Kitobni o'qish: «Мемуары посланника»

Во имя мира и международной справедливости

Мировая война окончилась сильнейшими протестами лучших людей против тайной дипломатии, в ней справедливо видят источник международных осложнений.

Прошло двадцать лет, и мы снова находимся в том же положении, что и перед войной, тайная дипломатия наших дней губит здоровое, открытое сотрудничество народов и государств.

Идея мира давно занимает человечество. С каждым днем я яснее вижу ее торжество. Это моя вера.

Руководимый побуждениями способствовать миру, я решил поделиться своими воспоминаниями и работой, проводимой в течение двадцати лет на международном поприще, сначала в качестве обыкновенного гражданина, потом чрезвычайного посланника и полномочного министра молодой Латвийской республики в СССР.

К опубликованию мемуаров меня толкнула сама Советская Россия, как это будет видно далее.

Надо не закрывать, а вскрывать, крепкими растворами вымывать международные язвы на здоровых народных организмах, и тогда они скорее зарубцуются. Также следует изыскивать более прочные основы сосуществования народов.

В этом смысл и цель данных мемуаров.

К. В. Озолс

Начало войны 1915 года

Петроград и путиловский завод

В 1914 году Петербург был переименован в Петроград. Случаются знаменательные мелочи. Казалось бы, в чем смысл переименования города? Смена вывески на станции. Однако эта перемена в имени города Петра уже тогда ознаменовала передел истории. Россия расставалась со своим устойчивым прошлым, ступив на новый извилистый и шаткий путь. Настроение у всех становилось более мрачным, утрачивалась вера в победу. Низы ворчали, глядя исподлобья и косо, в самом воздухе витали недобрые, угнетающие предчувствия.

В эти годы я был представителем Министерства путей сообщения на Путиловском заводе и других заводах и фабриках Петрограда. Таким образом, для меня открылись многие возможности встречаться и знакомиться с обширными рабочими слоями, общественными кругами и их представителями. Помню, как проходили эти дни, их нельзя забыть.

Вот Путиловский завод. В большом зале накрыт обеденный стол, уставленный прекрасными кушаньями и напитками. Тут же закусочный стол a la fourchette. Даже в первоклассном петербургском ресторане не всегда был такой богатый обед. За стол садились представители министерств, артиллерийские генералы, приезжавшие с фронта военные специалисты, известные профессора. Известно, что за обедом, за стаканом вина, люди становятся доверчивее друг к другу, развязываются языки, к тому же здесь собрались «свои люди», и неудивительно, что велись совершенно откровенные разговоры. Они могли изумлять и пугать. Передавались страшные и грозные слухи о русской армии. Рассказывали удивительные вещи. Все в один голос твердили, что армия слаба в организационном отношении, при таком положении дел войну не выиграть, Россию ждут самые горькие военные неожиданности и она стоит перед катастрофой.

Помню, сколь удручающее впечатление произвел на меня один разговор, состоявшийся в сентябре 1915 года. Речь шла уже не только о проигрыше в войне, но и о приближающемся политическом сотрясении, назревающей революции. В беседе участвовал и весьма почтенный артиллерийский генерал Мясютин, который, между прочим, сказал: «Думается, и я свою жизнь закончу на телефонном столбе».

Как и многие другие в то время, он не ошибся, не обманули предчувствия. Впоследствии, уже латвийским посланником в Москве, я приехал в Петроград и был приглашен осмотреть Путиловский завод, перешедший, как и все другие предприятия, к советской власти. Случайно я встретился с рабочим, который помнил меня. Я осведомился о генерале Мясютине и узнал, что в разгар революции он был повешен рабочими завода.

Тяжкие предвидения волновали не одного Мясютина. В начале войны Российская империя, казалось, разваливалась. По существу, царило безвластие. Во всем чувствовался моральный упадок. Это понимали и ощущали высшие классы, интеллигенция, дворянство, чиновничество, это было ясно и широким народным массам, хотя между ними и верхами всегда лежала непроходимая пропасть. Господствующий класс, особенно аристократия и правящие круги, был совершенно чужд народу. Друг другу они не доверяли. Свобода, права человека, личное достоинство, уважение к личности – все это были пустые слова. Высшие классы испытывали к народу плохо скрытое презрение. До войны народ молчал, но то, что оставалось скрыто в годы мира, невольно и неизбежно раскрылось в дни войны. Кто идет умирать, кто становится на защиту Родины, тот без посторонних внушений начинает требовать уважения к себе, признания своих прав. Война уравнивает. Массы это поняли.

Их гнев и протесты, полускрытые и явные, должны были усилиться от сознания общей неразберихи и безнадежности. Одно дело защищать Отечество, землю отцов, и совсем другое – бессмысленно погибать, потому что ничего не сделано, не предусмотрено, кругом разруха, а наверху взяточничество.

Всех, сверху до самого низа, раздражало и приводило в бешенство одно только имя Распутина. С его именем и его кликой неизменно и вполне справедливо связывалось представление о предательстве. Ходили легенды о его влиянии, власти. Эти легенды оказывались правдой. Еще вчера великая Россия обреченно шла к роковым событиям, тысячи рук толкали ее в бездну.

Латыши и Россия

Тревога охватила не только Петроград, но и всю остальную Россию. В таких обстоятельствах, когда туча нависла над Россией, латвийский народ, почти два миллиона, начал организовываться в национальные батальоны, взялся за меч, чтобы вести борьбу со своим вековым врагом, немцами, и попытаться спасти Россию в минуты ее развала. Из всех многочисленных народов и народностей, входивших в состав Российской империи, латыши в этом отношении оказались единственными, не считая Польши, формировавшей тогда свои легионы.

«Латыши спасали Россию». Сейчас это звучит как ирония, чего ради латышам было браться за это дело? Какая в этом логика? Больше двухсот лет, совместно с другими балтийскими народами, латыши страдали под властью русских царей, одобрявших действия балтийских баронов. Немецкий гнет латыши переносили с XIII столетия. Беспристрастному историку придется серьезно задуматься над этим вопросом и тщательно разобраться с этой с виду странной миссией, которую взял на себя латвийский народ. Вдруг стать на охрану и защиту своего угнетателя и проявить при этом самоотверженный героизм! Да, это чудо. Но тут-то и сказался, дал о себе знать здоровый народный дух.

Он чувствовался в маленькой Латвии повсюду, говорил с древних могил латышей. Объединение народа происходило незаметно, однако окрепло с самого начала мировой войны.

Исторически обостренный национальный инстинкт вел его в те дни по верному пути. Организаторы и руководители латвийских батальонов еще не понимали ясно, что, спасая Россию, закладывают фундамент нового прекрасного здания, которое 18 ноября 1918 года осветится и заблестит в качестве свободной, независимой Латвии. В разрухе войны, в общем начавшемся распаде империи, подорванности духа, угнетающей обстановке общей безнадежности латвийский сектор казался и был тогда чуть ли не единственным здоровым и крепким.

Комиссии в Америке

Война союзников с Германией началась с больших русских потерь. Было ясно, Россия не в состоянии снабжать свою армию, и ее действительно неисчерпаемый военный материал – только люди. Но пушки врага уничтожали и этот материал. Хотя и поздно, но союзники увидели недостаток снаряжения и предоставили России большие военные заказы и кредиты, распределив их по различным комиссям и миссиям, в состав которых входили соответствующие специалисты, военные, гражданские инженеры. Сюда, однако, вошли и совершенно случайные люди, так называемые «военные удачники», счастливо избежавшие благодаря разным протекциям мобилизации и забронировавшиеся в разных организациях тыла.

Особенно заманчивой была командировка в Америку, поскольку командируемые члены комиссий получали большое жалованье и подъемные. Конечно, в валюте. Таких сумм вполне могло хватить не только на дорогу в Америку, но и для кругосветного путешествия. В качестве члена одной из комиссий в ноябре 1915 года отправился в Америку и я.

Прощание с родиной и Петроградом

Стояли жуткие октябрьские дни, когда я, приготовляясь к отъезду, последний раз посетил Латвию, тогда еще входившую в состав России. Простился со своими престарелыми родителями и отправился в далекий путь. Жуть охватила меня, когда, возвращаясь в Петроград, я переехал границу тогдашней Лифляндской губернии.

Дело в том, что вся Лифляндия (часть теперешней Латвии) уже находилась в районе военных действий, и у власти в крае были, конечно, военные. Как всегда во время войны, приняв власть, военные, от высших чинов до низших, пренебрежительно и высокомерно относились к гражданской власти. Повсюду наблюдалась одна и та же картина. На улицах, в ресторанах, кафе – всюду сновали военные. В переполненных поездах между Ригой и Петроградом путешествовали преимущественно люди в погонах. В вагонах не хватало мест. Как служащий Министерства путей сообщения, я пользовался различными привилегиями, в том числе бесплатным проездом в любом поезде. Но купе во всех поездах были заняты, приходилось устраиваться в коридорах, но даже там пассажиров было до отказа. С большим трудом можно было добраться до уборной. Однажды ранним утром я пошел в уборную умыться и привести себя в порядок, и ко мне подошел молоденький офицер, требуя пропустить его вперед. Я отказался. Он, рассчитывая на свою физическую силу, толкнул меня, очевидно решив занять мое место. Это меня взорвало. Я бросил ему в лицо вопрос:

– Кто вы, офицер или хулиган?

Вместо ответа он попытался меня ударить и уже нацелил кулак мне в голову, но я удачно отпарировал удар левой рукой, в свою очередь ударив его по шее. Мой противник был маленького роста и сразу понял, что я сильнее. Пригрозил:

– Я буду стрелять! – и побежал в купе за револьвером.

Намерение это ему не пришлось, однако, привести в исполнение; коридор был переполнен, пока он добрался до своего купе, весь его пыл прошел. В вагоне наступила тишина. Я услышал чей-то самоуверенный голос:

– Я бы его в котлетку изрубил!

Это произнес другой офицер. Я промолчал. Потом ко мне вдруг подошел казачий полковник, старший офицер в вагоне, и объяснил, что обязан составить протокол о драке, произошедшей в полосе военных действий, что грозило большими неприятностями не только молодому офицеру, но в особенности мне. «Лучший выход, – предложил он, – обоюдное извинение». Когда выяснилось, что молодой офицер, столь грозно наступавший на меня, молодой курляндский барон, и по вагону разнеслось, что «немец» хотел побить «латыша», все симпатии оказались на моей стороне, даже тот самый офицер, который хотел изрубить меня в котлету, теперь ласковыми взглядами выражал мне свое сочувствие. Даже казачий полковник подошел ко мне на Николаевском вокзале Петрограда, прощаясь, сердечно пожал руку и шутливо сказал:

– А жаль, что вы более основательно не поколотили этого немецкого барончика.

Не только русская интеллигенция, но и все, кто отдавал себе отчет в происходящих событиях и настроениях России и ее народностей, неизменно клонили свои сердца к латышам. Как бы ни рассматривали и ни оценивали нас высшие власти, латыши у русских вызывали симпатию. Мне известно, что и в полках русской армии при ежегодной разверстке новобранцев по ротам старые фельдфебели, офицеры и ротные командиры всегда настойчиво требовали от полковых адъютантов, чтобы в их роты направляли больше латышей, как исключительно надежных солдат.

Вспоминаю школьные годы. Немцев и тогда не любили, нам, ученикам, постоянно говорили, что уже недалеко то время, когда приставка «фон» будет заменена словом «вон». Тогда я горячо желал, чтобы это пророчество сбылось как можно скорее.

Война была в полном разгаре. Немецкие подводные лодки проявляли чудеса. Неуловимые, они преследовали пароходы не только в Северном море, но и в Атлантическом океане. Никто не чувствовал себя в безопасности. Пароходы тонули, люди погибали тысячами. Поэтому членам нашей комиссии советовали ехать не через Атлантический океан, а через Сибирь и Тихий океан. Это было особенно важно для тех, кто ехал с семьями. Я был один и выбрал кратчайший путь через Атлантику.

Уладив дела, я немедленно выехал. До Финляндского вокзала меня проводили жена и дети. Что каждый из них думал, когда поезд отправлялся, не знаю. Вероятно, они, как и я, верили, что разлука будет непродолжительной. Я тешил себя надеждой, что к следующей весне буду дома, а если не удастся, семья приедет ко мне. Я вспомнил отца, его благословение, это укрепило меня и слегка рассеяло тревоги и грусть расставания с близкими. Я не знал тогда, что события развернутся так быстро, не мог предполагать, что ровно через три года после отъезда Латвия будет объявлена независимой и я только через пять лет снова встречусь с семьей. Воздадим хвалу Создателю за наше неведение! Люди были бы очень несчастны, если бы знали, что их ждет впереди. Интерес жизни, воля к ней, вся наша сила в том, что мы не знаем будущего, оно окутано туманом неизвестности. Если бы этого не было, многие не захотели бы жить.

По дороге в Америку

Финляндия

Наш поезд шел через Финляндию. Стояла зима. Вся Финляндия была покрыта снегом. Блестел солнечный спокойный день. Этот покой северной природы воспринимался нами особенно благодатно, так он не похож на Петроград. Там все тревожило, будоражило нервы, сама природа неистовствовала. Ветер свирепствовал как-то особенно, бешено крутился снег, что-то зловещее царило в воздухе. Мы могли доехать до северного Торнео, тогда конечного пункта. Мы объезжали Ботнический залив, восхищались прекрасным зимним солнцем. Мимо проносились маленькие чистые железнодорожные станции.

Тишина природы, солнце, снег, любезность финляндцев – все успокаивало и радовало. Мы, взрослые путешественники, невольно и незаметно превратились в беспечных детей: на всех остановках выбегали из вагона, швырялись мягким снегом, веселились, нервный Петроград был забыт. Кофе с прекрасными свежими сливками, дружелюбные улыбки финских девушек, душевный покой примиряли с жизнью, вчерашние тревоги отступали, в сердце просыпались самые искренние симпатии к финнам. Впрочем, русский народ, за самым редким исключением, людей так называемых «правых убеждений», никогда не был враждебно настроен по отношению к Финляндии. Прекрасно отдавая себе отчет в недостатках собственной жизни, критикуя изъяны политического строя, не закрывая глаза на собственную «обломовщину» и беспечность, русские справедливо признавали за финнами многие достоинства, ценили их трудолюбие, любовь к чистоте и порядку.

Точно так же русские относились и к латышам. Шовинизмом и предубежденностью русская интеллигенция, культурные люди, не страдала. Вспоминаю одну примечательную встречу. В качестве инженера я был командирован на Коломенский завод, принимать вагоны для строящегося в Самаре трамвая. Со мной находился помощник самарского городского головы. Узнав, что я латыш, он сразу проникся ко мне самой искренней симпатией и выказывал всяческие любезности. Себя называл националистом, постоянно читал мне что-то вроде лекции о том, что такое истинный национализм. Этот вопрос он ставил широко, осветил его верно и глубоко. Настоящий националист, по его мнению, тот, кто уважает чужую национальность так же, как свою, ибо нельзя считать свой народ единственно достойным членом общечеловеческой культурной семьи народов. Если и существует вражда между народами, это явление искусственное, и все, дорожащие счастьем людей, должны бороться с этим пагубным явлением. Никакой естественной вражды друг к другу в сердцах людей разных национальностей нет и быть не может. Вражду сеют. Она произрастает в ненормальных условиях жизни, эти условия, впрочем, всегда оказываются навязанными. Общее несчастье в том, что мы не умеем жить. Между здоровыми и сильными народами не может и не должно быть вражды. Эти отношения основаны на осознании взаимного долга. Конечно, так мог говорить только высококультурный человек. Среди русских это не редкость.

И теперь, любуясь доверчивыми улыбками финских девушек, я видел в них своего рода пророчество и символ возможных будущих взаимоотношений между народами. В эти предвечерние сумерки, глядя из окна вагона на пролетающие снежные поля, божественно уснувшую природу, я думал о том, что скоро война окончится, на смену зиме придет весна и мир проснется для новой счастливой жизни.

Швеция

Поздно вечером мы пересекли финляндскую границу и очутились в Гопаранде. Шведские таможенные власти нас слегка проэкзаменовали, задали знакомые шаблонные вопросы о том, куда направляемся, по каким делам, откуда. Многие из нас выслушивали эти вопросы, вроде недооценивая их смысл. Весело шутили: «Еду в Америку за богатой женой», «за миллионным наследством американского дядюшки». Шведы улыбались, довольные, у русских путешественников карманы набиты деньгами, а такие гости всегда желанны.

К началу войны Швеция заняла нейтральное положение. Не примкнула ни к той ни к другой воюющей стороне. Однако ее тайные симпатии были скорее на стороне немцев. Свое сырье, фабрикаты, продукты сельского хозяйства Швеция продавала по высоким ценам. Золото Германии и союзников переполняло шведские банки. Нейтралитет обогащал. К концу войны страна достигла завидного материального благополучия. На полях сражений гибли лучшие сыны России, союзников и Германии. Бедствия, горе, лишения и голод захватили весь Европейский континент в то время, пока шведские матери в довольстве спокойно воспитывали детей. Швеции можно было позавидовать, капризы истории и судьбы неисповедимы, и когда одним посылается трагедия, другим даруется благословенное счастье.

В Северной Швеции на другой стороне Ботнического залива стояла глубокая зима. Было воскресенье. В серых костюмах с белыми воротниками и шапками шведы, юноши и девушки, гостеприимно встречали и провожали наш поезд. На большой станции были накрыты столы с холодными и горячими блюдами, на каждом обозначена цена. Контролируйте сами себя, вы должны знать, что и на сколько вы съели, за вами никто со стороны не следит! На русских станциях такого не было. Данный распорядок казался идеальным, внушал нам, путешественникам, полное доверие, побуждая и к самим себе относиться до щепетильности строго. В этой атмосфере культурности и высокой морали люди невольно начинают подтягиваться, еще педантичнее сознавать свои обязанности и долг перед другими. Словом, все пассажиры чувствовали себя прекрасно, настроение было радостное и светлое.

Исключение составляли две хорошенькие француженки. В Гопаранде их подвергли слишком тщательному обыску, они чувствовали себя оскорбленными до глубины души и целый день не могли успокоиться. Но вот зашло солнце. Дневной свет померк. Замерцали таинственные сумерки, и за ужином в вагоне-ресторане наши красавицы развеселились в дружеской компании. Заискрилось шампанское в бокалах, раздались тосты за русских, французов и всех союзников.

Какие большие патриоты французы! Горячо и просто любят жизнь, глубоко и страстно любят свою родину!

Норвегия

В полночь мы приехали в Христианию (Осло). Я снял номер в гостинице и слегка удивился, что в первоклассном отеле подушки заменяли одеяло. От этой тяжести было жарко. Казалось странным, что столь здоровый спортивный народ, как норвежцы, могут кутаться в подушки. Когда-то давно, еще ребенком, я видел цыганский табор. Тогда еще цыгане кочевали по Латвии целыми толпами, и мне бросилось в глаза, как они клали своих детей под подушки, садились на них и оставляли снаружи только ребячьи головы.

В этот день у меня было достаточно времени, чтобы осмотреть город, понаблюдать жизнь, ознакомиться с достопримечательностями. Я бродил, вдыхал воздух города, страны, вспоминал литературу этого народа, старался перевоплотиться в среднего человека толпы, почувствовать себя норвежцем, и во мне все больше и больше созревало убеждение, что в душе всех малых народов живут самые светлые, миролюбивые устремления. Эти народы дали и продолжают давать человечеству высокие духовные ценности. Далекие от завоевательских мечтаний, эти народы не культивируют в своем сердце захватнические стремления, не ожесточаются, не отравляют свои души высокомерием и презрением внешней силы. Я уверен, в будущей семье народов их идеалы расцветут, как неувядаемые роскошные цветы мира.

От Христиании до Бергена восхитительный путь, чудесная железная дорога, вьющаяся по долинам и ущельям, вокруг горных вершин. Один за другим, вдруг окружая темнотой ночи, проносятся тоннели, дневной свет чередуется с тьмой каждые пять минут, такое впечатление, будто земля вращается вокруг своей оси скорее стократ. Скорость поезда, меняющиеся и улетающие картины природы, маленькие прелестные хижины в горах приносят путешественнику сладкое легкое забвение, невольно начинаешь себя чувствовать будто в сказочном краю.

Берген раскинулся на четырех горах, и вид на море с бесконечными фьордами – единственный на свете по своей чудесной красоте.

Путешествие было приятно. Мы могли быть спокойны, хотя совсем безмятежным этот покой назвать было нельзя. Бурная погода, а главное, слухи, что немецкие подводные лодки появились у норвежских берегов, взволновали даже нашего закаленного капитана. Но и эти известия не могли омрачить хорошего настроения наших путешественников. Один из участников нашей комиссии полушутя-полусерьезно принялся нас успокаивать:

– Тревожиться, собственно, нечего. Немецкие подводные лодки не станут нас преследовать, напротив, будут охранять. Немцы отлично знают, кого послали в Америку.

Метко сказано. Комиссия, отправлявшаяся к берегам Америки, не имела оснований гордиться своим составом, сюда вошли люди, едва ли как следует знакомые с делом.

Мы хотели продолжать путь по возможности скорее. Этому желанию суждено было осуществиться только вечером следующего дня. Пароход Kristianiaflord наконец послал прощальные сигналы и, провожаемый громадной толпой, оставил Берген. Вдруг, отдалясь на небольшое расстояние, остановился, потушил огни и до самой ночи оставался неподвижным. Только тогда в полной тьме медленно начали двигаться машины, и мы, никем не замеченные, поплыли к Северному морю. Капитан потом рассказал, что под утро у горизонта была замечена подводная лодка, преследовавшая пароход. Она догоняла нас, но, к счастью, не догнала. Капитан проявил находчивость, укрывшись между фьордами, таким образом обманув немецких агентов-шпионов. В нейтральной стране им было легко работать, международный шпионаж свил себе прочное безопасное гнездо в Скандинавии.

Оставляя Норвегию, я записал в моем дневнике: «Берген надоел. Буря на море прекратилась, но наш пароход Khristianiafiord, как преступник, прячется между фьордами, и никто не знает, когда выйдет в море. Тяжело душевное состояние, невольно напрашивается тревожный вопрос: достигнем ли мы американских берегов? Посылаю последний привет с фьордов свободной Норвегии, вспоминаю Родину и дорогую семью».

Атлантический океан

Немецкое море осталось позади. Наш капитан впервые после Бергена лег спать. Держась северного направления, мы уже вышли из района возможного нападения немецких подводных лодок и теперь могли быть спокойны. К сожалению, ненадолго. Начались сильные ветры, наш пароход стало качать, пассажиров бросало из стороны в сторону, один за другим они стали исчезать в каютах.

Тогда мне подумалось, что все описанные прекрасные океанские путешествия просто плод фантазии. Тянутся бесконечные дни, кругом и вдали только небо, сливающееся с огромным океаном и превращающееся вместе с ним в одну беспредельную необъятную массу. В такие часы и минуты должна осенить, проясняя ум, великая всеозаряющая мысль, сколь же ничтожна человеческая жизнь в сравнении с неумолимой мощью и величием сил природы и законами, управляющими движением скрытых и явных мировых сил! Народные волнения, мировая война, человеческие распри и вражда – все кажется в такие минуты своего рода умопомрачением, восстанием безумцев против дивной гармонии мира, который стоял и будет стоять во веки веков.

Мыслители, философы, мудрецы достойны всякого поклонения и признания их заслуг, исследований и книг, созданных в тиши кабинетов, но величайшим источником мудрости навсегда останется лицезрение природы и мира, общение с их душой, их величием, таинственной и всемогущей жизнью.

Мы приближались к Ньюфаундленду. Буря стихла. Солнечные дни превратили наш пароход в растревоженный муравейник. У всех было одно желание: приятно провести вечер на пароходе. Мы устроили маскарад. У кого не было собственного костюма, могли его получить у администрации корабля, там их было много. Интересны были маскарадные костюмы у известного американского журналиста мистера Мейсона и его жены. Он представлял журнал Autlook. Необыкновенно высокого роста, облеченный в костюм Мефистофеля, извивающийся в причудливых изгибах американского танца, он казался настоящим дьяволом. Как быстро преображается человек! Я наблюдаю за этим маскарадом, за мистером Мейсоном и думаю о неизменных законах природы, приближающих нас к вечности.

Как длинно это девятидневное путешествие! Но и оно подходит к концу. Первый привет с земли нам несут морские птицы чайки. Вдали, между едва различимыми берегами, будто прямо из моря, поднимаются удивительные, потрясающие нью-йоркские небоскребы, как сказочный необъятный замок американских рыцарей стали и золота. Вот уже виден памятник Свободы, подарок Франции, через какой-нибудь час наш пароход в сопровождении гидропланов входит в нью-йоркские воды. Это было 5 декабря.

Да здравствуют Америка и янки, способнейшие и смелейшие потомки европейских народов!

Нью-йорк

Как много значит обстановка! Даже пункт, с которого мы ведем наблюдения! Вот вы стоите на высокой горе, смотрите на раскинувшиеся кругом поля, долины, леса, луга, широкие просторы, перламутровый горизонт вдали, и мысль захватывается этой волшебной безмерностью. Совсем другие чувства наполняют нас у подножия горы.

Покинув корабль и отправившись гулять по Бродвею, я чувствовал необыкновенную осязаемую реальность американской жизни и начал понимать Америку.

Нью-Йорк был переполнен иностранцами. Здесь встречались друзья и враги, союзники и немцы, происходили столкновения, неожиданные инциденты, и все больше и больше росла вражда против немцев. Большими симпатиями пользовались русские.

Это тотчас отразилось на поведении и настроении некоторых моих коллег, они стали вести себя все более развязно. На другой же день после нашего приезда мы небольшой компанией сидели в одном из лучших нью-йоркских ресторанов. Подавал нам очень внимательный молодой лакей. Ужин кончился. Один из его участников обратился к лакею за справкой, где в Нью-Йорке можно весело провести предстоящую ночь? В России, в Петербурге, Москве, Киеве, везде, в любом ресторане опытный лакей предоставил бы вам самую точную информацию, указал адрес и даже сообщил все сведения по интересующему вопросу. Но нью-йоркский лакей обиделся и дал нечто вроде наставления. В Америке, дескать, следует прежде всего осматривать музеи, библиотеки, научные учреждения, а веселые места осмотреть потом, если это уж так необходимо. Говорил он мягко, без всякой неприязни и грубости. Вскоре выяснилось, что нас обслуживал студент университета, ярый патриот, чех. Мы должны были почувствовать, что моральный перевес и правота на его стороне. Должен заметить, наш столь жадный до увеселений коллега долго еще не мог забыть урока, полученного сразу же по прибытии в Америку.

Кто хочет серьезно и беспристрастно оценить дух Америки и американца, понять основы их благополучия, неизбежно придет к выводу, что здесь все регулирует строго и правильно организованная работа. Через нее и от нее приходят и радости жизни. Если верно то, что работа является первопричиной и источником счастья, кроме того, служит мерилом уважения к человеку, нигде больше, как в Америке, эти истины не предстают так наглядно в своем торжестве и бесспорности.

Наблюдая за работой американского госаппарата, я невольно сравнивал его с русским и заключил, что демократия с концентрированной сильной исполнительной властью несравненно лучше монархии. Слабость европейских демократий сейчас в том, что они децентрализованы, им трудно бороться с централизованными коммунистическими и супернациональными социалистическими силами. Этот вывод, возможно, нуждается в некоторых, вообще говоря, незначительных оговорках, однако смысл его остается неопровержимым. Во всяком случае, его никак не может поколебать нынешнее состояние Европы. Но все выводы в области политики не должны претендовать на вечную истинность. Осторожность политического мыслителя обязывает говорить не о безграничности, а сосредоточивать внимание на сегодняшнем дне.

Отголоски революции в Америке

Русская миссия путей сообщения в Америке

В напряженной работе потекли дни, дела, заботы, хлопоты. В 1916 году я служил в русской артиллерийской комиссии. Под моим наблюдением состояло много фабрик и заводов. Снаряды для России изготовлялись в Кливленде, Чикаго, Монреале, Детройте, Филадельфии и многих других городах. Разумеется, это была очень ответственная работа. Мне часто приходилось путешествовать по этим городам, следить за исполнительностью подчиненных, проверять работу русских инспекторов по приемке снарядов. Как всегда, это кипучее дело меня не только удовлетворяло, но и радовало. Везде работа шла с напряженной бодрой энергией. Неожиданно у меня вышел служебный конфликт с одним из членов артиллерийской комиссии.

Как часто люди смешивают стремление и порыв к более успешному труду с нарушением чисто внешней служебной дисциплины! Меня обвинили в нарушении этой дисциплины, состоявшем в том, что я имел смелость высказать свое мнение. Начальство пригрозило мне неприятными служебными последствиями. По существу, я ни в чем не был виноват. Но откровенность, хотя бы и очень полезная делу, не всегда приходится по вкусу начальству.

Об этом столкновении узнал начальник русской миссии путей сообщения в Америке граф Сергей Иванович Шуленбург. Под его начальством я работал в Петрограде. Артиллерийской комиссией он был недоволен. Без колебаний он предложил мне перейти к нему, стать членом его миссии. Сделать это было нетрудно. Шуленбург послал телеграмму министру путей сообщения Рухлову в Петроград, и через несколько дней было получено разрешение. Мне поручили общее наблюдение за выполнением заказа Министерства путей сообщения. Канадские заводы должны были сдать русскому правительству три тысячи железнодорожных вагонов. Изготовляли их в спешном порядке.

Теперь у меня, в силу обязанностей, появилась возможность часто бывать в Канаде, и я основательно познакомился с жизнью этой страны. Это были хорошие месяцы. В памяти незабвенными остались канадцы, инженеры, директора фабрик, члены парламента, с которыми приходилось встречаться. Восхищала их покорность, лояльность, искренность, горячее желание служить своему отечеству и королю, всеобъединяющий дух. Я очень любил бывать в Канаде, и не один я. Канада привлекала к себе эмигрантов из Европы. Возможно, главным притягательным мотивом были не материальные расчеты и перспективы, а любезность канадцев, их солидность, прочность дел и начинаний.

Я был очень занят, целиком уходя в работу, не оставалось времени даже для воспоминаний, я стал забывать Петроград. Так, без перебоев и остановок, изо дня в день шла наша деятельность, и, казалось, конечный успех обеспечен и ход работ должен пройти без остановок и перерыва. Так казалось. Но вдруг из России стали приходить весьма тревожные вести о политическом перевороте. От первого премьер-министра России, выдвинутого Февральской революцией, князя Львова была получена телеграмма с официальным сообщением о перевороте. После этого пришла вторая телеграмма от нового военного министра Гучкова. Он просил всех работающих в Америке на русскую армию оставаться на своих служебных местах.

Русские события взволновали всю Америку. Конечно, самое большое возбуждение царило в русских представительствах. До сих пор не могу забыть впечатления, которое произвел на меня в те дни мой коллега по службе семидесятилетний Максимилиан Несторович Гротен. Узнав о перевороте в России, он с неподдельной радостью стал обнимать и целовать своих сослуживцев, особенно гордился тем, что никто из крестьян не тронул его имение в Псковской губернии, где у него было образцовое хозяйство, и он им очень дорожил и радовался, что, судя по письму, все прошло благополучно. Увы, радость была недолгой. Через две недели ему пришлось раскаяться и пожалеть о своем преждевременном восторге. Он получил второе письмо и, прочитав его, пришел в ужас.

– Негодяи, мерзавцы, – в негодовании восклицал он, – все, все разрушили, погибло все мое хозяйство!

Тут я вспомнил насмешливую и циничную русскую поговорку: «Век живи, век учись, все равно умрешь дураком». Как ни смешон был этот прекраснодушный старик, мне его было от души жаль. Сейчас я сердечно вспоминаю этого человека, его уже нет в живых.

Молодая Россия объявила всему миру, что свято выполнит свой долг перед союзниками и будет воевать с врагом до победного конца. Союзники поверили и предоставили ей новые кредиты, американский конгресс утвердил товарный заем в сто миллионов долларов, миссия путей сообщения и артиллерийская комиссия пополнились новыми лицами, прибывшими через Сибирь с новым послом Борисом Бахметьевым и главноуполномо-ченным Министерства путей сообщения профессором Юрием Владимировичем Ломоносовым.

Профессор Ломоносов

Новый посол Бахметьев должен был сменить прежнего посла, а профессор Ломоносов занял место Шуленбурга. Началась горячая работа. Ломоносов был интересен как психологический тип. Несомненно, способный человек, самоуверенный, с самомнением, широкий и легкомысленный. Любил и умел производить впечатление на других, особенно на тех, кто мало знал его и мало понимал в русских делах и России. Тут Ломоносов мог импонировать и казаться большим если не деятелем, то дельцом.

Он знал только русский язык и с иностранцами вел переговоры через переводчиков. Но и с этим недостатком он сумел так поставить себя, что вскоре о нем заговорила вся Америка. Ломоносов очень ценил рекламу и всячески старался очернить работу посла Бахметьева. Начались интриги. Ломоносов любил разъезжать по Америке, выступать на организованных им же русских митингах, где он в самой резкой форме беспощадно критиковал большевиков. Помню, как свою митинговую речь в Сент-Луисе 10 июня 1918 года он закончил потрясающими, негодующими, патетическими словами, вызвавшими общее единодушное одобрение: «Большевики вместо хлеба дадут камни, вместо мира принесут гражданскую войну. Долой большевиков!»

В тот же вечер в отеле «Статлер» он устроил роскошнейший ужин в честь сент-луисских фабрикантов. Стол был сервирован на 18 персон, за этот пир Ломоносов заплатил 340 долларов. Он вообще любил помпезность. На ужине присутствовал и только что приехавший из России первый министр путей сообщения кабинета Керенского А. Бубликов. Столь же дорогие ужины Ломоносов устраивал в Чикаго, Монреале и других городах. Деньги текли рекой без счета. Казенные суммы расходовались безотчетно, их тогда не жалели.

Прошло несколько месяцев. Постепенно американцы начали понимать, что события в России, в частности большевистский переворот, имеют гораздо более глубокий смысл, чем это истолковывали русское посольство и приехавшие из России министры Керенского Бубликов и Коновалов. В работе миссии путей сообщения все стало постепенно сокращаться и ликвидироваться. Конечно, Ломоносов не хотел, чтобы работы миссии прекратились совсем. Нужно было создать хотя бы видимость ее необходимости, и Ломоносов организовал научные группы для изучения разных промышленных отраслей в Америке.

Мне было поручено холодильное дело и рессорное производство. Работа интересная. Но тут опять вышел небольшой конфликт. Дело в том, что инспекцию трех тысяч вагонов поручили канадской компании, которая вдруг стала требовать совсем ей не полагающихся доплат в размере шести тысяч долларов. Обратились ко мне, я разъяснил, что данное требование неосновательно и канадской компании платить не надо. Ломоносов был противоположного мнения. Видимо, ему хотелось уплатить эту сумму, и мои разъяснения ему, естественно, не понравились. Произошел неприятный разговор. По своим привычкам, характеру и склонности все делать с маху, вообще нетерпимый к чужим мнениям, Ломоносов решил мне отомстить и через несколько дней отдал приказ: «Инженер К.В. Озолс откомандировывается в Россию».

Мы знали, что он не останавливается ни перед чем и готов переступить не только через отдельных лиц, их интересы, судьбу и права, но и через веления закона. Тем не менее такого странного и неожиданного приказа ни я, ни кто из моих сослуживцев предвидеть не мог. Ломоносову хотелось меня унизить, заставить меня принести ему извинения, но его надежды оказались напрасны. В ответ на его приказ я через секретариат послал ему следующее письмо:

«События, переживаемые Россией, потрясающи. Всеми ясно сознается, что свободная счастливая Россия, о которой так мечтали лучшие русские люди, погибает, а народ постепенно погружается в хаос, приготовленный его собственными и чужими руками. Но погибающим подают корабли, тонущие хватаются за соломинку, и долг каждого из нас бросить хотя бы эту соломинку, если мы не можем подать корабли.

Когда миссия существовала как орган Временного правительства, мы осознавали, что делаем работу нужную, первой важности. Однако несколько месяцев, как эта работа кончилась, начался период изучений, точнее, период некоторого безделья, когда часто делалось то, что совсем не нужно. Писались отчеты, иногда прерываемые неожиданными отчислениями, сдавались на хранение с полной уверенностью, что никто и никогда их не будет читать. Я, как и другие, понимал и чувствовал неловкость такого положения и все яснее и определеннее сознавал – так продолжаться не может. Я доказывал сослуживцам бесполезность нашей работы в том виде, как она ведется теперь, в Вашем присутствии говорил, что нужна определенная система и люди, проникнутые желанием вернуться в Россию для настоящих дел, а не только изучать и прочно устраиваться в Америке. Когда убедился, что мои доводы напрасны и вызывают лишь недовольство, я заявил о своем желании покинуть группу.

Во время последней беседы перед уходом со службы Вы сказали, что довольны моей работой. Сегодня случайно от служащих конторы я узнал, что отчисляюсь от миссии и лишаюсь, таким образом, возможности закончить отчет о рессорах, который, едва ли ошибусь, является пока единственным ценным, если не считать моего же отчета «О производстве винтовых стяжек», составленного на основании действительных заводских опытов и продолжительных наблюдений.

Подводя итог сказанному, не могу не чувствовать себя в глубокой степени оскорбленным. Вы поступили со мной не как начальник, радеющий за суть дела, не как джентльмен, каким должны были себя показать хотя бы потому, что живете в стране джентльменов, а как дореформенный царский чиновник.

Не хотелось бы говорить о моих заслугах как работника, но, покидая миссию при таких тяжелых обстоятельствах, я невольно вспоминаю слова фабриканта Mr. Ch. Ottis из Кливленда, которые он мне сказал на прощание: «Мистер Озолс, нам было тяжело исполнять ваши требования, но вы были справедливы. Желаю вам счастья».

Эти слова для меня будут лучшим воспоминанием о работе в Америке».

Прочтя мое письмо, Ломоносов немедленно попросил меня к себе.

– Почему вы меня выругали? – спросил он.

Так у него всегда. Несдержанный, бросался вслепую, очертя голову, не считаясь ни с какими препятствиями, забывая меру и границу дозволенного. Правда, получив отпор, смирялся и притихал.

– Было бы неправильно, Юрий Владимирович, и даже нечестно с моей стороны уйти после столь долгой совместной работы с вами, не сказав правды.

Это подействовало. Мои слова произвели на него должное впечатление, он тут же высказал сожаление о произошедшем и просил взять письмо обратно, что я и сделал. Несколько дней спустя мы обедали вместе. Ломоносов был весьма не прочь выпить бутылку-другую вина и в такие минуты становился откровенным, а откровенность его была нескрываемо циничной. Философствуя за стаканом вина, он поведал мне мораль и мудрость своей жизни:

– Никогда не надо считаться с хорошим человеком. Считаться надо с негодяем, ибо хороший человек никогда вам не напортит.

Вести из России поступали все более грозные и безнадежные. Власть перешла к большевикам, и Ломоносов, верный своей морали, становился задумчивым и скрытным. 11 июня 1918 года он неожиданно вызвал меня к себе.

– Вы хотели меня видеть?

– Всегда рад вас видеть, собственно, дела к вам у меня никакого нет. Знаете, скоро мы опять начнем строить вагоны и паровозы. И вот тут вы очень и очень понадобитесь.

Поговорив еще немного на эту тему, мы расстались. Я ушел. Хорошо его зная и понимая новую политическую обстановку, я почувствовал, что беседовал уже не с главноуполномоченным, а с агентом большевиков, который пробует завербовать меня в их стан. Мои предположения оправдались раньше, чем я думал. В тот же вечер перед многолюдным собранием в 10 тысяч человек, проходившем в Madison Square Garden, Ломоносов выступил с широковещательной митинговой речью. Говорил о признании новой власти, ее заслугах, будущем, необходимости ее поддержать. Толпа всегда толпа. Встретили его и провожали громкими аплодисментами, но, надо сказать, столь же громкими криками: «Иуда, предатель!» Я вспоминаю об этом и передаю эти подробности о Ломоносове только потому, что всем известно, какую важную роль он играл в Советской России, стал в ней первым комиссаром путей сообщения.

Конечно, на железнодорожную миссию это выступление произвело самое тяжелое, удручающее впечатление. Члены миссии А. Липец, М. Гротен, М. Брониковский, Р. Балков, Е. Волькенау, Горбунов, В. Левин, я и другие постановили выразить решительный и энергичный протест, который и опубликовали в нью-йоркских газетах. Не остался равнодушен к этому выступлению и посол Бахметьев. Личность Ломоносова была установлена. На основании письма Бахметьева Государственный секретарь Лансинг сообщил всем учреждениям, что с этих пор Ломоносов больше не глава русской миссии путей сообщения в Америке. Его карьера и деятельность были кончены. На его место назначили инженера Альфонса Ильича Липеца, моего друга, руководителя профессорской кафедры паровозостроения в Америке.

План Ломоносова был неплох. В честолюбивых мечтах он видел себя советским послом в Вашингтоне или, по крайней мере, комиссаром путей сообщения в России. Ему важно было добиться признания большевиков со стороны Америки. Если это случится, все остальное пойдет как по маслу. Он мог надеяться на успех. Умелый и ловкий в личных делах, карьерист, Ломоносов успел установить связи с Троцким, когда тот находился в Америке. В то время это была надежная опора. Покидая Нью-Йорк, Троцкий сказал провожавшим его, что скоро он станет первым лицом в Советской России. Ломоносову оставалось ждать своего счастья. А пока у него немедленно отобрали все государственные деньги, за исключением 20 тысяч долларов. Эта сумма, сколько помню, осталась при нем, ее больше никто не видел. Ему пришлось покинуть и миссию путей сообщения, откуда его выселили при помощи полиции.

Борьба в Америке против большевиков и немцев

Для иностранцев Россия всегда была окутана туманом. За небольшим исключением, ее представляли неверно или смутно. Все было преувеличено и искажено. Меньше всего понимали крестьянство, его душу, положение, склонности и требования. Так же и русская революция предстала взору иностранцев в неверном освещении, породила разноречивые мнения, раскол особенно увеличился, когда власть захватили большевики. Скоро все стало ясно, положение России безнадежно.

Победа Ленина враждебно настроила американцев не только против большевиков, но также против всех сочувствующих им в Америке. Довольно значительная часть прессы с какой-то особенной энергией взялась за обработку латышей. Газеты выставляли их в очень неприглядном виде, как наемных убийц, сродни китайцам. Было много оснований полагать, что эти сообщения о латышах поступали от немецких агентов. Им было важно подготовить американское общественное мнение и в дальнейшем оправдать свои цели и стремления, они с полной ясностью раскрылись всего через год.

Германия готовила «поход на восток». Со своей точки зрения немцы рассуждали совершенно логично, чем больше на этом пути будет всякой грязи, тем больше у них прав стать расчистителями этого пути. Поскольку латыши – наемные убийцы и сторонники большевиков, мы, немцы, захватив Прибалтийский край, явимся защитниками культуры, усмирителями, подрывающими большевиков и их сторонников.

В этом смысле пропаганда была так сильна, что более малодушные латыши в Америке стали стыдиться своего же народа. Надо было что-то делать, любыми средствами немедленно взяться за борьбу с этой ложью. За мной были безукоризненно проведенные в работе годы в Америке, обширные знакомства, связи, все это само собой подталкивало к разрушению злой легенды и отпору сознательным и несознательным нападкам на латвийский народ.

Никогда не забуду одной беседы. Из России только что приехал доктор философии, еврей. Как-то при встрече я решил с ним посоветоваться. Он высказал замечательную мысль о роли латышей в большевизме:

«Несчастье латвийского народа в том, что он и негодяю служит за совесть, то есть вполне порядочно».

Нельзя было терять время. И я взялся за новую работу, борьбу за честь моего народа. С искренним подъемом, веря каждому моему слову, опираясь на опыт всей моей жизни, написал статью и послал ее в New York Times. Вот выдержки из этой статьи, появившейся 30 июня 1918 года.

«Давно уже Америка знает русского эмигранта, давно американцы слышали правду и неправду о России, как о стране несчастья, произвола и варварства. Но не так давно узнали они русского интеллигента, представителя старого и нового правительства, некоторых общественных деятелей и русских талантов-художников.

Мнение американцев значительно изменилось, и теперь уже с большим интересом Америка следит за борьбой, которая ведется во имя счастья русского народа, исход которой не может не отразиться на счастье всех народов, на истории всего мира.

Большевики говорят, что русская интеллигенция, русский социалист, в лучшем смысле этого слова, тот же буржуй и враг русского народа, крестьянина и не способен к созидательной работе, а вот они – друзья народа, и с ними весь русский народ, русский крестьянин. Во время постоянных путешествий по Америке меня десятки раз спрашивали, кто такой русский крестьянин, за кого он в этой борьбе, за большевиков, как утверждают последние, или же за идеи, положенные в основу правительства Керенского.

Разрешите же мне теперь, когда этот вопрос принял наиболее острую форму, чем когда-либо, сказать правду о русском, в частности о прибалтийском крестьянстве, истинным представителем которого я являюсь.

Прибалтийский крестьянин – символ горя – больше всех страдал от гнета самодержавного и немецких баронов. Тот, кого русский барин, купец и чиновник держали в кабале, над которым производил разные эксперименты социалист-большевик, сам вовремя удирая за границу и оставляя крестьянина на расправу царским жандармам.

Я родился в крестьянской семье, детство и юность провел в деревне, вставал с восходом солнца, с заходом ложился спать, проводя день на поле. До двадцати одного года я был простым рабочим, разделяя чисто крестьянские горе и радость. На заработанные таким образом деньги покупал книги и самоучкой сдавал экзамены, пока не поступил в институт.

Крестьяне были и остаются моими друзьями. До конца 1915 года, когда приехал в Америку, я каждое лето недели две – месяц проводил в деревне у крестьян. Каждое Рождество был желанным гостем и всегда состоял, и состою, членом их просветительских, земледельческих и общественных организаций. Меня знают широкие слои крестьянства, тесную связь с которыми, даже будучи в Америке, я поддерживал, пока немцы не забрали Прибалтийский край.

Я знаю прибалтийского крестьянина-латыша, мне дороги его идеалы, как и судьба всей России, верными подданными которой были латыши Прибалтийского края.

Теперь, когда большевики утверждают, что крестьянские массы с ними, и на основании этого часть десятитысячного собрания в Нью-Йорке требует признания их правительства, скажу в ответ им: это ложь и клевета. Эхо моего голоса раздается по окровавленным долинам Прибалтийского края и доходит до каждой крестьянской хижины, почти двухмиллионного населения крестьян-латы-шей края, политическая зрелость и культура которых известна всей Европе. Их рот зажат немецким кулаком, и я слышу, как народ повторяет со мной: «Ложь, клевета, тысячу раз клевета!»

Ни в темные дни реакции, ни в светлые дни революции крестьянские массы не были большевистскими и не будут ими никогда. В последнем письме, полученном мной от старика крестьянина, говорится: «Если ты вернешься, найдешь свой народ несчастным. Нет счастливых лиц, радости, я часто думаю и гадаю, что это за страшная болезнь сделала нас такими несчастными».

Еще не так давно все прибалтийское крестьянство объединилось в день торжества, когда был воздвигнут грандиозный памятник крестьянскому борцу за свободу, против немецкого влияния, с надписью: «Отечество и свобода – драгоценнейшие сокровища на свете».

За эти идеалы, а не идеалы большевиков, которые бесстыдно продали латышей их вековым врагам немцам, прибалтийское крестьянство боролось и будет бороться.

Душа моя, душа русского крестьянина, исстрадалась, я не могу больше молчать. Хочу бросить хотя бы соломинку погибающему народу, авось другие подадут корабли».

Признаться, я не надеялся на то, что голос мой будет услышан массами, статья окажет какое-нибудь влияние. Мне важно было, чтобы кто-нибудь, все равно кто, где, в каком органе, сказал бы правду, попробовал рассеять хоть немного эти тяжкие тучи лжи. Результат оказался совсем непредвиденным. Со всех концов Америки я стал получать письма, больше всего, конечно, от латышей. Какая-то женщина, Марголик из Детройта, написала, как со слезами читает и перечитывает мою статью, чуть ли не молится на нее. Рассказывает о себе, о том, как приехала в Америку после ранения в ногу, а на войне сражалась простым солдатом, желая разделить участь своих четырех братьев, из которых двое остались без рук, а двое других пропали без вести. Письмо произвело на меня глубокое впечатление. При всей выдержке и крепких нервах я заплакал. Эти признания, растроганность женщины, сердечный тон письма как-то невольно и неожиданно даже для меня самого разбудили воспоминания о собственной семье, а от нее я давно уже не получал никаких известий.

Я не опускал рук. Взявшись за борьбу, должен был ее продолжать. После первой статьи я отправил вторую, тоже о большевиках, в ней, между прочим, написал:

«Государство Российское делилось на «мы» и «они». Мы царствующие, они подчиненные, мы барствующие, они, крестьяне, рабствующие. Вот источник всех ужасов и несчастий. Однако вековая страшная туча рассеялась, ярко засияло солнце, пробудились творческие силы страны, и всем будто стало тепло и хорошо. Увы! Ненадолго.

Снова начали собираться грозные тучи, снова Россия погрузилась во мрак, снова стали «мы» и «они». «Мы» с дьявольским наслаждением уничтожающие все лучшее, созданное веками, «они» ограбленные, истерзанные, изнасилованные. «Мы» большевики, царствующие и живущие во дворцах, «они», лучшие силы народа, снова в тюрьмах, в изгнании.

И тогда нужно было доказывать, что крестьянин – царский верноподданный, и теперь повторяется ложь, теперь уже не царскими приверженцами, а большевиками. Крестьянин их верноподданный.

Всех крестьян России, по культурному и материальному состоянию, можно разделить на две категории: крестьяне-хуторяне и крестьяне-общинники.

Кто знаком с Россией и наблюдал за этими видами хозяйства, не мог не заметить резкой разницы между хуторянином и общинником. Первый энергичный, зажиточный, более культурный, второй менее энергичный, в большинстве случаев бедный, часто голодный, словом, несчастное существо. Я знаю вдоль и поперек Балтийский край, где крестьяне только хуторяне, я знаю хутора латышских и малороссийских колонистов в разных частях страны, знаю также хозяйство крестьянина-общин-ника.

Я межевал крестьянские земли на Урале, в Самарской губернии и делил их общины на хутора. Наблюдал за жизнью хуторянина и общинника, живущих рядом, с равным количеством земли одинакового качества и вынес глубокое убеждение, что несчастье России – страдания русского крестьянина в большей мере зависели от формы хозяйства. Россию губила община.

Крестьяне Балтийского края, латыши и эсты, несравненно раньше были освобождены от крепостничества, нежели крестьяне остальной части России. И те и другие были общинники. Но балтийские крестьяне скоро убедились, что постоянное несогласие в общине, вечные споры и прочее губят энергию и предприимчивость, нищета здесь вечный спутник, и уже около 60-х годов начали делиться между собой, покупать новые земельные участки у помещиков не общиной, а отдельными единицами. Балтийский край достиг такого высокого культурного уровня благодаря хуторскому хозяйству. Старики крестьяне с любовью теперь вспоминают тех мудрых пионеров, которые положили основу хуторскому хозяйству. Действительно, трудно найти во всей России такие цветущие, хотя и бедные по природе поля и луга, как в Балтийском крае. Частная инициатива и предприимчивость, не связанная с общиной, сотворили чудо. Теперь у балтийского крестьянина одно желание, одна мечта, которая звучит как молитва: «Мой уголок, мой кусочек земли, здесь я стою и отсюда я начну строить мое и моего потомка будущее».

В остальной России дело обстояло по-другому. Обширны были девственные поля, мало населена страна. Сколько земли хотел крестьянин, столько и брал. Границы определялись по полету птиц или «куда соха, коса и топор ходили». И воспел он в своих песнях землю-кормилицу, как мать родную, как Божий дар. Это была религия старого крестьянина. Община, образовавшаяся хотя и под различными видами, уже в раннюю эпоху истории России, не в результате экономического прогресса, а совершенно по другим причинам, продолжала свое существование, но постепенно поработила крестьянина и отняла у него землю. Земля Божья, народа, общества, но только не его, в этом весь трагизм крестьянина. «Сход», которым часто управляла водка, решал все дела, уничтожал энергию и предприимчивость крестьянина. Полагаясь на Бога и капризную мать-природу, «мучился» русский крестьянин на земле.

Наконец старое правительство осознало, что надо улучшить материальное положение крестьян, и в результате этого была проведена большая реформа в крестьянском землеустройстве.

Большевики обрушились на правительство, ибо видели в этой реформе опасность для их безжизненных теорий, опасались, что крестьянину привьется правильное понятие о собственности и он скорее увидит результаты своей работы и, таким образом, почувствует некоторую самостоятельность и перестанет быть слепым орудием в их руках. Устраивались крестьянские восстания, чтобы провалить эту реформу, писалось и доказывалось, что правительство сознательно разрушает крестьян и т. д.

Во многом большевики оказались правы, кое-где на местах руководители землеустроительных работ были людьми с чисто чиновническими взглядами, без знаний и опыта. Не реформа виновата, а ее бездарные руководители. Но, как ни старались они прививать крестьянам свои голодные теории, с годами они все больше и больше осознавали, что надо стать более неприкосновенными и уверенными в завтрашнем дне. Крестьянство стало делиться на отдельные хутора и перед войной целыми деревнями обращалось в правительственные учреждения с просьбой их размежевать.

Началась война, пришли и неурожайные годы, прекратились все землеустроительные работы, изголодался и устал крестьянин. Временные вожди народа ограничились обещаниями крутых земельных реформ. Большевики говорили: «Все, что ты видишь вокруг себя, бери, это твое». Велик соблазн дьявола, были преданы огню и разрушению организованные хозяйства, дома, земля поделена на правах сильного между деревнями.

Вот земельная реформа большевиков, которая даст плоды полного оскудения, ибо разграбленные имения находятся в колоссальном неравновесии. Есть уезды, где вся земля находится в руках общин, и тут же рядом другой уезд изобилует частными владениями. Стало быть, первому из них не придется воспользоваться разделенной землей в соседнем уезде, этим большевики положили начало бесконечному насилию и несправедливости среди крестьян. Уже приходят сообщения о вооруженных столкновениях между деревнями.

Главари большевизма утешаются тем, что революция не приходит в бальном платье, и во всех ужасах видят акт возмездия. Но они забывают, что революция возвещает зарю новой жизни в стране, пробуждение ее творческих сил на началах равенства и братства свободных граждан. Вместо этого они стараются насильно привить русскому крестьянину принцип социальной коммуны в то время, когда обширные поля уже пустуют и страшный призрак, голод и порабощение немцами, встал на горизонте и грозит накрыть своей тенью молодую свободу России.

Ни один сознательный крестьянин не может примкнуть к большевикам, ибо хочет, чтобы ему дали землю, но так, чтобы ее не отнимал сосед и он знал, что земля его навсегда. Только тогда он успокоится, а вместе с ним и Россия».

Союз русских инженеров

События шли своим чередом.

Распадались прежние русские учреждения, созданные в Америке, появлялись и исчезали новые лица. У русских в душе возникали сомнения, их угнетала полная неясность завтрашнего дня. Жить в атмосфере такого распада становилось все труднее. В таких условиях создавался Союз русских инженеров в Америке, и я был избран его первым председателем. В союзе состояло около ста инженеров, в том числе министр А. Бубликов, граф С. Шуленбург, Нарушевич, впоследствии ставший литовским посланником в Лондоне, Степанов, известный инженер колчугинских заводов, и многие другие инженеры с именем и стажем. Общество сразу заняло совершенно определенную позицию и стало проводить ясную и прямую линию. Свои задачи формулировало точно и кратко, борьба не только против большевиков, но и всех неурядиц, господствовавших в русских миссиях, посольстве и других русских организациях.

За моей подписью было послано официальное письмо чрезвычайному российскому послу в Америке:

«Общее собрание Союза русских инженеров и техников поручило мне, как председателю, довести до Вашего сведения о том ненормальном состоянии наших заготовительных учреждений, которое не может остаться без внимания тех, кому еще дорога Родина.

В январе текущего года русское посольство и представитель государственного контроля, учитывая, с одной стороны, размеры текущих заготовительных работ, с другой – размеры кредитов, которыми располагало посольство, поставили на очередь срочное рассмотрение вопроса о сокращении штатов наших заготовительных учреждений, равно как и рассмотрение размеров окладов, получаемых отдельными лицами. Как следствие этого, кое-что было проведено в жизнь и сделаны кое-какие сокращения. С тех пор прошло девять месяцев.

За этот срок положение России не только не улучшилось или осталось хотя бы в прежнем состоянии, но приняло оборот в худшую сторону. Тем не менее штат служащих заготовительных учреждений и размеры окладов отдельных лиц не только не согласуются с ответственностью исполняемой работы, но и явно ложатся тяжелым бременем на ограниченные остатки русских народных кредитов в Америке. Находя подобное явление ненормальным, Союз русских инженеров и техников обращается к Вам, господин посол, с просьбой, на основании «Положения об отделе по снабжению при российском посольстве», пересмотреть вновь упомянутые штаты служащих.

В начале войны, когда Россия была еще могучей страной и разрешала финансовые вопросы с неизмеримо большей легкостью, чем они решаются нашим посольством, наши представители довольствовались половиной, порой одной третью того, что получают теперь, в период бездействия. Все мы настолько ознакомились с условиями и требованиями местной жизни, что без труда можем определить размер нормального оклада и для начальника, и для инженера, и для студента, и для низшего служащего. Устраивать же свое личное благосостояние в такое для России время, то есть за счет разоренной страны, несовместимо со званием русского гражданина.

Сейчас наша страна представляет собой сплошное море сражения, и нам, находящимся здесь, нельзя далее оставаться безучастными к напряженной борьбе. Наш нравственный долг спасать то, что можно. Несмотря ни на что, жизнь в заготовительных учреждениях все еще течет по-старому. Предоставляются отпуска «для отдыха» с сохранением содержания, несмотря на высокие оклады, выдаются пособия, доходящие порой до двухмесячного содержания.

Когда Ваш первый призыв к сокращению штатов и кредитов на их содержание стал проводиться в жизнь, получилось странное, быть может случайное, явление, одними из первых увольнялись в Россию командированные лица и почему-то прочно оставались на своих местах нанятые здесь.

Когда в России назрел вопрос о посылке в Америку приемочных партий, общественные организации, в которых состояли и Вы, господин посол, поддерживали мнение о желательности посылки в качестве чинов этих приемочных комиссий, молодых инженеров и студентов старших курсов, на которых одновременно возлагалась надежда за время пребывания в Америке познакомиться с высокоразвитой американской промышленностью. К сожалению, их работа протекала в условиях, не позволивших оправдать возложенные на них надежды.

Впоследствии эти лица стали пропагандировать идею образования отдельных групп по изучению тех или других вопросов техники.

Эта идея была подхвачена бывшим главноуполномо-ченным миссии П. С. и проведена в жизнь, но, к глубокому сожалению, на чисто чиновничьих началах новейшей формации. В образовавшиеся группы брали первых попавшихся людей, без всякого критического к ним отношения, не обращалось достаточно внимания, соответствует ли данное лицо по своей технической подготовке тому делу, которое ему поручается изучить, будет ли заниматься этим впоследствии, поедет ли в ту самую Россию, которая выделила средства для его обучения.

Подобное ненормальное явление не могло не отразиться на результатах, в которых и сами они начинали сомневаться. Между тем при должном отношении к делу со стороны высших руководителей результаты могли быть несравненно большие при меньших затратах, поскольку труд лица изучающего, понятно, не может оплачиваться в том же размере, что и труд лица, передающего знания, опыт и ответственного за свои действия перед законом.

Когда догорают последние остатки нашей родины и дикая, необузданная, грубая сила разрушает плоды вековой работы культуры, пировать нельзя. Только больной ум может находить себе оправдание и превращать в эти кровавые дни русской истории действительность в праздник.

Заканчивая обращение, Союз русских инженеров и техников глубоко верит и надеется на то, что и Вы, господин посол, следуя демократическим стремлениям русского народа и чувству справедливости, вместе с представителем государственного контроля не откажете в благосклонном внимании и примете все зависящие от Вас меры по вышеизложенным вопросам».

Как видит читатель, это письмо не могло понравиться послу, хотя, по существу, не заключало в себе никаких резкостей. Его тон был решительным, поскольку необходимо было открыть глаза послу на действительное положение вещей, совершенно ненормальное. Посол не возмутился, хотя и упрекнул меня. Это мало огорчило, я был вполне удовлетворен тем, что правда наконец достигла ушей посла.

Когда я покинул Союз инженеров, его председателем избрали графа Шуленбурга. Все русские организации кончались, их жизнь обрывалась. Лучшую участь имел наш союз. Он вошел в контакт с Союзом американских инженеров, тот принял его под свое покровительство. Так при всемирно известном Союзе инженеров в знаменитом Карнеги-доме появился русский отдел.

Президенту Вильсону Союз русских инженеров отправил следующую телеграмму:

«Союз русских инженеров, состоящий из людей с установившимися взглядами, не преследующих политических целей и посланных в Соединенные Штаты русскими учреждениями и обществами с целью приобретения знаний на пользу России, обсудив ужасные условия в России, единогласно постановил обратиться к Вам не только как к главе великой свободной страны, принявшей нас как друзей, но и как к вождю истинной демократии, стороннику мира и международного правосудия.

Мы чувствуем, что русский народ, истощенный голодом, лишениями и непосильной борьбой с врагами истинной свободы, пришел в отчаяние и Россия находится на пути бедствий, которые могут отразиться на поколениях, если для ее спасения не явится быстрая помощь.

Мы убеждены, что русский народ, обманываемый в течение долгого времени теориями, обещаниями и неудачами бессильных преобразователей, нуждается в материальной помощи для спасения от гибельного немецкого засилья.

Поэтому мы просим Вас, господин президент, использовать Ваше влияние на пользу России в деле организации американским правительством гражданской экспедиции в

Россию для помощи русскому народу, необходимой для успешной борьбы с немецким засильем.

Мы уверены, члены нашего союза могут многим помочь в осуществлении этой задачи, освещая русскому народу американские нравы и обычаи, идеалы, бескорыстность и искренность.

Мы уверены, в совместной работе с такой экспедицией появится возможность изменить чувство недоверия по отношению к союзникам, внушенное, без сомнения, значительной части русского народа немецкими пропагандистами, и организация подобной экспедиции отметит начало новой эры для России, станет основой взаимной дружбы между обеими странами и явится базисом объединения русского народа в борьбе с немецким засильем.

Не личные выгоды, но долг и осознание угрожающей гибели понуждают нас к этому выступлению, и мы надеемся, что Вы не оставите его без внимания».

Таким образом, поле борьбы с большевиками, в которой я решил принять самое деятельное участие, все расширялось и расширялось. Но самое большое удовлетворение давали результаты моих статей. Скажу без преувеличения, они восстановили против большевиков почти всех американских латышей. В самый короткий срок была основана Латышская национальная лига с отделами в Нью-Йорке, Бостоне, Чикаго, Филадельфии, Кливленде. Разумеется, цель этих организаций была одна и та же, борьба с большевиками и немцами. В своем первом воззвании Латышская национальная лига говорила:

«Ужасная борьба на поле брани во имя демократии и свободы народов отняла у нашей родины лучших сыновей и имущество всего народа. Ни один из населяющих Россию народов не боролся столь мужественно и самоотверженно против немцев, как латыши, ни один из народов теперь так не «обрабатывается» при помощи враждебной пропаганды, как латыши.

Недалеко то время, когда германская военная сила будет сломлена и, подобно вешнему снегу, растает. Вместо кровавого света, который годами освещает нашу родину, «серебристое солнышко взойдет», как поется в нашей народной песне».

«Русский день» в Нью-Йорке

Наша пропаганда не прошла бесследно. Зов врагов большевизма был услышан. В единодушном протесте объединились многие русские организации. Это был уже не союз тех или иных профессионалов, всякий, кто понимал характер, планы и будущее большевистской власти, присоединил свой голос к общему протесту. Апофеозом единения, символом и знаменем общего русского протеста против большевиков стал «Русский день» в Нью-Йорке. 16 октября 1918 года состоялось грандиозное шествие по Пятой авеню до Центрального парка, где должен был состояться большой митинг протеста. Первым с речью выступил представитель американского правительства господин Фогель, помощник государственного контролера.

«Мы приветствуем Россию, – сказал он, – как нашу союзницу. Брест-Литовский мир никем не признан и никого не обязывает. Россия, русский народ не хотели этого мира и не хотят. У нас имеется бесчисленное количество доказательств, что ни одна группа, ни один класс в России не желал и не желает подобного мира. Мы никогда не забываем и не забудем того, что сделала Россия для обеспечения победы союзников. Весь мир в долгу у России, ибо не брось она свои войска с самого начала войны на сторону союзников, Германия прошлась бы победоносно по всей Франции».

Затем Фогель указал на огромные жертвы России в этой войне и отметил, что в тот день, когда представители всех народов соберутся на мирную конференцию, Россия вкусит плоды всеобщей победы наравне со всеми союзными нациями.

Долгие аплодисменты стали лучшим показателем того, что русские граждане поняли смысл речи официального представителя Соединенных Штатов. Затем выступил российский посол Б.А. Бахметьев.

«Доблестные армии союзников сокрушают германские укрепления во Франции и Бельгии. Перед беспримерным героизмом наших молодцов рушатся не только твердыни Гинденбурга, но и гнусные мечты автократии, ее стремление поработить и подчинить мир военным властелинам Германии.

Теперь мы уже видим зарю конечного триумфа в величайшей из всех войн, в которую пятьдесят один месяц тому назад вступила Россия, чтобы защитить свою сестру Сербию. Это народная война, поскольку ведется в защиту высочайших прав человечества, свободы и справедливости. И если эти идеалы требуют жертв, Россия первой принесла в жертву величайшее из своих сокровищ – жизнь многих своих сынов.

Это усилие в первые дни войны дало возможность нашим союзникам собраться с силами и продолжать борьбу с беспримерной отвагой и упорством. Самопожертвование России, с плохим оружием оказывавшей сопротивление большей военной мощи, через неслыханные страдания и нужды, довело страну до истощения, а затем и полного изнеможения.

Но это временно. Великая страна, великий народ не могут пасть. До нас доносятся голоса из России, свидетельствующие о том, что наступает оздоровление страны, русские собираются под знаменами действительной свободы, снова стремясь к объединению своих с усилиями союзников.

Вся надежда России на торжество союзных целей. Мы прибыли сюда, чтобы поднять наше национальное знамя как символ жертв прошлого и надежды на будущее.

Наш долг, как русских, сегодня вдвое увеличить суммы, подписанные другими нациями на заем свободы, это наш долг перед изнасилованным народом России».

После речи российского посла полковником Николаевым был поднят русский национальный флаг. Этот момент особенно трогательный. Все обнажили головы, американские войска отдали честь русскому знамени, американский военный оркестр исполнил гимн России при долго не смолкавшем «ура!» многотысячной толпы.

Затем говорил я. Конечно, моя речь, как и мои помыслы, в эти минуты посвящалась моей родине.

– Граждане свободной Америки, я рад, что могу говорить вам от имени малого народа, латышей, который так самоотверженно боролся, жертвуя всем лучшим, что имел. Я счастлив, что временно подавленный немцами дух моего народа начинает возрождаться среди американских латышей, и я имею честь говорить от их имени. Латвия, как и другие балтийские страны, всегда была яблоком раздора. Об этом свидетельствуют многочисленные могилы русских и немцев, разбросанные по полям и пригоркам моей родины. Но никогда еще желание победить нас не было так велико, как теперь. Германия делает все, чтобы недоброжелательно настроить союзников против латышей и таким образом воспрепятствовать нашему самоопределению и независимости. Но наш народ всегда геройски сражался за свои права и справедливость, мы уверены в победе. Символ нашего народа – дубовый венок. Наше знамя – зеленые луга, желтеющие нивы и голубое небо, спутники и благословение нашей работы. Наш гимн начинается словами: «Боже, благослови Латвию, нашу дорогую родину». Сегодня эта молитва должна зазвучать иначе, внушительнее и благодатнее: «Боже, благослови свободную Латвию, дай народу свободу».

Так в те дни я и единомыслящие латыши в Америке боролись мыслью, словом и делом за честь, славу и свободу Латвии, пламенно протестовали и восставали, по мере наших сил, против клеветников, наших врагов и поработителей. И мы верим, эти усилия и протесты возымели действие, ибо в ходе истории не пропадает даром ни один вклад, не проходит бесследно ни один призыв, голос, мольба, обращенная к богу правды и справедливости.

Работа среди американским латышей

Немецкий агент-шпион

Раз поставив себе ясную цель, я никогда не считал возможным забыть о ней, охладеть иди опустить руки. Начав газетную кампанию в защиту чести моих соотечественников, я продолжал печатать статьи о большевиках и латышах. В этом отношении американская пресса шла мне навстречу. В газетах появлялись мои статьи.

7 октября 1918 года было опубликовано письмо латышей Нью-Йорка к президенту Вильсону. В нем говорилось о незаслуженных нападках на них, как нацию. Протестующий голос был услышан в Белом доме, из Вашингтона пришел вполне удовлетворяющий нас ответ. Только с этого момента я мог считать свою работу успешно завершенной. Президента Вильсона заинтересовал балтийский вопрос. По его поручению ко мне прибыл профессор Бостонского университета мистер Сидней Фай, которому было поручено заняться изучением новой проблемы. Одновременно среди американских латышей началась организационная работа по устройству первого латышского конгресса в Соединенных Штатах. Этот конгресс избрал меня представителем на мирную конференцию, где мне предстояло защищать интересы моего народа, территория которого была оккупирована немцами.

Моя работа не особенно нравилась послу Бахметьеву. В ней он видел начало раздробления России. Мне же представлялась не гибель, а спасение России. Я настоятельно рекомендовал оставить шаблонные и отпугивающие лозунги, с которыми шли Колчак в Сибири, Деникин на юге, Юденич на северо-западе. Вместо клича о «единой неделимой» России следовало, по моему глубокому убеждению, объявить автономию народов, населявших русские окраины. Только так можно было поднять их против большевиков. Это сделано не было, и этого не хотел понять Бахметьев. Более подробно этот вопрос я обсуждал с советником посольства бароном Корфом, профессором юридических наук и бывшим финляндским вице-губернатором. К сожалению, и он был настроен оптимистически, по его мнению, все должно наладиться само собой. Напрасно я его предупреждал, доказывал, что и посол, и он, и все русские антибольшевистские деятели совершают непоправимую, роковую ошибку, и от нее больше всего пострадают они же сами, иллюзия «единой неделимой» пленяла умы, затмила здравый смысл и наконец привела Россию к самым мрачным дням.

Кто занимается практической политикой, должен всегда ждать открытых или потаенных нападений, подвохов и соглядатайства. Так случилось и в нашем деле. Как только мои статьи начали появляться в американской прессе, ко мне явился очень приличный с виду господин мистер А. Савйн и представился латышом, желающим принять участие в нашей общей работе. Довольно быстро он сумел втереться в латышские организации Нью-Йорка, и даже был избран председателем местного латышского комитета, в обязанности которого входила пропаганда «Займа свободы». Прошло немного времени, и этот господин был «разъяснен». Несколько дам, энергичных и самоотверженных участниц этого комитета, явились ко мне и с понятной осторожностью, даже боязнью, стали рассказывать о работе Савйна. Им она казалась загадочной и непонятной. По их наблюдениям, Савйн все делает будто для того, чтобы подкосить и даже провалить кампанию «Займа Свободы». Естественно, это меня очень взволновало.

Я всегда считал своим долгом лично проверять чужие наблюдения и выводы и стал внимательнее приглядывать за работой Савина. Дамы не ошиблись. Я пришел к тем же выводам. Но одновременно с этим меня информировал о Савине еще и представитель американского правительства. Мне не оставалось ничего другого, как сделать об этом доклад центральному комитету «Займа свободы», и Савйн был отстранен от нашей работы. Вскоре мы о нем забыли и, вероятно, никогда бы не вспомнили, если бы через несколько недель ко мне не пришли два секретных агента американской полиции и не рассказали, что Савйн арестован. Они точно установили, что он приблизительно год назад приехал в Америку секретным образом из Германии и учредил небольшую контору, которая совсем не имела дел. Его жена открыла, тоже для виду, дамскую мастерскую. Агенты прибавили, что у четы Савйн в банках нет вкладов, денег они ниоткуда не получают, по крайней мере официально, но живут вместе с тем широко. По мнению полицейских агентов, Савйн был германским шпионом и его задача – компрометировать работу лояльных американских латышей в глазах правительства. Мне предложили дать какие-нибудь дополнительные сведения, проливающие свет на деятельность Савйна, и, если у меня окажутся факты, Савйн будет немедленно расстрелян. Меня это взволновало и обеспокоило. Конечно, я отказался от этого предложения, потому что никогда не хотел быть причастным к гибели другого, хотя бы и злейшего врага.

Малые народы

Война взволновала не только латышей, она разбудила и другие народы. В Вашингтоне был основан Mid European Democratic Union, в Нью-Йорке League of small nations. Руководителем вашингтонского объединения стал маститый чехословацкий профессор Масарик, впоследствии президент республики. Славянин, большой друг России, не склонный к пессимистическим обобщениям, он не хотел верить в окончательную гибель старой России и потому не сочувствовал освободительным стремлениям ее отдельных народов. Конечно, в душе он был против их отделения от России.

Мы работали совершенно самостоятельно. Это сообщало деятельности комитета полную независимость. Не могли мы примкнуть и к Лиге малых народов, ибо туда входили, например, представители Индии, мечтавшие об ее отделении от Британской империи. Общая работа с ними могла нам многое испортить. Особенно ясно это стало, когда на одном собрании-митинге выступил индус Лайпат Рай, высланный Англией из Индии за вредную антиправительственную работу. Но когда он с другими своими соотечественниками пригласил меня провести у них вечер, я был очарован гостеприимством этих людей. Все же мне казалось, что Индия может быть довольна своим положением. Она свободная страна, может процветать, жить в мире под защитой величайшего союза государств Британской империи.

Тогда же через Японию было получено воззвание к народам Европы о международном положении Латвии. Его составили латышские беженцы, видные политические деятели. Интересно и знаменательно, что в воззвании нет ни одного слова об окончательном отделении от России. Напротив, проглядывало желание быть с ней в союзе. Эта частность очень характерна для того времени, для политических настроений тех лет.

Зато в очень резкой форме воззвание обрушивалось на Германию. Это был действительно протест, обращенный к народам мира.

«Аннексируя балтийские провинции, Латвию, Литву и Эстонию, Германия становится единственной владычицей Балтийского моря, что не может не препятствовать международным мирным отношениям, в чем заинтересован весь мир. Это грозит новыми международными осложнениями уже в близком будущем. Долг всех европейских наций, ради их собственных жизненных интересов, прервать действия Германии в Балтийском крае».

Уже тогда латыши рассматривали этот вопрос серьезно, совершенно правильно понимали замыслы Германии. К сожалению, и сейчас Германия не отказалась от прежних планов, и в области мировой политики этот вопрос остается чрезвычайно актуальным. Волей истории и политической судьбы захватническая рука была отведена, сейчас она вновь тянется к балтийским землям.

Интриги против Балтики

Дифференциация и интеграция

Я уже говорил, что Прибалтийские государства, Эстония, Латвия и Литва, с незапамятных времен являлись источником раздора соседей. За эти земли боролись Россия, Скандинавия, Польша, Германия. Об этом свидетельствует история: разбросанные по всему краю могилы чужестранцев. Возможно, именно поэтому латыши, эстонцы и литовцы, наученные жизненным опытом поколений, всегда стремились и продолжают стремиться к тому, чтобы занимать нейтральное положение.

В самом деле, спросите любого гражданина Балтики, какой должна быть политика этих стран, услышите один и тот же ответ: «Жить дружно со всеми соседями и не вмешиваться в их дела». Принцип прекрасен, возразить нечего. Но практика всегда далека от идеала, и политику нейтралитета осуществить трудно. Тут же должен сказать, «нейтралитет» я понимаю в чисто местном значении. С широкой точки зрения Лиги Наций ни одно государство, входящее в ее состав, не может и не смеет отгораживаться нейтралитетом. Здесь все одинаковы и ответственны, в том и сила Лиги. Если одно из колес механизма остановится и тем самым остановит соседнее колесо, что станет со всем механизмом? Как бы высоко ни ценили наши страны нейтралитет, они не могут устранить рассеянных вокруг них интриг. Цель этих интриг всегда одна и та же: нарушить нейтралитет ради собственных личных, хотя бы и воображаемых выгод. Примеры были и будут.

Не успела закончиться мировая война, как в Америке стали появляться книги, изданные литовцами. В них упорно и откровенно распространялась мысль о том, что граница Литвы должна пройти до самой Риги. К ним прилагались соответствующие карты. Мало того, профессор Фриборского университета, литовец Жюсайтис поместил статью в N. Y. Times, доказывающую, что литовскому государству должна принадлежать не только вся Курляндия, но и половина Лифляндии и часть Витебской губернии. Другими словами, литовская пропаганда объявляла своей всю Латвию, за исключением северной, пограничной с Эстонией части. Это возмутило многих, в том числе и меня. Я выступил с ответной статьей в «N. Y. Times» и «N. Y. Evening Sun». Статьи явились резким протестом. Ни для кого не составляло тайны, говорил я, что все эти тенденции литовцев подготовлялись и подыгрывались другими народами.

К моему протесту всецело присоединилась газета Evening Sun. Ссылаясь на мое письмо, поместила передовую статью под заглавием «Латвия». В этой статье Evening Sun осудила ни на чем не основанные литовские домогательства. Это подействовало, ибо в то время литовцы весьма внимательно прислушивались к голосу американской печати. Ко мне явилась литовская делегация. Велико было мое изумление, но и удовлетворение, она весьма странно выразила мне благодарность за вмешательство в этот вопрос. Совершенно откровенно они рассказали мне, что агитация ведется не настоящими литовцами, в ней заинтересованы литовцы-поляки, точнее, ополячившиеся литовцы. Доказывая права Литвы на латвийские земли, они имели в виду свои особые интересы в будущем.

Существовали и другие соображения. Мечтая о владычестве на востоке, немцы хотели создать литовское государство во главе с германским принцем Иоахимом. В этом случае чем больше была бы Литва, тем лучше для будущего завоевателя. Для успешного осуществления данной цели нужно было вести пропаганду о латышах как о большевиках. Все это, разумеется, оказывало известное влияние на более близоруких соседей. Они не особенно дружелюбно относились к стремлениям латышей, хотя, казалось бы, простой здравый смысл должен был подсказать неоспоримую истину: «Будет Латвия, будет Эстония и Литва. Не станет одной, не будет и другой»¹. Латыши, эстонцы и литовцы, как нации, думали и думают так и теперь, исключая политических интриганов.

Так обстоял балтийский вопрос в послевоенные дни, так его освещали в Америке. С тех пор прошло двадцать лет, а истина о том, что история повторяется, по-прежнему актуальна. По-прежнему Германия предпринимает огромные усилия в экономическом и политическом направлениях, чтобы получить господствующее положение в Балтике и одновременно стать лицом к лицу с Советской Россией. Бермонт был, почему бы не явиться новому Бермонту, под тем или иным именем? (Бермонт – германский завоеватель Прибалтики сразу по окончании войны.)

Не следует думать, что и Советская Россия заснула, махнув рукой на Балтику и успокоившись в осознании своей полной лояльности и высокой верности договорам. В 1920 году она заключила мирный договор с Латвией, но и после этого большевики не перестали мечтать о ее присоединении, как они присоединили Кавказ. Теперь они временно отказались от этой мысли, но лишь потому, что возникла германская опасность. То же самое произошло и с Польшей. Все эти годы она находилась в неизменно враждебных отношениях с Литвой по поводу Вильно. Вопрос этот будто нарочно поддерживался.

Для поверхностного наблюдателя данная картина может показаться загадочной, и действительно, многие занимаются гаданиями. Они особенно популяризировались после неожиданного польско-германского договора, заключенного несколько лет назад. Гадают о польском коридоре, который мог быть передан Германии с компенсацией Польши за счет Литвы и Латвии². Эти комбинации существуют пока в скрытом виде, однако давно не составляют секрета для балтийских политиков. На какой же гибельный парадокс толкают ее интриганы! Эстония в составе Балтики должна делать вид, будто все это ее не касается.

О, конечно, если бы народы и государства в своих взаимоотношениях руководствовались только правом и прислушивались к голосу чести и справедливости, трем балтийским странам можно было не задумываться над вопросом о своей самостоятельности в будущем. К сожалению, это не так. Понятия «право», «справедливость», «честь» утратили свое значение, превратившись в красивые формулы, вследствие чего, главным образом, существуют две политики, открытая и тайная, в которой самую ничтожную роль играют великие понятия о чести и праве.

Войны ожесточают, растаптывают самые высокие лозунги, но их окончание неизменно пробуждает лучшие чувства народов, жажду мира и справедливости, вызывая возмущение против всякой тайной политики государств. На этом фундаменте только и могла образоваться Лига Наций.

Тут же надо сказать, что открытую политику обыкновенно ведут малые народы, у которых не может быть сокровенных и потаенных планов по отношению к соседу. Если же малые государства иногда идут не по этому пути, решаются на политику тайн и недоговоренностей, в таких случаях надо всегда искать за их спиной кого-нибудь другого, суфлера или подстрекателя, которому безразлично, что в результате такой тактики государства неизбежно теряют свою действительную самостоятельность.

Только поэтому, искренне желая независимости Балтийских стран, я столь открыто поднимаю вопросы, которые должны одинаково волновать всех нас. Тайная политика губительна для Балтийских стран. Чем больше и дольше в своей политической практике они будут скрытными, тем хуже станут наши международные отношения. Балтийские государства должны понять, их собственные жизненные интересы ясно подсказывают открытую, искреннюю и лояльную политику в отношении со всеми соседями, враждебную по отношению к разным интриганам. Она не должна давать повода к недоразумениям, давать особенные преимущества кому бы то ни было. По всем вопросам, везде и всюду наши государства должны занимать определенную позицию, держаться вместе, действовать единодушно, составлять единое целое.

Мало того. Надо помнить, что будущее балтийских народов не может базироваться на политических конъюнктурах больших государств, обманчивых и ненадежных временных притяжениях и пристрастиях. Основой политики малых государств должна стать крепкая приверженность праву, сознательное подчинение велениям чести и справедливости. Это большая моральная сила, равной ей нет. Она одна может быть нашим компасом, поскольку приведет к цели. Это должны понять и наши соседи, и они это неизбежно поймут.

Если большие государства действительно хотят всеобщего мира, они тоже, в свою очередь, должны оценить силу и значение этих великих принципов. Обо всем этом мы обязаны говорить откровенно и во всеуслышание. Балтийские народы из простого инстинкта самосохранения должны запомнить неопровержимую истину, пропадет одно из их государств, наступит крах и для остальных. Более дальновидным людям это всегда было ясно, против этого могут возражать только люди, абсолютно не ориентирующиеся в международных отношениях или преследующие собственные интересы, ничего общего не имеющие с интересами Прибалтийских стран.

Балтика находится в неспокойном окружении, не может и не смеет предаться мирному и спокойному забытью. Интриг много, они плетутся разными путями и средствами.

И среди нас, и за границей находятся люди, готовые не считаться с тем, кого еще недавно видели своими надежными друзьями и верной опорой. Говорят, Англия не может, да и не хочет оказать помощь Балтийским странам. Англия если и не разлагается, то переживает критический момент. Ей не до нас. На тех, кто плохо разбирается в современной политике, подобное мнение, естественно и неизбежно, оказывает действие.

Но так ли это? Неужели так легко приговорить Англию?

В природе, во всей Вселенной мы можем наблюдать два процесса, разложение и соединение. Часто они идут параллельно друг с другом. В математике, химии, всех точных науках мы раскрываем сложные формулы, сначала дифференцируя их, потом интегрируя. Так же надо оценивать жизнь народов. И она, как все в мире, регулируется этими двумя процессами. Действительно, мировая война закончилась дифференциацией всей Средней Европы с образованием шести новых государств, Финляндии, Эстонии, Латвии, Литвы, Польши и Чехословакии. Но не успел этот процесс завершиться, как уже энергично включился обратный процесс интеграции. Государства стали объединяться, вошли, наряду с другими, в универсальный союз Лигу Наций. Это естественно и логично. Надо было почувствовать себя сильнее, строить свою жизнь надежнее.

Стремление и порыв к такому единению, более уверенная жизнь в большом прочном союзе известны задолго до возникновения Лиги Наций. Канада, Южная Африка, Австралия самостоятельны, пребывают в сфере большого равновесия мирно живущих доминионов Британии, во главе которых английский король как символ объединения и общей дружной силы. Никто из доминионов не мечтает об автономии. То же самое нужно сказать и об Индии. Там все здравомыслящие люди адекватно понимают политические выгоды, полагая, что порядок, преуспевание и будущее страны гарантированы в составе Британии. Фантасты, интриганы, политиканы не в счет, народ понимает, если Индия захочет отделиться, ощутит все ужасы страшного хаоса. Вот почему, пока Англия остается империей и объединяет народы и государства на основе права, чести и справедливости, ее мощь непоколебима. Потому я и многие со мной были бы удовлетворены, если бы, поскольку в силу интриг Средняя Европа не способна к объединению в надежный союз, эти государства объединились бы более прочно с Британией и Францией. Это ни в коей мере не умаляет самостоятельности, все остались бы независимыми, однако таким образом создается некая политическая прочность, и нет нужды тревожно задумываться о неверном завтрашнем дне. Уверенность в себе – великое дело, ощущать под ногами твердую почву, жить за крепкой оградой и не тревожиться – великое достояние и необходимое условие для труда и строительства.

Обратно в Европу

В Америке все работы завершены. Собираюсь в Европу, но мои соотечественники не так легко готовы со мной расстаться и устраивают проводы. Навсегда в памяти останется прощальный вечер, устроенный латышами-баптистами. Песни, патриотические речи, даже слезы, как жемчужины человеческой души, придали этому вечеру особенную задушевность и перенесли в далекую многострадальную родину. Я получил много писем, в них были благословения и выражения признательности за мою работу. Профессор библейского института Дж. Бокмелдер, между прочим, написал: «Да поможет Вам Бог работать, дабы наш народ приобрел утраченную свободу». Те же слова прозвучали и в напутствии священника Дж. Кветина: «Да будет Богом увенчана Ваша работа». Представитель рабочей организации и национальной Лиги Е. Пилсум выразил свои чувства в стихах. Не могу привести их в подлиннике, но смысл таков: «Не бойся, если земля бы разверзлась и захотела тебя поглотить, если бы на тебя надвигалась гора и хотела бы тебя похоронить, если бы моря вышли из берегов и поднялись все камни на тебя, всегда оставайся верным своему народу».

Наконец, 25 января 1919 года мой пароход «Лапланд» оставил Нью-Йорк. Последней со мной простилась миссис Невман, самоотверженная общественная работница. Она подарила мне розы, они всю дорогу украшали мою каюту. Велико было огорчение, когда я получил письмо, в котором сообщалось, что ровно через неделю, час в час, минута в минуту, после моего отъезда она умерла. Как понять, разгадать, изведать законы природы и тайну человеческой жизни? В эти минуты я испытываю горячее желание послать или лично отвезти на могилу этой женщины не цветы, а горсточку родной земли. Это совсем не сентиментальность. Родная земля – источник жизни и вечности, она, как ничто больше в мире, рождает в людях единодушие, добро и мир.

Пароход «Лапланд» переполнен пассажирами. Среди них бывший американский посол Оскар Штраусс, неофициальный советник президента Вильсона, известный финансист Ванд ер лип, австралийский министр труда Биби, представитель американских литовцев Нарусевич с и представительница американских поляков графиня Туркевич. Со всеми этими людьми я познакомился. На пароходе царило оживление, переезд мог быть беспечальным, и стал бы таковым, если бы со мной путешествовали три моих прекрасных малыша, а не их фотокарточки. О моих детях я уже давно не получал никаких известий, ничего не знал и о жене, это меня удручало. Мистер и миссис Вандерлип мне искренне сочувствовали, рассказывали, что у них пятеро детей, приглашали посетить созданную ими школу в 120 километрах от Нью-Йорка, тле 100 учеников обучают 20 учителей. «Лучшее, что я могу дать своим детям, – говорил мистер Вандерлип, – воспитание и образование». Эти слова я занес в дневник, настолько они показались мне характерными для американцев с их большой любовью к детям.

Пассажиры 1-го класса устроили небольшое собрание. Мистер Вандерлип прочел лекцию о будущих экономических отношениях между Америкой и Европой, точнее, о помощи разоренной Европе, которая, по его убеждению, могла быть троякой. Торговля на базе золота, товарообмен и кредит. Однако торговля с помощью золота, которого в Европе нет, невозможна, даже нежелательна, ибо 2 300 000 000 долларов, иначе говоря, треть золота, находится в американских банках. Невозможен и товарообмен ввиду отсутствия товаров в Европе. Таким образом, остается торговля в кредит.

Вторым выступил австралийский министр Биби. Он говорил о регулировании взаимоотношений между рабочими и работодателями, ратовал за договорные начала и привел в пример Австралию, где господствует данный принцип. Хорошее впечатление произвела на всех графиня Туркевич, украшенная польским орденом, образцовая польская патриотка, интересная женщина.

Стояла прекрасная погода. 2 февраля я записал в дневнике: «Какое ясное небо! Столько ярко блистающих, мерцающих звезд я еще никогда не видел. Какая удивительная красота! Как много ее подарено миру». Я и сейчас вижу эти звезды и задумчивых пассажиров на палубе, которые часами любуются звездным небом, вечным символом мира и единения земли, моря и человеческого духа.

По Европе в 1919 году

Лондон

Медленно приближаемся к берегам Англии. Во время сильной бури наш пароход получил пробоину, частично наполнился водой, немного накренился и потому не может идти с нормальной скоростью. 4 февраля с большим опозданием мы достигли Ливерпуля. Я немедленно уехал в Лондон.

Здесь я впервые. Погода сырая, туманная, идет дождь. Тот самый Лондон, каким я его знаю по описаниям. Неудивительно, что при таком климате англичане много путешествуют. Значит, нет худа без добра, и это худо способствовало тому, что они стали народом мирового значения. Англичанин странствует в поисках солнца, путешествуя, учится управлять пространством, где солнце никогда не заходит. «Путешествия и образование управляют миром», – утверждают англичане.

Лондон переполнен, трудно найти свободную комнату в отеле. День заканчиваю в холодном номере, сидя у камина, и сержусь за это на англичан. Настоящая египетская казнь, особенно после теплых американских отелей, начинается тогда, когда ложишься спать. Печи не топятся, в комнате всего 3–5 градусов тепла. Почему? Экономия или ограничения топлива? Война все истощила.

Беженцы-латыши

Мой приезд отметила английская печать. Daily Telegraph интервьюировала меня и напечатала декларацию конгресса американских латышей. Прежде всего я познакомился со своими сородичами-беженцами. Они покинули Ригу, гонимые большевиками. В Лондон их доставил английский военный корабль. Среди них были известные общественные деятели, Берг, Замуель, Зеберг, обер-пастор Берг с семьей и другие. Они меня подробно информировали об ужасном положении нашей родины, о большевистских ужасах. Я немедленно взялся за работу и отправил президенту Вильсону длинное обстоятельное письмо. Составить его помог Берг. В ярких красках мы обрисовали положение в Латвии и просили немедленной помощи.

Путешествуя по делам, я почти целый год провел в Париже и Лондоне. Эта работа была интересна и важна только для Латвии, поэтому я буду приводить в хронологическом порядке только те записи дневника, которые могут иметь общий интерес.

24 февраля. В Лондоне уже много сделано. Пора бы ехать в Париж. Французское посольство задерживает с выдачей визы. Франции будто не нравится наша работа. Она все еще надеется на спасение России и ко всем сепаратным устремлениям балтийских народов относится выжидательно. В таком же положении и представитель Литвы. К счастью, американское посольство оказывает мне всяческое содействие.

26 февраля. Из Парижа прибыл представитель временного латвийского правительства 3. Мейеровиц, первый латвийский министр иностранных дел³. По своим способностям он выдающийся дипломат и умеет очаровывать людей. Ему удалось добиться от Бальфура признания независимости Латвии.

5 марта. Похороны жены обер-пастора Берга. Похоронили жену обер-пастора Берга, сожгли в Golden Green крематории. Какое большое горе! Надгробное слово говорил сам пастор. Будто забальзамированная мумия, он неподвижно произносил слова, которые трогали до слез других, сам он не плакал. «Розы я протянул тебе, когда ты отдала мне свою руку и подарила свою любовь. Розами хотел я осыпать твой жизненный путь, розы кладу теперь у твоих ног. Воля Божья. Благодарю Тебя, Господи, за временное счастье, которое Ты мне дал. Я прошу силы себе, детям, друзьям, молю ниспослать мне веру, которая дается Твоим промыслом везде, на неизъяснимых и непонятных путях жизни, прошу о мире, душевной тишине, которая возносит нас над заботами и печалями мира, и хочу стать ближе к Тебе, моему Богу». Меня глубоко тронула эта речь своей редкой искренностью, она задевала еще и струны моей души, находила отклик в моих печальных настроениях.

9 марта. Воскресенье. День прошел не без приключений. Американские солдаты, отправляющиеся обратно на родину, устроили основательную драку с лондонской полицией. Есть убитые, много раненых. Моральная сила способствовала победе, теперь она деморализует.

16–20 марта. Миссис Кларк, очень симпатичная, интересная англичанка. Она хочет мне помочь во всем и сама стала патриоткой Латвии. Отправляюсь с ней в театр «Колизеум» смотреть русский балет Дягилева. Весь театр в восторге от русских танцев. В этом искусстве у них нет соперников. «Красота спасет мир», – сказал Достоевский. Ничто не сближает народы так, как искусство, оно несет ему мир.

Последний вечер в Лондоне. Мистер и миссис Кларк устроили ужин. Настал час моего отъезда. Чувствую, для них я желанный гость, приятный собеседник, и радуюсь, что приобрел новых друзей. Англичане своеобразны. Под внешним покровом равнодушия и безразличия в них таится искренняя сердечность. Я уважаю англичан. Их чувство собственного достоинства и воспитанность могут служить примером для многих.

По дороге в Париж. 21 марта. Выехал в Париж. Погода чудесная. Для Англии это редкость. В Лондоне я пробыл полтора месяца. Светит солнце. В вагоне удобно. Каждое сиденье имеет приставной стол. Пью чай и через окно наблюдаю поля, сады, дома. Обыкновенно думают, что много чая пьют только в России, не меньше его пьют и в Англии. Английский чай вкусен, доставляется с островов, из Китая, эти сорта комбинируют, и смесь приобретает особый приятный вкус и аромат.

Как мало времени мы уделяем размышлениям!

Современная жизнь не дает нам для этого досуг, жаль! В дороге я не люблю читать. Хочется наблюдать и думать. Это гораздо ценнее. Путешествуя, находишься как бы в другом мире, все, что было, осталось позади, а впереди неизвестное будущее. Дорога наш наставник. Кажется, она не имеет ни начала, ни конца, есть только остановки, и, погружаясь все больше в неторопливые дорожные раздумья, лишний раз понимаешь: вся наша жизнь один остановочный пункт. Поэтому будем жить для народа, для человечества, которое существует вечно.

Едем по каналу La Manche. Неприятный канал! Ветер, буря, трудно стоять. Всем хочется прилечь. Пароход как больница. Но это испытание недолгое. Вот уже видны берега Франции. Родину больше не отделяет море-океан, при желании можно и пешком пройти. Сколько раз в военные годы произносились слова: «Vive la France». Они произносятся и сейчас.

Снова сижу в вагоне, но уже французском. Проносятся печальные картины, пустынные поля Северной Франции, торчат башни и стены разрушенных фабрик, свалены в кучу каркасы, крыши, сгоревшие машины. То там, то тут возвышаются бесчисленные белые кресты, безмолвные свидетели мировой трагедии. Никогда, никогда не должно быть больше войны, долой этот ужас, да сгинет это чудовище! 11 ноября победа человечества и цивилизации.

Париж. Весь мир смотрит на Париж, как на мировой центр, куда съехались со всех стран и концов света правительственные делегации, специальные миссии, выдающиеся генералы, прославленные фельдмаршалы, президенты, политики-дипломаты, ученые, художники, вершители судеб мира. Военные части разных народов маршируют по улицам Парижа. Здесь они последний раз, завтра уйдут по домам, отправятся на родину, в Англию, Канаду, Северо-Американские Соединенные Штаты, Африку и Азию. И воины-латыши тоже стремятся домой.

Блестящие мундиры, фраки, смокинги, элегантные туалеты дам смешиваются с экзотическими костюмами Востока и Юга, переполненные рестораны, отели и ночные заведения кажутся волшебным маскарадом. Радость победы, манящее будущее, свобода народов, как общий легкий вздох после пережитых страданий. Все это придало Парижу торжественный вид⁴.

23 марта. Версаль. Воскресенье. Председатель нашей делегации Чаксте, теперь покойный, первый президент Латвийской республики, устроил поездку в Версаль.

Участвовали Мейеровиц, теперешний латвийский посланник в Париже Гросвальд, посланник в Лондоне Зарин, нынешний помощник министра президента, Скуенек, я и другие. Чаксте рассказывал о французской придворной жизни времен Людовиков и Наполеона. Передает он картины и нравы той эпохи так, будто сам жил в ту пору, близко видел всех этих людей, обстановку их жизни, говорил с ними, наблюдал непосредственно, вблизи. Я восхищался рассказами Чаксте и восхищался Версалем. Какая красота, какое величие! Мадам Помпадур, мадам Дюбарри, вероятно, были крупными личностями, своеобразными гениями, если сумели внушить сооружения и памятники, которыми теперь восхищается мир. Они создают ореол Франции, делают ее навсегда исторически славной. Что взбудораженные массы народа когда-то осудили, то сейчас, в исторической перспективе, в отдалении веков, выдвигается как что-то неподражаемое, недостижимое, предстает гордым символом человеческого творчества, возвышается как создание не только Франции, но и целого мира.

26 марта. Латвийская делегация устроила обед. Среди гостей американские профессора Лорд Морисон и английский профессор Симеон. Все они специалисты по международным вопросам⁵.

2 апреля. Грузинская делегация во главе с Чхеидзе и Церетели (оба известные ораторы и члены русской Государственной думы) устраивает собрание из представителей народов бывшей России. Чхеидзе обращается ко мне с вопросом:

– Чем и как объяснить, что латышские стрелки поддерживают большевиков и дерутся на их стороне?

Вопрос не без укора.

– Это все сделали ваши речи в Государственной думе, – ответил я.

В самом деле все возвращались на родину, могли как-нибудь устроиться, только латышским стрелкам некуда было деться, их родина была оккупирована немцами. Другого исхода не было, пришлось остаться там, где застигла злая судьба, у большевиков. Но уж так повелось издавна, латыш, что бы он ни делал, делает не за страх, а за совесть, как сказал мне в Нью-Йорке еврей-философ: «Даже негодяю честно служите».

4—22 апреля. Представитель американского Красного Креста полковник Олдс просит к себе и сообщает, что его организация решила оказать помощь латвийской армии, сражающейся с большевиками. На другой день 5 апреля мистер Таффт по поручению Гувера сообщает, что мое послание к президенту Вильсону оказало хорошую услугу. Пароходу, шедшему в Финляндию с грузом муки, дан приказ изменить курс, пройти в Либаву и сдать груз латвийскому правительству, население, бежавшее от большевиков, уже голодало. Это стало началом американской и союзнической помощи. Я был чрезвычайно рад, а председатель делегации Чаксте даже прослезился, так все это важно и отрадно. Полковник Карлсо, Педен, капитан Пэйн, полковник Этвуд и многие другие американские и английские представители АРА и высшего экономического совета стали оказывать нам всяческое содействие. Работа кипит.

Латвийская делегация решила послать меня в Либаву для ознакомления на месте с положением дел. Я должен был объединить в экономический союз оставшиеся хозяйственные организации, получить от них и правительств общую доверенность и вернуться с ней в Париж.

Через Лондон и Гуль выезжаю в Либаву.

На вокзале меня провожают две дамы, жены латвийских генералов Дамбита и Рушкевица. Пенелопа оставалась дома и ждала возвращения мужа, жены латвийских генералов покинули дом, чтобы их мужья могли свободно защищать родину. Такова современная легенда.

В Северном море. Море туманно. Опасно ехать, много мин. На одну пароход едва не наскочил. Это вызвало большое волнение. На пароходе большая компания молодых девушек-танцовщиц. Они едут в Копенгаген и Стокгольм. Скандинавские страны наполнены золотом, и его надо выкачивать. Сама жизнь требует, чтобы оно не застаивалось и не лежало втуне. Сотрудничество людей и народов не может и не смеет останавливаться. Движение – общий закон, оно управляет миром.

Наступает вечер. Темно. Ехать еще опаснее. Сколько людей погибло в Северном море во время войны! Свою жизнь здесь закончил и лорд Китченер. Немцы ему словно отомстили за неожиданный результат потопления «Лузитании». После этой катастрофы Китченер якобы сказал: «Немцы знают все, но не понимают ничего». Да, они не предвидели, что гибель «Лузитании» вызовет целую бурю негодования в Америке и ускорит ее выступление против Германии. Много матерей-англичанок едет по Северному морю, будто разыскивая своих погибших сыновей, и, мысленно с ними общаясь, посылают молитвы о том, чтобы никогда больше не повторилась эта ужасающая война.

Копенгаген. Сюда мы приехали после полуночи, но стали покидать пароход только утром. Это было в первый день Пасхи. Город в праздничном настроении. Обычная для всех скандинавских городов воскресная тишина. Торжественный звон церковных колоколов, но и он переносит меня на многострадальную родину, в Россию, в Московский Кремль, где веками тысячи колоколов благовестили: «Христос воскресе». Сегодня там кладбищенское молчание. Какой ужас! От латвийских представителей Дуцмана (позднее посланника в Скандинавии и Чехословакии, представителя при Лиге Наций и международного судьи в Сааре) и Лепа я узнал, что латвийское правительство, бежавшее от большевиков из

Риги в Либаву, во главе с президентом Ульманисом, находится в опасности. Немцы совершили политический переворот, заняли все учреждения Либавы и захватили власть в свои руки. Тем не менее надо добраться до Либавы, хотя ввиду произошедшего переворота мне не советуют рисковать. Переворот взволновал и союзников. В самом деле, немцы побеждены, но на востоке Балтики снова начинают орудовать. Узнаю, что в Либаву срочно отправляется на английском военном корабле See point полковник X. Уэйд и американский военный атташе в Лондоне полковник О. Солберг. Они любезно принимают меня на корабль. С большой скоростью мы проезжаем Балтийское море и входим в либавскую торговую гавань.

Либава

Что происходит в Либаве, никто из нас не знает. У входа стоит английский крейсер, мы представляемся адмиралу сэру Уолтеру Коуэну и по каналу въезжаем в либавскую торговую гавань. Как выразить словами мои чувства, как передать волнение. Прошло три с половиной года, как я не видел родины, столь безжалостно измученной за это время! Ее терзали все эти годы и теперь снова начинают терзать! Тяжкое душевное состояние. Сколько сил потрачено, сколько работы проведено во имя нее, и вот никто меня не встречает, я не слышу ни единого привета. Улицы Либавы тихи, безмолвствуют мертвые фабричные трубы. Весенний день сер, будто сама природа сочувствует общему горю. Город как кладбище, и только немецкие офицеры гуляют с поднятыми головами. Обращаюсь на улице к первому попавшемуся прохожему, спрашиваю, не знает ли он местопребывание известного латвийского писателя Скальбе, члена Учредительного собрания. Незнакомец смотрит странно, но адрес все-таки дает. Когда я прихожу, Скальбе уже нет. Оказалось, незнакомец, сообщив адрес, побежал предупредить Скальбе, что сейчас его арестуют. Ирония судьбы, он принял меня за германского агента!

Таково было настроение масс, все насторожены, напуганы, всюду видят шпионов и немецких агентов. Действительно, ими переполнена вся Латвия. Английский полковник советовал мне быть осторожным и ночевать на военном судне. Я же решил остановиться в гостинице и снял номер в «Риме». Не верилось, что немецкие власти меня, представителя американских латышей, решатся арестовать. Впрочем, такой шаг мог бы сослужить хорошую службу делу латышей в борьбе с немцами. В предположениях я не ошибся, немцы меня не трогали. Вечером, войдя в ресторан гостиницы, где было много немцев, я громко сказал по-латышски: «Здравствуйте!» Потом об этом говорили, как о моей какой-то особой смелости, риске. Правда, в накаленной атмосфере тех дней мое приветствие на латышском могло легко вызвать со стороны немцев соответствующие репрессии.

В Англии латыши-моряки принесли мне довольно много денег с просьбой передать эти суммы в Либаве их семьям. Тогда моряки зарабатывали много, хотя и с опасностью для жизни. Чрезвычайно трогательна была сцена, когда я передал деньги некой госпоже Эглит. Она ничего не знала о муже и давно считала его погибшим. От неожиданного известия она сначала разрыдалась до истерики, потом успокоилась и так обрадовалась, что в эту минуту и я, растроганный, был счастлив чужим счастьем. Так оно и есть, высшее счастье – делать счастливыми других. «Где трудно дышится, где горе слышится, там первым будь», – говорит русский поэт Некрасов.

2 мая. Начальник американской миссии полковник Гран – энергичный и симпатичный человек, но ему трудно понять местные дела и условия нашей жизни. Он готов все виденное сравнивать непременно с Филиппинскими островами, где он находился в качестве американского представителя и урегулировал немало сложных вопросов. Но нам ссылки на Филиппинские острова, разумеется, казались не основательными. Он усиленно советовал правительству Ульманиса войти в контакт с немцами и совместно составить правительство. Конечно, ни Ульманис, ни один из членов кабинета, как и все члены Учредительного собрания, на это не соглашались. Война продолжается, Ульманис в полной уверенности, что все уладится благополучно, хотя временно и укрылся в доме английской миссии и нигде не появлялся. Другие члены правительства на пароходе «Саратов» отправились в открытое море. Ульманис действовал весьма ловко. Уже при первой встрече с ним каждый чувствовал его большую внутреннюю силу, не признающую компромиссов, благодаря которой он сделался теперь единственным вождем всего народа.

Прибыл майор Брукинг, представитель АРА и личный друг Гувера. Он остановился в той же гостинице, где жил я, и занялся организацией питания детей, я ему помог организовать соответствующий комитет. Майор советовал мне как можно скорее ехать обратно в Париж с полномочиями правительства и кооперативов. Воспользоваться ликвидируемыми во Франции американскими военными материалами, продуктами питания и т. д. Правительство предоставило мне доверенность заключать договоры на сумму до пятнадцати миллионов долларов. Майор Брукинг вручил личное письмо к Гуверу, весьма лестно рекомендовавшее меня. Собираюсь к немедленному отъезду.

20 мая. Французское военное судно «Риволи» отвозит меня до Копенгагена. Французы весьма любезны, латыши им платят той же монетой. Об этом говорит все, даже название только что открытой в Либаве кофейни: Pour moi. Из Копенгагена в Лондон, там задерживаюсь несколько дней и, наконец, уезжаю в Париж.