построил этот странный лестничный пролет и сделал пол и наклонную плоскость, убедила меня, что я напала на след драгоценностей. Ты можешь догадаться, как я работала, чтобы найти их. Все без толку. Я должна была быть очень осторожна. Крысы, конечно, шумят в стенах старых домов, но шум этот едва заметен, и на плотницкое дело он не похож. Однако к концу третьего унылого дня я убедила себя, что если мантия и корона были спрятаны в двойной стене, то они были спрятаны очень секретно и надежно, и что мне понадобятся дальнейшие указания, чтобы найти их. Это было досадно, тем более что провизия у меня кончилась, и я знала, что ночью мне придется рискнуть спуститься на кухню и забрать какие-нибудь кусочки еды. Я радовалась тогда, что слуги миссис Брейн такие дряхлые, старые, полуслепые, полуглухие и совершенно глупые. Сколько раз я пряталась за хламом в этом шкафу и слушала их глупое жужжание! Но когда я услышала голос первой экономки миссис Брейн, я вздрогнула. Она была молода, нервна, говорила на повышенных тонах, задыхаясь, и была склонна к деловитости. Ну, и я тоже. Я решила, что за пределами стены в доме Брейнов есть две комнаты, которые необходимо тщательно исследовать: библиотека, где Теодор хранил свою коллекцию русских книг, и комната наверху в северном крыле, которую он использовал как своего рода берлогу и которую после его смерти миссис Брейн превратила в детскую. Я думаю, что после смерти мужа у нее, должно быть, сдали нервы, потому что она решила нанять для Робби экономку и новую сиделку и все время порхала по дому, как привидение. Может быть, он все-таки намекнул ей, что где-то в доме спрятаны деньги или драгоценности? Так думала Мейда, потому что, по ее словам, миссис Брейн так же, как и Сара, старалась прибраться в старой части дома и ни на минуту не оставляла ее одну. Если вернуться к первым дням, проведенным в этой проклятой стене… Эта экономка причинила мне много страданий. Во-первых, она спала в северном крыле, в твоей комнате, Дженис, – я уже почти привыкла к этому ужасному прошедшему времени, которое она употребляла по отношению ко мне; я начинала думать о своей собственной жизни как о чем-то, что закончилось, – и спала она ужасно чутко. Дважды, когда я кралась по коридору, пытаясь найти комнаты, она выходила со свечой в руке и почти видела меня. Я решила, что мой единственный шанс по-настоящему обыскать это место – избавиться от обитателей северного крыла. Я подумала, что, возможно, смогу создать этой части дома дурную славу. Как только она опустеет, я практически смогу там жить. Я не учла этого бульдога Мэри. Экономку легко было напугать. Я разглядела, где находится стена ее спальни, подошла к ней вплотную и застонала. Этого было вполне достаточно. Две ночи, и несчастная тварь ушла. Миссис Брейн тут же нашла себе другую женщину, ленивую, рассеянную, и я, не теряя времени, избавилась от нее. Я просто прокралась к ее кровати одной черной как смоль ночью и вздохнула. Она ушла почти сразу. Тогда миссис Брейн, черт бы ее побрал! Послала в Нью-Йорк к Скейну за детективом, и он две недели играл в домового. Я должна была сидеть тихо, как мышь. Я почти умирала с голоду, потому что не осмеливалась взять с собой достаточно еды, и какое-то время этот сыщик рыскал по дому всю ночь. Должно быть, в те дни я была похожа на привидение. Слава Богу, вся эта тишина наскучила человеку Скейна и успокоила остальных домочадцев. Когда он ушел, я некоторое время не пробовала фокусов с привидениями. Я накормила себя и немного побродила по ночам в библиотеке и в некоторых пустых спальнях, но безрезультатно. Затем появилась третья экономка. Эта третья экономка, моя дорогая дочь, почти все сделала для меня. Она была суетливой маленькой женщиной с той энергией, которая выискивает ненужные части работы. И она осветила кухонный шкаф. К счастью, Делия и две другие женщины были настолько раздражены ее методами, что не приняли ее указания чистить шкаф с каким-либо усердием. Итак, однажды утром я услышала, как она ругается на кухне: "Вы, ленивые женщины, я просто должна опозорить вас, сделав это сама". Теперь, когда я сидела на корточках и слушала ее, мне пришло в голову, что я уже слышала ее голос раньше. Я ломала голову в испуге. Я никогда не видела эту женщину, но была уверена, что голос, странный голос, звучит где-то в моей памяти. Я решила, что здесь может быть какая-то полезная ассоциация. Я рискнула зайти в чулан и посмотреть. Потом я побежала назад и засмеялась про себя. Я знала это восковое личико, когда она была чьей-то очень важной служанкой, и я знала о ней достаточно, чтобы отправить ее прочь Разве это не удача! Я вернулась в свою нору, как паук, и сидела там, поджидая свою добычу. Она долго возилась в шкафу, а потом, судя по тишине, оцепенела от дырки. Я подкралась поближе и стала ждать ее, притаившись в темноте. Она выползла через дыру. Теперь я увидела ее глупое, бледное, запыленное лицо! Я набросилась на нее со всей быстротой и безмолвием длинноногого тарантула. Я заткнула ей рот, прежде чем она успела завизжать, отнесла ее в конец коридора и поговорила с ней секунд пять. К концу этого времени каждая косточка в ее теле превратилась в воду. Она поклялась, как Богу, держать язык за зубами и убираться из дома; держать рот на замке во веки веков, аминь. И я отпустила ее. Она выскочила из шкафа, как крыса, и я услышала, как она велела Делии оставить это место в покое. Третья экономка ушла на следующий день, и, как я слышала, слушая кухонные сплетни, она не дала объяснений своему уходу. Но, конечно, у меня самой был ужасный опыт. Я не собиралась рисковать чем-то подобным снова. Кроме того, мне надоело жить в стене. В ту ночь я вышла. Делия частенько забывала запереть наружную дверь и всегда винила себя за неосторожность, когда обнаруживала ее открытой утром. У меня была с собой приличная одежда, и я пешком добралась до станции, находившейся в некотором отдалении, и поехала в Нью-Йорк. Я решила взять в игру нескольких своих приятелей. У меня было несколько старых приятелей в Нью-Йорке, и кое-кто представил меня. Это первоклассный город для мошенников, почти такой же хороший, как Лондон, и не так хорошо охраняемый. И вот, девочка моя, я взяла на себя труд разыскать тебя. Это было не потому, что я хотела использовать тебя в Пайн, а просто из любопытства, из материнской любви, – хотела бы я описать тягучую иронию выражения ее губ. – Ты одна из тех людей, за которыми я следила. Я всегда чувствовала, что ты можешь быть полезна, что я смогу запугать тебя, чтобы ты была полезна. Много раз я видела тебя, когда ты была ребенком, и позже, когда ты работала в Париже. Не намного больше, чем ребенок тогда, но такая стройная, маленькая, белолицая красавица. Что это была за работа? О да, ты была маленькой помощницей модистки, и ты отказалась от возможности стать метрдотелем господина барона, и потеряла работу ради награды за добродетель – маленькая дурочка! Я знала, что ты уехала в Америку, но потеряла след. Однако вскоре я обнаружила твои следы и узнала, что ты в Нью-Йорке в поисках работы. Твоя красота была против тебя, Дженис; она всегда против нравственности и правильной жизни. Однако это большое подспорье в том, чтобы пойти к дьяволу и победить его в его собственной игре. В тот момент, когда я увидела тебя в Нью-Йорке и увидела, какой нелепой копией своей матери ты стала, я почувствовала, что здесь есть какая-то возможность, если только я смогу ее использовать. Я ломала голову, и, как обычно, вдохновение пришло. Я получила объявление миссис Брейн, пока без ответа, и сама вручила его тебе на улице. Как только я убедилась, что ты получила работу, я отправилась в Пайн и проскользнула туда, как вор, ночью, в одну из тех ночей, когда Делия забыла запереть заднюю дверь. В те дни, когда ты откликнулась на объявление и уехала в Пайн я следила за тобой довольно пристально, и мне не составило труда раздобыть копию твоего гардероба. Ты даже не представляешь, как мне помогло то, что ты выбрала себе подобие униформы. Я знала, что большую часть времени ты будешь носить одно из этих четырех серых платьев. После того как ты появилась в доме, я осмелела и решила выжить Робби из детской. Поэтому я выдала себя за ведьму, живущую под лестницей, и разбудила его, склонившись над его кроватью, так что мои волосы упали ему на лицо. Мэри чуть не поймала меня за этим занятием, и я спугнула старух из дома, чего вовсе не собиралась делать. Мне и вполовину не нравился план миссис Брейн найти мужа и жену вместо старух, и я сразу поняла, что Джеффри и Мейда просто необходимы. Однако я твердо решила не сообщать им, что в доме есть две рыжеволосые женщины. Я была очарована этим планом использовать тебя, Дженис, заставить свидетелей поклясться, что ты мадам Трем, заманить тебя в ловушку, где ты сама приманка, в которую попадут все мои сообщники, как они уже попали, а затем, в качестве последнего удара, покончить с тобой и уйти самой. Если кто и решится на твое убийство, то это будет Мейда, которая так поспешно и тайно покинула Пайн сегодня ночью. Есть еще одна причина, почему я не посвятила их в тайну нашего сходства: я была рада, что они всегда воображают себя у меня на глазах. Риск того, что они выдадут себя тебе, был очень мал, потому что я дала им сигнал, без которого им решительно запрещалось показывать знаком, взглядом или словом, даже когда они, казалось, были со мной наедине, что у них был какой-то сговор с экономкой миссис Брейн, что они считают ее кем угодно, только не экономкой миссис Брейн. Мои сообщники были очень напуганы, Дженис, и я знала, что они будут выполнять мои приказы до последней буквы. – В этом мадам ошибалась. Мейда и Джеффри не подчинились этому приказу. Не получив от меня никакого сигнала, они заговорили со мной по-своему, как будто я и в самом деле была мадам Трем. Как и у большинства генералов, у планов мадам были свои слабые места. – Ты знаешь, как все это работает, – продолжала она, не замечая моих мысленных коннотаций, – и потом, sacre nom de Dieu! Пришел Дебни! Боже! Как крысы шныряли по дому в ночь после его прихода! Я должна был благодарить Мейду за то, что она сделала меня мудрой. Этот юноша с невинным лицом, худощавый, с видом умоляющего о наказании, признаюсь, он не доставил бы мне особого беспокойства. Ты видишь…

Пока она говорила, я наблюдала за ней с неподвижностью отчаяния, но за несколько минут до ее последней речи о Дебни мерцание света на ее лице привлекло мое внимание ко второй свече. Она сгорела больше, чем на половину своей длины, и я знала, что утро уже близко.

Утро и слабая надежда! История не была закончена, и хотя я думала, что смогу рассказать остальное сама, женщина была так поглощена восхитительным созерцанием своего триумфа и своего ума, что я знала, что она будет продолжать до конца. Дикая, возрождающаяся надежда оглушила меня на несколько минут ее тихим бормотанием. Мне вдруг пришло в голову, что свободными ногами я смогу опрокинуть свечу, потушить ее, одним молниеносным прыжком вскочить на ноги и броситься к дыре в шкафу. Неужели у меня нет ни малейшего шанса добраться до него живой? Разве шума моего бегства, несмотря на мои ноги в носках и носовой платок, прикрывающий рот, не будет достаточно, чтобы привлечь внимание даже спящего дома, а тем более проснувшегося и подозрительного? Это была, конечно, отчаянная надежда, но я не могла не радоваться ей. Если бы я могла заставить себя ждать, пока не наступит утро, пока не раздастся шум и шорох пробуждающейся жизни, конечно, о Боже! Конечно, у меня была бы хоть одна маленькая надежда на жизнь. Я была молода, сильна и активна. Я не должна умереть здесь, в этой ужасной стене. Я не должна нести позор вины этой женщины. Я не должна лежать мертвой и невыразимо оскверненной в глазах человека, которого люблю.

Лицо Пола Дебни, изможденное, задумчивое, предстало передо мной, и все мое сердце взывало к его серым и сомневающимся глазам о помощи, о жалости, о вере.

К несчастью, женщина, чувствительная, как кошка, почувствовала перемену течения моих мыслей, изменила направление моего взгляда. Она тоже взглянула на свечу и издала короткое восклицание ужаса, которое пронзило тишину, как внезапно обнаженный нож.

– Ба! – Сказала она. – Должно быть, уже рассвело, а я еще ни в чем не призналась. Мы здесь уже четыре или пять часов. Тебе тесно?

Мне было невыносимо тесно. Боль в руках и плечах, бечевки на запястьях были настоящей пыткой. Мне также очень хотелось пить. Но ничто не было так ужасно, как потеря надежды, которую вызвали у меня ее слова.

– Полагаю, мне придется прерваться, – сказала она. – В конце концов, ты должна знать это почти так же хорошо, как и я, тем более что у тебя хватило наглости сыграть мою роль с Мейдой. Худший трюк, который ты мне устроила, был, когда ты вытащила Дебни из грязи. Во всяком случае, если бы это был настоящий зыбучий песок, он был бы мертв, но то, что он вернулся живым в ту ночь, конечно, расстроило меня, а что касается Мейды, то она была в дьявольской ярости. Она не могла понять, как ему удалось сбежать. Она ругалась, бесновалась и угрожала даже мне. Это было все, что мы с Джеффри могли сделать, чтобы удержать ее: она была за то, чтобы бросить всю эту игру и сбежать, пока не стало слишком поздно. На самом деле было уже слишком поздно для кого-либо, кроме меня. Хови держал вас всех там, где нужно. В любой момент он мог схватить вас всех. Я знала это уже некоторое время. Если бы не твой beaux yeux, Дженис, и немного, моих хороших манер, все вы были бы уже в тюрьме. После того как ты спасла своего Дебни, мне пришлось играть в смелую, быструю игру. По напряженному выражению лица мальчика я поняла, что он на грани срыва. Я велела Мейде обыскать книжный шкаф той ночью. Какие-то действия были необходимы, чтобы держать ее в руках. Я не знала, что ты уже забрала бумагу. Гаст рассказал мне о бумаге, когда я была в Нью-Йорке, и барон намекнул, где она может быть спрятана. Он пришел сюда в тот день, чтобы сказать мне. Он собирался оставить сообщение Мейде. Потом, конечно, он увидел тебя, и бедный дурак решил, что я играю роль экономки под самым носом у Дебни. В ночь после спасения Дебни, после того как ты спасла ему жизнь, рискуя своей собственной, я свистнула его в беседку под твоим окном и поцеловала за тебя. Твои девичьи сны были потревожены? Нет, нет, моя девочка, не пытайся освободить свои руки, – потому что в гневе на ее слова я начала рвать свои путы, – ты просто перережешь себе запястья до кости. Эх, разве я тебе не говорила? – Я почувствовала, как кровь потекла по рукам, и остановилась, задыхаясь от боли. Она продолжала так же холодно, как и прежде. – Я узнала в ту ночь, когда Мейда пришла ко мне в стену со своими плохими новостями, что ты опередила нас. Мне было не так страшно, как могло бы быть, потому что я знала, что Бран велел перевести свои указания на славянский язык; я полагаю, что бедный, сломленный дурак сделал это, чтобы защитить свое сокровище от случайного обнаружения. Он сходил с ума, имея в своем распоряжении все эти деньги и не будучи достаточно смелым, чтобы использовать их. Все его действия доказывают, что его ум был совершенно неуравновешен. Он просто сплел фантастическую паутину тайны о спрятанных вещах, потому что у него не хватило духу сделать что-нибудь еще. Я думаю, он хотел сказать об этом жене, но внезапно умер от паралича и не смог этого сделать. Он нанял священника, чтобы тот помог ему с бумагой, и Гаст, следя за моим бывшим любовником и зная, что у него есть мантия и корона, сумел выяснить, чем он занимался. Гаст не понял сути бумаги, но узнал от священника, что эксцентричный англичанин, сочиняя приключенческий рассказ, попросил его перевести абзац на древнерусский. Гаст передал мне эту информацию и пообещал перевести абзац, когда мне посчастливится его найти. Дженис, когда я узнала, что была настолько глупа, что потеряла письмо Гаста, которое он прислал мне через Мейду, и, потеряв его, передала тебе в руки перевод, я обглодала себе пальцы! Тогда я была наполовину безумна. Когда ты в первый раз поехала в Пайн-Конус, Дебни следил за тобой так пристально, что я сама не могла за тобой уследить, я знала, что ты посылаешь Гасту письмо. Но я не была уверена, что ты осмелишься встретиться с ним. Я подумала, что ты рискнешь послать ему бумагу. Я рисковала собственной жизнью, подкупив Джорджа, чтобы он оставил тебя в Пайн-Конусе, и снова рисковала, преследуя тебя и расставляя ловушку в лесу. Я рискнула, потому что была уверена, что перевод спрятан у тебя в платье. После того как Джордж проехал мимо, я толкнула сосну; ее нужно было только подтолкнуть. Nom de Dieu! Ты не представляешь, какое безумие охватило меня, когда я узнала, что ты опять меня перехитрила. Я хотела убить тебя в тот день. Я хотела забить тебя там до смерти и оставить умирать. Но ты была слишком ценна. Я решила искалечить тебя, чтобы ты не бегала несколько дней, пока я сама не доберусь до глупого священника. Это было только вчера, но кажется, что прошла целая вечность. Ты, должно быть, железная, Дженис! Ты чуть не победила меня сегодня ночью – какая наглость! Ты, маленькая девчонка! Сегодня утром я дала Мейде письмо для Гаста и думала, что она отправит его после ужина. Когда я нашла ее записку под своей тарелкой, я была потрясена. Я была уверена, что она узнала что-то важное. Я спустилась на мостик. Да. Ты можешь получить удовлетворение. Извлеки из этого максимум пользы. Я спустилась на мостик, но долго ждать не стала. Десяти минут было достаточно. Как ты думаешь, Мейда опоздает на встречу со мной? Нет, если она жива. Нет, девочка моя, я стояла там и думала, что ты, возможно, проделала этот трюк, что ты могла отослать Мейду с дороги, могла заманить меня в ловушку, могла даже в этот момент напасть на след моих драгоценностей. Боже! Как я побежала обратно в дом! Когда я обнаружила, что дверь кухни заперта, я поняла. Я подошла к входной двери и позвонила. Я не собиралась терять время на поиски незакрытых окон, только не с Дебни в доме! Я полагаю, он крепко спал, потому что тоже думал, что ты в безопасности. Джеффри ответил на звонок и удивился, черт бы его побрал! Я дала ему какое-то объяснение и, как ветер, поднялась в твою комнату. Конечно же, она была пуста. Я подождала, пока Джеффри вернется в постель, и поспешила на кухню. Остальное ты знаешь. Теперь ты все знаешь. До самого конца. Но ты еще не знаешь конца.

Последняя жертва

Я прислушивалась ко всему этому, как к голосам в лихорадке. Я пыталась собраться с духом для прыжка. Теперь это казалось мне отчаянной, безнадежной затеей, но легче было умереть в борьбе, чем хладнокровно лежать, пока она душила бы меня своими длинными, холодными, железными руками. Она не была спокойна. Я видела, что ее глаза бегают, руки и ноги дергаются, пальцы беспокойно шевелятся. Черная и жесткая, как, должно быть, ее потерянная душа, она немного съежилась от предстоящего убийства. Убийство собственного ребенка вызвало у нее приступ ужаса. Отчасти, без сомнения, это было желание отложить отвратительный поступок, из-за которого она так долго рассказывала свою историю. Но теперь пришел конец. Это был, я хорошо это знала, последний миг моей жизни. Я посмотрела на свечу.

В то же мгновение я услышала, как где-то в доме открылось окно. Слава Богу! Было утро. Домочадцы не спали. Этого звука мне было достаточно, чтобы воспламенить свою храбрость. Я бросилась всем телом на свечу, откатилась в сторону, вскочила на ноги и со скоростью отчаяния помчался по коридору. Она бросилась за мной, как вспышка, но я успела убежать.

Я скользнула вниз по наклонной плоскости. Я прыгнула по ступенькам, и там, у подножия, она упала на меня, и мы лежали, тяжело дыша, в двух шагах от стены чулана. И я поняла, что наш полет был не более шумным, чем беготня крыс. Я отдала себя смерти.

Мадам взяла меня на руки, как маленького ребенка, и мягко, как пантера, отнесла к железному ящику. Там она положила меня на землю и связала мне лодыжки, не очень осторожно, так что кровь потекла под бечевкой.

Затем твердыми руками она снова зажгла свечу. Я видела ее лицо, мертвенно-бледное от ярости и страха, безжалостное, свирепое. Она сунула руку в карман своего платья, того серого платья, которое она скопировала с моего. И снова на какую-то фантастическую, ледяную секунду у меня возникло ужасное ощущение, что она – это я, что я – это она, что мы с ней одной плоти и духа. В руке она держала нож, острый и тонкий, как хирургический инструмент. Другой рукой она искала биение моего сердца.

Теперь я знала от чего умру. Я закрыла глаза и молилась, чтобы все поскорее закончилось.

Над моей головой раздался слабый звук, и я открыла глаза. Прежде чем женщина увидела моего избавителя, его увидела я. Балка, составлявшая часть подоконника и пересекавшая проход над нами, бесшумно соскользнула со своего места, и в проеме качнулась и упала фигура.

Еще до того, как он достиг земли, женщина погасила свет и исчезла, как призрак. Я не слышала даже шороха ее платья.

Фигура сверху легко приземлилась рядом со мной и сверкнула электрическим фонарем. Это был Пол Дебни. Он склонился надо мной и сделал быстрый резкий вдох. Я попыталась крикнуть: “За женщиной!” – но мои связанные губы беззвучно шевелились.

– Я поймал тебя, – глухо сказал он. – Это конец.

Для меня это действительно был конец, гораздо более горький, чем нож в сердце. Меня должны забрать. Меня должны судить за мою жизнь. Полдюжины людей поклялись бы, что я мадам Трем. Кто поверит в мою невероятную историю? Я была потеряна. Я посмотрела на Пола Дебни с полным отчаянием.

По наклонной плоскости послышались шаги, но Дебни не обернулся. Очевидно, он их ждал, и они его не интересовали. Его трясло, даже побелевшие губы дрожали. Я видела, как он сжимал и разжимал руки. Свет электрического фонаря и свет, падавший через люк, который он так таинственно открыл над нашими головами, делали его жутко видимым, делали весь проход с его стропилами и красными кирпичами, очерченными штукатуркой, железный ящик, мерцание драгоценных камней ясными моему взору. Я увидела двух мужчин, идущих ко мне. Между ними, схваченная под руки, стояла мадам Трем.

– Мы поймали ее, сэр! – Торжествующе воскликнул один из них. Я узнала людей миссис Брейн и смущенно подумала, что один из них – детектив Хови.

Пол Дэбни медленно огляделся. Он посмотрел и поднес дрожащую руку к глазам. Он снова повернулся ко мне. Затем, как будто по его жилам пробежал поток жизни, он подскочил ко мне, развязал мои путы, сорвал шелковый платок с моего рта. Я была беспомощна, как младенец, но он нежно поднял меня и, опустившись на колени, поддержал.

– Дженис, – сказал он прерывающимся голосом, – Дженис, что это значит?

Мой двойник рассмеялся. – Ну что, Хови, кот, теперь ты понимаешь, какого дурака мы с моей хорошенькой дочкой из тебя сделали? Ты, без сомнения, считаешь себя очень умным. Твоя репутация готова, не так ли? Теперь, когда ты поймал знаменитую мадам с красно-золотой нитью. Нет, нет, мой друг, не так быстро.

Она мотала головой из стороны в сторону, борясь со своими похитителями. Я видела, как она прижалась губами к плечу, кусала и рвала платье. Мы все смотрели на нее в жутком молчании. Я чувствовала, как дрожат мышцы Пола Дебни, как учащается его дыхание. Затем на секунду я увидела белый шарик на языке женщины. Должно быть, он был вшит в шов ее платья на плече. Она судорожно сглотнула и замерла, наклонив голову вперед и глядя перед собой каменными глазами.

Должно быть, мое лицо явилось ей сквозь туман смерти, потому что один раз она хрипло произнесла: Ты понимаешь это, Хови? Держи свои когти подальше от нее.

Потом она сильно вздрогнула, лицо ее посинело. Ее голова упала вперед, ноги подкосились, и двое мужчин держали на руках мертвое тело.

Скейн – самый умный мужчина

Со смертью мадам Трем и арестом Джеффри и Мейды опасность для Пайн миновала. Однако прошло немало времени, прежде чем мне разрешили рассказать свою историю. Я лежала в темной комнате, услужливая Мэри, и малейший звук или слово вызывали у меня приступ истерических слез. Первым, кому я рассказала о своих приключениях, был детектив Хови, некий сероглазый и скромный молодой человек, которого я давно знала под другим именем. Наша беседа была очень формальной. Я называла его мистером Хови и ловила его холодный и невозмутимый взгляд так редко, как только могла. Я приподнялась на кровати, чтобы сделать свое заявление. Присутствовал доктор Хаверсток, его рука часто щупала мой пульс, а рядом стояла Мэри. Она сделала меня такой хорошенькой, какой только могла, милая душа, уложила мне волосы и выбрала изящный халат, но я, должно быть, выглядела как привидение, и мне показалось, что на моем лице лежит клеймо стыда.

Мистер Хови записал мои показания, и доктор Хаверсток засвидетельствовал их. Мне сказали, что я должна явиться на суд над сообщниками мадам. При этих словах я сжалась и беспомощно посмотрела на доктора Хаверстока, и глаза мои, несмотря на все мои усилия, наполнились слезами.

– О, моя дорогая, – ласково сказал доктор, – это будет еще долго продолжаться. Вы будете достаточно сильны, чтобы противостоять чему угодно.

– Есть вещи, – пробормотала я дрожащим голосом, – с которыми я никогда не смогу встретиться лицом к лицу. – Я закрыла глаза руками и повернулась на подушке.

Я услышала, как доктор Хаверсток что-то прошептал, и поняла, что они с Хови ушли. Пол не сказал мне ни слова, кроме необходимых вопросов. Его лицо было бесстрастным и бледным. Чего еще я могла ожидать? Разве мог мужчина поступить иначе по отношению к дочери знаменитой мадам Трем?

Доктор, Мэри, миссис Брейн – все были удивительно добры. Я снова не выдержала доброты миссис Брейн.

– О, Дженис, бедное мое дитя, – сказала она мне, когда мне, наконец, позволили увидеть ее, – почему ты не пришла ко мне? Почему ты сама пыталась вынести весь этот ужас и страдания?

Я взяла ее за руку. – Жаль, что я не пришла к вам, дорогая миссис Брейн. По многим причинам я хотела бы, чтобы у меня хватило смирения и здравого смысла сделать это. Что же теперь, кроме этого заявления моей несчастной матери, удержит вас, весь мир, каждого от мысли, что я сама была вором?

– Ну, Дженис, – снисходительно сказала она, – есть один человек, который может предотвратить это. У меня, например, никогда не хватило бы смелости предложить такую теорию в присутствии Пола Хови. Он так трогательно описал ваше спасение и так умоляюще поведал о нем, что, по-моему, вам грозит опасность стать чем-то вроде национальной героини. В газетах, моя дорогая, тебя рисуют в самых ярких красках. Не удивлюсь, если о тебе снимут фильм.

– Пол, – сказала я, – Пол рассказал?

– Да, Пол. И я думаю, что он обязан тебе, как и все мы. Я наняла детектива на следующий день после того, как Делия, Джейн и Энни уехали, и очень хорошо знала, конечно, что наш молодой студент-посетитель был самым умным человеком Скейна. Бедное дитя! Бедная Дженис! Какое несчастье ты пережила из-за своего храброго, одинокого, маленького "я"!

– С самого первого дня! – тупо повторила я. – С того самого момента, как Пол принял меня за мадам Трем?

Я мысленно вернулась к той встрече в библиотеке. Я вспомнила его резкие, внезапные речи, легкую резкость в голосе. Я считала его трусом с этой рукой в кармане, а он тем временем воображал себя всегда под взглядом Красно-золотой пряди.

– Да, – сказала миссис Брейн. – Один из полицейских видел, как ты сошла с поезда в Пайн-Конусе, и был поражен твоим сходством со знаменитым преступником.

Я вспомнила человека, чье пристальное внимание так раздражало меня

– Он доложил в штаб-квартиру о возможном присутствии мадам, и они сразу поняли, что если она в этом замешана, то дело Пайн-Конуса может оказаться и опасным, и интересным. Где-то была крупная дичь. Поэтому, не сказав мне, насколько серьезна ситуация, они выбрали Хови и послали его сюда как студента русской литературы. Они знали, что мадам никогда с ним не общалась. У Пола Хови довольно примечательная история, Дженис. Хочешь послушать?

Я наклонила голову.

– Он начал свою жизнь молодым человеком с большими надеждами и супер превосходным социальным положением. Но он был очень небрежен в выборе спутников. Наверное, это была любовь к приключениям, как у Гарри Хотспера и его команды. На одной вечеринке, боюсь, не очень почтенной, на Лонг-Айленде, это было много лет назад, он запутался в очень запутанной паутине и распутался с такой ловкостью и находчивостью, обнаружив виновного еще до того, как полиция напала на след, что Скейн полушутя уговорил его стать детективом. Хови тоже отнесся к этому как к шутке, но вскоре, моя дорогая, бедный мальчик попал в беду, о, ничего дурного! Задача состояла в том, чтобы держать язык за зубами и оберегать других людей, или сказать правду и очистить себя от довольно позорной глупости. Он держал язык за зубами, и большинство людей верили в его невиновность. Я думаю, что все поддержали бы его, потому что он был чрезвычайно популярен, если бы те самые люди, от которых он имел полное право ожидать милосердия и верности, не обратились против него: его дядя, который воспитал его, и девушка, с которой он был помолвлен. Его лишили наследства и выставили за дверь, а девушка, маленькая светская негодница, тут же бросила его. Хови направился прямо к Скейну, который приветствовал его, как давно потерянного ребенка. С тех пор Пол Хови прославился в избранном им направлении деятельности. Теперь ты знаешь его историю. Я узнала ее от одного человека, друга покойного отца Пола, человека, который горячо любит Пола и знает всю его жизнь.

Мне не было жаль, каким бы эгоистичным ни было это чувство, узнать, что у Пола тоже есть обида на мир, что он тоже был чем-то вроде беспризорника и бродяги, еще одним обломком Судьбы, как и я.

– И с первой же минуты он принял меня за мадам Трем?

– Да … и влюбился в тебя. Неплохая ситуация для детектива, не правда ли? Не начинай! Ты же знаешь. Но я должна бежать, прежде чем открою тебе еще какие-нибудь секреты. Я должна оставить Пола Хови, чтобы он сам принес свои извинения, и сам защищал свое дело. Я и так тебя утомляю. Ты становишься слишком розовой.

– Я никогда не дам мистеру Хови возможности принести свои извинения, – печально сказала я. – И я уверена, дорогая миссис Брейн, что он никогда не воспользуется этим шансом. Кто бы это сделал? Кто бы хотел любить дочь..

Тут я не выдержала, и она меня утешила.

– Дженис, дорогая, – сказала она, когда я немного успокоилась, – Любовь – очень могущественный бог, и хотя говорят, что он слеп, я верю, что он видит, как бессмертный. Если Пол Хови любил тебя вопреки своей воле и здравому смыслу, вопреки всем инстинктам самосохранения, любил тебя к своему стыду и страданию, когда считал тебя женщиной, окрасившейся в преступный цвет, женщиной, покушавшейся на его жизнь, неужели ты думаешь, что он перестанет любить тебя, когда узнает твою историю?

Она ушла прежде, чем я успела ответить на ее вопрос, но оставила меня без малейшего проблеска надежды. Я твердо решила, что никогда ни за кого не выйду замуж. И я была уверена, вспоминая холодные, вопрошающие взгляды Пола во время нашей недавней беседы, что он никогда больше не придет ко мне.

Но он пришел.

Мы встретились в залитой солнцем библиотеке, куда я впервые привела его так давно, казалось, очень давно. Я сидела у окна, вяло пытаясь читать, и с разбитым сердцем прислушиваясь к веселой музыке пересмешника на дереве снаружи, когда в холле послышались его шаги, и, пока я приподнималась, чтобы упорхнуть, он тихо вошел и встал передо мной со своей мальчишеской обезоруживающей улыбкой.

Мои колени подогнулись, и я упала обратно на свое место, книга упала на пол. Я вся дрожала.

– Только не говори, что не позволишь мне поговорить с тобой, Дженис, – взмолился он, и его лицо побелело от искренности. – Не пытайся убежать от меня. Ты должна меня выслушать.

– Мне нечего слушать, – пробормотала я, – мне нечего вам сказать.

– От этого зависит моя жизнь.

– От разговора со мной?

– Да. Ради Бога, давай не будем сейчас шутить друг с другом. Между нами было слишком много маскировки. Я принял тебя за злую женщину. Да, но ты знала, что я ошибся, ты знала, что я люблю тебя больше, чем свою собственную душу, ты знала, что я ужасно страдаю, и ты не подвела меня. Я держал тебя под охраной полицейского. Да, я позволил тебе найти бумагу, я позволил тебе получить перевод, и когда я смог заставить свое сердце подчиниться чувству долга, я выследил тебя и нашел тебя с сокровищем. Я видел, как твой двойник вышел в ту ночь из кухни, и подумал, как и думал с самого начала, что это ты. Я последовал за ней на мостик. Я последовал за ней в дом. Я отпустил ее в укрытие и поручил двум людям следить за входом, а сам пошел проверить, как там Мейда и Джеффри. Задолго до той ночи я обнаружил еще одно отверстие в коридоре, отверстие в подоконнике Робби, и запер его так, чтобы никто из шайки не мог туда проникнуть. Когда я вернулся, думая найти свою добычу в руках моих двух людей, они сказали мне, что она не выходила, что они ждали согласно приказу и слышали долгий ропот голосов в стене. Тогда я направился к другому отверстию и свалился на тебя сверху. Тут вдруг его самообладание пошатнулось. Он подошел и взял мои руки, прижав их к своему сердцу, так что я медленно поднялась на ноги перед ним. – Знаешь, каково мне было чувствовать, что я отдаю тебя в руки правосудия? Даже тогда я любил тебя. Даже тогда твоя красота и твои глаза … О, Дженис, я не могу думать о том, как это мучительно. Не заставляй меня повторять это, не заставляй меня объяснять это хладнокровно. Хладнокровно? В моем теле нет ни капли холодной крови, когда я держу тебя за руки! Ты простишь меня? Ты позволишь мне начать все сначала? Могу я рассчитывать на еще один шанс?

Я довольно горько рассмеялся. – Ваш шанс завоевать дочь мадам Трем?

При этих словах он обнял меня и целовал до тех пор, пока я не перестала слышать музыку пересмешника.

– Мое сердце всегда знало, какая ты прекрасная и святая, – сказал он мне позже, – оно знало тебя, несмотря на мое смятение.

– Оно узнало меня в ту ночь в беседке? – Спросила я дрожащим голосом. И он молчал. Я должна была простить его, потому что он не пытался защищаться. Он сидел там, несчастный и молчаливый, отпуская мою руку, пока я не отдала ее ему по собственной воле, прощая.

А что еще можно рассказать?

Вскоре после суда миссис Брейн покинула Пайн, чтобы выйти замуж за доктора Хаверстока, который, к моему великому удивлению, был ее поклонником все эти месяцы. А что касается Мэри, то она живет со мной и Полем и является счастливейшей из верных нянек нашего ребенка. Наша с Полем дочь – маленькая фея со скромными серыми глазами и самыми черными волосами, какие я когда-либо видела.

А сокровище, мантия и корона, так ослепившие слабую голову Теодора Брейна и увлекшие мадам за океан к ее смерти, – они снова в склепе Московского собора, где стоит, сверкая между своими золотыми подсвечниками, наша Святая и Возлюбленная Владычица.