Kitobni o'qish: «Капитал. Происхождение семьи, частной собственности и государства. Манифест Коммунистической партии»

Перевод с немецкого Сергея Алексеева («Капитал»), анонимные («Происхождение семьи, частной собственности и государства» и «Манифест Коммунистической партии»)

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука^®

Карл Маркс

Капитал
Квинтэссенция всех томов «Капитала» в одной книге

От переводчика

Предлагаемая книга Ю. Борхардта представляет собою обработку всех трех томов «Капитала» Маркса, сведенных составителем в сравнительно небольшой объем. Потребность в такой книге доказывается уже тем, что в течение трех лет после своего появления в Германии она выдержала там четыре издания, – успех довольно редкий для этой страны, особенно принимая во внимание тяжелые послевоенные годы. Уже это одно, а также необычайный интерес к марксизму среди нашей молодежи, оправдывает выпуск книги в свет на русском языке Государственным издательством.

Книга Борхардта составлена главнейшим образом из дословных или почти дословных извлечений из трех томов «Капитала». Переводчик вообще избегал давать свой перевод этих извлечений, считая более целесообразным передавать их в имеющемся уже русском переводе И. И. Степанова, достоинства которого общепризнаны¹. Лишь в редких случаях та или иная трудная для понимания фраза этого в общем дословного перевода излагалась в более доступной форме, а также иностранные слова и иностранная транскрипция собственных имен по возможности заменялись русскими.

Исходя из интересов читателя, переводчик не мог оставить в полной неприкосновенности самый текст книги Ю. Борхардта. В некоторых, правда весьма немногочисленных, случаях произведенные составителем сокращения (в общем вполне удачные) явно ухудшают текст «Капитала», а главное, делают для читателя непонятными некоторые важные положения Маркса или даже затемняют их. В этих случаях переводчик счел необходимым восстановить подлинный текст «Капитала».

Так, в главе 9, в отделе «Разделение труда и мануфактура», сделана вставка в начале параграфа «Разделение труда в мануфактуре и обществе» (заголовок которого также взят из «Капитала» и у Борхардта отсутствует), так как иначе осталось бы не вполне ясным весьма важное противопоставление общественного и технического разделения труда.

В главе 13, о накоплении, составитель опустил приведенное у Маркса в этом месте определение «первоначального накопления», которое нами восстановлено.

Неудачное сокращение произведено составителем в главе 18 («Торговая деятельность»). В соответствующем месте «Капитала» Маркс указывает на то, что обращение товаров не всегда сопровождается их перемещением с места на место. «С другой стороны, – говорит он, – в царстве инков транспортная промышленность играла большую роль,хотя общественный продукт не обращался как товар, не распределялся посредством меновой торговли»(«Капитал», Т. II, с. 122). В этой фразе составителем выброшен весь конец, набранный у нас курсивом, вследствие чего и первая половина фразы Маркса лишается всякого смысла. Поэтому выброшенный Борхардтом конец фразы нами восстановлен². И в других местах сделаны кое-где незначительные добавления из «Капитала» для улучшения связности изложения.

К числу промахов Борхардта следует, несомненно, отнести и то, что он не сохранил произведенного Марксом разделения больших глав на отделы и параграфы, а также выбросил и их заголовки, а иногда соединял вместе по нескольку глав «Капитала», также уничтожая их индивидуальные названия, – прием, несомненно, антипедагогический и представляющий ничем не оправданное ухудшение подлинного текста «Капитала» и его планировки. Так как расчленение обширной темы на последовательный ряд более мелких подразделений, бесспорно, облегчает как усвоение материала, так и восстановление его в памяти, то нами по возможности восстановлено проведенное в «Капитале» разделение больших глав на разделы и параграфы, носящие свои заголовки.

Для примера укажем, что в отделе «б» большой 9-й главы, озаглавленном «Разделение труда и мануфактура» и сохраняющем последовательность изложения «Капитала», нами восстановлено, по «Капиталу», разделение его на следующие параграфы:

1. «Двоякое происхождение мануфактуры».

2. «Частичный рабочий и его орудие».

3. «Две основные формы мануфактуры».

4. «Разделение труда в мануфактуре и в обществе».

5. «Капиталистический характер мануфактуры».

В главе 14 «Первоначальное накопление» проведено разделение на параграфы:

1. «Тайна первоначального накопления».

2. «Обезземеление крестьянства».

3. «Кровавое законодательство против экспроприированных с конца XV в. (законы с целью понижения заработной платы)».

4. «Возникновение капиталистических фермеров».

5. «Обратное влияние земледельческой революции на промышленность. Создание внутреннего рынка для промышленного капитала».

6. «Возникновение промышленного капиталиста».

Такого же рода разделение глав и больших отделов на параграфы проводилось нами систематически и в других частях книги. За указанные поправки к тексту Борхардта, носящие лишь редакционный характер, на нас, вероятно, не посетует читатель, которому они, надеемся, лишь облегчат трудную работу изучения Маркса.

С. Алексеев

1925 г.

Предисловие к третьему изданию

Со времени появления на книжном рынке настоящего общедоступного издания «Капитала» Маркса прошел год и девять месяцев. В течение этого времени распространение книги было прервано по меньшей мере на шесть месяцев – частью по общеполитическим и экономическим причинам, как то: капповский мятеж, хозяйственные депрессии и т. п., частью же замедлением печатания 2-го издания. Можно сказать, следовательно, что всего лишь за 15 месяцев было выпущено в обращение 10 000 экземпляров и, несмотря на это, спрос на книгу остается настолько сильным, что оказалось необходимым 3-е издание.

Говоря откровенно, должен сознаться, что я отнюдь не удивлен этим успехом. Еще несколько десятилетий назад я был уже слишком глубоко убежден в необходимости такой книги. И я не сомневаюсь даже, что успех наступил бы еще скорее, если бы этому не мешали столь досадные в наш капиталистический век денежные вопросы. Коммерческая пропаганда в настоящее время невероятно дорога, а все те несколько человек, которые поддерживали меня до сих пор при издании этой книги, отнюдь не принадлежат к числу счастливых обладателей капиталов.

Разумеется, я не настолько нескромен, чтобы приписывать большой успех книги исключительно своей работе. Знание учения Маркса как раз теперь стало безусловной необходимостью для сотен тысяч духовно пробужденных людей.

Все же я считаю себя вправе сказать, что мне в общем и целом, может быть, удалось передать теорию учения в правильной форме, которая, с одной стороны, дает верное воспроизведение ее смысла и содержания, а с другой – дает ключ непосвященному или новичку к ее пониманию. Я заключаю об этом из многочисленных заметок, которые были посвящены этой книге в прессе и которые, насколько мне известно, все отзываются о ней с похвалой. Здесь наблюдается редкий случай, что все направления рабочего движения, а вместе с ними даже и буржуазная пресса, оказались единодушными.

Пользуюсь случаем, чтобы еще раз подчеркнуть своим читателям: нельзя забывать, что работа Маркса осталась незаконченным торсом, и не только с внешней стороны, не только в том смысле, что автору не удалось дать самому окончательную шлифовку подготовленному к печати изложению, но и по содержанию. Ход мыслей внезапно обрывается. Поэтому нельзя удивляться, что и настоящая небольшая книжка тоже внезапно обрывается. И в этом заключается одна из причин трудности для понимания. И здесь жареные голуби не влетают читателю в рот. Чтобы усвоить содержание, нужно его проработать. Но эта работа настоящим моим изданием существенно облегчается, и я надеюсь, что благодаря ей некоторые лица впервые оказываются в состоянии читать самостоятельно и понимать оригинальную работу.

Быть может, немецкому читателю будет небезынтересно, что тем временем появилсяанглийскийперевод книги, русский же перевод подготовляется к печати.

Присоединенный к настоящему изданиюуказательпослужит к облегчению справок и нахождения определенных мест.

Юлиан Борхардт

Берлин – Лихтерфельде.

Декабрь 1921 г.

Предисловие составителя к первому изданию

С германской ноябрьской революции 1918 г. началась эра социализма. Социализм и социализация – лозунги дня. Но что такое социализм? Ознакомление с основами социализма является теперь настоятельной необходимостью не только для образованного человека, но и для всякого.

Основателем научного социализма был Карл Маркс (родился в 1818 г. в Трире, умер в 1883 г. в Лондоне). В его главном труде «Капитал» объединены основы социалистического учения. Таким образом, познакомиться с этой книгой – в настоящее время неизбежный долг каждого, кто хочет понять развитие нашего времени или же принять в нем активное участие.

Однако исполнить этот долг отнюдь не легко. Тот, кто хочет прочесть «Капитал», наталкивается на множество затруднений. Можно сказать даже, что для непосвященного эта книга вообще недоступна. А ведь таких большинство.

Прежде всего укажем наогромные размеры работы.В трех ее томах – не менее 2200 больших печатных страниц. Кто же может их прочесть, не посвящая себя специально этой работе, а наряду с этим занимаясь своим делом? К этому присоединяется еще необыкновенно трудный для понимания способ выражаться.Угодники и льстецы, окрашивающие все черты великого человека в розовую краску, утверждают, будто у Маркса – ясный, меткий, легко понимаемый стиль. Это неверно даже относительно его мелких произведений, писанных для газет. Кто же утверждает это относительно его экономических работ, тот попросту говорит неправду. Чтобы понять его способ выражаться, нужно глубокое проникновение, большое умственное напряжение, любовное углубление в работу, а также – и не на последнем счете – действительно обширное специальное экономическое образование. Причину такой тяжеловесности легко понять: Маркс проделал необычайную работу мысли. Он овладел всем, что было достигнуто до него экономической наукой, и в огромной степени умножил этот материал собственным исследованием, он продумал все хозяйственные проблемы и как раз важнейшие из них привел к совершенно новым решениям. При этом содержаниетак захватывало весь его дух, всю его энергию, что формеон не придавал никакого значения. Наряду с полнотой мыслей,неотступно его занимавших, способ выражения был для него безразличен. Притом же он, конечно, уже не замечает того, что бесчисленное множество вопросов, которые ему были столь знакомы и казались сами собой понятными, могут представить величайшие трудности для других, не обладающих столь обширными знаниями. Едва ли он даже думал писать для непосвященных. Он стремился дать научный труд для специалистов.

Как бы то ни было, несомненно, что трудность изложения может быть преодолена лишь при такой затрате времени и энергии, какими непосвященные совершенно не располагают.

А к этому присоединяется еще третья и величайшая трудность: труд Маркса с первой до последней буквы как бы отлит из одного куска; различные части его учения до такой степени тесно связаны между собой, что ни одна не может быть правильно понята без знания других. Кто принимается за чтение первых глав, тот, естественно, не может еще знать, что содержится в следующих, и потому будет иметь ложное представление об этом учении, пока не проштудирует все три тома до конца.

Эта трудность увеличивается еще тем, что Маркс не смог закончить своего труда. Лишь первый том «Капитала», появившийся в 1867 г., был им написан до конца и приготовлен к печати. Остальные два тома были выпущены лишь после его смерти другом его Фридрихом Энгельсом³. Но эти два тома еще не созрели для печати, и Энгельс не раз включает в книгу наброски, в которых Маркс хоть как-нибудь выражает на бумаге свои мысли. Это приводит к бесчисленным повторениям. Читатель, не знакомый с делом (а широкая публика не может быть с ним знакома), с изумлением видит, как одна и та же мысль высказывается другими словами все снова и снова раз десять, пятнадцать, а то и больше, и не понимает зачем. Поэтому даже специалисты обыкновенно ограничиваются чтением первого тома и потом, естественно, ложно понимают то, что Маркс хотел сказать. То же еще в большей степени относится к широкой публике, каковы, например, рабочие социал-демократы, которые, быть может, с колоссальной затратой своих свободных часов прочитывают до конца первый том, но чтение второго и третьего томов откладывают впредь до отдаленного будущего.

По всем этим основаниям мне еще задолго до войны была ясна настоятельная необходимость сделать «Капитал» удобочитаемым для бесчисленного множества жаждущих познакомиться с его содержанием, но не имеющих возможности сделать из этого часть своей жизненной работы. При этом, разумеется, задача состоит не в популяризации учения Маркса, которая заключалась бы в том, чтобы кто-нибудь другой в самостоятельной обработке и другими словами постарался сделать понятным то, чему учит Маркс. Такого рода работ существует достаточно. Они часто страдают тем, что сам автор знает только первый том, а остальные два считает ненужными. Нет, задача состоит в том, чтобыпредоставить говорить самому Марксу,представить его работу, его собственные слова в таком виде, чтобы каждый мог понять их с затратой некоторого времени и усилий.

Такова была задача, которая уже в течение многих лет стояла перед моим умственным взором⁴. Война с ее вынужденным досугом дала мне необходимое для этого время. Эту свою работу я предлагаю публике и должен еще сказать, на каком основании я счел себя правомочным и способным к ней и как я поступал при ее исполнении.

* * *

Если я считаю нужным сказать несколько слов о своей компетентности для этой работы, то это лишь ввиду политических условий, сложившихся в Германии вследствие мировой войны. Я предвижу, что те круги прежней социал-демократической партии, которым не нравится моя политическая деятельность, постараются объявить меня невеждой, ничего не понимающим в Марксе и не имеющим права браться за такую работу. Я хочу заранее это предотвратить, особенно ради того, чтобы избавить такого рода противников от стыда, который необходимо должна была бы на них навлечь такая попытка. Поэтому я вкратце сообщу следующее.

В 1909 г. появилась моя небольшая работа об «Основных понятиях экономического учения», представляющая популяризацию учения Маркса о стоимости и прибавочной стоимости. «Гамбургское эхо», которое с того времени перекочевало на крайнее правое крыло партии и, следовательно, находится в самой резкой оппозиции к представляемому мною течению, но сейчас редактируется еще теми же лицами, что и тогда, писало 7 февраля 1909 г. о названной брошюре:

«…Мы очень рады возможности отдать должное работеЮлиана Борхардта;в ней центральные мысли марксистской экономики популяризованы превосходно. Как кратко, просто и ясно, например, резюмированы на первой странице положения теории прибавочной стоимости! Подробности о стоимости и труде, а также о прибыли с капитала выделены в две последние из шести глав, удачно разбитых на параграфы, и изложены не менее общедоступно.

Не отягощая изложения, автор в немногочисленных положениях освещает в отделах о кооперации и разделении труда их историческое развитие, поскольку оно помогает лучшему пониманию капиталистического производства.

Как говорит автор в предисловии, он хотел дать не законченную систему экономического учения, а лишь ход мыслей, лежащих в основе первого тома „Капитала“ Маркса. Это ему удалось превосходно, и мы не задумываемся горячо рекомендовать книжку тем, кто еще не имеет надлежащего представления об экономической стороне марксизма, как введение в его изучение».

На этом можно покончить с вопросом о моей компетентности для предлагаемой здесь работы. К этому можно еще прибавить, что вот уже около 30 лет, как мне приходится специально и самым усиленным образом заниматься «Капиталом» Маркса, и что уже 20 лет назад я по поручению Брюссельского института социальных наук вместе с бельгийским товарищем Вандеридтом перевел на французский язык 2-й и 3-й тома «Капитала»⁵.

* * *

Теперь еще несколько слов о том, каким образом я старался выполнить поставленную себе задачу. Я должен был стремиться к тому, чтобы до последних пределов возможности оставить нетронутымиподлинные слова Марксаи ограничить свою работу лишь выкидками и перестановками.Как я упомянул уже выше, трудность понимания работы Маркса в значительной степени зависит от того, что для правильного понимания одной части требуется, собственно, уже знание всех других. Едва ли будет преувеличением сказать, что на непосвященного, впервые дерзающего приступить к этой работе, первые отделы производят впечатление какой-то китайской грамоты. Причина заключается именно в том, что он еще не имеет представления о духе книги и о ее способе подхода к вещам. Чтобы приобщиться к ним, необходимо знание весьма важных параграфов, помещенных лишь в 3-м томе. Поэтому мне уже заранее было ясно, что мне придется совершенно видоизменить последовательность мыслей и их изложения. Многое из вошедшего в 3-й том надо было переместить в самое начало. Да и вообще мне неоднократно приходилось соединять вместе текст, размещенный по различным и часто очень удаленным одна от другой главам, другие места, наоборот, разъединять на части и при этом, естественно, зачастую связывать их собственными вставками. Но в общем и целом всегда сохранялись в неприкосновенности подлинные выражения самого Маркса.

Уже это одно давало большой выигрыш. Тот, кто, быть может, возьмет на себя труд сравнить мою обработку с оригиналом, с удивлением заметит, что весьма часто необычайно трудные для понимания мысли становятся ясными и понятными благодаря лишь размещению их в иной последовательности.

Не менее плодотворны были и сокращения. Само собой понятно, что из бесчисленного множества повторений, содержащихся во втором и третьем томах, всякий раз избиралась и принималась лишьоднаредакция. Но и помимо того моею целью вообще не было воспроизвести всю книгу во всех ее подробностях. Наоборот, надо было сделать выбор, с тем чтобы читатель познакомился полностью с основным ходом мыслей Маркса в его собственном изложении, но чтобы его в то же время не отпугнули и не переутомили слишком большие размеры произведения. Желающий может всякий раз установить путем сравнения, упущено ли что-либо существенное. Для облегчения такого контроля я отмечал внизу страницы в начале каждой главы, а также, насколько это было исполнимо, и в других местах, из каких частей оригинала сделано заимствование.

И при всем том, разумеется, осталось немало мест, которые никак не могли быть оставлены в редакции Маркса, так как остались бы совершенно непонятными; поэтому их приходилось, так сказать, «переводить» на немецкий язык. Чтобы и здесь читатель мог проконтролировать, позволил ли я себе какие-либо недопустимые вольности, искажающие смысл оригинала, я приведу два таких места на пробу.

В оригинале первого тома «Капитала», гл. 13, § 1, сказано:

«В простой кооперации и даже в кооперации, специализированной вследствие разделения труда, вытеснение обособленного рабочего коллективным рабочим все еще представляется более или менее случайным. Машина же, за некоторыми исключениями, о которых будет упомянуто позже, функционирует только в руках непосредственно коллективного или совместного труда. Следовательно, кооперативный характер процесса труда становится здесь технической необходимостью, диктуемой природой самого средства труда»⁶.

Это место переделано мною так:

«В простой кооперации и даже в кооперации, усовершенствованной разделением труда, вытеснение обособленного рабочего коллективным все еще представляется более или менее случайным. Машина же (за некоторыми исключениями, о которых будет упомянуто ниже), безусловно, требует обобществленного труда, т. е. планомерного и совместного труда многих лиц. Самая природа орудия труда делает теперь планомерную совместную работу технической необходимостью».

Во втором томе, на с. 52 (рус. перев. – М.: Госиздат, 1924), мы читаем:

«Если в сделках нашего капиталиста деньги функционируют в качестве платежного средства (таким образом, что покупатель уплачивает за товары лишь через более или менее продолжительный срок), то прибавочный продукт, предназначенный для капитализации, превращается не в деньги, а в долговые требования, в титул собственности на эквивалент, который, быть может, уже имеется у покупателя или же, быть может, только предвидится».

Это место я изложил так:

«Если уплата за товары, которые продает наш денежный капиталист, производится не тотчас, а лишь в более или менее отдаленный срок, то та часть прибавочного продукта, которая должна быть присоединена к капиталу, становится не деньгами, а долговыми требованиями, титулами собственности на некоторый эквивалент, которым покупатель, быть может, уже владеет или который, может быть, лишь имеет в виду».

В заключение выражаю надежду, что проделанная мною работа принесет пользу не только делу понимания Маркса, но и экономической науке вообще, и в особенности делу социализма.

Мне в особенности было бы приятно, если бы мое общедоступное издание разбудило действительно у многих читателей желание взяться после этого и самим за подлинник.

Юлиан Борхардт

Берлин – Лихтерфельде.

Август 1919 г.

Глава 1
Товар, цена и прибыль⁷

Политическая экономия рассматривает вопросы хозяйственного снабжения людей благами, в которых они нуждаются для поддержания своей жизни. В современных капиталистических государствах оно осуществляется исключительно путем покупки и продажитоваров.Обладателями последних люди становятся, покупая их за деньги, составляющие их доход. Существуют самые различные виды доходов, которые, однако, можно свести в три большие группы: капиталприносит капиталисту из года в год прибыль, земляземлевладельцу – земельную ренту,а рабочая сила– при нормальных условиях и пока она остается пригодной к употреблению – дает рабочему заработную плату.Таким образом, капитал для капиталиста, земля для землевладельца и рабочая сила или, скорее, самый труд для рабочего представляются тремя различными источниками их доходов: прибыли, земельной ренты и заработной платы. Доходы эти представляются как бы ежегодно потребляемыми плодами никогда не умирающего дерева или, вернее, трех деревьев; они образуют ежегодные доходы трех классов: капиталистов, землевладельцев и рабочих. Таким образом, кажется, будто стоимости, составляющие эти доходы, вырастают из капитала, земельной собственности и труда как из трех различных, независимых источников.

Для размеров снабжения людей хозяйственными благами определяющими условиями являются, очевидно, наряду с высотой доходов трех классов, еще иценытоваров, а потому и политическая экономия издавна изучает подробнейшим образом вопрос, чем определяется высота цен.

На первый взгляд этот вопрос как будто не представляет никаких трудностей. Если мы рассмотрим любой продукт промышленности, то увидим, что высота цены устанавливается тем, что фабрикант прибавляет к своейсебестоимостиобычную в его отрасли прибыль.Таким образом, цена зависит от высоты себестоимости и высоты прибыли.

В себестоимость фабрикант зачисляет все то, что он издержал на производство товара. Это прежде всего издержки на сырье и вспомогательные материалы для фабрикации (например, хлопок, уголь и пр.), затем – на машины, аппараты, строения; далее – то, что ему приходится платить в виде земельной ренты (например, арендная плата), и, наконец, заработная плата. Таким образом, можно сказать, что себестоимость фабриканта составляется из трех частей:

1) средств производства (т. е. сырья, вспомогательных материалов, машин, аппаратов, строений);

2) земельной ренты (которую нужно вносить в расчет и тогда, когда фабрика построена на собственной земле);

3) заработной платы.

При рассмотрении каждой из этих частей в отдельности обнаруживаются неожиданные затруднения. Возьмем прежде всего заработную плату. Чем она выше или ниже, тем выше или ниже себестоимость, следовательно, тем выше или ниже и цена готового товара. Но от чего зависит высота заработной платы? Скажем, от спроса и предложения рабочей силы. Спрос на рабочую силу исходит от капитала, нуждающегося в рабочих для своих предприятий. Следовательно, усиленный спрос на рабочие силы означает усиленный рост капитала. Но из чего состоит капитал? Из денег и товаров. Вернее же – так как деньги (как это будет показано ниже подробнее) также представляют собою лишь товар, – капитал состоит просто из товаров. Чем ценнее эти товары, тем больше капитал, тем больше спрос на рабочие силы и его влияние на высоту заработной платы так же, как – учитывая последствия – и на цену фабрикантов. Чем же определяется стоимость (или цена) товаров, образующих капитал? Высотой себестоимости их изготовления. А в эту себестоимость входит и заработная плата! Таким образом, в конце концов высота заработной платы определяется высотой заработной платы или цена товаров – ценой товаров!

Можно также предположить, что заработная плата определяется ценой необходимых средств существования рабочих. Однако самые эти средства существования являются товарами, на установление цены которых влияет высота заработной платы, и, таким образом, мы впадаем в ту же ошибку.

Второй составной частью себестоимости служили для фабриканта средства производства. Едва ли требуется разъяснять, что хлопок, машины, уголь и пр. тоже товары, к которым применимо как раз то самое, что и к товарам, составляющим средства существования рабочих или капитал капиталистов.

Попытка объяснить высоту цен себестоимостью потерпела, таким образом, самую постыдную неудачу. Она приводит просто-напросто к тому, что высота цен объясняется высотой цен.

На себестоимость фабрикант накидывает обычную прибыль. Здесь все затруднения как будто бы устранены, потому что процентный уровень прибыли (норма), которую фабрикант должен вычислить, ему известен, это – обычный процент для данной отрасли производства. Конечно, это не исключает возможности того, что отдельный фабрикант вследствие особых обстоятельств может получить в единичных случаях прибыль большую или меньшую по сравнению с обычной. Но в среднем уровень прибыли во всех предприятиях одной и той же отрасли промышленности одинаков. Следовательно, в данной отрасли существует общаясредняя норма прибыли.

Но это еще не все. Посредством конкуренции и в различных отраслях производства норма прибыли приводится к известному единообразию. Да иначе и быть не может. Ибо, как только в какой-нибудь отрасли устанавливается особенно высокая прибыль, капиталы из других отраслей промышленности, где условия не столь благоприятны, устремляются в эту привилегированную отрасль; или же постоянно вновь образующиеся капиталы, ищущие выгодного приложения, обращаются предпочтительно к таким особенно прибыльным отраслям, производство в них немедленно должно будет значительно возрасти, и, чтобы найти сбыт сильно возросшему количеству товаров, цены, а вместе с тем и прибыль должны будут понизиться. Противоположное явление должно будет наступить, когда в какой-нибудь отрасли установится особенно низкая прибыль. Капиталы станут покидать эту отрасль с возможной для них быстротой, в зависимости от этого производство в ней сократится, что должно будет повести за собой повышение цен и прибыли.

Таким образом, конкуренция способствует выравниванию норм прибыли во всех отраслях производства, и потому мы можем с полным правом говоритьо всеобщей средней норме прибыли,которая во всех отраслях производства если не вполне, то приблизительно равна. Впрочем, это не так бросается в глаза, как равенство нормы прибыли внутри отдельной отрасли, потому что в различных отраслях могут быть очень различны общие накладные расходы, применение и изнашивание машин и пр. Может случиться, что для выравнивания этих разниц валовая прибыль (т. е. та процентная надбавка, которую капиталист действительно накладывает на вычисленную себестоимость товара) в одной отрасли окажется значительно выше или ниже, чем в других. Это маскирует истинное положение вещей. Но за вычетом различных накладных расходов в различных отраслях все же окажется приблизительно равная чистая прибыль.

Так как, таким образом, существует всеобщая средняя норма прибыли, то высота прибыли, действительно приносимой данным предприятием, согласуется с величиной капитала этого предприятия. Конечно, как уже упомянуто, не вполне безразлично, производит ли данное предприятие пушки или бумажные чулки, потому что уровень прибыли несколько колеблется в зависимости от обеспеченности помещения капитала, легкости сбыта и пр. Но эти различия не очень значительны. Предположим, что всеобщая средняя норма прибыли равна 10 %; ясно, что капитал в миллион должен принести в 10 раз больше прибыли, чем капитал в 100 000 (конечно, при условии надлежащего ведения предприятия, а также и вообще не принимая в расчет всевозможные случайные успехи или неудачи, которые могут выпасть на долю отдельных предприятий).

К этому присоединяется еще то, что приносят прибыль не только промышленные предприятия, т. е. такие, которыепроизводяттовары, но и торговые предприятия, являющиеся лишь посредниками при обращении товаров между производителем и потребителем. Также и банки, транспортные предприятия, железные дороги и пр. И во всех этих предприятиях, если только дело ведется надлежащим образом, прибыль согласуется с высотой вложенного капитала. Нет ничего удивительного, что в сознание тех, кто практически ведет такие дела, внедряется убеждение, что прибыль возникает некоторым образом сама собой из капитала; она вырастает из него, как плоды – из дерева, если за ним как следует ухаживают. Если же прибыль рассматривается не как естественное свойство капитала, то как плод работы капиталиста. В самом деле, мы всякий раз все снова и снова должны предполагать надлежащее ведение дела. Очень многое зависит от личной пригодности главы предприятия. Если таковая отсутствует, то прибыль отдельного предприятия легко может опуститься ниже всеобщей средней нормы, тогда как умелому руководителю, быть может, удастся поднять ее и выше этой границы.

Глава 2
Прибыль и обращение товаров⁸

Каким же образом, однако, может прибыль вырасти «сама собой» из капитала? Для производства товара капиталисту требуется определенная сумма, скажем 100 руб. Пусть в этой сумме содержится вся его себестоимость, т. е., следовательно, сырье, вспомогательные материалы, заработная плата, изнашивание машин, аппаратов, строений и пр. Затем он продает готовый товар за 110 руб. Предположить, что готовый товар действительно стоит 110 руб., значило бы предположить, что эта приросшая к нему стоимость возникла во время производства из ничего. В самом деле, все те стоимости, которые капиталист оплатил 100 руб., существовали уже до производства этого товара. Но такое сотворение из ничего противно здравому смыслу. Поэтому издавна и поныне в большинстве случаев придерживаются того мнения, что во время производства стоимость товара не возрастает, но что и после изготовления товара в руках у капиталиста находится такая же стоимость, как и раньше, т. е. в нашем примере 100 руб.

Откуда, однако, происходят в таком случае лишние 10 руб., которые получает капиталист при продаже товара? Ведь самый переход товара из рук продавца в руки покупателя также не может увеличить его стоимость; ведь и это было бы сотворением из ничего.

Чтобы выйти из этого затруднения, идут двумя путями; одни говорят: товар в руках покупателя действительно имеет большую стоимость, чем в руках продавца, так как у первого он удовлетворяет известную потребность, которая отсутствует у продавца; другие говорят: товар в действительности не имеет той стоимости, которую должен оплачивать покупатель; излишек отбирается у покупателя без эквивалента (т. е. равной отдаваемой взамен стоимости).

Рассмотрим оба пути. Французский писатель Кондильяк писал в 1776 г. в статье «Торговля и правительство»: «Неверно, что при товарном обмене равная стоимость обменивается на равную стоимость. Наоборот, каждый из двух контрагентов всегда отдает меньшую стоимость взамен большей… Если бы действительно люди обменивались только равными стоимостями, то не получалось бы никакой выгоды ни для одного из контрагентов. На самом деле оба получают или, по крайней мере, должны получать выгоду. Каким образом? Стоимость вещей состоит лишь в их отношениях к нашим потребностям. Что для одного больше, то для другого меньше, и обратно… Нельзя же предполагать, что мы будем выставлять на продажу вещи, необходимые для нашего собственного потребления… Мы стремимся отдать бесполезную для нас вещь с тем, чтобы получить необходимую; мы хотим дать меньше взамен большего…»

Удивительная арифметика, что говорить! Когда двое чем-нибудь обмениваются, то каждый как будто дает другому больше, чем получает. Это значило бы: если я покупаю у портного сюртук за 20 руб., то в руках портного этот сюртук стоит меньше 20 руб., а в моих руках 20 руб.! Не помогает и та отговорка, что стоимость вещей заключается просто в их отношении к нашим потребностям. В самом деле (не говоря уже о смешении потребительной стоимости и меновой стоимости, о чем речь впереди), если даже сюртук для покупателя полезнее денег, то ведь для продавца деньги полезнее сюртука.

Если же вместо этого предположим, что товары вообще продаются по более высоким ценам, чем сколько стоят, то получаются еще более странные выводы.

Допустим, что продавец обладает необъяснимой привилегией продавать товары выше их стоимости, за 110 руб., если они стоят 100 руб., т. е. с номинальной надбавкой к цене в 10 %. Продавец получает таким способом прибавочную стоимость, равную 10. Но после того как он был продавцом, он становится покупателем. Третий товаровладелец встречается с ним теперь как продавец и, в свою очередь, пользуется привилегией продавать товар на 10 % дороже. Наш товаровладелец выиграл в качестве продавца 10, чтобы потерять в качестве покупателя те же 10. В общем, дело фактически свелось к тому, что все товаровладельцы продают друг другу свои товары на 10 % дороже их стоимости, а это совершенно то же самое, как если бы товары продавались по их стоимостям. Денежные названия, или цены товаров, возрастают, но отношения их стоимостей остаются неизменными.

Допустим, наоборот, что покупатель обладает привилегией приобретать товары ниже их стоимости Тут нет надобности даже напоминать, что покупатель, в свою очередь, станет продавцом. Он уже был продавцом, прежде чем стал покупателем. Он уже потерял в качестве продавца 10 %, прежде чем выиграл 10 % в качестве покупателя. Все остается по-старому.

Можно возразить, что такое выравнивание потери последующим барышом имеет значение только для таких покупателей, которые потом снова продают, но что существуют ведь и люди, которым нечего продавать.

Последовательные защитники иллюзии, что прибавочная стоимость создается номинальной надбавкой к цене или привилегией продавцов продавать товары слишком дорого, предполагают поэтому существование класса, который только покупает, не продавая, следовательно, только потребляет, не производя. Но деньги, на которые постоянно покупает такой класс, должны постоянно притекать к нему от тех же товаровладельцев, и притом без обмена, даром, на основании какого-либо права или узаконенного насилия. Продавать такому классу товары выше стоимости – значит только возвращать себе часть даром отданных денег. Так, например, города Малой Азии платили Древнему Риму ежегодную денежную дань. На вырученные деньги Рим покупал у них товары, и покупал по вздутым ценам. Малоазийцы надували римлян, выманивая у своих завоевателей путем торговли часть уплаченной им дани. И все же в накладе оставались малоазийцы. За их товары им, во всяком случае, платили их же собственными деньгами. Это очень неподходящий метод обогащения или созидания прибавочной стоимости.

Конечно, этим мы отнюдь не хотим оспаривать того, что отдельные товаровладельцы могут обогащаться, обманывая покупателя или продавца.

Товаровладелец А может быть настолько ловким плутом, что всегда надувает своих коллег В и С, в то время как эти последние при всем желании не в состоянии взять реванш. А продает В вино стоимостью в 40 руб. и получает в обмен пшеницу стоимостью в 50 руб. А превратил свои 40 руб. в 50 руб., сделал из меньшего количества денег большее их количество. Но присмотримся к делу внимательнее. До обмена имелось вина на 40 руб. в руках А и пшеницы на 50 руб. в руках В, итого общая стоимость в 90 руб. После обмена мы имеем ту же самую общую стоимость 90 руб. Находящаяся в обращении стоимость не увеличилась ни на один атом, изменилось лишь ее распределение между А и В. Тот же самый результат получился бы, если бы А, не прикрываясь процессом обмена, прямо украл бы у В 10 руб. Очевидно, сумму находящихся в обращении стоимостей нельзя увеличить никаким изменением в их распределении – подобно тому как еврей, торгующий старыми монетами, ничуть не увеличит количества благородного металла в данной стране, если продаст медную монету XVIII в. за золотой. Весь класс капиталистов известной страны в целом не может наживаться, обманывая самого себя.

Как ни вертись, а факт остается фактом: если обмениваются равные стоимости, то не возникает никакой прибавочной стоимости, а если обмениваются не равные стоимости, тоже не возникает никакой прибавочной стоимости. Обращение или товарообмен не создает никакой стоимости.

Во всяком случае, увеличение стоимости, обнаруживающееся после продажи товаров, не может произойти от продажи. Оно не может быть объяснено отклонением товарных цен от товарных стоимостей. Если цены действительно отклоняются от стоимостей, то необходимо прежде всего привести их к последней, т. е. не принимать во внимание этого обстоятельства как случайного, чтобы не быть сбитым с толку случайными побочными обстоятельствами. Впрочем, такое приведение происходит не только в науке. Постоянные колебания рыночных цен, их подъем и падение взаимно уравновешиваются и сами собой приводятся к средней цене как к своему внутреннему правилу. Средняя цена является путеводной звездой, например, для торговца или промышленника в каждом предприятии, рассчитанном на продолжительное существование. Он знает, следовательно, что если взять в расчет продолжительный период в целом, то товары на самом деле будут продаваться не ниже и не выше, а по их средней цене. Точно так же и происхождение прибыли, увеличение стоимости должно быть объяснено при том предположении, что товары продаются по их действительным стоимостям. Но в таком случае, очевидно, прибавочная стоимость должна быть создана уже в процессе производства. Товар уже в момент, когда он изготовлен и находится еще в руках своего первого продавца, должен стоить столько, сколько за него платит в конце концов последний покупатель, потребитель. Другими словами, стоимость товара должна быть выше, чем себестоимость для фабриканта; во время производства товара должна возникать новая стоимость.

Это приводит нас к вопросу: каким образом вообще возникает стоимость товаров?

Глава 3
Потребительная стоимость и меновая стоимость. Общественно необходимый труд⁹

Товар есть прежде всего внешний предмет, вещь, которая по своим свойствам способна удовлетворить какую-либо человеческую потребность.

Каждую полезную вещь, как, например, железо, бумагу и т. д., можно рассматривать с двух точек зрения: с качественной и количественной. Каждая такая вещь есть совокупность многих свойств и поэтому может быть полезна различными своими сторонами.

Полезность данной вещи делает еепотребительной стоимостью.Но эта полезность не висит в воздухе. Обусловленная свойствами товарного тела, она не существует вне этого последнего. Поэтому товарное тело, как, например, железо, пшеница, алмаз и т. п., само является потребительной стоимостью или благом.

Меновая стоимостьпрежде всего представляется в виде количественного соотношения, в котором потребительные стоимости одного рода обмениваются на потребительные стоимости другого рода. Определенное количество одного товара обыкновенно обменивается на то или другое количество другого товара: это и есть их меновая стоимость – отношение, постоянно изменяющееся в зависимости от времени и места. Меновая стоимость кажется поэтому чем-то случайным и совершенно относительным, т. е., как это выразил Кондильяк, она, по-видимому, «состоит в отношении товаров к нашим потребностям». Внутренняя, присущая товару меновая стоимость кажется бессмыслицей. Рассмотрим дело ближе.

Известный товар, например 1 центнер пшеницы, в самых различных пропорциях обменивается на другие товары – например, на 20 фунтов сапожной ваксы, или на 2 аршина шелка, или на 1/2 унции золота и т. д. Следовательно, пшеница обладает разнообразными меновыми стоимостями. Но так как эти определенные количества ваксы, шелку, золота и т. д. представляют собой меновую стоимость одного центнера пшеницы, то они должны быть меновыми стоимостями одинаковой величины. Отсюда следует, во-первых, что подходящие меновые стоимости одного и того же товара выражают нечто одинаковое, а во-вторых, что за меновой стоимостью должно скрываться некоторое содержание, которое она только выражает.

Возьмем далее два товара, например, пшеницу и железо. Каково бы ни было их меновое отношение, его всегда можно выразить уравнением, в котором данное количество пшеницы приравнивается к известному количеству железа, например 1 центнер пшеницы = 2 центнерам железа. Что говорит нам это уравнение? Что в двух различных вещах – в 1 центнере пшеницы и в 2 центнерах железа – существует нечто общее равной величины. Следовательно, обе эти вещи равны чему-то третьему, которое само по себе не является ни первой, ни второй из них. Таким образом, каждая из них, поскольку она есть меновая стоимость, может быть сведена к этому третьему.

Этой общей основой не может быть ни одно из природных свойств товаров. Их телесные свойства подлежат здесь рассмотрению вообще лишь постольку, поскольку от них зависит полезность товаров, т. е. поскольку они делают товары потребительными стоимостями. Очевидно, с другой стороны, что в меновом соотношении потребительная стоимость товаров оставляется совершенно в стороне. В этом случае каждая данная потребительная стоимость играет совершенно ту же роль, как и всякая другая, если только она имеется в надлежащей пропорции. Или, как говорит старикБарбон(1696 г.): «Один сорт товаров так же хорош, как и другой, если одинаковы их меновые стоимости… Количество железа или свинца на сто руб. имеет такую же меновую стоимость, как количество серебра или золота на сто руб.».

Как потребительные стоимости товары различаются прежде всего качественно, как меновые стоимости они могут иметь лишь количественные различия.

Если отвлечься от потребительной стоимости товарных тел, то у них остается лишь одно свойство, а именно то, что они –продукты труда.Но с этой точки зрения и самый продукт труда приобретает совершенно новый вид. В самом деле, раз мы отвлеклись от его потребительной стоимости, мы вместе с тем отвлеклись также от тех его материальных составных частей и форм, которые делают его потребительной стоимостью. Теперь это уже не стол, или дом, или пряжа, или какая-либо другая полезная вещь. Все чувственно воспринимаемые свойства погасли в нем. Равным образом теперь это уже не продукт работы столяра, или плотника, или прядильщика, или вообще какого-либо иного определенногопроизводительного труда. Теперь это лишь продукт просто человеческого труда, абстрактного человеческого труда, т. е. продукт затраты человеческой рабочей силы безотносительно к форме этой затраты, безотносительно к тому, затрачивается ли она столяром, каменщиком, прядильщиком и т. д. Эти вещи представляют теперь лишь выражения того, что в их производстве затрачена человеческая рабочая сила, накоплен человеческий труд.

Итак, потребительная стоимость или благо имеет стоимость лишь потому, что в ней овеществляется абстрактный человеческий труд. Как же измерить величину ее стоимости? Очевидно, количеством содержащегося в ней труда, этой «созидающей стоимость субстанции». Количество самого труда измеряется его продолжительностью, рабочим временем, а рабочее время находит, в свою очередь, меру в определенных долях времени, каковы: час, день и т. д.

Если стоимость товара определяется количеством труда, затраченного в продолжение его производства, то могло бы показаться, что стоимость товара тем больше, чем ленивее и неискуснее производящий его человек, так как тем больше времени требуется ему для изготовления товара. Но тот труд, который образует субстанцию стоимостей, есть одинаковый человеческий труд, затрата одной и той же человеческой рабочей силы. Вся рабочая сила общества, выражающаяся в стоимостях товарного мира, принимается здесь за одну и ту же человеческую рабочую силу, хотя она и состоит из бесчисленных индивидуальных рабочих сил. Любая из этих индивидуальных рабочих сил представляет, подобно всякой другой, одну и ту же человеческую рабочую силу, раз она обладает характером общественной средней рабочей силы и функционирует как такая общественная средняя рабочая сила, следовательно, употребляет на производство данного товара лишь необходимое в среднем, или общественно необходимое, рабочее время. Общественно необходимое рабочее время есть рабочее время, которое требуется для изготовления какой-либо потребительной стоимости при наличных общественно нормальных условиях производства и при среднем в данном обществе уровне умелости и интенсивности труда. Так, например, в Англии после введения парового ткацкого станка для превращения данного количества пряжи в ткань требовалась, быть может, лишь половина того труда, который затрачивался на это раньше. Конечно, английский ручной ткач и после того употреблял на это превращение столько же рабочего времени, как и прежде, но теперь продукт его индивидуального рабочего часа представлял лишь половину по сравнению с общественным рабочим часом, и потому стоимость этого продукта уменьшилась вдвое.

Итак, величина стоимости данной потребительной стоимости определяется лишь количеством труда или количеством рабочего времени,общественно необходимогодля его изготовления. Каждый отдельный товар в данном случае имеет значение лишь как средний экземпляр своего рода. Следовательно, товары, в которых содержатся равные количества труда или которые могут быть изготовлены в течение одного и того же рабочего времени, имеют одинаковую величину стоимости. Стоимость одного товара относится к стоимости каждого другого товара как рабочее время, необходимое для производства первого, к рабочему времени, необходимому для производства второго. «Как стоимости все товары суть лишь определенные количества застывшего рабочего времени»¹⁰.

Следовательно, величина стоимости товара оставалась бы неизменной, пока рабочее время, необходимое для его производства, было бы неизменно. Но рабочее время изменяется с каждым изменением производительной силы труда. Производительная сила труда определяется многосложными обстоятельствами, между прочим – средней степенью искусства рабочего, уровнем развития науки и ее технических применений, общественной организацией производственного процесса, размерами и дееспособностью средств производства и, наконец, природными условиями. Одно и то же количество труда выражается, например, в благоприятный год в двойном количестве пшеницы по сравнению с неблагоприятным годом. Одно и то же количество труда в богатых рудниках доставляет больше металла, чем в бедных, и т. д. Алмазы редко встречаются в земной коре, и их отыскание стоит поэтому в среднем большого рабочего времени. Следовательно, в небольшом объеме они представляют много труда. С открытием более богатых копей то же самое количество труда выразилось бы в большем количестве алмазов, а следовательно, понизило бы стоимость последних. Если удастся с небольшой затратой труда превращать уголь в алмаз, стоимость алмаза может упасть ниже стоимости кирпича. Вообще, чем больше производительная сила труда, тем меньше рабочее время, необходимое для изготовления известного товара, тем меньше содержащаяся в нем масса труда, тем меньше его стоимость. Наоборот, чем меньше производительная сила труда, тем больше рабочее время, необходимое для изготовления товара, тем больше его стоимость.

Вещь может быть потребительной стоимостью, не будучи стоимостью. Таково положение, когда ее полезность доступна для человека без труда. Таковы: воздух, девственная почва, естественные луга, дико растущий лес и т. д. Вещь может быть полезностью и продуктом человеческого труда, не будучи товаром. Тот, кто продуктом своего труда удовлетворяет свою собственную потребность, создает лишь потребительную стоимость, но не товар. Чтобы произвести товар, он должен произвести не просто потребительную стоимость, но потребительную стоимость для других, общественную потребительную стоимость. Наконец, никакая вещь не может быть стоимостью, не будучи предметом потребления. Если она бесполезна, то и затраченный на нее труд бесполезен, не считается за труд и потому не образует никакой стоимости.

Глава 4
Покупка и продажа рабочей силы¹¹

Мы видели, что стоимость товара есть не что иное, как содержащийся в нем человеческий труд; возвратимся теперь к вопросу, почему фабрикант может извлечь из производства своего товара большую стоимость, чем какую он в него вложил.

Вспомним самую постановку вопроса: для производства определенного товара капиталисту нужна определенная сумма, скажем 100 руб. После того он продает готовый товар за 110 руб. Так как исследование показало, что излишняя стоимость в 10 руб. не могла возникнуть в процессе обращения товаров, то она должна возникать в процессе производства. Таким образом, задача состоит в том, чтобы показать, каким образом это происходит.

Правда, проблема эта уже частью разрешена, поскольку мы знаем, что стоимость создается общественно необходимым трудом. Для того чтобы из наличных средств производства, например прядильных машин и хлопка вместе с вспомогательными материалами, создать пряжу – на прядение затрачивается труд. Поскольку этот труд общественно необходим, он порождает стоимость. Следовательно, он присоединяет к существующим уже материалам для производства – в данном случае сырому хлопку –новую стоимость,перенося в то же время на пряжу стоимость изношенных машин и пр. Остается, однако, то затруднение, что капиталист, по-видимому, оплатил в своей себестоимости и вновь затраченный труд. В самом деле, кроме стоимости машин, построек, сырья и пр., в его себестоимости фигурирует и заработная плата. И эту последнюю он выплачивает за произведенный труд прядения. Таким образом, все стоимости, существующие после производства, как будто существовали уже и до него.

Однако ясно, что стоимость, вновь порожденная трудом прядения, не необходимо должна соответствовать той стоимости, которую капиталист уплачивает как заработную плату. Она может быть либо больше, либо меньше. Если бы она оказалась больше, то мы нашли бы здесь происхождение прибавочной стоимости.

Но разве мы не сделали предположения, что при всяких покупках и продажах уплачивается настоящая стоимость. Разве мы не убедились, что хотя отклонения цен от стоимостей нередко происходят, но они ничего нам не объясняют? Поэтому и такой случай, что капиталист оплачивает рабочего ниже его стоимости, – как бы часто такие случаи ни происходили – здесь должен рассматриваться лишь как исключение. Возникновение прибавочной стоимости должно быть объяснено и для нормального случая, когда капиталист уплачивает полную стоимость того, что он покупает за заработную плату. Поэтому необходимо поближе рассмотреть этот особенный случай купли-продажи, происходящей между капиталистом и рабочим.

То, что капиталист получает в свое распоряжение, уплачивая заработную плату, т. е. что он покупает у рабочего, это работоспособность, или рабочая сила этого последнего.

Но для того чтобы владелец денег мог купить рабочую силу, должны быть выполнены различные предпосылки. Рабочая сила может появиться на рынке в виде товара лишь тогда и лишь постольку, когда и поскольку она выносится на рынок или продается своим собственным владельцем. Чтобы ее владелец мог продавать ее как товар, он должен иметь возможность распоряжаться ею, следовательно, должен быть свободным собственником своей способности к труду, своей личности. Собственник рабочей силы и собственник денег встречаются на рынке и вступают между собой в сделку как равноправные товаровладельцы, различающиеся лишь тем, что один покупает, в то время как другой продает, следовательно, как юридически равные лица. Длительное существование этого рода отношения требует, чтобы собственник рабочей силы продавал ее постоянно лишь на определенное время, потому что если бы он продал ее целиком, раз навсегда, то он продал бы вместе с тем самого себя, превратился бы из свободного человека в раба, из товаровладельца – в товар.

Второе существенное условие, необходимое для того, чтобы владелец денег мог найти на рынке рабочую силу в качестве товара, состоит в том, чтобы владелец рабочей силы был лишен возможности продавать товары, в которых овеществлен его труд, и вместе с тем был бы вынужден продавать в виде товара самую рабочую силу, которая существует лишь в его живом организме. А это произойдет в том случае, если он не будет обладать никакими средствами производства, например сырыми материалами, орудиями труда и т. д., которые нужны ему для производства товаров, а также никакими средствами к жизни, с помощью которых он мог бы поддержать свое существование вплоть до изготовления и продажи товаров.

Таким образом, владелец денег должен найти на рынке свободного рабочего, свободного в двояком смысле: во-первых, он должен, как свободная личность, располагать своей рабочей силой как своим товаром, во-вторых, не должен иметь для продажи никакого другого товара, должен быть гол как сокол, свободен от всех предметов, необходимых для практического применения рабочей силы.

Вопрос, почему этот свободный рабочий противостоит на товарном рынке владельцу денег, не интересует последнего. И нас он пока интересует столь же мало. Одно во всяком случае ясно: природа не производит, с одной стороны, владельцев денег и товаров, с другой стороны – владельцев одной только собственной рабочей силы. Это отношение не является ни созданным самой природой, ни таким общественным отношением, которое было бы свойственно всем историческим периодам. Оно, очевидно, само есть результат предшествующего исторического развития, продукт многих экономических переворотов, продукт гибели целого ряда более древних формаций общественного производства.

Этот своеобразный товар, рабочая сила, подлежит теперь нашему ближайшему рассмотрению. Подобно всем другим товарам, он обладает стоимостью. Чем определяется последняя?

Стоимость рабочей силы, как и всякого другого товара, определяется рабочим временем, необходимым для ее производства, а следовательно, и воспроизводства. Рабочая сила существует только как способность живого индивидуума, т. е. предполагает его существование. Если индивидуум существует, то рабочая сила порождается его собственным существованием. Для поддержания своего существования живой индивидуум нуждается в известной сумме средств существования. Таким образом, рабочее время, необходимое для производства рабочей силы, сводится к рабочему времени, необходимому для производства этих средств существования, илистоимость рабочей силы есть стоимость средств существования, необходимых для поддержания жизни ее владельца.Сумма средств существования должна быть достаточна для того, чтобы поддержать трудящегося индивидуума в состоянии нормальной жизнедеятельности. Сами естественные потребности, как то: пища, одежда, топливо, жилище и т. д. – различны в зависимости от климатических и других особенностей природы той или другой страны. С другой стороны, размер так называемых необходимых потребностей, равно как и способы их удовлетворения, зависят по большей части от культурного уровня страны, между прочим, и существенным образом также от того, при каких условиях, а следовательно, с какими привычками и жизненными притязаниями сформировался класс свободных рабочих. Итак, в противоположность другим товарам, определение стоимости рабочей силы включает в себя исторический и моральный элемент. Однако для определенной страны и для определенного периода среднее количество необходимых для рабочего средств существования есть величина данная.

Собственник рабочей силы смертен. Следовательно, чтобы при всем том постоянно иметься на рынке – а в этом как раз и нуждаются постоянные потребности капитала, – рабочие силы, удаляющиеся с рынка вследствие изнашивания и смерти индивидуумов, должны замещаться всегда, по меньшей мере – таким же количеством новых рабочих сил. Сумма средств существования, необходимых для производства рабочей силы, включает в себя поэтому средства существования таких заместителей, т. е. детей рабочих. Далее, сюда же относятся издержки на образование для усвоения искусства и навыков, требующихся для определенной отрасли труда; эти издержки обучения для обычной рабочей силы, во всяком случае, совершенно ничтожны.

Итак, стоимость рабочей силы сводится к стоимости определенной суммы средств существования. Она изменяется поэтому с изменением стоимости этих средств существования, т. е. с изменением величины рабочего времени, необходимого для их производства.

Часть средств существования, например пищевые продукты, топливо и т. д., потребляется ежедневно и потому ежедневно же должна возмещаться. Другие средства существования, как платье, мебель и т. д., потребляются в течение более или менее продолжительных промежутков времени, а потому и подлежат возмещению лишь по истечении более продолжительного времени. Одни товары покупаются или оплачиваются ежедневно, другие еженедельно, раз в четверть года и т. д. Но как бы ни распределялась сумма этих расходов в течение, например, года, она должна бить покрыта из обычных, средних, поступающих изо дня в день получений.

Следовательно, действительную дневную стоимость рабочей силы мы получим, сложив стоимость всех необходимых средств существования, потребляемых рабочим в течение года, и разделив полученную сумму на 365. Пусть в этой необходимой для среднего дня товарной массе заключено 6 часов общественного труда; тогда в рабочей силе ежедневно овеществляется половина дня общественного среднего труда, т. е. требуется половина рабочего дня для ежедневного производства рабочей силы¹². Это количество труда, необходимое для ежедневного производства рабочей силы, составляет ее дневную стоимость, или стоимость ежедневно воспроизводимой рабочей силы. Если полдня среднего общественного труда выражается в массе золота в 3 шилл., или в 1 руб. 50 коп., то 1 руб. 50 коп. есть цена, соответствующая дневной стоимости рабочей силы. Если владелец рабочей силы ежедневно продает ее за 1 руб. 50 коп., то ее продажная цена равна ее стоимости, и, по нашему предположению, владелец денег действительно уплачивает эту стоимость.

Своеобразная природа товара рабочей силы выражается в том, что по заключении контракта между покупателем и продавцом ее потребительная стоимость не переходит еще фактически в руки покупателя. Ее потребительная стоимость состоит лишь в ее позднейших активных проявлениях. Таким образом, отчуждение силы и ее реальное проявление разделяются во времени. Но при продаже таких товаров, формальное отчуждение потребительной стоимости которых отделяется во времени от ее фактической передачи покупателю, уплата денег в большинстве случаев производится также лишь впоследствии. Во всех странах с капиталистическим способом производства рабочая сила оплачивается лишь после того, как она уже функционировала, например, в конце каждой недели. Таким образом, везде рабочий авансирует капиталисту потребительную стоимость своей рабочей силы; он предоставляет покупателю потреблять свою рабочую силу раньше, чем последний уплатил ее цену. Таким образом, везде рабочий кредитует капиталиста.

Глава 5
Как возникает прибавочная стоимость¹³

Потребление рабочей силы – это самый труд. Покупатель рабочей силы потребляет ее, заставляя работать ее продавца. Взором знатока капиталист выбрал средства производства и рабочие силы, требующиеся для его особого предприятия: прядильни, фабрики сапог и т. д., и заставляет рабочего потреблять посредством своего труда средства производства. Он должен на первых порах взять рабочую силу такою, какою он находит ее на рынке, а следовательно, и труд должен взять таким, каким он развился в тот период, когда еще не было капиталистов. Изменение самого способа производства, как результат подчинения труда капиталу, может совершиться лишь позже, а потому подлежит рассмотрению лишь в позднейшее время.

Процесс труда как потребления рабочей силы капиталистом представляет две своеобразные особенности.

Рабочий работает под контролем капиталиста, последний наблюдает за тем, чтобы работа совершилась в надлежащем порядке и чтобы средства производства потреблялись целесообразно. Иными словами: свобода и самостоятельность рабочего в процессе труда исчезает.

А во-вторых, продукт есть собственность капиталиста, а не рабочего. Так как капиталист, согласно нашему предположению, оплачивает дневную стоимость рабочей силы, то ему принадлежит и ее потребление. Точно так же ему принадлежат и другие элементы, необходимые для производства продукта, – средства производства. Следовательно, процесс труда совершается между вещами, которые все сполна куплены капиталистом, а потому и продукт составляет его собственность. Этот продукт есть известная потребительная стоимость – пряжа, сапоги и т. д. Но хотя сапоги, например, некоторым образом образуют основу общественного прогресса и хотя наш капиталист – решительный прогрессист, он тем не менее фабрикует сапоги не ради них самих. Потребительные стоимости вообще производятся здесь лишь потому и постольку, что и поскольку они являются носителями меновой стоимости. И наш капиталист заботится о двоякого рода вещах. Во-первых, он хочет произвести потребительную стоимость, обладающую меновой стоимостью, предмет, предназначенный для продажи, товар. И во-вторых, он хочет произвести товар, стоимость которого больше суммы стоимости средств производства и рабочей силы, на которые он авансировал на товарном рынке свои кровные деньги. Он хочет произвести не только потребительную стоимость, но и стоимость, и не только стоимость, но и прибавочную стоимость.

Мы знаем, что стоимость всякого товара определяется количеством заключающегося в нем труда. Это относится и к продукту, который получен нашим капиталистом как результат процесса труда. Следовательно, необходимо прежде всего вычислить труд, овеществленный в этом продукте.

Пусть это будет, например, пряжа. Для производства пряжи необходим был прежде всего соответствующий сырой материал, например 10 фунтов хлопка. Какова стоимость хлопка, этого здесь не приходится отыскивать, потому что капиталист купил его на рынке по его стоимости, например за 10 руб. В цене хлопка труд, необходимый для его производства, уже получил выражение как средний общественный труд. Предположим далее, что потребленные при переработке хлопка орудия труда – веретена и т. п. – имеют стоимость в 2 руб. Если количество золота в 12 руб. составляет продукт 24 рабочих часов или двух рабочих дней, то из этого следует, что в пряже овеществлены 2 рабочих дня.

Рабочее время, необходимое для производства хлопка, есть часть рабочего времени, необходимого для того, чтобы из этого сырого материала произвести пряжу, и потому оно заключается в пряже. Точно так же обстоит дело с рабочим временем, необходимым для производства того количества веретен, без изнашивания которого хлопок не может быть превращен в пряжу. Однако предполагается, что затрачено лишь рабочее время, необходимое при данных общественных условиях производства. Следовательно, если бы необходим был только 1 фунт хлопка для того, чтобы выпрясть 1 фунт пряжи, то на образование 1 фунта пряжи может быть потреблен только 1 фунт хлопка. Так же обстоит дело и с веретенами. Если бы капиталисту пришла фантазия применять золотые веретена вместо железных, то в стоимость пряжи входил бы тем не менее лишь общественно необходимый труд, т. е. рабочее время, необходимое для производства железных веретен.

Теперь дело идет о той части стоимости, которую самый труд прядильщика присоединяет к хлопку.

Мы предполагаем, что труд прядения есть простой труд, средний общественный труд. Позже мы увидим, что противоположное предположение нисколько не изменяет дела.

Решающее значение имеет, чтобы во время превращения хлопка в пряжу потреблялось только общественно необходимое рабочее время. Если при нормальных условиях производства 1 2/3 фунта хлопка в течение одного рабочего часа должны быть превращены в 1 2/3 фунта пряжи¹⁴, то значение 12-часового рабочего дня приобретает только такой рабочий день, который 1 2/3 × 12 фунтов хлопка превращает в 1 2/3 × 12 фунтов пряжи. Потому что только общественно необходимое рабочее время идет в счет как образующее стоимость.

То обстоятельство, что труд есть именно труд прядения, материал его – хлопок, а продукт – пряжа, совершенно безразлично с точки зрения образования стоимости. Если бы рабочий был занят не в прядильной мастерской, а в угольной шахте, то предмет труда – уголь – был бы дан природой. И тем не менее определенное количество выломанного из залежей угля, например один центнер, представляло бы определенное количество впитанного труда.

При продаже рабочей силы предполагалось, что ее дневная стоимость = 3 руб., что в последних воплощено 6 рабочих часов, и, следовательно, это количество труда требуется для того, чтобы произвести среднюю сумму средств существования рабочего на один день. Если наш прядильщик в течение одного рабочего часа превращает 1 1/3 фунта хлопка в 1 2/3 фунта пряжи, то в 6 часов он превратит 10 фунтов хлопка в 10 фунтов пряжи. Следовательно, во время процесса прядения хлопок впитывает 6 рабочих часов. Это же самое рабочее время выражается в количестве золота в 3 руб. Итак, к хлопку самым прядением присоединена стоимость в 3 руб.

Посмотрим теперь на общую стоимость продукта этих 10 фунтов пряжи. В них овеществлено 1 1/2 рабочего дня, 2 дня содержится в хлопке и в веретенах, 1/2 рабочего дня впитано во время процесса прядения. Это же самое рабочее время выражается в количестве золота в 15 руб. Следовательно, цена этих 10 фунтов пряжи, соответствующая их стоимости, составляет 15 руб., цена 1 фунта пряжи – 1 руб. 50 коп.

Наш капиталист смущен. Стоимость продукта равна стоимости авансированного капитала. Авансированная стоимость не увеличилась, не произвела прибавочной стоимости. Цена этих 10 фунтов пряжи равна 15 руб., и 15 же руб. были израсходованы: 10 руб. на хлопок, 2 руб. на потребленное количество веретен и 3 руб. на рабочую силу.

Капиталист скажет, быть может, что он авансировал свои деньги с тем намерением, чтобы сделать из них большее количество денег. Но ведь дорога в ад вымощена добрыми намерениями, и у него точно так же могло бы появиться намерение добывать деньги, не производя. Он начинает грозить. Во второй раз его уже не проведут. В будущем он станет покупать товары на рынке готовыми, вместо того чтобы заниматься их производством. Но что, если все его братья-капиталисты сделают точно так же, – где тогда найдет он товары на рынке? А питаться деньгами он не может. Он пускается в поучения. Следует принять во внимание его воздержание. Он мог бы промотать свои 15 руб. Вместо того он потребил их производительно и сделал из них пряжу. Но ведь зато и имеется у него теперь пряжа вместо угрызений совести. Кроме того, где ничего нет, там и император утрачивает свое право. Какова бы ни была заслуга его отречения, не получается ничего, чем можно было бы особо оплатить его, потому что стоимость продукта, выходящего из процесса, равна только сумме товарных стоимостей, брошенных в этот процесс. Пусть же он успокоится на том, что добродетель есть воздаяние добродетели. Но вместо того капиталист становится навязчивее. Пряжа ему не нужна. Он производил ее для продажи. Ну что же, пусть он продает ее или, что еще проще, производит в будущем только вещи для своего собственного потребления. Но капиталист упрямо становится на дыбы. Уж не рабочий ли своими собственными руками творит миражи товаров, производит их из ничего? Не он ли, капиталист, дал ему материал, в котором и посредством которого рабочий только и мог воплотить свой труд? А так как наибольшая часть общества состоит из таких голяков, то не оказал ли он своими средствами производства, своим хлопком и своими веретенами неизмеримую услугу обществу и самому рабочему, которого он, кроме того, снабдил еще средствами существования? И не следует ли ему поставить в счет эту услугу? Но разве рабочий, со своей стороны, не оказал ему услуги, превратив хлопок и веретена в пряжу? Кроме того, дело здесь вовсе не в услугах. Услуга есть не что иное, как полезное действие той или иной потребительной стоимости – товара ли, или труда. Но здесь перед нами меновая стоимость. Капиталист уплатил рабочему стоимость в 3 руб. Рабочий возвратил ему точный эквивалент в виде стоимости в 3 руб., присоединенной к хлопку, возвратил ему стоимость за стоимость. Наш друг, который только что кичился своим капиталом, вдруг принимает непритязательный вид своего собственного рабочего. Да разве сам он не работал? Не исполнял труд надзора и наблюдения за прядильщиком? И разве этот его труд не создает, в свою очередь, стоимости? Но тут его собственный надсмотрщик и его управляющий пожимают плечами. Однако он с веселой улыбкой уже снова принял свою старую физиономию. Он просто дурачил нас всеми жалобами. Все это не стоит гроша. Эти и тому подобные пустые увертки и бессодержательные уловки он предоставляет профессорам политической экономии, которые, собственно, за это и оплачиваются. Сам же он – практический человек, который хотя и не всегда обдумывает, что он говорит в том случае, когда это не касается его дел, но всегда знает, что он делает в своей деловой сфере.

Присмотримся к делу поближе. Дневная стоимость рабочей силы составляла 3 руб., потому что в ней овеществлена половина рабочего дня, т. е. потому, что средства существования, ежедневно необходимые для производства рабочей силы, стоят половину рабочего дня. Но прошлый труд, который заключался в рабочей силе, и тот живой труд, который она может выполнить, ежедневные издержки по ее сохранению и ее ежедневная затрата – это две совершенно различные величины. Первая определяет ее меновую стоимость, вторая составляет ее потребительную стоимость. То обстоятельство, что для поддержания жизни рабочего в течение 24 часов достаточно половины рабочего дня, нисколько не препятствует тому, чтобы рабочий работал целый день. Стоимость рабочей силы и ее использование в процессе труда суть две различные величины. Капиталист, покупая рабочую силу, имел в виду это различие стоимости. Ее полезное свойство, ее способность производить пряжу или сапоги только потому было неизбежным условием, что для созидания стоимости необходимо затратить труд в полезной форме. Но решающее значение имела специфическая потребительная стоимость этого товара, его свойство быть источником стоимости, притом большей стоимости, чем имеет он сам. Это та специфическая услуга, которой ожидает от него капиталист. И он действует при этом соответственно вечным законам товарного обмена. В самом деле, продавец рабочей силы, подобно продавцу всякого другого товара, реализует его меновую стоимость и отчуждает его потребительную стоимость. Потребительная стоимость рабочей силы, самый труд, так же не принадлежит ее продавцу, как потребительная стоимость проданного масла – торговцу маслом. Владелец денег оплатил дневную стоимость рабочей силы, поэтому ему принадлежит потребление ее в течение дня, дневной труд. То обстоятельство, что дневное содержание рабочей силы стоит только половину рабочего дня, между тем как рабочая сила может действовать, работать целый день, что поэтому стоимость, создаваемая потреблением рабочей силы в течение одного дня, вдвое больше, чем ее собственная дневная стоимость, представляет лишь особое счастье для покупателя, но не составляет никакой несправедливости по отношению к продавцу.

Наш капиталист заранее предвидел этот казус, который как раз и заставил его улыбнуться. Поэтому рабочий находит в мастерской необходимые средства производства не только для шестичасового, но и для двенадцатичасового процесса труда. Если 10 фунтов хлопка впитывали 6 рабочих часов и превращались в 10 фунтов пряжи, то 20 фунтов хлопка впитают 12 рабочих часов и превратятся в 20 фунтов пряжи. Рассмотрим продукт удлиненного процесса труда. В этих 20 фунтях пряжи теперь овеществлено 5 рабочих дней: 4 – в потребленном количестве хлопка и веретен, 1 впитан хлопком во время процесса прядения. Но денежное выражение 5 рабочих дней представляют 30 руб. Следовательно, именно такова цена этих 20 фунтов пряжи. Фунт пряжи по-прежнему стоит 1 руб. 50 коп. Но сумма стоимостей товаров, брошенных в процесс, составляла 27 руб., стоимость пряжи составляет 30 руб. Стоимость продукта возросла на 1/9 по сравнению с авансированной на его производство стоимостью. Таким образом, 27 руб. превратились в 30 руб. Они принесли прибавочную стоимость в 3 руб. Наконец фокус удался.

Все условия проблемы нашли решение, и законы товарного обмена нисколько не нарушены. Равная стоимость обменивалась на равную стоимость. Капиталист, как покупатель, оплачивал всякий товар – хлопок, веретена, рабочую силу – по его стоимости. Потом он сделал то, что делает всякий другой покупатель товаров. Он потребил их потребительную стоимость. Процесс потребления рабочей силы, который является в то же время и процессом производства товара, дал продукт, 20 фунтов пряжи, стоимостью в 30 руб. Теперь капиталист возвращается на рынок, на котором он раньше купил товар, и продает товар. Он продает фунт пряжи по 1 руб. 50 коп., ни на грош не дороже и не дешевле его стоимости. И тем не менее он извлекает из обращения на 3 руб. больше, чем первоначально бросил в него.

Если мы сравним теперь процесс образования стоимости и процесс увеличения стоимости, то окажется, что процесс увеличения стоимости есть не что иное, как процесс образования стоимости, продолженный далее известного пункта. Если процесс образования стоимости продолжается лишь до того пункта, когда уплаченная капиталом стоимость рабочей силы будет возмещена новым эквивалентом, то это будет простой процесс образования стоимости. Если же процесс создания стоимости продолжается далее этого пункта, то он становится процессом увеличения стоимости.

Однако труд будет считаться образующим стоимость лишь постольку, поскольку время, затраченное на производство потребительной стоимости, общественно необходимо. Рабочая сила должна функционировать при нормальных условиях. Если прядильная машина является общественно господствующим средством труда при прядении, то рабочему нельзя вручать старинную прялку. Он должен получить хлопок нормальной доброты, а не хлам, который рвется каждую минуту. Иначе ему в том и другом случае на производство одного фунта пряжи пришлось бы затратить более рабочего времени, чем общественно необходимое время, но это излишнее время не создало бы стоимости или денег. Далее, самая рабочая сила должна быть нормальной. В той специальности, в которой она применяется, она должна обладать установившейся средней степенью искусства, подготовки и быстроты. Она должна затрачиваться с обычной средней степенью напряжения, с общественно обычной степенью интенсивности. Капиталист наблюдает за этим с такой же заботливостью, как и за тем, чтобы ни одна минута не расточалась даром, без труда. Он купил рабочую силу на определенный срок. Он хочет получить то, что принадлежит ему. Он не хочет, чтобы его обкрадывали. Наконец, не должно иметь места нецелесообразное потребление сырого материала и средств труда, потому что расточенный материал и расточенные средства труда представляют излишне затраченные количества овеществленного труда, следовательно, не учитываются и не принимают участия в образовании стоимости продукта.

Уже раньше было отмечено, что с точки зрения процесса увеличения стоимости совершенно безразлично, будет ли присвоенный капиталистом труд простой, средний общественный труд, или более сложный труд. Труд, который имеет значение более высокого, более сложного труда по сравнению со средним общественным трудом, есть проявление такой рабочей силы, образование которой требует более высоких издержек, производство которой стоит большего рабочего времени и которая имеет поэтому более высокую стоимость, чем простая рабочая сила. Если стоимость этой силы выше, то и проявляется она зато в более высоком труде и овеществляется поэтому за равные промежутки времени в сравнительно более высоких стоимостях. Но какова бы ни была разница в степени между трудом прядильщика и трудом ювелира, та доля труда, которой ювелирный рабочий лишь возмещает стоимость своей собственной рабочей силы, качественно ничем не отличается от той добавочной доли труда, которой он создает прибавочную стоимость¹⁵.

Глава 6
Постоянный и переменный капитал. Основной и оборотный капитал¹⁶

После того как мы узнали, что прибавочная стоимость образуется в производстве товаров и каким образом она образуется, ясно, что величина прибавочной стоимости в каждом отдельном предприятии должна быть различной, притом безотносительно к величине капитала. В самом деле, мы видели, что прибавочная стоимость возникает только из живого вновь затрачиваемого труда, а не из имеющихся уже в наличности средств производства. В нашем примере с хлопчато-бумажным прядильщиком капиталист заплатил за все средства производства (хлопок и орудия труда) 24 руб.; заработная же плата равнялась 3 руб. Труд прядения ничего не изменил в 24 руб., т. е. в стоимости средств производства; он перенес ее в совершенно той же величине в пряжу. Напротив, 3 руб. заработной платы были потреблены, и вместо них появилась новая стоимость в 6 руб.

Итак, та часть капитала, которую капиталист превращает в средства производства, т. е. в сырой материал, вспомогательные материалы и средства труда, не изменяет величины своей стоимости в процессе производства. Поэтому мы называем еепостоянным капиталом.

Напротив, та часть капитала, которая превращена в рабочую силу, изменяет свою стоимость в процессе производства. Она воспроизводит свой собственный эквивалент и сверх того излишек, прибавочную стоимость, которая, в свою очередь, может быть большей или меньшей. Из постоянной величины эта часть капитала непрерывно превращается в переменную. Поэтому мы называем еепеременным капиталом.

Но ясно, что в различных отраслях производства на одно и то же количество заработной платы (переменного капитала) могут приходиться самые различные количества средств производства (постоянного капитала). На машиностроительном заводе масса средств производства, перерабатываемых одной рабочей силой, будет иная, чем на бумагопрядильне, в каменноугольном руднике опять-таки иная и т. д. Следовательно,«органический состав»капитала (так мы будем называть отношение между постоянной и переменной частью капитала) в различных отраслях различен. Здесь не только мыслимы, но и действительно существуют самые разнообразные условия.

Представим себе три различных капитала (из трех различных отраслей) со следующим органическим составом.

Если мы предположим, что эксплуатация рабочей силы во всех трех отраслях совершенно одинакова, следовательно, например, что повсюду рабочие силы создают ровно вдвое большую стоимость, чем какую сами получают в виде заработной платы, то получим следующий результат.

Так как прибыль исчисляется в виде процентного отношения излишка ко всему процентному капиталу, то это означает прибыль в 20, 50 и 80 %.

К этому присоединяется еще то обстоятельство, что степень эксплуатации рабочих не везде одинакова, в одном предприятии она больше, в другом – меньше. Далее, на величину прибавочной стоимости в отдельных отраслях и даже в отдельных предприятиях влияют и другие обстоятельства – например, скорость оборота капитала, о чем мы будем говорить ниже. Из всего этого следует, что количество действительно произведенной прибавочной стоимости не может быть одинаково даже в двух соседних предприятиях, не говоря уже о различных отраслях. Каким же образом, несмотря на это, получается действительно существующая одинаковая норма прибыли?

Возьмем пять различных отраслей производства с различным органическим составом вложенных в них капиталов (предполагая, что рабочая сила во всех случаях приносит в качестве прибавочной стоимости 100 % своей собственной стоимости).

Мы получаем здесь для различных отраслей при одинаковой эксплуатации труда очень различные нормы прибыли.

Общая сумма капиталов, вложенных в пяти отраслях, равна 500; общая сумма произведенной ими прибавочной стоимости равна 110; общая стоимость произведенных ими товаров равна 610. Рассмотрим 500 как один-единственный капитал, по отношению к которому подразделения I–V являются только отдельными частями (как, например, это происходит в хлопчатобумажной фабрике, в различных подразделениях которой – чесальне, подготовительной мастерской, прядильне, ткацкой мастерской – существует различное отношение между постоянным и переменным капиталом, и среднее отношение для всей фабрики получается только путем вычисления). В этом случае средний состав капитала 500 был бы = 390с + 110 v,или в процентах 78 с + 22 v.Каждый из капиталов в 100, рассматриваемый лишь как 1/5 всего капитала, имел бы своим составом этот средний состав 78 с + 22 v;равным образом на каждые 100 приходилось бы 22 в качестве средней прибавочной стоимости; поэтому средняя норма прибыли была бы равна 22 % и, наконец, цена каждой пятой части всего продукта, произведенного капиталом 500, равнялась бы 122. Продукт каждой пятой части всего авансированного капитала должен был бы, таким образом, продаваться за 122.

Однако, если мы не хотим прийти к совершенно ложным выводам, мы должны принять во внимание еще одно обстоятельство.

Постоянный капитал, т. е. средства производства, сам состоит, в свою очередь, из двух существенно различных частей. Средства производства, составляющие его, – неодинакового типа. Главным образом это строения, машины, аппараты, сырье и вспомогательные материалы, иными словами – средства труда, при помощи которых производится работа, и предметы труда, к которым прилагается работа. Ясно, что средства труда играют в производстве существенно иную роль, чем предметы труда.

Уголь, которым отапливается машина, исчезает бесследно, равно как и масло, которым смазывается ось колеса, и т. д. Краски и другие вспомогательные материалы исчезают, но проявляются в свойствах продукта. Сырой материал образует субстанцию продукта, но изменяет свою форму. Короче говоря, сырой материал и вспомогательные вещества целиком потребляются в производстве; от той самостоятельной формы, в которой они вступили в процесс труда, ничего не остается. Иначе обстоит дело с орудиями труда. Инструмент, машина, фабричное здание, бочка и т. д. служат в процессе труда лишь до тех пор, пока они сохраняют свою первоначальную форму, пока они завтра могут вступать в процесс труда в той самой форме, как и вчера. Как в течение своей жизни, процесса труда, они сохраняют по отношению к продукту свою самостоятельную форму, так сохраняют они ее и после своей смерти. Трупы машин, орудий, мастерских и т. д. продолжают по-прежнему существовать отдельно от продуктов, образованию которых они содействовали. Теперь, если мы рассмотрим весь период, на протяжении которого служит такое орудие труда со дня его вступления в мастерскую и до того дня, когда его выбросят в сарай, то увидим, что его потребительная стоимость совершенно потреблена трудом в течение этого периода, а потому его меновая стоимость целиком перешла на продукт. Например, если прядильная машина в 10 лет отжила свой век, то вся ее стоимость в течение десятилетнего процесса труда перешла на продукт 10 лет. Следовательно, период жизни известного орудия труда охватывает большее или меньшее число постоянно снова и снова повторяющихся при его помощи процессов труда. Со средством труда дело обстоит так же, как с человеком. Жизнь каждого человека ежедневно убывает на 24 часа. Но на человеке не написано, сколько дней его жизни уже убыло. Однако это не препятствует обществам страхования жизни делать очень верные и, что еще важнее, очень выгодные выводы из средней продолжительности человеческой жизни. То же и с орудиями труда. Из опыта известно, сколько времени может просуществовать в среднем выводе известное средство труда, например известного рода машина. Предположим, что она сохраняет свою потребительную стоимость в процессе труда только 6 дней. В таком случае она в среднем утрачивает за каждый рабочий день 1/6 своей потребительной стоимости и потому передает дневному продукту 1/6 своей стоимости. Таким способом исчисляется снашивание всех орудий труда.

Отсюда с полной ясностью видно, что средство производства никогда не отдает продукту больше стоимости, чем оно утрачивает в процессе труда вследствие уничтожения своей собственной потребительной стоимости. Если бы средство производства не имело стоимости и потому ему было бы нечего утрачивать, т. е. если бы само оно не было продуктом человеческого труда, то оно не передавало бы продукту никакой стоимости. Оно служило бы для образовании потребительной стоимости, не участвуя в образовании меновой стоимости. Так дело и обстоит поэтому со всеми средствами производства, которые даны природой, без содействия человека; с землей, ветром и водой, железом в руднике, деревом в первобытном лесу и т. д.

Однако средство труда, хотя бы и с уменьшенной меновой стоимостью, все же всегда должно участвовать в процессе производства всем своим телом. Пусть стоимость машины будет, например, 1000 руб., и пусть она снашивается в 1000 дней. В этом случае 1/1000 стоимости машины ежедневно переходит с нее самой на ее дневной продукт. В то же время вся машина продолжает, хотя и с убывающей жизнедеятельностью, функционировать в процессе труда.

Таким образом, своеобразность этой части постоянного капитала – собственно средств труда – заключается в следующем: с функционированием и вытекающим из него снашиванием средств труда часть их стоимости переходит на продукт, другая же остаетсяфиксированнойв средствах труда и, следовательно, остается в процессе производства. Фиксированная таким образом стоимость постоянно уменьшается, пока средства труда не отслужат своей службы; поэтому стоимость их в течение более или менее продолжительного периода распределяется на массу продуктов, которые выходят из ряда постоянно повторяющихся процессов труда. Но пока средства труда все еще действуют в качестве средств труда, следовательно, пока их еще не приходится заменять новым экземпляром того же самого вида, стоимость постоянного капитала все время остается фиксированной в них, между тем как другая часть первоначально фиксированной в них стоимости переходит на продукт и потому совершает обращение как составная часть стоимости товаров.

Эта часть капитальной стоимости, фиксированная в средствах труда, совершает обращение, как и всякая другая часть. Вся капитальная стоимость находится в постоянном обращении, и весь капитал является в этом смысле оборотным капиталом. Но обращение рассматриваемой здесь части капитала своеобразное. Она не обращается в своей потребительной форме – в обращение поступает только ее стоимость, и притом входит в обращение лишь постепенно, частями, в той мере, как она переходит в продукт, который обращается как товар. Во все время функционирования этой части некоторая доля ее стоимости остается фиксированной в ней, сохраняет свою самостоятельность по отношению к товарам, производству которых она содействует. Благодаря такой особенности эта часть постоянного капитала приобретает формуосновного капитала.В противоположность ему все другие составные части авансированного капитала образуют оборотный,или текучий, капитал.

Разумеется, разница в способе передачи различными частями капитала своей стоимости продукту должна оказать влияние и на количество прибавочной стоимости, которая производится фактически каждым отдельным капиталом. Кроме того, она способствует маскировке происхождения прибавочной стоимости¹⁷.

Когда капиталист рассматривает готовый товар, то при этом различие между постоянным капиталом (средствами производства) и переменным (заработной платой) не бросается ему в глаза. Правда, он знает, что из его себестоимости(издержек производстватовара) одна часть была потрачена на средства производства, а другая – на заработную плату и что, для того чтобы продолжать производство, он должен вырученные от продажи товара деньги снова таким же образом распределить для покупки средств производства и рабочей силы. Но это ничего ему не говорит о происхождении стоимости и прибавочной стоимости. Что ему ясно, так это, скорее, лишь то, что в издержках производства товара стоимость средств производства возвращается совершенно такою же, какой она была перед началом производства. Следовательно, характерное отличие между постоянным и переменным капиталом затушевано внешней видимостью и прибавочная стоимость, оказывающаяся в наличности по окончании производства, кажется происходящей в равной мере из всех частей капитала.

Наоборот, различие между основным и оборотным капиталом очень ярко бросается в глаза. Предположим, что первоначально у нас имеются в наличности средства труда стоимостью в 1200 руб., а кроме того, сырье и пр. на 380 руб. и рабочая сила на 100 руб. Допустим, далее, что изнашивание средств труда при этом процессе производства равно 20 руб. Тогда издержки производства продукта составляют: 20 руб. – снашивание средств труда + 380 руб. – сырье и вспомогательные материалы + 100 руб. – заработная плата = 500 руб. Эта стоимость в 500 руб. (не причисляя еще к ней прибавочной стоимости) находится в руках капиталиста в виде готового товара. Но, кроме того, существуют машины, фабричные здания и пр. стоимостью в 1180 руб.¹⁸ Это обстоятельство совершенно невозможно упустить из виду, так что положение вещей представляется капиталисту в таком виде: 20 руб. стоимости товара возникли вследствие потребления средства труда (основного капитала), 480 руб. – вследствие потребления сырья и заработной платы (оборотного капитала). Иначе говоря, все, что я (капиталист) вкладываю в производство в виде сырья и заработной платы, я выбираю назад путем однократного производственного цикла; то же, что стоят средства труда, так в них и остается надолго и извлекается назад лишь по частям, а потому должно быть накопляемо частями для того, чтобы по окончательном изнашивании машин и пр. снова иметь на руках эквивалент для их восстановления. Так вколачивается в голову капиталиста различие между основным и оборотным капиталом. Но в этом смысле заработная плата без всяких оговорок сходит за оборотный капитал. Так же точно, как издержки на сырье, и она должна возвращаться обратно после однократного производства и быть готовой для новой закупки рабочей силы. Так заработная плата (переменный капитал) по внешнему сходству смешивается в одну кучу с сырыми материалами (частью постоянного капитала). Теперь для поверхностного наблюдателя-практика на одной стороне оказываются строения, машины и т. д. как основной капитал, а на другой – сырье и вспомогательные материалы вместе с заработной платой как оборотный капитал. Что между заработной платой и другими частями оборотного капитала существует громадная разница – это здесь совершенно затушевывается.

Глава 7
Как возникает равная прибыль¹⁹

Возвратимся к вопросу, как влияет разница между основным и оборотным капиталом на норму прибыли. В нашей таблице (с. 51) мы принимали, что весь постоянный капитал воспроизводится в стоимости продукта (что он, следовательно, целиком составляет оборотный капитал). Конечно, это при некоторых условиях возможно, но это не общее правило. Поэтому необходимо принять во внимание, что обычно из постоянного капитала потребляется лишь часть, другая же часть остается. Смотря по тому, больше или меньше эта остающаяся часть нескольких равных капиталов, будет, конечно, различна, при прочих равных условиях, и прибавочная стоимость, фактически производимая капиталами одинаковой величины. Возьмем следующую таблицу (все с тем же предположением, что норма прибавочной стоимости равна 100 %, т. е. что рабочая сила производит, кроме своей собственной стоимости, еще ровно такую же прибавочную стоимость).

Если мы капиталы I–V будем опять рассматривать как один общий капитал, то, как мы видим, и в этом случае состав суммы пяти капиталов = 500 = 390с + 110 v, следовательно, средний состав остается тем же самым = 78 c+ 22 v, равным образом и средняя прибавочная стоимость = 22 %. Распределив эту прибавочную стоимость равномерно между капиталами I–V, мы получили бы следующие товарные цены.

В общей сумме товары продаются на 2 + 7 + 17 = 26 выше и на 8 + 18 = 26 ниже стоимости, так что отклонения цен взаимно уничтожаются благодаря равномерному разделению прибавочной стоимости, т. е. благодаря присоединению средней прибыли в 22 на каждую сотню авансированного капитала к различным издержкам производства товаров I–V; в том же самом отношении, в каком одна часть товаров продается выше, другая часть продается ниже своей стоимости. И только продажа их за такие цены делает возможным то явление, что норма прибыли во всех подразделениях I–V одинакова и равна 22 %, несмотря на различный органический состав капиталов I–V. Цены, возникающие таким образом, сутьцены производства²⁰. Цена производства товара равняется, таким образом, издержкам его производства плюс средняя прибыль.

Таким образом, капиталисты различных отраслей производства при продаже своих товаров получают обратно в точности капитальные стоимости, затраченные на производство этих товаров. Напротив, иначе обстоит дело с прибавочной стоимостью или прибылью. Из этих последних на долю отдельного капиталиста приходится не та сумма, которая создана при производстве их товаров, но столько, сколько приходится на его капитал в соответствии с обычной средней прибылью из всей прибавочной стоимости всего класса капиталистов. Каждый авансированный капитал, каков бы ни был его состав, приносит в течение года столько прибыли на 100, сколько ее за этот год приходится на каждую сотню всего капитала. Поскольку дело касается прибыли, различные капиталисты относятся здесь друг к другу как простые акционеры одного акционерного предприятия, в котором прибыль, приходящаяся на долю отдельных членов, распределяется равномерно на каждую сотню капитала; поэтому для различных капиталистов прибыли изменяются лишь в зависимости от величины капитала, вложенного каждым в общее предприятие, в зависимости от числа принадлежащих каждому акций. И таким образом, в самом обществе – если рассматривать все отрасли производства как одно целое – сумма цен производства всех товаров равна сумме их стоимостей.

Этому положению противоречит, по-видимому, тот факт, что товары, которые служат одному капиталисту средствами производства, то есть машины, сырые материалы и т. д., покупаются обыкновенно от другого капиталиста, а потому в их цене уже заключается прибыль этого последнего; следовательно – что прибыль одной отрасли промышленности входит в издержки производства другой. Но если мы подсчитаем, с одной стороны, сумму издержек производства товаров в целой стране, с другой стороны – сумму всех прибылей, то, очевидно, мы получим правильный итог.

Так, например, для производства полотняных блуз необходимо полотно, а для производства последнего нужен лен. Таким образом, некоторое количество капиталистов занимается производством льна и употребляет на это капитал, равный, скажем, 100 (например, 100 000 руб.). Если норма прибыли равна 10 %, то фабриканты полотна должны будут купить этот лен за 110 и продадут его изготовителям блуз за 121. В таком случае общая сумма капитала, вложенного в эти три отрасли, составит:

Этот капитал должен приносить прибыль, общая сумма которой равна 33,1. Это достигается тем, что блузы продаются в конце концов за 133,1²¹. Но из этой прибыли фабрикантам блуз достается только 12,1. Остальные 21 они должны уплатить при закупке льна производителям последнего, которые, в свою очередь, получают из них только 11, а остальные 10 отдают производителям льна. Так каждый из участвующих капиталов получает ту часть прибыли, которая принадлежит ему соответственно его величине.

Как только устанавливается общая норма прибыли и вследствие этого средняя прибыль во всех отраслях приходит в соответствие с величиной вложенного капитала, то только случайно прибавочная стоимость, действительно произведенная в определенной отрасли производства, может совпасть с прибылью, заключающейся в продажной цене товара. Как общее правило, прибыль и прибавочная стоимость являются действительно различными величинами. Масса прибавочной стоимости, произведенная в какой-либо определенной отрасли производства, имеет непосредственное значение лишь для общей суммы средней прибыли всего капитала. Для отдельных же отраслей производства или для отдельных капиталистов она важна лишь косвенно и лишь постольку, поскольку увеличенное количество прибавочной стоимости в их отрасли производства повышает общую наличную сумму прибавочной стоимости, а следовательно, повышает и среднюю прибыль. Но это есть процесс, который протекает за спиной капиталиста, которого он не видит, не понимает и которым фактически не интересуется. Таким образом, действительная разница в величине между прибылью и прибавочной стоимостью в отдельных отраслях производства совершенно скрывает истинную природу и происхождение прибыли, и не только для капиталиста, который имеет особый интерес обманываться в этом отношении, но и для рабочих. Уже вследствие того обстоятельства, что в действительности издержки производства и прибыль противопоставляются друг другу, понятие стоимости ускользает от капиталиста, потому что последний имеет перед собою не все количество труда, которого стоит производство товара, а лишь ту часть этого труда, которую он оплатил в форме живых или мертвых средств производства, и, таким образом, капиталисту прибыль представляется чем-то стоящим вне внутренней стоимости товара. Теперь это ложное представление окончательно подтверждается, упрочивается и закостеневает, так как – если рассматривать отдельную отрасль производства, которую капиталист, естественно, только и может видеть, – прибыль, надбавляемая к издержкам производства, действительно определяется не процессом созидания стоимости внутри этой отрасли, но, напротив, где-то совершенно вне ее.

В самом деле, практически каждая часть капитала действительно дает равную прибыль. Промышленный капитал дает одинаковую прибыль, каков бы ни был его состав: приводит ли он в движение четверть мертвого труда и три четверти живого или три четверти мертвого и лишь одну четверть живого, впитывает ли в одном случае втрое больше прибавочного труда или производит втрое больше прибавочной стоимости, чем в другом, – в обоих случаях прибыль будет одинакова, раз степень эксплуатации труда остается неизменной и раз мы отвлекаемся от индивидуальных различий, которые, впрочем, исчезают сами собой, так как в том и другом случае мы имеем перед собой лишь средний состав для всей отрасли производства. Отдельный капиталист, кругозор которого ограничен, справедливо полагает, что его прибыль проистекает не только из труда, применяемого им или в его отрасли производства. Это совершенно верно, поскольку дело идет о средней прибыли отдельного капиталиста. Насколько же эта прибыль обусловливается общей эксплуатацией труда всем капиталом, т. е. всеми его сотоварищами-капиталистами, эта зависимость является для него совершеннейшей тайной, тем более что сами теоретики буржуазии, экономисты, до сих пор ее не разоблачили. Сбережение на труде – не только на труде, необходимом для производства определенного товара, но и на числе занятых рабочих – и расширенное применение мертвого труда (постоянного капитала) представляется операцией, экономически совершенно рациональной. Каким же образом живой труд может быть исключительным источником прибыли, если уменьшение количества труда, необходимого для производства, по-видимому, при известных условиях является ближайшим источником увеличения прибыли, по крайней мере для отдельного капиталиста?

Глава 8
Способы увеличения прибавочной стоимости²²

Прибавочная стоимость создается благодаря применению рабочей силы. Капитал покупает рабочую силу и уплачивает за нее заработную плату. Когда затем рабочий работает, он производит новую стоимость, принадлежащую не ему, а капиталисту. Некоторое время он должен работать, чтобы только возместить стоимость заработной платы. Но после того как это будет достигнуто, он не складывает рук, а работает еще в течение нескольких часов в день. Новая стоимость, которую он теперь производит и которая, следовательно, превосходит сумму заработной платы, есть прибавочная стоимость.

Таким образом, капитал вынуждает производство прибавочной стоимости сначала просто путем удлинения рабочего дня за пределы «необходимого» рабочего времени («необходимого» для возмещения стоимости рабочей силы).

Капитал подчиняет себе труд сначала при тех технических условиях, при которых он дан ему исторически. Поэтому непосредственно он не изменяет способа производства. Производство прибавочной стоимости посредством простого удлинения рабочего дня было не менее действительным в старомодной пекарне, чем в современной бумагопрядильне.

Однако у рабочего дня есть граница. Он не может быть продлен за известный предел. Предел этот определяется двояко. Во-первых, физическими потребностями рабочей силы. Человек может расходовать в продолжение 24 часов лишь определенное количество жизненной силы. Так, лошадь может работать изо дня в день лишь по 8 часов. В продолжение известной части дня сила должна отдыхать, спать, в продолжение другой части дня человек должен питаться, поддерживать чистоту, одеваться и т. д. За этими чисто физическими границами удлинение рабочего дня наталкивается на границы морального свойства. Рабочему необходимо время для удовлетворения интеллектуальных и социальных потребностей, объем и количество которых определяются общим состоянием культуры. Но как те, так и другие границы – весьма растяжимого свойства и открывают самый широкий простор. Так, например, мы встречаем рабочий день в 8, 10, 12, 14, 16, 18 часов, т. е. рабочий день самой различной длины.

Постоянное стремление капитала к удлинению рабочего дня вызывает сопротивление рабочего класса и привело в Англии – стране, где впервые укрепилось капиталистическое производство, – к ожесточенной социальной и политической борьбе, которая тянулась в течение столетий.

Существуют, однако, и другие способы увеличения прибавочной стоимости – прежде всего усиленное напряжение рабочей силы, так что она оказывается вынужденной производить больше за данное время.

Хотя этот метод увеличения прибавочного труда играет очень важную роль в действительном движении заработной платы, здесь он должен быть исключен, так как, по нашему предположению, все товары – а следовательно, и рабочая сила – продаются и покупаются по их полной стоимости.

Наконец, остается еще увеличение так называемой «относительной» прибавочной стоимости. Это происходит следующим образом.

Если длина рабочего дня равна, скажем, 10 часам, из которых 6 часов возмещают стоимость рабочей силы, то в остальные 4 часа производится определенное количество прибавочной стоимости. Если удастся удлинить рабочий день до 11 часов, или за те же 10 часов выжать из рабочего большее количество работы, или проделать то и другое вместе, то количество прибавочной стоимости, соответственно, увеличится. В этом случае мы имеемабсолютноеувеличение прибавочной стоимости.

Если же, напротив, невозможно удлинить рабочий день за пределы 10 часов или принудить рабочих к большей интенсивности труда, то иногда возможно бывает сократить «необходимое» рабочее время. В нашем примере оно равнялось 6 часам, так как это время было необходимо для производства средств существования, которых требует поддержание рабочей силы на 1 день. Если эти средства существования могут быть произведены в более короткий срок, с меньшей затратой труда, то вместо 6 часов для этого, быть может, достаточно будет пяти, и из 10-часового рабочего дня останется вместо четырех, 5 часов для производства прибавочной стоимости; последняя увеличилась бы в таком случаеотносительно,по отношению к рабочему дню.

Чтобы осуществить такое относительное повышение прибавочной стоимости, товары, служащие для потребления рабочего класса, должны производиться в более короткое время. Это значит, другими словами, чтопроизводительность труда должна повыситьсятак, чтобы для производства того же количества товаров требовалось меньшее количество труда.

Для этого совершенно недостаточно, чтобы капитал овладевал процессом труда в его исторически унаследованной форме и увеличивал лишь его продолжительность. Необходим переворот в технических и общественных условиях процесса труда, а следовательно, и в самом способе производства, чтобы повысилась производительная сила труда, а вследствие этого понизилась стоимость рабочей силы и сократилась часть рабочего дня, необходимая для воспроизводства этой стоимости.

Чтобы понизилась стоимость рабочей силы, повышение производительности труда должно захватить те отрасли промышленности, продукты которых определяют стоимость рабочей силы, т. е. или уже принадлежат к числу обычных средств существования, или могут заменить последние. Сюда принадлежат не только те отрасли промышленности, которые производят самые средства существования, но и те, которые снабжают их средствами производства, – например, стоимость сапога определяется не только трудом сапожника, но и стоимостью кожи, смолы, дратвы и т. д. Напротив, повышение производительной силы в таких отраслях производства, которые не доставляют ни необходимых средств существования, ни средств производства для их изготовления, оставляет стоимость рабочей силы без перемены.

Когда отдельный капиталист путем повышения производительной силы труда удешевляет, например, рубашки, то он, быть может, вовсе и не задается целью соответственно понизить стоимость рабочей силы, однако лишь постольку, поскольку он в конце концов содействует этому результату, он содействует повышению общей нормы прибавочной стоимости.

Таким образом, внутреннее стремление и постоянная тенденция капитала состоит в повышении производительности труда с целью удешевить товары, а посредством этого удешевить и самого рабочего.

Так как один и тот же процесс удешевляет товары и увеличивает заключающуюся в них прибавочную стоимость, то этим самым разъясняется загадочный смысл того факта, что капиталист, заботящийся только о производстве меновой стоимости, все время старается понизить меновую стоимость своих товаров.

При капиталистическом производстве повышение производительной силы труда имеет целью сократить ту часть рабочего дня, которую рабочий употребляет на самого себя, и как раз для того, чтобы удлинить другую часть рабочего дня, в течение которой рабочий даром работает на капиталиста.

Глава 9
Переворот в способе производства, вызываемый капиталом²³

А) Кооперация

Капиталистическое производство начинается там, где тот же индивидуальный капитал дает занятие более значительному числу рабочих одновременно. Совместный труд значительного числа рабочих, объединенных в одном и том же помещении (или, если угодно, на одной и той же арене труда) для производства одного и того же сорта товаров, под руководством одного и того же капиталиста, и исторически, и логически образует исходный пункт капиталистического производства. Так, например, с точки зрения самого способа производства мануфактура в начале ее развития едва ли отличается от цеховой ремесленной промышленности чем-либо иным, кроме большего количества рабочих, одновременно занятых одним и тем же капиталом. Мастерская цехового мастера лишь расширяет свои размеры.

Итак, сначала разница чисто количественная. Однако же в известных границах отвоевывает себе место и разница по существу.

В любой отрасли промышленности данный индивидуальный рабочий, Петр или Павел, более или менее отклоняется от среднего рабочего. Такие индивидуальные отклонения взаимно погашаются и уничтожаются, раз мы берем значительное число рабочих. Английский писатель Эдмунд Берк (1729–1797) утверждает даже на основании своего практического опыта в качестве фермера, что все индивидуальные различия в труде исчезают уже при совместной работе пяти сельскохозяйственных батраков, – следовательно, пять первых попавшихся английских батраков рабочего возраста выполнят в течение данного промежутка времени совершенно такую же работу, как любые пять других английских батраков. Ясно, во всяком случае, что совокупный рабочий день значительного числа одновременно занятых рабочих представляет сам по себе среднюю величину. Если, например, капиталист дает занятие 12 рабочим, каждому по 12 часов, то для капиталиста это составляет рабочий день в 144 часа, и хотя труд каждого из этой дюжины рабочих более или менее отклоняется от среднего общественного труда, хотя каждый отдельный рабочий употребляет на одно и то же дело несколько больше или несколько меньше времени, тем не менее для капиталиста рабочий день каждого отдельного рабочего составляет одну двенадцатую часть совокупного рабочего дня в 144 часа. Напротив, если из этих 12 рабочих каждая пара получит занятие у мелкого мастера, то лишь случайно каждый из этих мастеров может произвести одинаковую сумму стоимости, а следовательно, и достигнуть общей нормы прибавочной стоимости. Неизбежно обнаружатся индивидуальные отклонения. Если рабочий употребляет на производство товара значительно больше времени, чем это общественно необходимо, то его труд не может считаться средним трудом. Из шести мастеров одни выручат меньше, другие больше прибавочной стоимости, чем это соответствует общей норме прибавочной стоимости. Отклонения уравновесятся для всего общества, но не для отдельного мастера. Даже при неизменном способе труда одновременное применение значительного числа рабочих вызывает революцию в вещественных условиях процесса труда. Постройки, в которых работает много людей, склады для сырого материала и т. п., сосуды, инструменты, аппараты и т. д., служащие одновременно или попеременно многим, потребляются теперь в процессе труда сообща. Их меновая стоимость ничуть не повышается вследствие усиленной эксплуатации их потребительной стоимости; они от этого стоят не дороже. И эта выгода растет вместе с величиной капитала. Комната, в которой работают 20 ткачей на 20 станках, должна быть поместительнее, чем комната, в которой работает самостоятельный ткач с двумя подмастерьями. Но постройка одной мастерской на 20 рабочих стоит дешевле, чем постройка 10 мастерских на 2 рабочих каждая, и вообще стоимость средств массового и концентрированного совместного производства растет медленнее, чем размеры этих средств производства и их полезный эффект.

Поэтому употребляемые совместно средства производства переносят меньшую долю своей стоимости на единицу продукта. Вместе с тем понижается и совокупная стоимость товара. Эта экономия (сбережение) в применении средств производства возникает лишь благодаря их совместному потреблению в процессе труда многих лиц даже в том случае, если многие рабочие объединены лишь пространственно, а не совместностью самого труда.

Экономия на средствах производства представляет вообще интерес с двоякой точки зрения. С одной стороны, поскольку она удешевляет товары и тем понижает стоимость рабочей силы. С другой стороны, поскольку она изменяет отношение прибавочной стоимости ко всему авансированному капиталу, т. е. к сумме стоимостей его постоянной и переменной составных частей. А так как при капиталистическом производстве условия труда противостоят рабочему как нечто самостоятельное, то и экономия на них представляется особой операцией, которая ничуть не касается рабочего и, следовательно, обособлена от методов, повышающих его индивидуальную производительность.

Та форма труда, при которой много лиц планомерно и совместно или сообща участвуют в одном и том же процессе труда или в разных, но связанных между собою процессах труда, называетсякооперацией.

Подобно тому как сила нападения эскадрона кавалерии или сила сопротивления полка пехоты существенно отличны от суммы тех сил нападения и сопротивления, которые способны развить отдельные кавалеристы и пехотинцы, точно так же и механическая сумма сил отдельных рабочих отлична от той общественной силы, которая развивается, когда много рук участвуют одновременно в выполнении одной и той же нераздельной операции, когда, например, требуется поднять тяжесть, вертеть ворот, убрать с дороги препятствие. Во всех таких случаях результат комбинированного труда или вовсе не может быть достигнут единичными усилиями, или может быть осуществлен лишь в течение гораздо более продолжительного времени, или же лишь в карликовом масштабе. Здесь дело идет не только о повышении индивидуальной производительной силы путем кооперации, но и о создании новой производительной силы, которая по самой своей сущности есть массовая сила.

«Если один человек вовсе не может, а 10 человек могут только с величайшим напряжением всех своих сил поднять тяжесть весом в тонну, то сто человек достигнут этого, действуя каждый лишь одним пальцем» (Betters J.Proposals for rising a college of industrie. London, 1696. P. 21).

Но и помимо той новой силы, которая возникает из слияния многих сил в одну общую, при большинстве производительных работ уже самый общественный контакт вызывает соревнование и своеобразное повышение жизненной энергии, увеличивающее индивидуальную дееспособность отдельных лиц. Вследствие этого 12 лиц в течение одного совместного рабочего дня в 144 часа произведут гораздо больше продукта, чем 12 изолированных рабочих, работающих по 12 часов каждый, или 1 рабочий в течение 12 последовательных дней труда. Причина этого заключается в том, что человек по самой своей природе есть животное если и не политическое, как думалАристотель,то, во всяком случае, общественное.

Хотя многие одновременно или совместно совершают одну и ту же или однородную работу, тем не менее индивидуальный труд каждого отдельного лица как часть совокупного труда может представлять различные фазы известного процесса труда, через которые обрабатываемый предмет, вследствие кооперации, пробегает быстрее. Так, например, если каменщики образуют последовательный ряд для того, чтобы передавать кирпичи от основания строящегося здания до его вершины, то каждый из них делает одно и то же, и тем не менее их отдельные операции представляют связанные между собой части одной общей операции, благодаря которым кирпич, пройдя через две дюжины рук коллективного рабочего, скорее доставляется на место, чем в том случае, если бы его переносили две руки единичного рабочего, то поднимающегося на леса, то спускающегося с них. Предмет труда пробегает то же самое пространство в более короткое время. С другой стороны, комбинированный труд осуществляется и в том случае, если, например, к постройке здания приступают одновременно с разных концов, хотя бы кооперирующие работники совершали при этом один и тот же или однородный труд. При комбинированном рабочем дне в 144 часа предмет труда подвергается обработке одновременно с разных сторон, так как комбинированный или коллективный рабочий имеет глаза и руки и спереди, и сзади, обладает в известной мере вездесущием. При этом совокупный продукт подвигается к своему окончанию быстрее, чем в двенадцать двенадцатичасовых рабочих дней более или менее изолированных рабочих, которые вынуждены приступать к предмету труда более односторонне. Здесь одновременно созревают пространственно различные части продукта.

Если процесс труда сложен, то уже один факт объединения значительной массы совместно работающих позволяет распределить различные операции между различными рабочими, следовательно, совершать их одновременно и таким образом сократить рабочее время, необходимое для изготовления совокупного продукта.

«Все вместе способствуют достижению результата, который усилиями одного человека вовсе не мог бы быть осуществлен. Один гребет, в то время как другой правит рулем, третий забрасывает сеть или бьет рыбу гарпуном, – и рыбная ловля дает результат, который не был бы возможен без такого объединения усилий» (Дестют де Tpacu.Traité de la volonté et de ses effets. Paris, 1826. С. 78).

Во многих отраслях производства бывают критические моменты, т. е. известные, определяемые самою природою рабочего процесса периоды времени, в течение которых необходимо должен быть достигнут определенный трудовой результат. Если требуется, например, остричь стадо овец или сжать и убрать известное количество моргенов хлеба, то количество и качество получаемого продукта зависит от того, будет ли данная операция начата и закончена в известный момент времени. Промежуток времени, в течение которого должен быть совершен процесс труда, предопределен здесь заранее, как, например, при ловле сельдей. Своевременное получение результата зависит здесь от одновременного применения многих комбинированных рабочих дней, размеры полезного эффекта – от числа рабочих; последнее, однако, всегда менее числа тех рабочих, которые, работая изолированно, смогли бы в течение того же самого времени произвести ту же самую работу. Недостаток в такого рода кооперации является причиной, почему на западе Соединенных Штатов ежегодно пропадает масса хлеба, а в тех частях Ост-Индии, где английское владычество разрушило старую общину, – масса хлопка.

Кооперация, с одной стороны, позволяет расширять пространственную сферу труда, и потому при известных процессах труда ее требует уже самое расположение предметов труда в пространстве; так, например, она необходима при осушительных работах, постройке плотин, оросительных работах по орошению, при проведении каналов, грунтовых, железных дорог и т. п. С другой стороны, кооперация позволяет относительно, т. е. по сравнению с масштабом производства, пространственно сузить область производства. Это ограничение пространственной сферы труда при одновременном расширении сферы его воздействия, позволяющее сберечь значительную часть непроизводительных издержек производства, порождается сосредоточением массы рабочих, слиянием различных процессов труда и концентрацией средств производства.

По сравнению с равновеликой суммой отдельных индивидуальных рабочих дней, комбинированный рабочий день производит большие массы потребительных стоимостей и уменьшает поэтому рабочее время, необходимое для достижения известного полезного эффекта. Как показывает наш обзор, такое повышение производительной силы труда возникает из самой кооперации.

Но наемные рабочие могут кооперировать лишь в том случае, если один и тот же капиталист применяет их одновременно, т. е. одновременно покупает их рабочие силы. Следовательно, совокупная стоимость этих рабочих сил или сумма заработной платы рабочих за день, неделю и т. д. должна уже находиться в кармане капиталиста раньше, чем сами эти рабочие силы будут объединены в процессе производства. Для того чтобы оплатить труд 300 рабочих сразу хотя бы за один только день, требуется большая затрата капитала, чем для того, чтобы оплачивать неделя за неделей труд меньшего числа рабочих в течение целого года. Таким образом, число кооперирующихся рабочих (или «масштаб кооперации») зависит прежде всего от величины того капитала, который отдельный капиталист может затратить на покупку рабочей силы.

И это относится не только к переменному, но и к постоянному капиталу. Например, затрата сырого материала для капиталиста, имеющего 300 рабочих, в 30 раз больше, чем затрата каждого из тридцати капиталистов, имеющих по 10 рабочих. Стоимость и масса того материала, из которого состоят совместно применяемые средства труда, растут, правда не в такой пропорции, как число занятых рабочих, однако они растут все же весьма значительно. Таким образом, концентрация значительных масс средств производства в руках отдельных капиталистов есть материальное условие кооперации наемных рабочих, и размеры кооперации (или «масштаб производства») зависят от степени этой концентрации.

Первоначально командование капитала над трудом представлялось лишь формальным следствием того, что рабочий трудится не для себя, а для капиталиста и, следовательно, под надзором капиталиста. С развитием кооперации многих наемных рабочих господство капитала становится необходимым для выполнения самого процесса труда, действительным условием производства. Команда капиталиста на поле производства делается теперь столь же необходимой, как команда генерала на поле сражения.

Всякий коллективный труд в расширенном масштабе нуждается в большей или меньшей степени в управлении, которое устанавливает гармонию между индивидуальными деятельностями и выполняет общие функции, возникающие из движения всего производственного тела, в отличие от движения его самостоятельных органов. Отдельный скрипач сам управляет собою, оркестр нуждается в дирижере. Функции управления, надзора и согласования делаются функциями капитала, как только подчиненный ему труд становится кооперативным. Но как специфическая функция капитала, функция управления приобретает известные характерные особенности.

Прежде всего, движущим мотивом и определяющей целью капиталистического процесса производства является возможно большее производство прибавочной стоимости и, следовательно, возможно большая эксплуатация рабочей силы капиталистом. Вместе с ростом массы одновременно занятых рабочих растет и их сопротивление, а следовательно, неизбежно растет и давление капитала, направленное на то, чтобы подавить это сопротивление. Точно так же, по мере того как растут размеры средств производства, противостоящих наемному рабочему, как чужая собственность, растет необходимость контроля над их целесообразным применением. Кроме того, кооперация наемных рабочих есть только результат деятельности капитала, применяющего этих рабочих одновременно. Связь их функций, их единство как производительного коллективного тела лежит вне их самих, в капитале, который их связывает и сдерживает вместе. Поэтому связь их работ противостоит им идеально как план, практически – как авторитет капиталиста, как власть чужой воли, подчиняющей их деятельность своим целям.

Таким образом, по форме своей капиталистическое руководство деспотично. По мере развития кооперации в широком масштабе и деспотизм этот развивает своеобразные, присущие ему формы. Капиталист освобождается от ручного труда, как только капитал его достигает той минимальной величины, при которой становится возможным капиталистическое производство в собственном смысле этого слова. Подобным же образом и функция непосредственного и постоянного надзора за отдельными рабочими и группами рабочих переходит затем к особой категории наемных работников. Подобно армии, масса рабочих, объединенная совместным трудом под командой одного и того же капитала, нуждается в промышленных обер-офицерах (директорах, управляющих) и унтер-офицерах (мастерах, надсмотрщиках, старших рабочих), распоряжающихся во время процесса труда от имени капитала.

Как видим, надзор и управление капитала процессом труда проистекает из двух источников: во-первых, из того, что всякий совместный труд требует управления; далее, из того, что этот совместный труд должен приносить капиталу прибавочную стоимость. Эти два случая мы должны хорошо различать и не смешивать между собой, если хотим правильно понять природу этих явлений.

Мы видели, что благодаря простому факту совместного труда многих рабочих вырастают новые производительные силы, а существующие увеличиваются. Эти преимущества возникают впервые в кооперации.

Но кооперация начинается лишь в процессе труда, а в процессе труда рабочие уже перестают принадлежать самим себе. Вступив в эту область, они сделались частью капитала. Поэтому та производительная сила, которую развивает рабочий в кооперации, есть производительная сила капитала. Она развивается безвозмездно, как только рабочий поставлен в определенные условия, а капитал как раз и ставит его в эти условия. Так как общественная производительная сила труда (т. е. производительная сила, возникающая при совместной работе с другими рабочими) ничего не стоит капиталу, так как, с другой стороны, она не развивается рабочим, пока его труд не принадлежит капиталу, то она кажется производительной силой, принадлежащей капиталу по самой его природе, присущей капиталу производительной силой.

В колоссальном масштабе значение простой кооперации обнаруживается в тех гигантских сооружениях, которые были воздвигнуты древними азиатскими народами, египтянами, этрусками и т. д. «В старые времена случалось, что эти азиатские государства за погашением расходов на свои гражданские и военные надобности оказывались обладателями некоторого избытка средств существования, который они могли употреблять на сооружение великолепных или общеполезных зданий. Благодаря тому, что в их власти находились рабочие руки почти всего неземледельческого населения, и благодаря тому, что исключительное право распоряжаться указанными избытками принадлежало монарху и жрецам, они располагали средствами для возведения тех мощных монументов, которыми они наполнили страну… При постановке колоссальных статуй и переноске огромных тяжестей, передвижение которых вызывает изумление, применялся почти исключительно человеческий труд самым расточительным образом. Для этого достаточно было большого числа рабочих и сосредоточения их усилий… Неземледельческие рабочие азиатской монархии могли внести в дело почти исключительно одни только свои физические индивидуальные силы, но самая их численность была силой, и мощь единого управления этими массами положила начало вышеупомянутым гигантским сооружениям. Только благодаря концентрации в руках одного или немногих лиц тех доходов, на счет которых жили рабочие, были возможны такого рода предприятия» (Джонс P.Textbook of Lectures etc. Hertford, 1852. Р. 77, 78). Эта власть азиатских и египетских царей или этрусских жрецов и т. п. перешла в современном обществе к капиталисту.

Те формы кооперации, господство которых в процессе труда мы находим на первых ступенях человеческой культуры, например у охотничьих народов или в земледельческих общинах Индии, покоятся, с одной стороны, на общем владении условиями производства, с другой стороны, на том, что отдельный индивидуум не порвал еще пуповины, связывающей его с племенем или общиной, и спаян с ним столь же тесно, как отдельная пчела с пчелиным ульем. То и другое отличает эти формы кооперации от кооперации капиталистической. Спорадическое (в единичных случаях) применение кооперации в крупном масштабе в античном мире, в Средних веках и современных колониях покоится на отношениях непосредственного господства и подчинения, обыкновенно на рабстве. Напротив, капиталистическая форма кооперации уже с самого начала предполагает свободного наемного рабочего, продающего свою рабочую силу капиталу. Однако исторически она развивается как противоположность крестьянскому хозяйству и самостоятельному ремесленному производству. По отношению к этим формам капиталистическая кооперация выступает не как особая историческаяформакооперации, но дело приобретает такой вид, как будто бы кооперация вообще являлась характерной для капиталистического процесса производства особенностью.

Одновременное применение значительного числа наемных рабочих в одном и том же процессе труда образует исходный пункт капиталистического производства. Таково первое изменение, претерпеваемое действительным процессом труда при его подчинении капиталу.

Б) Разделение труда и мануфактура²⁴

1. Двоякое происхождение мануфактуры

Кооперация, основанная на разделении труда, создает свою классическую формув мануфактуре,которая приблизительно с середины XVI столетия до последней трети восемнадцатого была господствующей формой капиталистического производства.

Мануфактура возникает двояким способом.

В первом случае в одной мастерской под командой одного и того же капиталиста объединяются рабочие разнообразных самостоятельных ремесел, в пределах которых протекает весь процесс выработки продукта вплоть до его окончательной зрелости. Так, например, карета была первоначально общим продуктом работ большого числа независимых ремесленников: каретника, шорника, портного, слесаря, медника, токаря, позументщика, стекольщика, маляра, лакировщика, позолотчика и т. д. Каретная мануфактура объединяет всех этих различных ремесленников в одной мастерской, где они совместно совершают свою работу. Конечно, карету нельзя позолотить раньше, чем она сделана. Но если одновременно производится много карет, то часть их может непрерывно подвергаться золочению, в то время как другая часть пробегает более ранние фазы процесса производства. Пока мы остаемся еще на почве простой кооперации, которая находит готовым свой человеческий и вещный материал. Но скоро наступает существенное изменение. Портной, слесарь, медник и т. д., раз он занимаетсятолькокаретным делом, теряет мало-помалу привычку, а вместе с тем и способность заниматься своим старым ремеслом в его полном объеме. С другой стороны, его односторонняя деятельность в пределах этой суженной сферы приобретает теперь наиболее целесообразные формы. Первоначально каретная мануфактура представляла комбинацию самостоятельных ремесел. Постепенно производство карет разделяется на различные частичные операции, каждая из которых кристаллизуется в виде исключительной функции рабочего-специалиста и совокупность которых выполняется союзом таких частичных рабочих. Подобным же образом суконная мануфактура и целый ряд других мануфактур возникли путем комбинирования различных ремесел под управлением одного и того же капитала.

Но мануфактура возникает и противоположным путем. Многие ремесленники, выполняющие одну и ту же или однородную работу, например делающие бумагу, шрифт или иголки, объединяются одним капиталистом в общей мастерской. Это кооперация в ее простейшей форме. Каждый из этих ремесленников (быть может, с одним или двумя подмастерьями) изготовляет весь товар, т. е. совершает последовательно различные операции, необходимые для его изготовления. Труд его сохраняет свой старый ремесленный характер. Однако внешние обстоятельства заставляют вскоре иначе использовать сосредоточение рабочих в одном помещении и одновременность их работ. Так, например, принимаются меры к тому, чтобы в течение данного времени было доставлено большее количество готового товара. Труд поэтому разделяется. Вместо того чтобы поручать одному и тому же ремесленнику последовательное выполнение различных операций, каждая из них поручается отдельному ремесленнику, и все они, таким образом, выполняются одновременно. Это случайное разделение повторяется, обнаруживает свои специфические преимущества и мало-помалу окостеневает в виде систематического разделения труда. Из индивидуального продукта самостоятельного ремесленника, выполняющего многие операции, товар превращается в общественный продукт союза ремесленников, каждый из которых выполняет непрерывно лишь одну и ту же частичную операцию.

2. Частичный рабочий и его орудие

Если мы рассмотрим дело поближе, то нам прежде всего будет ясно, что рабочий, выполняющий всю жизнь одну и ту же простую операцию, превращает все свое тело в ее автоматически односторонний орган и потому употребляет на нее меньше времени, чем ремесленник, совершающий попеременно целый ряд операций. Но комбинированный коллективный работник, образующий живой механизм мануфактуры, состоит исключительно из таких односторонних частичных рабочих. Таким образом, по сравнению с самостоятельным ремеслом здесь в течение более короткого времени производится больше продукта, т. е. производительная сила труда повышается. Самый метод данной частичной работы совершенствуется вследствие того, что она становится исключительной функцией определенного рабочего. Постоянное повторение одной и той же несложной операции и сосредоточение внимания в этой узкой области научают опытным путем достигать искомого полезного результата с наименьшей затратой силы. А так как все время различные поколения рабочих сталкиваются между собою на почве совместного труда в одних и тех же мануфактурах, то приобретенные указанным путем приемы технического искусства быстро укрепляются, накопляются и передаются новым поколениям.

Мануфактура, воспроизводя внутри мастерской и систематически развивая до крайних пределов то естественное разделение промышленного труда, которое она находит в обществе, тем самым создает виртуозность (мастерство) частичных рабочих.

«Муслин из Дакки по своей тонкости, ситцы и другие материи из Короманделя по своему великолепию и прочности красок никогда еще не были превзойдены. И тем не менее они производятся без капитала, без машин, без разделения труда, в их производстве не применяется ни один из тех методов, которые доставляют такие преимущества европейской фабрикации. Ткачеством занимается ремесленник-одиночка, изготовляющий ткань по заказу потребителей и работающий на станке самой простой конструкции, состоящем иногда из грубо сколоченных деревянных брусков. У него нет даже никакого приспособления для натягивания основы, и потому станок должен все время оставаться растянутым во всю свою длину; вследствие этого он так неуклюж и занимает так много места, что не помещается в хижине ткача, который совершает поэтому свою работу на открытом воздухе, прерывая ее при каждой неблагоприятной перемене погоды»²⁵.

Лишь унаследованная, накопленная из поколения в поколение, специальная сноровка сообщает индусу, как и пауку, его виртуозность. И все же по сравнению с большинством мануфактурных рабочих такой индусский ткач совершает очень сложный труд.

Ремесленник, совершающий один за другим различные частичные процессы, из которых складывается производство продукта, должен то переходить с места на место, то переменять инструменты. Переходы от одной операции к другой прерывают течение его труда и образуют, так сказать, поры (промежутки) в его рабочем дне. Эти поры спадаются, если он в течение целого дня непрерывно выполняет одну и ту же операцию, они исчезают в той же мере, в какой уменьшается изменчивость его операций. Повышение производительности труда вызывается здесь или увеличенной затратой рабочей силы в течение данного промежутка времени, т. е. растущей интенсивностью труда, или уменьшением непроизводительного потребления рабочей силы. А именно: всякий переход от покоя к движению требует некоторой затраты сил, которая компенсируется большею продолжительностью труда раз достигнутой нормальной быстроты. С другой стороны, непрерывная монотонность работы ослабляет напряженность внимания и подъем энергии, так как лишает рабочего того отдыха и возбуждения, которые создаются самым фактом перемены деятельности.

Однако производительность труда зависит не только от виртуозности работника, но также и от совершенства его орудий. Орудия одного и того же рода, например инструменты режущие, сверлящие, толкающие, ударяющие и т. д., употребляются в различных процессах труда, и, с другой стороны, в одном и том же процессе труда один и тот же инструмент служит для различных операций. Но с того момента, когда различные операции данного процесса труда обособились друг от друга, причем каждая частичная операция в руках частичного рабочего приняла возможно более совершенную, а следовательно, и исключительную форму, – с этого момента возникает необходимость изменений в орудиях, служивших ранее для различных целей. Направление этого изменения формы выясняется на опыте, который показывает, какие именно особые трудности представляет пользование орудиями в их неизменившейся форме. Дифференцирование (разделение на различные виды) и специализация рабочих инструментов характеризуют мануфактуру. В одном Бирмингеме изготовляется до 500 разновидностей молотков, причем не только каждый из них служит для особого производственного процесса, но зачастую данная совокупность разновидностей служит лишь для отдельных операций одного и того же процесса. Мануфактура упрощает, улучшает и умножает рабочие инструменты путем приспособления их к исключительным обособленным функциям частичных рабочих²⁶. Тем самым она создает материальные предпосылки машины, которая представляет комбинацию многих простых инструментов.

Частичный рабочий и его инструмент образуют простые элементы мануфактуры. Обратимся теперь к мануфактуре в ее целом.

3. Две основные формы мануфактуры: гетерогенная мануфактура и органическая мануфактура

Мануфактуры разделяются на две существенно различные основные формы, которые и при позднейшем превращении мануфактуры в крупную машинную промышленность играют совершенно неодинаковую роль. Этот двойной характер мануфактуры определяется самой природой продукта. Последний получается или путем чисто механического соединения самостоятельных частичных продуктов (гетерогенная мануфактура), или же со всей готовой формой обязан последовательному ряду связанных между собой процессов и манипуляций (органическая мануфактура).

Так, например, локомотив состоит более чем из 5000 самостоятельных частей. Он не может, однако, послужить примером собственно мануфактуры первого рода, так как является продуктом крупной промышленности. Но прекрасный пример дают нам часы, которые из индивидуального продукта нюрнбергского ремесленника превратились в общественный продукт целой массы частичных рабочих. Таковы: Rohwerkmacher, изготовитель часовых пружин, изготовитель циферблатов, изготовитель спиральных пружин, рабочий, вставляющий рубины, изготовитель стрелок, изготовитель часовой коробки, рабочий, нарезающий винты, золотильщик; есть много еще более дробных функций: рабочий, обрабатывающий колеса (причем опять-таки разделяется обработка латунных и стальных колес), Triebmacher, Zeigerwerkmacher, acheveur de pignon (укрепляет колеса в надлежащих частях механизма, полирует facettes и т. д.), Zapfenmacher, planteur de finissage (вставляет в механизм различные колеса и пружины), finisseur de barillet (вырезывает зубцы, расширяет отверстия до надлежащей величины, укрепляет установку), Hemmungmacher и, как подразделение этой отрасли в некоторых случаях, изготовитель цилиндров, изготовитель встречных колес, изготовитель маятников, изготовитель raquette (механизма, регулирующего часы), planteur d’échappement; далее: repasseur de barillet, полировщик стали, полировщик колес, полировщик винтов, рисовальщик цифр, Blattmacher (рабочий, покрывающий медь эмалью), fabricant de pendants (делает лишь кольца к часовой коробке), finisseur de charnière (вставляет латунный штифт в середину коробки и т. д.), faiseur de secret (вставляет пружину, открывающую крышку), гравер, ciseleur, полировщик часовой коробки и т. д., и т. д., наконец, repasseur, окончательно собирающий готовые часы и пускающий их в ход. Лишь немногие части часов проходят через различные руки, и в конце концов все эти разрозненные части собираются в одних руках, которые и сплачивают их в одно механическое целое.

Благодаря чисто внешнему отношению готового продукта к его разнородным составным частям в данном производстве, как и в других подобных ему, соединение многих частичных рабочих в одной мастерской наблюдается лишь случайно. Частичные работы, в свою очередь, могут выполняться в виде отдельных самостоятельных ремесел, что и имеет место в кантонах Ваадт и Невшатель, тогда как в Женеве, например, существуют крупные часовые мануфактуры, т. е. осуществляется непосредственная кооперация частичных рабочих под управлением одного капитала. Но и в этом последнем случае циферблаты, пружины и коробки редко изготовляются в самой мануфактуре. Комбинированный мануфактурный способ фабрикации выгоден здесь лишь в исключительных случаях, так как конкуренция между рабочими, работающими на дому, наибольшая, а раздробление производства на массу разнородных процессов почти исключает возможность совместного применения орудий труда; между тем при рассеянной в пространстве фабрикации капиталист избавляется от издержек на фабричные здания и т. п.²⁷ Надо заметить, однако, что положение и этих частичных рабочих, которые работают у себя на дому, но не на себя, а на капиталиста, совершенно отлично от положения самостоятельного ремесленника, работающего лишь на своих заказчиков²⁸.

Другой род мануфактуры, ее совершенная форма, производит продукты, которые пробегают связные фазы развития, последовательный ряд процессов; такова, например, мануфактура иголок, в которой проволока проходит через руки 72 и даже 92 специфических частичных рабочих.

Если мы рассматриваем определенное количество сырого материала, например тряпок на бумажной мануфактуре, проволоки на игольной мануфактуре, то окажется, что оно пробегает в руках различных частичных рабочих последовательный ряд фаз производства, пока наконец продукт не примет своей заключительной формы. Но если мы будем рассматривать мастерскую в целом, как совокупный механизм, то окажется, что сырой материал одновременно находится во всех фазах производства. Составленный из частичных рабочих совокупный рабочий одною частью своих многочисленных рук, вооруженных инструментами, тянет проволоку, между тем как другие его руки и инструменты в то же время выпрямляют эту проволоку, режут ее, заостряют концы и т. д. В результате в данный промежуток времени получается больше готового товара. Мануфактура достигает этой общественной организации процесса труда, лишь приковывая данного рабочего к одной и той же детали.

Так как частичный продукт каждого частичного рабочего является в то же время определенной ступенью развития одного и того же продукта, то один рабочий доставляет другому или одна группа другой их сырой материал. Результат труда одного образует исходный пункт труда другого. Рабочее время, необходимое для достижения искомого полезного эффекта, в каждом частичном процессе устанавливается опытом, и совокупный механизм мануфактуры покоится на предположении, что в данное рабочее время достигается данный результат. Лишь при этом условии различные дополняющие друг друга процессы труда могут непрерывно совершаться один рядом и одновременно с другим в пространстве и времени. Очевидно, что эта непосредственная взаимная зависимость отдельных работ, а следовательно, и рабочих вынуждает каждого из них употреблять на свою функцию лишь необходимое рабочее время, вследствие чего создается гораздо более высокая степень непрерывности, согласованности, правильности, порядка и особенно интенсивности труда, чем это имеет место в самостоятельном ремесле и даже в простой кооперации.

Различные операции требуют неодинакового времени для своего совершения и потому в равные промежутки времени дают различные количества частичных продуктов. Следовательно, раз каждый рабочий должен изо дня в день совершать одну и ту же операцию, то для различных операций необходимо различное число рабочих, притом строго соответствующее их взаимному соотношению, – например, в словолитне на 4 литейщиков требуется 2 отбивальщика и 1 полировщик, так как литейщик выливает в час 2000 букв, отбивальщик отбивает 4000 букв, а полировщик полирует 8000.

Раз для определенных размеров производства опытом установлено наиболее целесообразное числовое отношение между различными группами частичных рабочих, то расширить масштаб производства возможно, лишь взяв кратное от числа рабочих в каждой из этих отдельных групп. Так, например, в словолитне нельзя поставить и одного лишнего полировщика, не поставив в то же время двух новых отбивальщиков и четырех литейщиков. К этому присоединяется еще то обстоятельство, что известные работы один и тот же индивидуум может исполнять одинаково легко, совершаются ли они в больших или в малых размерах; таковы, например, труд высшего надзора, перемещение частичных продуктов из одной фазы производства в другую и т. д. Выделение этих работ в самостоятельные функции, выполняемые специальными рабочими, выгодно поэтому лишь при увеличении числа занятых в производстве рабочих; но такое увеличение должно одновременно затронуть все группы в той же самой пропорции.

Существуют мануфактуры, в которых каждая отдельная группа рабочих есть уже расчлененное рабочее тело. Возьмем для примера мануфактуру бутылок. Она распадается на три существенно различные фазы. Во-первых, подготовительная фаза: приготовление смеси из песка, извести и т. д., из которой получается стекло, и сплавление этой смеси в жидкую стеклянную массу. В этой первой, равно как и в заключительной фазе – удаление бутылок из печи, их сортировка, упаковка и т. д., – заняты различные частичные рабочие. Между этими двумя фазами находится производство бутылок в собственном смысле этого слова, т. е. переработка в бутылки жидкой стеклянной массы. У отверстия одной и той же печи работает целая группа, называемая в Англии «hole» (дыра) и состоящая из одного изготовителя бутылок, одного выдувальщика, одного сборщика, одного собиральщика, полировщика и одного установщика. Эти пять частичных рабочих образуют пять особых органов единого рабочего тела, которое может функционировать лишь в целом, т. е. лишь как непосредственная кооперация пяти человек. Все тело парализовано, раз не хватает одной из его пяти составных частей. Но одна и та же плавильная печь имеет несколько отверстий – в Англии, например, от 4 до 6, – при каждом из них имеется глиняный плавильный тигель с жидким стеклом, при каждом тигле занята группа из тех же самых пяти рабочих специалистов. Расчленение каждой отдельной группы покоится здесь непосредственно на разделении труда, тогда как союз между различными однородными группами представляет простую кооперацию, предназначенную для того, чтобы с большей экономией использовать одно из средств производства, в данном случае плавильную печь. Каждая такая печь с ее 4–6 группами образует как бы самостоятельную мастерскую для выделки стекла, и стеклянная мануфактура охватывает несколько мастерских подобного рода вместе с приспособлениями и рабочими для начальных и заключительных фаз производства.

Наконец, мануфактура может развиться в комбинацию различных мануфактур. Так, например, в Англии крупные стеклоделательные предприятия сами приготовляют для себя глиняные плавильные тигли, так как от достоинств последних существенно зависит, удастся или нет получение продукта. Мануфактура флинтгласа соединяется иногда с мануфактурой шлифования стекла и с латуннолитейной мануфактурой – последняя служит для изготовления металлических оправ к различным стеклянным предметам. В этом случае комбинированные мануфактуры образуют более или менее обособленные в пространстве отделы одной совокупной мануфактуры и в то же время независимые друг от друга процессы производства – каждый со своим собственным разделением труда. Несмотря на некоторые преимущества, представляемые комбинированной мануфактурой, последняя как таковая не достигает действительного технического единства. Это единство возникает лишь при превращении мануфактуры в машинное производство.

Мануфактурный период, быстро делающий уменьшение рабочего времени, необходимого для производства товаров, своим сознательным принципом, развивает в отдельных случаях употребление машин, особенно при некоторых элементарных подготовительных процессах, требующих для своего выполнения большего количества людей и большей затраты силы. Так, например, в бумажной мануфактуре скоро стали сооружать особые мельницы для перематывания тряпок, а при выплавке металлов – машинные толчеи для раздробления руды. Машина в ее самой элементарной форме завещана была еще Римской империей в виде водяной мельницы²⁹. Ремесленный период также оставил нам великие открытия: компас, порох, книгопечатание и автоматические (приводимые в движение механизмом) часы. Но и после этого машина все же продолжает в общем играть второстепенную роль по сравнению с разделением труда. Очень важную роль сыграло спорадическое применение машин в XVII столетии, так как оно дало великим математикам того времени практические опорные пункты и стимулы для создания современной механики.

Специфическим для мануфактурного периода механизмом остается сам коллективный рабочий, составленный из многих частичных рабочих. Различные операции, попеременно совершаемые производителем товара и сливающиеся в одно целое в процессе его труда, требуют от него напряжения различных способностей. В одном случае он должен развивать больше силы, в другом случае – больше ловкости, в третьем – больше внимательности и т. д., но один и тот же индивидуум не обладает всеми этими качествами в равной мере. После разделения различных операций и приобретения ими самостоятельного характера рабочие делятся, классифицируются и группируются сообразно их преобладающим способностям. Если, таким образом, природные особенности рабочих образуют ту почву, в которую пускает свои корни разделение труда, то, с другой стороны, мануфактура, раз она уже введена, развивает рабочие силы, по самой природе своей пригодные лишь к односторонним специфическим функциям. Собирательный рабочий обладает теперь всеми способностями производителя в одинаково высокой степени и в то же время тратит их самым целесообразным образом, так как каждый из своих органов в той форме, в какой они существуют в отдельных рабочих или группах рабочих, он применяет исключительно лишь для той работы, для какой они всего лучше подходят. Односторонность и даже прямые недостатки частичного рабочего составляют его достоинства, если мы будем рассматривать его как часть совокупного рабочего, – например, одностороннее развитие мускулов, искривление костей и т. п. Привычка к односторонней функции превращает его в орган, действующий с инстинктивной уверенностью, а связь совокупного механизма вынуждает его действовать с регулярностью отдельной части машины.

Так как различные функции совокупного рабочего могут быть проще и сложнее, грубее и тоньше, то его органы, индивидуальные рабочие силы, нуждаются в очень различных степенях образования и обладают поэтому очень различною стоимостью. Таким образом, мануфактура развивает иерархию (систему ступеней) рабочих сил, которой соответствует лестница заработных плат. Между тем каждый производственный процесс требует известных простых движений, одинаково доступных каждому человеку. И такие движения порывают теперь свою непостоянную связь с более содержательными моментами производственной деятельности и окостеневают в виде особых исключительных функций.

Мануфактура создает поэтому в каждом ремесле, которое она охватывает, класс так называемых необученных рабочих (неквалифицированных, таких, которые не приобрели какой-либо специфической ловкости), которых строго исключала ремесленная организация производства. Наряду с иерархическими степенями выступает простое деление рабочих на обученных и необученных. Для последних издержки обучения совершенно отпадают, для первых они, вследствие упрощения их функций, ниже, чем для ремесленников. В обоих случаях падает стоимость рабочей силы. Исключения наблюдаются постольку, поскольку разложение процесса труда создает новые связные функции, которые в ремесленном производстве совершенно отсутствовали или занимали более скромное место.

4. Разделение труда в мануфактуре и в обществе

Мы рассмотрели сначала происхождение мануфактуры, затем ее простые элементы – частичного рабочего и его орудие, – наконец, ее механизм в целом. Мы коснемся теперь вкратце отношения между мануфактурным разделением труда и общественным разделением труда, которое составляет общую основу всякого товарного производства.

Разделение труда в обществе и соответственное ограничение индивидуума сферой определенной профессии имеет, как и разделение труда внутри мануфактуры, две противоположные исходные точки развития. В пределах семьи – а с дальнейшим развитием в пределах рода – естественное разделение труда возникает вследствие половых и возрастных различий, т. е. на чисто физиологической почве, и оно расширяет свой материал с расширением общественной жизни, с ростом населения, особенно же с появлением конфликтов между различными родами и подчинением одного рода другими. С другой стороны, обмен продуктами возникает в тех пунктах, где приходят в соприкосновение различные семьи, роды, общины, потому что в начале человеческой культуры не отдельные индивидуумы, а семьи, роды и т. д. вступают между собой в сношения как самостоятельные единицы. Различные общины находят различные средства производства и различные средства существования среди окружающей их природы. Это те естественно выросшие различия, которые при соприкосновении общин вызывают взаимный обмен продуктами, а следовательно, постепенное превращение этих продуктов в товары. Обмен не создает различия между отраслями производства, но устанавливает связь между различными отраслями и превращает их в более или менее зависимые друг от друга отрасли совокупного общественного производства. Здесь общественное разделение труда возникает путем обмена между первоначально различными, но независимыми друг от друга отраслями производства.

Основой всякого развитого разделения труда, осуществляющегося путем товарного обмена, является отделение города от деревни. Можно сказать, что вся экономическая история общества резюмируется в движении этой противоположности, на которой мы не будем, однако, здесь долее останавливаться.

Так как производство и обращение товаров являются общей предпосылкой капиталистического способа производства, то мануфактурное разделение труда требует уже достигшего известной степени зрелости разделения труда внутри общества. Наоборот, мануфактурное разделение труда, в свою очередь, оказывает влияние на общественное разделение труда, развивая и расчленяя его дальше. По мере дифференцирования инструментов труда все более и более дифференцируются и те отрасли производства, в которых эти инструменты изготовляются. Когда производство, построенное по мануфактурному типу, распространяется на какую-либо отрасль промышленности, которая до сих пор была связана с другими как главная или побочная и выполнялась теми же самыми производителями, то немедленно происходит разделение и взаимное обособление. Если мануфактура овладевает отдельной ступенью производства данного товара, то различные ступени его производства становятся самостоятельными промыслами. Территориальное разделение труда, прикрепляющее определенные отрасли производства к определенным областям страны, получает новый толчок благодаря мануфактурному производству, эксплуатирующему всякого рода особенности. В мануфактурный период богатый материал разделению труда внутри общества доставляется расширением мирового рынка и колониальной системой – причем и то и другое входит в круг общих предпосылок общественного разделения труда.

Таким образом, разделение труда внутри мануфактуры было продолжением того разделения труда, которое наблюдалось уже на заре истории и до мануфактуры достигло наивысшего развития в ремесле. Понятно, что новое разделение труда, вызванное капиталом, обнаруживало многочисленные взаимодействия и сходства со старым. Несмотря на это, оба они – т. е. то, известное уже в течение веков разделение труда, которое, например, делило людей на различные ремесла, и введенное впервые капиталом разделение труда внутри одной и той же мастерской, – существенно различны между собой.

Все ярче это сходство выступает, без сомнения, там, где внутренняя связь охватывает собою различные отрасли производства. Так, например, скотовод производит шкуры, кожевник превращает их в кожи, сапожник превращает кожу в сапоги. Каждый производит здесь лишь полуфабрикат, а окончательная, готовая форма последнего есть комбинированный результат этих отдельных работ. Сюда присоединяются еще различные отрасли труда, доставляющие скотоводу, кожевнику и сапожнику их средства производства. Но что устанавливает связь между независимыми работами скотовода, кожевника и сапожника? То обстоятельство, что каждый из их продуктов есть товар. Напротив, что характеризует разделение труда в мануфактуре? То обстоятельство, что частичный рабочий не производит товара. Лишь совокупный продукт частичных рабочих превращается в товар. Общее разделение труда внутри общества обслуживается куплей и продажей продуктов различных отраслей труда; связь между частичными работами мануфактуры устанавливается при помощи продажи различных рабочих сил одному и тому же капиталисту, который употребляет их как комбинированную рабочую силу. Мануфактурное разделение труда предполагает концентрацию (сосредоточение) средств производства в руках одного капиталиста, общественное разделение труда требует раздробления средств производства между многими независимыми друг от друга товаропроизводителями. В мануфактуре железный закон строго определенных пропорций и отношений распределяет рабочие массы между различными функциями; наоборот, прихотливая игра случая и произвола определяет собою распределение товаропроизводителей и средств их производства между различными отраслями общественного труда. Мануфактурное разделение труда предполагает безусловный авторитет капиталиста по отношению к рабочим, которые образуют простые члены принадлежащего ему совокупного механизма; общественное разделение труда противопоставляет друг другу независимых товаропроизводителей, не признающих никакого иного авторитета, кроме конкуренции, кроме того принуждения, которое является результатом борьбы их взаимных интересов. Поэтому то же самое буржуазное сознание, которое прославляет как организацию труда, повышающую его производительные силы, мануфактурное разделение труда, пожизненное прикрепление работника к какой-нибудь одной операции и безусловное подчинение частичного рабочего власти капитала, – это же самое буржуазное сознание с одинаковой горячностью поносит всякий сознательный общественный контроль и регулирование общественного процесса производства как покушение на неприкосновенные права собственности, свободы и самоопределяющегося «гения» индивидуального капиталиста. Весьма характерно, что вдохновенные апологеты фабричной системы не находят против всеобщей организации общественного труда возражения более сильного, чем указание, что такая организация превратила бы все общество в фабрику.

Цеховые законы, строго ограничивая число подмастерьев, которым имел право давать работу один мастер, тем самым планомерно препятствовали превращению цеховых мастеров в капиталистов. Равным образом, мастер мог держать подмастерьев исключительно в том ремесле, мастером которого он сам был. Цех ревностно охранял себя от всяких посягательств со стороны купеческого капитала – этой единственной свободной формы капитала, противостоявшей цехам. Купец мог купить всякие товары, но не труд в качестве товара. Его терпели лишь в роли скупщика продуктов ремесла. Если внешние обстоятельства вызывали прогрессирующее разделение труда, то существующие цехи расщеплялись на подвиды или же наряду с существующими основывались новые цехи, однако без объединения различных ремесел в одной и той же мастерской. Таким образом, хотя обособление, изолирование и развитие отдельных отраслей труда цеховыми организациями послужило материальной предпосылкой мануфактурного периода, тем не менее сами цеховые организации исключали возможность мануфактурного разделения труда. В общем и целом рабочий срастался со своими средствами производства настолько же тесно, как улитка с раковиной, и, следовательно, недоставало первой предпосылки мануфактуры: обособления средств производства, противостоящих рабочему в качестве капитала.

В то время как разделение труда в целом обществе – совершается ли оно при посредстве товарного обмена или независимо от него – принадлежит самым различным социально-экономическим формациям,мануфактурное разделение труда есть совершенно специфическое создание капиталистического способа производства.

5. Капиталистический характер мануфактуры

После того как мануфактура уже введена, каждый отдельный успех разделения труда требует наличности более крупного капитала в руках отдельных капиталистов. В самом деле, как мы видим, минимальное количество рабочих, которых должен применять единичный капиталист, предписывается ему теперь наличным разделением труда (припомним пример со словолитней: на одного полировщика приходится два отбивальщика и четыре литейщика; капиталист должен поставить, по крайней мере, этих семерых человек, если он вообще хочет пустить в ход свою словолитню. А чтобы расширить предприятие, ему требуется, по крайней мере, еще семеро душ). Но вместе с тем необходимо соответствующее умножение средств труда и материалов труда, строений, печей и т. д., особенно же сырья, которое должно расти гораздо быстрее числа рабочих. В самом деле, вследствие расширения производства растет производительная сила труда, а следовательно, в течение того же времени и тем же количеством рабочих перерабатывается тем большее количество сырья. Последнее должно находиться в распоряжении капиталиста. Следовательно, в той же мере, как растет мануфактура, наличные средства существования и средства производства данного общества должны становиться капиталом, находящимся в руках капиталистов. «Еще недостаточно того, чтобы в обществе имелись средства существования и производства, необходимые для дальнейшего разделения труда; необходимо, кроме того, чтобы они скопились в руках предпринимателей в достаточно значительных массах, позволяющих вести производство в крупном масштабе… По мере того как развивается разделение труда, неизменное число занятых рабочих требует все более значительного капитала в виде орудий, сырых материалов и т. д.» (Шторх.Cours d’Economie Politique. Paris. T. I. Р. 250–251).

Подобно простой кооперации, и мануфактура вызвана к жизни капиталом. Вследствие этого производительная сила, возникающая из сочетания различных работ, представляется производительной силой капитала. Однако между простой кооперацией и мануфактурой есть существенная разница. В то время как простая кооперация оставляет способ производства отдельных лиц, вообще говоря, неизменным, мануфактура в корне революционизирует его и всецело подчиняет себе индивидуальную рабочую силу. Она превращает рабочего в урода, искусственно культивируя в нем одну только специальную способность и подавляя весь остальной мир производительных задатков и дарований; она утилизирует рабочего, как утилизируется скот в государствах Ла-Платы, где убивают животное только для того, чтобы получить его шкуру или его сало. Не только отдельные частичные работы распределяются между различными индивидуумами, но и сам индивидуум разделяется, превращается в автоматическое орудие данной частичной работы, и таким образом осуществляется на деле пошлая басня Менения Агриппы, которая изображает человека в виде частицы его собственного тела. Если первоначально рабочий продает свою рабочую силу капиталу, потому что у него нет материальных средств для производства товара, то теперь самая его индивидуальная рабочая сила не может быть использована до тех пор, пока она не запродана капиталу. Она способна функционировать лишь в связи с другими, а эта связь осуществляется лишь после продажи, в мастерской капиталиста. Неспособный по своим естественным дарованиям делать что-либо самостоятельно, мануфактурный рабочий развертывает производительную деятельность уже только как придаток мастерской капиталиста. «Работник, владеющий своим ремеслом во всем его объеме, может везде заниматься производительной деятельностью и добывать себе средства к существованию; наоборот, мануфактурный рабочий представляет только аксессуар, который отдельно от своих товарищей не обладает ни способностью к труду, ни необходимой для этого самостоятельностью, и вынужден принимать те условия, которые работодателю угодно будет ему предложить» (Шторх.Cours d’Economie Politique. Paris. T. I. С. 204).

Все те познания, понимание и воля, которые развивает в себе самостоятельный крестьянин или ремесленник хотя бы и в малом масштабе, все это в мануфактуре требуется лишь от мастерской в целом. Частичные рабочие теряют духовные потенции (движущие силы) производства, которые сосредоточиваются в протитовес им в капитале. Мануфактурное разделение труда приводит к тому, что духовные потенции материального процесса производства отнимаются у рабочих и противопоставляются им как чужая собственность и порабощающая их сила. Этот процесс отделения начинается с простой кооперации, где капиталист в противовес отдельному рабочему представляет единство и волю общественно трудового тела. Он развивается далее в мануфактуре, низводящей рабочего до степени частичного рабочего. Он завершается в крупной промышленности, которая отделяет от рабочего науку как самостоятельную производственную силу и заставляет ее служить капиталу.

В мануфактуре обогащение совокупного рабочего, а следовательно, и капиталаобщественными,производительными силами обусловлено обеднением рабочего индивидуальнымипроизводительными силами. «Невежество есть мать промышленности, как и суеверий. Сила размышления и воображения подвержена ошибкам; но привычка двигать определенным образом рукой или ногой не зависят ни от того ни от другого. Поэтому мануфактуры лучше всего процветают там, где наиболее подавлена духовная жизнь, так что мастерская может рассматриваться как машина, части которой составляют люди» (Фергюсон А.История гражданского общества. Эдинбург, 1767. Ч. IV, отд. 1, с. 280). И в самом деле, в половине XVIII в. некоторые мануфактуры предпочитали употреблять полуидиотов для производства известных простых операций, составлявших, однако, фабричную тайну.

Английский ученый Адам Смит в своем произведении «Богатство народов» (1776. Кн. V, гл. 1, отд. 2) ярко изображает духовное калечение рабочего вследствие мануфактуры.

«Духовное развитие значительного большинства людей, – говорит А. Смит, – неизбежно определяется их повседневными занятиями. Человек, затративший всю свою жизнь на отправление немногих простых операций <…> не имел случая упражнять свой разум… Он бывает обыкновенно настолько тупым и невежественным, насколько это возможно для человеческого существа».

Но и тело частичного рабочего калечится, и, таким образом, мануфактура впервые доставила материал и стимул к изучению профессиональных болезней.

«Рассечение человека называется казнью, если он получил смертный приговор, убийством, если он не приговорен судом к смерти. Рассечение труда есть убийство народа» (Д. Уркарт. Лондон, 1855).

Вырастая первоначально в некотором роде сама собой, из потребностей труда, мануфактура – т. е. совместная работа, основывающаяся на разделении труда, – как только она оказывается некоторым образом укрепившейся и распространившейся, сознательно и планомерно применяется капиталистами и развивается ими дальше. История мануфактуры в собственном смысле этого слова показывает, каким образом характерное для нее разделение труда приобретает целесообразные формы, сначала чисто эмпирически, как бы за спиною действующих лиц, а затем, подобно цеховому ремеслу, стремится закрепить раз найденную форму в виде традиции, переходящей от одного поколения к другому, и, в отдельных случаях, упрочить их на целые века. Если эта форма изменяется, то, за исключением совершенно второстепенных перемен, – всегда лишь под влиянием революции в орудиях труда. Современная мануфактура – я не говорю здесь о крупной промышленности, покоящейся на применении машин, – или находит свои элементы уже в готовом виде, хотя бы и рассеянными, – например, мануфактура платья в тех крупных городах, где она возникает, – и ей приходится только собрать эти рассеянные члены, или же принцип разделения бросается в глаза сам собою, требуя просто передачи отдельных операций ремесленного производства (например, в переплетном деле) особым частичным рабочим. В таких случаях не требуется и недели опыта, чтобы найти надлежащую пропорцию между числом рук, необходимых для отправления каждой функции³⁰.

Мануфактурное разделение труда создает, следовательно, определенную организацию общественного труда и вместе с тем развивает новую, общественную производительную силу труда. Как специфически капиталистическая форма производства – а на той исторической основе, на которой оно возникает, оно может развиваться только в капиталистической форме – оно есть лишь особый метод производить за счет рабочего относительную прибавочную стоимость или усилить самовозрастание капитала. Оно не только развивает общественную производительную силу труда для капиталиста, а не для рабочего, но и развивает ее путем изуродования индивидуального рабочего. Оно создает новые условия господства капитала над трудом. Поэтому, если, с одной стороны, оно является историческим прогрессом, то, с другой стороны, оно есть орудие цивилизованной и утонченной эксплуатации.

Политическая экономия, которая становится настоящей наукой лишь в мануфактурный период, рассматривает, вообще говоря, общественное разделение труда лишь как средство с тем же количеством труда произвести больше товара, следовательно, удешевить товары и ускорить накопление капитала. В противоположность этому подчеркиванию количественной стороны дела и меновой стоимости писатели классической древности обращают внимание исключительно на качественную сторону и потребительную стоимость. Вследствие разделения общественных отраслей производства товары изготовляются лучше, различные склонности и таланты людей получают возможность найти себе надлежащую сферу проявления, а без ограничения сферы деятельности нельзя ни в одной области совершить ничего замечательного.

В собственно мануфактурный период, т. е. в период, когда мануфактура была господствующей формой капиталистического способа производства, полное осуществление присущих ей тенденций наталкивается на разнообразные препятствия. Хотя мануфактура создает, как мы видели, наряду с иерархическим расчленением рабочих простое разделение их на обученных и необученных, число последних остается весьма ограниченным. Хотя мануфактура приспособляет отдельные операции к различным степеням зрелости и силы рабочих и, следовательно, толкает к эксплуатации женщин и детей, тем не менее эта тенденция, вообще говоря, терпит крушение благодаря привычкам и сопротивлению взрослых рабочих мужчин. Хотя разложение ремесленной деятельности на частичные операции понижает издержки обучения, а потому и стоимость рабочего, тем не менее для более трудных детальных работ длительный срок обучения остается необходимым и ревностно охраняется рабочими даже там, где он излишен. Мы видим, например, что в Англии законы об ученичестве с их семилетним сроком обучения сохраняют полную силу до конца мануфактурного периода и уничтожаются лишь под натиском крупной промышленности.Так как ремесленное искусство остается основой мануфактуры,то капиталу постоянно приходится бороться с нарушением субординации со стороны рабочих. Поэтому в течение всего мануфактурного периода не прекращаются жалобы на недисциплинированность рабочих. Начиная с XVI столетия и вплоть до возникновения крупной промышленности капиталу не удавалось подчинить себе все то рабочее время, каким располагает мануфактурный рабочий; вместе с эмиграцией или иммиграцией рабочих мануфактурам приходилось покидать одну страну, чтобы переселиться в другую; уже одни эти факты говорят нам больше, чем целые библиотеки.

Вместе с тем мануфактура не могла ни охватить общественное производство во всем его объеме, ни преобразовать его в самой его основе.

Одним из наиболее совершенных созданий мануфактуры была мастерская для производства самых орудий труда, особенно сложных механических аппаратов. Этот продукт мануфактурного разделения труда, в свою очередь, производилмашины.Вместе с тем пали те преграды, которые еще ставила господству капитала зависимость продукта от личных способностей рабочего.

В) Машины и крупная промышленность³¹

1. Развитие машин

Подобно всем другим методам развития производительной силы труда, машины, применяемые капиталом, должны удешевлять товары, сокращать ту часть рабочего дня, которую рабочий употребляет на самого себя, и таким образом удлинять другую часть его рабочего дня, которую он даром отдает капиталисту. Машины – средство производства прибавочной стоимости.

В мануфактуре исходной точкой переворота в способе производства служитрабочая сила,в крупной промышленности – средство труда.Поэтому прежде всего необходимо исследовать, чем отличается машина от ремесленного инструмента.

Математики и механики говорят, что орудие есть простая машина, а машина есть сложное орудие. Они не видят никакого существенного различия между ними. Действительно, каждая машина состоит из простых орудий, каковы бы ни были их изменения и сочетания. Однако с экономической точки зрения это определение совершенно непригодно, потому что исторический элемент в нем отсутствует. С другой стороны, различие между орудием и машиной хотят открыть в том, что при орудии движущей силой служит человек, а движущая сила машины – сила природы, отличная от человеческой силы, например животное, вода, ветер и т. д. Но тогда запряженный быками плуг был бы машиной, а применявшийся в XVIII в. круговой ткацкий станок Клауссена, который приводится в движение рукой одного рабочего и делает 96 000 петель в минуту, был бы простым орудием. Мало того, один и тот же ткацкий станок был бы орудием, если он приводится в движение рукой, и машиной, если приводится в движение паром. Так как применение животной силы представляет одно из древнейших изобретений человечества, то оказалось бы, что машинное производство предшествовало ремесленному производству.

Всякая вполне развитая машина состоит из трех существенно различных частей: двигательного механизма, трансмиссии (передаточного механизма), наконец, исполнительного механизма или собственно рабочей машины. Двигательный механизм действует как движущая сила всей машины. Он или сам порождает свою двигательную силу, как, например, паровая машина, калорическая машина (действующая нагретым воздухом), электромагнитная машина и т. д., или же получает импульс извне, от какой-либо готовой силы природы, как водяное колесо, крыло ветряной мельницы и т. д. Передаточный механизм, состоящий из маховых колес, подвижных валов, зубчатых колес, эксцентриков, стержней, передаточных лент, ремней, промежуточных приспособлений и принадлежностей самого различного рода, регулирует движение, изменяет, если это необходимо, его форму, например превращает из перпендикулярного в круговое, распределяет его и переносит на исполнительные механизмы. Обе эти части механизма существуют только затем, чтобы привести в движение исполнительный механизм, благодаря чему последний охватывает предмет труда и целесообразно изменяет его.Промышленная революция XVIII в. исходит как раз от этой части машины – от исполнительного механизма.И теперь он снова и снова является исходным пунктом переворотов во всех случаях, когда ремесленное или мануфактурное производство превращается в машинное.

Если мы присмотримся ближе к исполнительному механизму, или собственно рабочей машине, то мы в общем и целом увидим в ней, хотя часто и в очень измененной форме, все те же аппараты и орудия, которыми работает ремесленник и мануфактурный рабочий. Или вся машина представляет лишь более или менее измененное механическое издание старого ремесленного инструмента, как в случае с механическим ткацким станком, или прилаженные к корпусу рабочей машины действующие органы являются старыми знакомыми, как веретена у прядильной машины, спицы у чулочно-вязальной машины, пилы у лесопильной машины, ножи у резальной машины и т. д. Итак, исполнительный механизм – это такой механизм, который, получив соответствующее движение, совершает своими орудиями те самые операции, которые раньше рабочий совершал подобными же орудиями. Исходит ли движущая сила от человека или же, в свою очередь, от машины – это ничего не изменяет в существе дела.После того как орудие, в собственном смысле слова, воздействующее на сырье, перешло из рук человека к механизму, просто орудие становится машиной.Различие с первого же взгляда бросается в глаза, хотя бы источником (движущей силы) все еще оставался сам человек. Количество рабочих инструментов, которым человек может действовать одновременно, ограничено количеством органов его тела. В Германии как-то сделали попытку заставить прядильщика двигать два прядильных колеса, т. е. работать одновременно обеими руками и обеими ногами. Но это требовало слишком большого напряжения. Позже изобрели прялку с двумя веретенами. Но такие прядильщики-виртуозы, которые могли бы одновременно прясть две нитки, встречались почти так же редко, как двухголовые люди. Напротив, «дженни» уже с самого своего появления прядет 12–18 веретенами, чулочно-вязальная машина разом вяжет многими тысячами спиц и т. д. Таким образом, количество орудий, которым одновременно действует одна и та же рабочая машина, с самого начала эмансипируется от тех ограничений, которым подчинено ручное орудие рабочего.

Даже паровая машина в том виде, как она была изобретена в конце XVII в., в мануфактурный период, и просуществовала до начала 80-х гг. XVIII в., не вызвала никакой промышленной революции. Наоборот, именно создание рабочих машин и выдвинуло необходимость паровой машины.

Рабочая машина, от которой исходит промышленная революция, заменяет рабочего, действующего одновременно только одним орудием, таким механизмом, который разом оперирует массой одинаковых или однородных орудий и приводится в действие одной двигательной силой, какова бы ни была форма последней.

Увеличение размеров рабочей машины и количества ее одновременно действующих орудий требует более крупного двигательного механизма, а этот механизм нуждается для преодоления своего собственного сопротивления в более мощной двигательной силе, чем человеческая, не говоря уже о том, что человек представляет крайне несовершенное средство для производства равномерного и непрерывного движения. Теперь силы природы могут заменить его и как двигательную силу, а при этом один двигательный механизм может приводить в движение много рабочих машин одновременно.

Механические станки, паровые машины и т. д. появились раньше, чем появился рабочий, исключительное занятие которого состоит в производстве паровых машин, механических станков и т. д. точно так же, как человек носил одежду раньше, чем появились портные. Но изобретения XVIII в. (Вокансона, Аркрайта, Уатта и т. д.) могли получить осуществление только благодаря тому, что эти изобретатели нашли значительное количество искусных механических рабочих, уже подготовленных мануфактурным периодом. С увеличением числа изобретений и возрастанием спроса на вновь изобретенные машины все более развивалось, с одной стороны, распадение фабрикации машин на многочисленные отрасли, с другой стороны, разделение труда внутри машиностроительных мануфактур. Таким образом, мы открываем здесь в мануфактуре непосредственную техническую основу крупной промышленности. Она производила машины, при помощи которых крупная промышленность положила конец ремесленному и мануфактурному производству в тех отраслях производства, которыми они прежде всего овладели. Следовательно, машинное производство первоначально возникло на несоответствующем ему материальном базисе. Развитие крупной промышленности парализовалось до тех пор, пока ее характерное средство производства – сама машина – была обязана своим существованием индивидуальной силе и индивидуальному искусству, т. е. пока она зависела от тех мускульной силы, верности глаза и виртуозности рук, с которыми частичный рабочий мануфактуры или ремесленник оперирует своим карликовым инструментом. Не говоря о дороговизне машин как следствии такого способа их происхождения, – дальнейшее расширение промышленности, которая приобрела уже машинный характер, и проникновение машин в новые отрасли производства всецело зависели благодаря этому от такого условия, как возрастание этой категории рабочих, которая вследствие полуартистического характера ее занятий может увеличиваться не скачками, а лишь постепенно. Но на известной ступени развития крупная промышленность попадает и в техническое противоречие со своим ремесленным и мануфактурным базисом. Перед машиностроением выросли задачи, которых мануфактура не могла разрешать. Мануфактура не могла бы создать таких машин, как, например, современный типографский станок, современный паровой ткацкий станок и современная чесальная машина.

Переворот в способе производства, совершавшийся в одной сфере промышленности, обусловливает такой же переворот в других сферах. Так, например, машинное прядение выдвинуло необходимость машинного ткачества, а оба вместе сделали необходимой механико-химическую революцию в белильном, ситцепечатном и красильном производствах. Таким же образом, с другой стороны, революция в бумагопрядильном производстве вызывала изобретение gin’a – машины для отделения хлопчатобумажных волокон от семян, благодаря чему только и сделалось возможным производство хлопка в необходимом теперь крупном масштабе. А революция в способе производства промышленности и земледелия сделала необходимой революцию в общих условиях общественно-производственного процесса, т. е. в средствах сношений и транспорта. Средства транспорта и сношений, завещанные мануфактурным периодом, скоро превратились в невыносимые путы для крупной промышленности с ее лихорадочным темпом производства, ее массовыми размерами, с ее постоянным перебрасыванием масс капитала и рабочих из одной отрасли производства в другую и с созданными ею новыми связями, расширяющимися в мировой рынок. Не говоря уже о парусном судостроении, претерпевшем полный переворот, в деле сношений и транспорта совершилось поэтому при помощи системы речных пароходов, железных дорог, океанских пароходов и телеграфов постепенное приспособление к крупнопромышленному способу производства. Но огромные массы железа, которые приходилось теперь ковать, сваривать, резать, сверлить и формовать, в свою очередь, требовали таких циклопических машин, создать которые мануфактурное машиностроение было не в силах.

Итак, крупная промышленность должна была распространиться и на машиностроение, должна была производить машины машинами.

Если в машине, применяемой к машиностроению, мы рассмотрим ту часть, которая составляет собственно рабочую машину, то мы опять увидим перед собою ремесленный инструмент, только в циклопических размерах, – например, исполнительный механизм сверлильной машины – это огромный бурав, который приводится в движение паровой машиной и без которого, в свою очередь, не могли бы быть произведены цилиндры больших паровых машин и гидравлических прессов. Механический токарный станок – циклопическое воспроизведение обыкновенного ножного токарного станка; строгальная машина – железный плотник, обрабатывающий железо тем же орудием, как плотник обрабатывает дерево; орудие, которое на лондонских кораблестроительных верфях режет железо на пластины, – это гигантская бритва; орудие машины, которая режет железо, как ножницы портного режут сукно, – это чудовищные ножницы, а паровой молот действует головкой обыкновенного молотка, но такого веса, что им не мог бы взмахнуть сам Тор. Например, один из таких паровых молотов весит более 6 тонн и падает перпендикулярно с высоты в 7 футов на наковальню весом в 36 тонн. Он играючи превращает в порошок гранитную глыбу, но не менее пригоден и к тому, чтобы вбить гвоздь в мягкое дерево рядом легких ударов.

В простой кооперации и даже кооперации, усовершенствованной разделением труда, вытеснение обособленного рабочего коллективным все еще представляется более или менее случайным.Машина же(за некоторыми исключениями, о которых будет упомянуто позже), безусловно, требует обобществленного труда,т. е. планомерного и совместного труда многих лиц. Самая природа труда делает теперь планомерную совместную работу технической необходимостью.

2. Стоимость, отдаваемая машиной продукту

Мы видели, что производительные силы, возникающие из кооперации и разделения труда, ничего не стоят капиталу. Естественные силы, как пар, вода и т. д., тоже ничего не стоят. Но как человеку для дыхания необходимы легкие, так он нуждается в «создании человеческой руки», для того чтобы производительно потреблять эти естественные силы. Для эксплуатации двигательной силы воды необходимо водяное колесо, для эксплуатации упругости пара – паровая машина. С наукой дело обстоит так же, как с естественными силами. Раз закон отклонения магнитной стрелки в области действия электрического тока или закон намагничивания железа действием электрического тока, обегающего вокруг железа, открыты, они уже не стоят ни гроша. Если, таким образом, с первого же взгляда ясно, что крупная промышленность, овладев колоссальными силами природы и естествознанием, должна была чрезвычайно повысить производительность труда, то далеко не так ясно, не покупается ли это повышение производительной силы более значительным увеличением затраты труда. Подобно постоянному капиталу вообще, машина не создает никакой стоимости, но переносит на продукт свою собственную стоимость. Но несомненно ведь, что машина и система машин, характерное средство труда крупной промышленности, представляют несравненно большую стоимость, чем средства труда в ремесленном и мануфактурном производстве. Вместо того чтобы удешевлять продукт, она удорожает его соответственно своей собственной стоимости.

Но машина никогда не присоединяет к единственному продукту большей стоимости, чем какую она сама в среднем теряет вследствие изнашивания. Таким образом, существует большая разница между стоимостью машины и той частичкой стоимости, которую она всякий раз переносит на продукт. А эта частичка тем меньше, чем дольше служит машина. Правда, это относится ко всякому средству труда, в особенном смысле ко всякому орудию производства. Однако разница между пользованием и изнашиванием много больше у машины, чем у простого орудия, потому что машина, построенная из более прочного материала, живет дольше, а ее применение, регулируемое строго научными законами, допускает большую экономию в расходовании ее составных частей и потребляемых ею средств, и, наконец, арена производства у нее несравненно шире, чем у орудия. В одной лекции, опубликованной в 1858 г., Бэнс из Блэкберна вычисляет, что «каждая реальная механическая лошадиная сила приводит в движение 450 веретен мюли с принадлежностями, или 200 тростильных веретен, или 15 ткацких станков для 40-дюймовой ткани вместе со сновальными, шлихтовательными и т. д. приспособлениями». Дневные издержки одной паровой лошадиной силы и снашивание машин, приводимых ею в движение, в первом случае распределяются на дневной продукт 450 веретен мюли, во втором – 200 тростильных веретен, а в третьем – на продукт 15 механических ткацких станков, так что благодаря этому на унцию пряжи или на аршин ткани переносится лишь ничтожная часть стоимости. То же самое в приведенном выше примере с паровым молотом. Так как его дневное снашивание, потребление угля и т. д. распределяются на чудовищные массы ежедневно выковываемого им железа, то на каждый центнер железа приходится лишь очень небольшая часть стоимости; но она была бы очень велика, если бы этим циклопическим инструментом вколачивали мелкие гвозди.

Уже при рассмотрении кооперации и мануфактуры выяснилось, что некоторые общие нужды производства, например строения и т. п., вследствие коллективного использования расходуются экономнее, а потому менее удорожают продукт. То же в еще большей степени относится к машинам, потому что в этом случае происходит коллективное использование не только рабочей машины ее многочисленными орудиями, но и одного и того же двигателя вместе с частью передаточного аппарата – многочисленными рабочими машинами. Какую стоимость может в общем передать машина продукту – это зависит, естественно, от ее собственной стоимости. Чем меньше труда она сама содержит, тем меньше стоимости она присоединяет к продукту. Чем меньше стоимости она передает продукту, тем она производительнее и тем более приближается она по своей службе к силам природы.

Ясно, что если производство известной машины стоит такого же количества труда, какое сберегается ее применением, то общая сумма труда, необходимого для производства товара, не уменьшается (иначе производительная сила труда не возрастает). Однако разница между трудом, которого стоит машина, и трудом, который она сберегает, очевидно, не зависит от различия между ее собственной стоимостью и стоимостью того орудия, которое она замещает. Эта разница продолжает существовать до тех пор, пока трудовые издержки на машину (а потому и та часть стоимости, которая переносится от нее на продукт) остаются меньше той стоимости, которую рабочий со своим орудием присоединил бы к предмету труда. Поэтому производительность машины измеряется той степенью, в которой она замещает человеческую рабочую силу.

Однако не следует смешивать труд, сберегаемый машиной,с заработной платой.Предположим, что машина вытесняет 150 рабочих и сама стоит ровно столько, сколько составляет годовая плата вытесненных ею 150 рабочих, скажем – 30 000 руб. Но эти 30 000 руб. представляют денежное выражение отнюдь не всего труда, выполненного и присоединенного к предмету труда этими 150 рабочими, а только той части их годового труда, которая для них выражается в заработной плате. Они получили в течение года 30 000 руб., но дали за это большую стоимость, чем 30 000 руб. Напротив, денежная стоимость машины, 30 000 руб., служит выражением всего труда, затраченного на ее производство, в каком бы отношении ни образовал этот труд заработную плату рабочего и прибавочную стоимость капиталиста. А если так, то стоимость машины меньше, чем стоимость, произведенная раньше 150 рабочими. Следовательно, хотя бы машина и стоила столько же, сколько замещаемая ею рабочая сила, тем не менее овеществленный в ней труд всегда много меньше замещаемого ею живого труда.

Если рассматривать машину исключительно как средство удешевления продукта, то граница ее применения определяется тем, что труд, которого стоит ее производство, должен быть меньше того труда, который замещается ее применением. Поясним это цифрами: в вышеприведенном примере 150 рабочих получили в течение года 30 000 руб. заработной платы и дали за это труд в общем, скажем, на 60 000 руб. (прибавочную стоимость считаем равной 100 % их заработной платы). Поскольку изготовление машины стоит меньше 60 000 руб., ее применение было бы выгоднодля общества,так как она сберегает труд. Однако у капиталистарасчет будет иной. Так как он оплачивает не применяемый труд, а стоимость применяемой рабочей силы, то за рабочую силу 150 человек он заплатит только 30 000 руб., и потому для него применение машины будет нецелесообразно, пока она будет стоить больше 30 000 руб. (Поэтому в коммунистическом обществе поприще для применения машин было бы гораздо шире, чем в буржуазном.) Для капиталиста при исчислении издержек производства имеет значение лишь действительно уплаченная заработная плата. Эта последняя различна в различных странах за одинаковое количество труда; в то же время она изменяется, так как то падает ниже, то поднимается выше стоимости его рабочей силы. Поэтому в Англии в настоящее время изобретаются машины, которые находят себе применение только в Северной Америке, подобно тому как Германия XVI и XVII вв. изобрела машины, которые применялись только в Голландии, и подобно тому как некоторые французские изобретения XVIII в. были использованы только в Англии. Сама машина в странах более старых по развитию своим применением в некоторых отраслях предприятий производит такой избыток труда в других отраслях, что в последних заработная плата опускается ниже стоимости рабочей силы, и это препятствует применению машин. В некоторых отраслях английской шерстяной мануфактуры детский труд за последние годы сильно сократился, местами почти совершенно вытеснен. Почему? Фабричный закон заставил ввести две смены детей, из которых одна попеременно работает 6 часов, другая 4 часа или каждая только по 5 часов. Но родители не хотели продавать half-times (полурабочих) дешевле, чем раньше продали full-times (полных рабочих). Отсюда замена полурабочих машинами. До запрещения в рудниках подземного труда женщин и малолетних (моложе 10 лет) капитал находил столь согласным со своим моральным кодексом, а особенно со своим гроссбухом заставлять голых женщин и девушек, часто вместе с мужчинами, работать в угольных и других копях, что он лишь после этого воспрещения обратился к машинам. Янки изобрели машины для разбивания камня. Англичане их не применяют, потому что «несчастные» («wretch» – техническое название английской политической экономии для земледельческих рабочих), выполняющие эту работу, получают оплату за такую ничтожную часть своего труда, что машины удорожили бы производство для капиталистов. В Англии для тяги барок по каналам и т. п. работ иногда вместо лошадей все еще применяются (в 1863 г.) женщины, потому что труд, необходимый для производства лошадей и машин, представляет математически определенную величину, труд же, необходимый для содержания женщин из избыточного населения, ниже всякого расчета. Поэтому нигде нет более бесстыдного расточения человеческой силы на всякие бессмысленные пустяки, чем именно в Англии, в стране машин.

Глава 10
Влияние успехов техники на положение рабочего класса

А) Женский и детский труд

Поскольку машины делают мускульную силу излишней, они становятся средством для того, чтобы применять рабочих без мускульной силы или с недостаточным физическим развитием, но с более гибкими членами. Поэтомуженский и детский трудбыл первым словом капиталистического применения машин! Таким образом, это мощное средство замещения труда и рабочих немедленно превратилось в средство увеличивать число наемных рабочих, подчиняя непосредственному господству капитала всех членов рабочей семьи без различия пола и возраста. Принудительный труд на капиталиста не только захватил время детских игр, но овладел и временем свободного труда в домашнем кругу, в установленных нравами пределах, для нужд самой семьи³².

Стоимость рабочей силы мы определили рабочим временем, необходимым для существования не только отдельного взрослого рабочего, но и рабочей семьи. Привлекая к работе машины,понижают стоимость рабочей силы мужчины.Быть может, купля семьи, раздробленной на 4 рабочие силы, стоит дороже, чем раньше стоила купля рабочей силы одного только главы семьи, но зато теперь 4 рабочих дня заступают место одного. Для существования одной семьи теперь четверо должны доставлять капиталу не только труд, но и прибавочный труд. В 1845 г. один английский писатель сообщал: «Количественное возрастание рабочих было велико благодаря усиливающейся замене труда мужчин трудом женщин и особенно труда взрослых трудом малолетних. Три девочки 13-летнего возраста, с заработной платой от 6 до 8 шилл. в неделю, заменяют взрослого мужчину, плата которого колеблется от 18 до 45 шилл.». Так как без некоторых функций семьи, например присматривания за детьми и кормления их, невозможно совсем обойтись, то матерям, отнятым капиталом, приходится так или иначе нанимать заместителей. Работы, которых требует потребление семьи, например шитье, починку и т. д., приходится заменять покупкой готовых товаров. Следовательно, уменьшению затраты домашнего труда соответствует увеличение денежных затрат. Поэтому издержки производства рабочей семьи возрастают и уравновешивают увеличение дохода. К этому присоединяется то обстоятельство, что делаются невозможными экономия и целесообразность в пользовании средствами существования и в их приготовлении³³.

Изменяется и форма договора между рабочими и капиталистами, с тех пор как капитал начинает покупать незрелых и полузрелых. Раньше рабочий продавал свою собственную рабочую силу, которой он располагал как формально свободная личность. Теперь он продает жену и детей. Он становится работорговцем. Спрос на детский труд часто и по форме приближается к тому спросу на негров-рабов, образчики которого мы привыкли встречать в объявлениях американских газет. Даже самые последние (1864–1866) отчеты Комиссии по детскому труду отмечают поистине возмутительные и чисто рабовладельческие черты в отношении рабочих-родителей к барышничеству детьми.

Последствием вызванного таким образом разложения семейной жизни является колоссальная смертность детей рабочих в первые годы их жизни. В Англии существует 16 регистрационных округов, в которых на 100 000 родившихся живыми детей до одного года приходится в среднем выводе только 9000 смертных случаев в год (в одном округе всего 7047):

в Гу, Вольфергэмптоне, Эштон-андер-Лайне и Престоне – от 24 000 до 25 000; в Ноттингеме, Стокпорте и Бредфорде – от 25 000 до 26 000; в Уисбиче – 26 000; в Манчестере – 26 125³⁴. Как показало официальное санитарное исследование в 1861 г., причиной высокой смертности грудных младенцев являются, оставляя в стороне местные условия, главным образом занятие матерей вне дома и вытекающие отсюда недостаток попечения о детях, плохое обращение с ними, между прочим несоответствующее или недостаточное питание, кормление препаратами опия и т. д.; к этому присоединяется противоестественное отчуждение матерей от своих детей, а за ним – и преднамеренное недокармливание и отравление. Напротив, в таких земледельческих округах, «где женщины наименее заняты, процент смертности (грудных младенцев) наименьший»³⁵.

Моральное искалечение, вытекающее из капиталистической эксплуатации женского и детского труда, с такой исчерпывающей полнотой описано Ф. Энгельсом в его «Положении рабочего класса в Англии» и другими писателями, что я здесь ограничиваюсь простым напоминанием об этом. Интеллектуальное же одичание, искусственно производимое превращение незрелых людей в простые машины для фабрикации прибавочной стоимости, – его легко отличить от того первобытного невежества, которое оставляет ум невозделанным, не причиняя вреда его способности к развитию, его естественному плодородию, – это одичание заставило наконец даже английский парламент провозгласить начальное образование обязательным условием найма детей до 14-летнего возраста во всех отраслях промышленности, подчиненных фабричному законодательству. Дух капиталистического производства ясно обнаруживается в неряшливой редакции в фабричных законах так называемых пунктов о воспитании, в отсутствии того административного наблюдения, без которого это обязательное обучение в большинстве случаев становится иллюзорным, в оппозиции фабрикантов даже против такого закона об обучении и в их увертках и уловках, которые служат для обхода его на практике. 30 июня 1857 г. английский фабричный инспектор Леонард Горнер сообщал в своем отчете: «Обвинять приходится только законодательную власть, потому что она издала фиктивный закон, который, заботясь для виду о воспитании детей, не содержит ни одного постановления, обеспечивающего достижение этой цели. Он ничего не постановляет, кроме того, что дети на определенное число часов (3 часа) в день должны быть заперты в четырех стенах помещения, именуемого школой, и что хозяин детей еженедельно должен получать удостоверение в исполнении этого от лица, которое подписывается учителем или учительницей». До издания в 1844 г. исправленного фабричного закона нередко встречались удостоверения о посещении школы, которые учитель или учительница подписывали крестом, потому что сами они не умели писать. «Однако, – писал Л. Горнер 31 октября 1856 г., – не только в таких жалких вертепах дети получают школьные удостоверения, хотя никакого обучения здесь нет; существует много школ с достаточно подготовленными учителями, но почти все труды последних разбиваются об умопомрачительное смешение детей всех возрастов начиная с трехлетнего. Доход учителя, в лучшем случае нищенский, всецело зависит от числа пенсов, а их получается тем больше, чем больше удается набить детей в комнату. К этому присоединяется скудная школьная обстановка, недостаток книг и других учебных пособий и удручающее действие спертого и отвратительного воздуха на самих бедных детей. Я бывал во многих таких школах, причем я видел целые ряды детей, которые абсолютно ничего не делали; и это удостоверяется как посещение школы, и такие дети фигурируют в официальной статистике как получившие образование». Примером того, как капитал надувает закон, может служить еще следующая выдержка из отчета английского фабричного инспектора А. Редгрэва от 30 июня 1857 г. Согласно постановлениям закона относительно ситцепечатных и тому подобных заведений, «каждый ребенок перед поступлением в такое печатное заведение должен посещать школу по меньшей мере 30 дней и не меньше 150 часов в течение 6 месяцев, непосредственно предшествующих его поступлению. Во время своей работы в печатном заведении он также должен посещать школу в течение 30 дней или 150 часов через одно полугодие в продолжение другого… Посещение школы должно происходить между 8 часами утра и 6 часами вечера. Никакое посещение, продолжавшееся менее 2 1/2 часа или излишек над 5 часами в день не должны идти в счет упомянутых 150 часов». Как же проводил капитал эти постановления закона? «При обыкновенных обстоятельствах дети посещают школу утром и вечером в течение 30 дней, по 5 часов в день, и по истечении 30 дней, достигнув указанной суммы в 150 часов, покончив со своей книгой, как выражаются они сами, они опять возвращаются в заведение, опять остаются в нем 6 месяцев, пока не наступит новый срок платежа – срок посещения школы, – и опять остаются в школе, до тех пор пока снова не покончат со своей книгой… Очень многие дети, посещавшие школу указанные 150 часов, при возвращении в нее после шестимесячного пребывания в печатном заведении должны все начинать сначала… Они, конечно, забывают все, что приобрели в предыдущее посещение школы. В других ситцепечатных заведениях посещение школы поставлено в полную зависимость от хода дел на фабрике, от ее потребностей. Требуемое количество часов за каждый полугодичный период разом пополняется присчитыванием 3–5-часовых посещений, которые распределяются на время, быть может, более полугодия. Например, в один день школа посещается с 8 до 11 часов утра, в другой день с 1 до 4 часов вечера, и, после того как ребенок несколько дней не являлся, он вдруг снова приходит на время с 3 до 6 часов вечера; затем он, быть может, приходит 3 или 4 дня или целую неделю кряду, потом опять исчезает недели на 3 или на целый месяц и возвращается на несколько часов в бросовые дни, когда предприниматель случайно в нем не нуждается; таким-то образом ребенка, так сказать, швыряют (byftet) то туда, то сюда, из школы на фабрику, с фабрики в школу, пока не наберется сумма в 150 часов».

Присоединяя подавляющее количество детей и женщин к рабочему персоналу,машина сламывает наконец сопротивление, которое мужчина-рабочий в мануфактуре еще оказывал деспотии капитала.

Б) Удлинение рабочего дня

Если машина является наиболее могущественным средством для того, чтобы увеличить производительность труда, т. е. сократить рабочее время, необходимое для производства товаров, то как носительница капитала она становитсямогущественным средством для того, чтобы удлинять рабочий день дальше всех естественных пределов.Она создает, с одной стороны, новые условия, позволяющие капиталу дать полную волю этой своей постоянной тенденции; с другой стороны – новые мотивы, обостряющие его неутолимую жажду чужого труда.

Машина движется сама собой, ее движение и деятельность независимы от рабочего. Она могла бы продолжать свое движение непрерывно, если бы не встречала препятствия в виде физической слабости и своеволия своих помощников-людей. Поэтому стремлением капитала является возможно более полное преодоление этого сопротивления. Последнее и без того ослабляется кажущейся легкостью работы при машине и большей податливостью, покорностью женщин и детей.

Чем дольше находится в работе машина, тем больше масса вырабатываемых ею товаров и тем меньше та часть стоимости, которую она присоединяет к каждому отдельному товару. Это достаточное основание для капитала к возможному удлинению времени ее работы в течение каждого отдельного дня.

Снашивание машин отнюдь не с математической точностью соответствует времени пользования ею. Но даже если бы это было и так, то машина, которая служит ежедневно по 16 часов в течение 7 1/2 года, работает не менее и присоединяет к общему продукту такую же стоимость, как та же самая машина, если она служит 15 лет всего по 8 часов ежедневно. Но в первом случае стоимость машины превратилась бы в деньги вдвое быстрее, чем во втором, и капиталист поглотил бы в первом случае столько же прибавочного труда в 7 1/2 года, сколько во втором – в 15 лет.

Машина изнашивается не только от употребления, но и тогда, когда стоит, подобно тому как меч от бездействия ржавеет в ножнах. В последнем случае она делается добычей стихий, и такого рода снашивание до некоторой степени обратно пропорционально ее употреблению: чем дольше она бездействует, тем больше страдает от стихий.

Но, кроме материального снашивания, машина подвергается, так сказать, и моральному снашиванию. Она утрачивает меновую стоимость, по мере того как машины такой же конструкции начинают изготовляться дешевле или лучшие машины вступают с ней в конкуренцию. В обоих случаях, как бы нова и жизнеспособна ни была машина, ее стоимость определяется уже не тем рабочим временем, которое фактически овеществлено в ней, а тем, которое необходимо теперь для производства такой же или лучшей машины. Поэтому она более или менее утрачивает свою стоимость. Чем быстрее ее общая стоимость переносится на продукт, чем скорее она используется, тем меньше опасность этого морального снашивания, а чем длиннее рабочий день, тем скорее она используется. Когда машины впервые вводятся в какую-либо отрасль производства, то один за другим следуют все новые и новые методы удешевленного их производства и новые усовершенствования, охватывающие не только отдельные части или аппараты, но весь механизм в целом. Поэтому в первый период жизни машины этот особенный мотив к удлинению рабочего дня действует с наибольшею силой³⁶.

Если капиталист хочет применить двойное количество рабочих и извлекать из них прибавочную стоимость, не удлиняя рабочего дня, то он должен удвоить капитал, вложенный в машины и здания, так же точно, как и вложенный в сырой материал, вспомогательные вещества и т. д. С удлинением рабочего дня масштаб производства увеличивается, между тем как часть капитала, затраченная на машины и постройки, остается без изменения. Конечно, это явление в большей или меньшей мере наблюдается вообще при всяком удлинении рабочего дня, но в случае применения машин оно имеет более решающее значение, потому что при этом часть капитала, превращаемая в средства труда, вообще играет наибольшую роль. «Когда земледелец, – поучал в 1837 г. Ашворт, английский хлопчатобумажный магнат, профессора политической экономии Нассау В. Сениора, – когда земледелец бросает свой заступ, он делает бесполезным на это время капитал в 18 пенсов (около 7 коп.). Когда один из наших людей (т. е. из фабричных рабочих) оставляет фабрику, он делает бесполезным капитал, который стоил 100 000 ф. ст. (около 1 млн руб.)». Подумайте только! Сделать «бесполезным», хотя бы только на одно мгновение, капитал, который стоил 100 000 ф. ст.!.. Да, это вопиющее дело, если кто-либо из наших людей вообще когда-нибудь покидает фабрику! Постоянно возрастающие размеры машин делают «желательным», – полагает наученный Ашвортом Сениор, – постоянно прогрессирующее удлинение рабочего дня.

При первых и еще разрозненных опытах введения машин в какой-либо отрасли производства общественная стоимость механического (машинного) продукта стоит выше его индивидуальной стоимости, – иными словами, механический продукт требует меньше труда, чем продукт конкурирующих предприятий, которые работают еще без машины; стоимость же определяется «общественно необходимым» трудом, т. е. в данном случае большим количеством труда, необходимого без применения машин. Вследствие этого механический продукт может быть продаваем гораздо выше своей собственной стоимости. Поэтому в течение такого переходного периода, пока машинное производство сохраняет своего рода монопольное положение, прибыли достигают чрезвычайных размеров и капиталист стремится как можно основательнее использовать этот «медовый месяц» посредством наивозможного удлинения рабочего дня. Большой барыш обостряет неутолимую жажду еще большего барыша.

Этой сверхприбыли наступает конец, как только машина приобретает в той же отрасли производства всеобщее распространение, и тогда начинает обнаруживать свое действие тот закон, что прибавочная стоимость происходит не от тех рабочих сил, которые капиталист заместил посредством машины, а, наоборот, от тех, которые он при ней применяет. Прибавочная стоимость происходит только от переменной части капитала, т. е. от живого труда; поэтому она должна быть тем больше, чем больше живого труда применяет капитал, и с сокращением живого труда она должна уменьшаться. Но цель машины как раз и состоит в вытеснении и замещении живого труда. Машина повышает производительность труда, она удешевляет продукт, производя его сокращенной затратой труда, тем самым она сокращает издержки на поддержание жизни, а следовательно, и стоимость рабочей силы. Но всего этого она достигает только таким способом, что уменьшает число рабочих, применяемых капиталом данной величины, – иными словами, тем, что часть капитала, который раньше был переменным (т. е. оплачивал живую рабочую силу) она превращает в машины, т. е. в постоянный капитал, не производящий никакой прибавочной стоимости.

Покажем это на примере. Пусть капитал, равный 100 (например, 100 000 руб.), перед введением машины употреблялся на 40 % для закупки орудий и сырья, а на 60 % его величины нанимались рабочие. Но вот появляется машина и утраивает производительность. Теперь только 20 % капитала будут употребляться на оплату рабочих, две трети занятых до того рабочих будут отпущены, а капитал, требовавшийся до того для их оплаты, служит теперь для закупки машины и возросшей массы сырья, перерабатываемого машиной.

Невозможно, однако, из сокращенного количества рабочих выжать столько же прибавочной стоимости, как из прежнего: например, из двух рабочих – столько же, сколько из 24. Если каждый из 24 рабочих на каждые 12 часов дает всего один час прибавочного труда, то вместе они дадут 24 часа прибавочного труда, между тем как весь труд двух рабочих составляет всего 24 часа.Таким образом, в капиталистическом применении машин(т. е. в применении их к производству прибавочной стоимости) заключается внутреннее противоречие.Оно может, с одной стороны, повысить прибавочную стоимость с помощью понижения стоимости рабочей силы только тем, что, с другой стороны, уменьшает ее путем сокращения числа занятых рабочих. Именно это противоречие и толкает капитал совершенно бессознательно к сильнейшему удлинению рабочего дня, для того чтобы уравновесить сокращение числа рабочих увеличением прибавочной стоимости, доставляемой каждым из них.

Так капиталистическое применение машин создает, с одной стороны, новые могущественные мотивы к безмерному удлинению рабочего дня и революционизирует самый способ труда и строй общественного рабочего организма таким образом, что сламывает всякое сопротивление этой тенденции к удлинению рабочего дня; с другой стороны, оно производит – отчасти захватывая женщин и детей, отчасти оставляя без работы рабочих, вытесненных машинами, – избыточное рабочее население, вынужденное подчиняться законам, которые диктует ему капитал. Отсюда то замечательное явление в истории современной промышленности, что машина ниспровергает все моральные и естественные границы рабочего дня. Отсюда же и то поразительное противоречие, что самое мощное средство для сокращения рабочего времени превращается в надежнейшее средство для того, чтобы все время жизни рабочего и его семьи обратить в рабочее время, предоставляемое капиталу для увеличения его стоимости. Со времени возникновения крупной промышленности³⁷ в последней трети XVIII в. начинается стремительное, напоминающее лавину, опрокидывающее все преграды движение за удлинение рабочего дня. Всякие пределы, которые ставятся нравами и природой, возрастом и полом, сменою дня и ночи, были разрушены. Даже понятия о дне и ночи сделались настолько расплывчатыми, что один английский судья еще в 1860 г. должен был проявить поистине талмудистскую мудрость, для того чтобы разъяснить в порядке судебного решения, что такое день и что такое ночь. Капитал справлял свои оргии.

«Факт тот, что до закона 1833 г. дети и подростки вынуждались работать всю ночь, весь день или же и день и ночь по произволу» (Отчет английских фабричных инспекторов от 30 апреля 1860 г. С. 51).

Приглядимся теперь³⁸ к некоторым отраслям производства, в которых высасывание рабочей силы или и сейчас еще (1863–1865) ничем не стеснено, или не было ничем стеснено еще совершенно недавно.

«Господин Броутон, мировой судья, заявил в качестве председателя митинга, состоявшегося в ноттингемском городском помещении 14 января 1860 года, что среди той части городского населения, которая занята в кружевном производстве, царствует такая степень нищеты и лишений, которая совершенно неизвестна всему остальному цивилизованному миру… В 2, 3, 4 часа утра 9–10-летних детей отрывают от их грязных постелей и принуждают за одно жалкое пропитание работать до 10, 11, 12 часов ночи, благодаря чему члены их отказываются служить, тело сохнет, черты лица приобретают тупое выражение и все существо цепенеет в немой неподвижности, один вид которой приводит в ужас. Что сказать о городе, созывающем публичный митинг с целью ходатайствовать о том, чтобы рабочее время мужчины было ограничено 18 часами в сутки!» (из лондонской газеты «Daily Telegraph» от 14 января 1884 г.).

Гончарное производство (pottery) Стаффордшира в течение последних 22 лет (перед 1860 г.) послужило предметом трех парламентских исследований. Мы извлечем из отчетов 1860 и 1863 гг. некоторые свидетельские показания самих подвергавшихся эксплуатации детей. По положению детей можно сделать заключение о положении взрослых, особенно девушек и женщин, да еще в такой отрасли промышленности, в сравнение с которой бумагопрядение и т. п. могут показаться весьма приятным и здоровым занятием.

Вильгельм Вуд, девяти лет, «начал работать, когда ему было 7 лет и 10 месяцев». Сначала он относил в сушильню изготовленный товар в формах и затем приносил обратно пустые формы. Он приходит ежедневно в продолжение всей недели в 6 часов утра и кончает приблизительно в 9 часов вечера. «Я всю неделю работаю ежедневно до 9 часов вечера. Так было, например, в продолжение последних 7–8 недель». Итак, пятнадцать часов труда для девятилетнего ребенка! Дж. Мере, двенадцатилетний мальчик, показывает: «Я отношу формы и верчу колесо. Я прихожу в 6 часов, иногда в 4 часа утра. Я работал всю последнюю ночь до 8 часов сегодняшнего утра. Я не ложился с предпоследней ночи. Кроме меня, работало 8 или 9 других мальчиков всю последнюю ночь напролет. За исключением одного, все опять пришли сегодня утром. Я получаю 3 шилл. 6 пенсов в неделю. Мне ничего не прибавляют, когда я работаю без перерыва всю ночь. На последней неделе я проработал две ночи».

По заявлению доктора Гринго, продолжительность жизни в гончарных округах Сток-на-Тренте и Вулстэнтон чрезвычайно мала. Несмотря на то что из мужского населения старше 20-летнего возраста в обоих округах менее одной трети занято гончарным производством, на гончаров в первом округе приходится более половины, а во втором – около 2/5 общего числа смертных случаев, и это вследствие грудных болезней. Доктор Бутройд, врач, практикующий в Гэнли, заявляет: «Каждое последующее поколение гончаров отличается меньшим ростом и более слабым сложением, чем предыдущее». Точно так же другой врач, г-н Мак-Бин, говорит: «С того времени как я начал практиковать среди гончаров, бросающееся в глаза вырождение этого класса находит себе выражение в ускоряющемся уменьшении роста и веса». Показания эти взяты из отчета доктора Гринго от 1860 г. (Третий отчет об общественном здравии. С. 102, 104, 105).

Мы заимствуем из отчета членов комиссии 1863 г. следующее: Доктор Дж. Т. Арледж, главный врач больницы Северного Стаффордшира, говорит: «Как класс гончары, мужчины и женщины… представляют вырождающееся население как в физическом, так и в моральном отношении. Они обыкновенно низкорослы, отличаются плохим сложением и часто страдают искривлением грудной клетки. Они стареют преждевременно и недолговечны; флегматичные и малокровные, они обнаруживают слабость своего сложения упорными приступами диспепсии, нарушениями в деятельности печени и почек и ревматизмом. Но главным образом они подвержены грудным заболеваниям: воспалению легких, чахотке, бронхиту и астме. Одна форма этой последней специально свойственна им и известна под названием астмы горшечников или чахотки горшечников. Золотухой, поражающей железы, кости и другие части тела, страдает более двух третей гончаров. Если вырождение населения этого округа не достигает еще больших размеров, то это объясняется исключительно притоком новых элементов из соседних деревенских округов и браками с более здоровым населением». Г-н Чарльз Пирсон, незадолго перед тем врач той же больницы, сообщает в одном письме члену комиссии Лонджу между прочим следующее: «Я могу говорить только на основании личных наблюдений, а не статистических данных, но я могу вас уверить, что во мне снова и снова закипало негодование при виде этих несчастных детей, здоровье которых приносится в жертву алчности их родителей и работодателей». Он перечисляет причины заболеваний среди гончаров и самой главной из них признает «длинный рабочий день». Сказанное здесь о гончарном производстве Англии относится и к гончарному производству Шотландии.

Мануфактура зажигательных спичек ведет свое начало с 1833 г., со времени изобретения способа прикреплять фосфор к спичке. С 1845 г. она стала быстро развиваться в Англии и из густонаселенных частей Лондона распространилась в особенности на Манчестер, Бирмингем, Бристоль, Норвич, Ньюкасл, Глазго, всюду разнося с собой и судорожное сжатие челюстей, которое один венский врач еще в 1845 г. определил как специфическую болезнь рабочих, занятых в спичечном производстве. Половина рабочих – дети моложе 13-летнего возраста и подростки моложе 18 лет. Эта мануфактура настолько известна своим вредным влиянием на здоровье рабочих и отвратительными условиями, что только самая несчастная часть рабочего класса, полуголодные вдовы и т. д., поставляет для нее детей – «оборванных, чуть не умирающих с голоду, безответных, лишенных всякого воспитания детей». Из тех свидетелей, которых выслушал член комиссии Уайт (1863), 270 не достигли 18-летнего возраста, 50 были моложе 10 лет, 10 были всего 8 лет и 5 всего 6 лет от роду. Рабочий день, продолжительность которого колеблется между 12 и 14–15 часами, ночной труд, отсутствие определенного времени для еды, причем приходится есть по большей части в мастерских, отравленных фосфором. Данте нашел бы, что все самые ужасные картины ада, нарисованные его фантазией, превзойдены в этой отрасли мануфактуры.

На фабрике обоев более грубые сорта печатаются машинами, более тонкие – ручным способом. Наибольшее оживление производства приходится на время от начала октября до конца апреля. В продолжение этого периода работа часто продолжается, и притом почти без перерыва, от 6 часов до 10 часов вечера и позднее, до глубокой ночи.

Г. Эпсден показывает: «Когда моему мальчугану было 7 лет, я ежедневно носил его туда и обратно на спине по снегу, и он работал обыкновенно по 16 часов!.. Часто я становился на колени, чтобы накормить его, пока он стоял у машины, так как ему нельзя было ни уйти от нее, ни остановить ее». Смит, компаньон и управляющий одной манчестерской фабрики: «Мы (он разумеет те „руки“, которые на „нас“ работают) работаем без перерыва для еды, и таким образом 10 1/2-часовой рабочий день заканчивается, собственно, в 4 1/2 часа вечера, а все дальнейшее представляет сверхурочные работы». (Интересно было бы знать, неужели же и господин Смит ни разу не ест в продолжение 10 1/2 часа?) «Мы (все тот же Смит) редко оканчиваем ранее 6 часов вечера. Дети и взрослые (152 детей и подростков младше 18-летнего возраста и 140 взрослых) одинаково работали в продолжение последних 18 месяцев в среднем самое меньшее по 7 дней и 5 часов в неделю, или по 78 1/2 часа. Для 6 недель, закончившихся 2 мая этого года (1863), средний вывод был выше 8 дней, или 84 часов в неделю»! И все-таки этот самый господин Смит с улыбкой прибавляет: «Машинный труд легок». А фабриканты, применяющие ручную набойку, говорят: «Ручной труд здоровее машинного». В общем, господа фабриканты с негодованием высказываются против предложения «останавливать машины, по крайней мере во время еды».

В январе 1866 г. перед лондонским Grand Jury³⁹ предстали три железнодорожных рабочих: кондуктор пассажирских поездов, машинист и сигнальщик. Большая железнодорожная катастрофа транспортировала сотни пассажиров на тот свет. Причиной крушения поезда послужила небрежность железнодорожных рабочих. Они единогласно заявляют перед лицом присяжных заседателей, что 10–12 лет назад их работа продолжалась всего 8 часов в сутки. В течение же последних 5–6 лет рабочее время довели до 14, 18 и 20 часов, а при особенно большом наплыве пассажиров, например в разгар сезона экскурсий, оно часто продолжается без перерыва 40–50 часов. Но они обыкновенные люди, а не циклопы. В известный момент рабочая сила их отказывается служить. Они впадают в состояние оцепенения, мозг их перестает работать, глаза – видеть. В высокой степени уважаемый британский присяжный отвечает на эти показания приговором, предающим их дальнейшему суду за убийство, и в дополнительном пункте мягко выражает благочестивое пожелание, чтобы господа магнаты от железнодорожного капитала в будущем проявляли большую щедрость при покупке необходимого количества «рабочих сил» и обнаруживали большее «воздержание», или «самоотречение», или «бережливость» при высасывании покупаемой рабочей силы⁴⁰. Из пестрой толпы рабочих всех профессий мы возьмем две фигуры: модистку и кузнеца; разительный контраст между ними лучше всего доказывает, что перед лицом капитала все люди равны.

В последнюю неделю 1863 г. все лондонские газеты поместили заметку под «сенсационным» заглавием: «Смерть исключительно от чрезмерной работы». Дело шло о смерти двадцатилетней модистки Мери Анны Уокли, работавшей в весьма почтенной придворной модной мастерской, которую эксплуатировала одна дама с симпатичным именем Элиза. Здесь вновь раскрылась старая, часто повторяющаяся история⁴¹ о том, как эти девушки работают в среднем по 16 1/2 часа в сутки, а в сезон часто бывают заняты 30 часов без перерыва, причем изменяющая им «рабочая сила» поддерживается время от времени приемами хереса, портвейна и кофе. Был как раз разгар сезона. Предстояло приготовить благородным леди роскошные наряды для бала в честь только что импортированной принцессы Уэльской. Мери Анна Уокли проработала без перерыва 26 1/2 часа вместе с 60 другими девушками, по 30 человек в комнате, едва ли дававшей 1/8 необходимого кубического содержания воздуха, причем спать им приходилось по две на одной постели в одной из тех вонючих конур, в которых спальня отгораживается посредством дощатых переборок. И это была одна из лучших модных мастерских Лондона. Мери Анна Уокли заболела в пятницу, а умерла в воскресенье, не потрудившись даже, к великому изумлению госпожи Элизы, закончить последнее бальное платье. Врач господин Кейс, призванный слишком поздно к ее смертному одру, в следующих сухих выражениях давал показания перед Coroner’s Jury (судом по осмотру трупов): «Мери Анна Уокли умерла вследствие чрезмерно продолжительного труда в переполненной мастерской и вследствие того, что она спала в слишком тесной, плохо вентилированной спальне». Чтобы дать врачу урок хорошего обращения, Coroner’s Jury в ответ на его показания заявил: «Скончавшаяся умерла от удара, но есть основание опасаться, что ее смерть могла быть ускорена чрезмерным трудом в переполненной мастерской и т. д.».

О положении модисток доктор Ричардсон, главный врач одной лондонской больницы, говорил тогда: «Различные швеи: модистки, портнихи, белошвейки осуждены на троякого рода бедствия: чрезмерный труд, недостаток воздуха и недостаток питания, расстройство пищеварения. Несчастие этого промысла заключается в том, что он монополизирован, в особенности – в столице, какими-нибудь 26 капиталистами. Их власть чувствует на себе весь этот класс работниц. Если портнихе удалось приобрести хотя бы небольшой круг заказчиц, то конкуренция принуждает ее убиваться дома на работе, чтобы сохранить этих заказчиц, и таким же чрезмерным трудом она должна по необходимости мучить своих помощниц. Если ее предприятие не пойдет или если ей не удастся устроиться самостоятельно, она обращается к какому-нибудь заведению, где работать приходится не меньше, но зато заработок вернее. Таким образом, она превращается в настоящую рабу, которую бросает туда и сюда малейшая общественная волна; то она умирает с голода дома в маленькой комнатенке или близка к голодовке; то опять работает по 15, 16, а то и 18 часов в сутки в таком воздухе, которым едва можно дышать, и питается пищей, которая, если бы она даже была хороша, не переваривается организмом вследствие отсутствия свежего воздуха». Вот какими жертвами питается чахотка, которая есть не что иное, как болезнь вследствие плохого воздуха (д-р Ричардсон.Работа и переутомление // Social Science Review. 1863. 18 июля).

Д-р Ричардсон продолжает: «Зарабатываться до смерти – вот что стоит в порядке дня не только в модных мастерских, но в тысяче мест, вернее, во всяком месте, где дела идут хорошо… Да будет нам позволено привести в пример кузнеца. Если верить поэтам, то нет на свете более сильного, жизнерадостного, веселого человека, чем кузнец. Он встает на заре и еще до восхода солнца выбивает искры; нет другого человека, который так ел бы, пил и спал, как он. Если принять во внимание только физические условия, то, при условии умеренного труда, положение кузнеца действительно одно из самых благоприятных. Но последуем за ним в город и взглянем на то бремя труда, которое взвалено на его сильные плечи, – взглянем на то место, которое он занимает в таблицах смертности нашей страны. В Марилебоне (один из самых больших городских кварталов Лондона) смертность кузнецов составляет 31 на 1000 ежегодно, что на 11 превышает среднюю смертность взрослых мужчин Англии. Занятие, представляющее почти инстинктивное искусство человека, само по себе безукоризненное, становится вследствие чрезмерного труда разрушительным для человека. Он может делать такое-то количество ударов молотом в день, такое-то количество шагов, совершать столько-то дыхательных движений, исполнять такую-то работу и прожить в среднем, скажем, 50 лет. Его принуждают делать больше на столько-то ударов, проходить на столько-то шагов больше, на столько-то учащать дыхание – и это в общей сложности увеличивает его жизненную задачу ежедневно на одну четверть. Он делает попытку в этом направлении, и в результате оказывается, что в продолжение ограниченного периода он действительно увеличивает производимую им работу на одну четверть и умирает в 37 лет вместо 50».

В) Интенсификация труда*⁴²

Безграничное удлинение рабочего дня, которое производят машины, находящиеся во власти капитала, приводит впоследствии к реакции со стороны общества, жизненным корням которого угрожает такая опасность, а вместе с тем и к законодательному установлению ограниченного нормального рабочего дня. На основе последнего в огромной мере повышается интенсивность труда.

Само собой разумеется, что по мере развития машин и накопления опыта в специальном классе машинных рабочих, естественно, увеличиваются скорость, а потому и интенсивность труда. Так, в Англии в течение полустолетия удлинение рабочего дня идет рука об руку с возрастанием интенсивности фабричного труда. Однако понятно, что при такой работе, которая не имеет характера преходящих пароксизмов лихорадочной деятельности, а совершается изо дня в день с повторяющимся, регулярным однообразием, неизбежно наступает поворотный момент, когда удлинение рабочего дня и интенсификация труда взаимно исключают друг друга, так что удлинение рабочего дня совместимо лишь с понижением степени интенсивности труда и, наоборот, повышение степени интенсивности – лишь с сокращением рабочего дня. Когда постепенное нарастание возмущения рабочего класса принудило государство силой своей власти сократить рабочее время, т. е. с того момента, когда раз навсегда сделалось невозможным увеличение производства прибавочной стоимости посредством удлинения рабочего дня, капитал со всею энергией и с полной сознательностью бросился на изыскание способов повысить прибавочную стоимость при помощи ускоренного развития машинной системы; притом уже не только посредством удешевления продукта и достигаемого таким путем понижения стоимости рабочей силы, но в то же время и посредством «интенсификации» труда, т. е. более резкого напряжения рабочей силы, так, чтобы за более короткий период времени производилось столько же и даже больше, чем раньше – за более продолжительный. Более интенсивный час десятичасового рабочего дня содержит теперь столько же или больше труда, т. е. затраченной рабочей силы, чем более пористый час двенадцатичасового рабочего дня. Поэтому его продукт имеет такую же или еще большую стоимость, чем продукт более пористых 1 1/5 часа. Не говоря уже о повышении прибавочной стоимости вследствие увеличения производительной силы труда, теперь, например, 3 1/3 часа прибавочного труда на 6 2/3 часа необходимого труда дают капиталисту такую же массу стоимости, как раньше 4 часа прибавочного труда на 8 часов необходимого труда.

Теперь спрашивается: как достигается повышение интенсивности труда?

Первое следствие сокращения рабочего дня основывается на том самоочевидном законе, согласно которому дееспособность рабочей силы обратно пропорциональна времени ее деятельности. Чем более короткое время рабочий трудится, тем интенсивнее он может работать. Поэтому, в известных границах, то, что теряется на продолжительности труда, выигрывается на его интенсивности. К тому же, чтобы рабочий действительно расходовал больше рабочей силы, капитал прилагает особые меры в виде метода оплаты, в особенности – в виде сдельной платы. В мануфактурах, например в гончарных заведениях, в которых машины не играют почти никакой роли или играют лишь незначительную роль, проведение фабричного закона с полной убедительностью показало, что простое сокращение рабочего дня поразительно увеличивает правильность, однородность, порядок, непрерывность и энергию труда (см. Отчет английских фабричных инспекторов от 31 октября 1865 г.). Однако казалось сомнительным, что такой же результат получится и на фабрике в собственном смысле, так как зависимость рабочего от непрерывного и однообразного движения машины давным-давно создала здесь самую строгую дисциплину. Поэтому, когда в 1844 г. обсуждался вопрос о сокращении рабочего дня ниже 12 часов, фабриканты почти единогласно заявили, что «их надсмотрщики в различных рабочих помещениях наблюдают за тем, чтобы руки не теряли ни минуты времени», что «степень бдительности и внимательности рабочих едва ли может быть повышена» и что, при одинаковой быстроте хода машин, «было бы бессмысленно в благоустроенных фабриках ожидать сколько-нибудь значительного результата от увеличения внимательности рабочих и т. д.» (Отчеты английских фабричных инспекторов за 1844 г., по 30 апреля 1845 г.). Это утверждение было опровергнуто опытами. Г-н Р. Гарднер ввел с 20 апреля 1844 г. на двух своих больших фабриках в Престоне 11-часовой рабочий день вместо 12-часового.

По истечении почти года обнаружился тот результат, что «при прежних издержках было получено прежнее количество продукта и что все рабочие в 11 часов зарабатывали ровно столько же, сколько раньше в 12 часов» (так как сдельная плата осталась без изменения, то размеры недельного заработка зависели от количества продукта). В ткацком отделении, где притом производились крайне различные сорта легких узорчатых материй, не произошло никаких перемен в объективных условиях производства. Результат был таков: «С 6 января до 20 апреля 1844 г. при 12-часовом рабочем дне средняя заработная плата для всех рабочих составляла 10 шилл. 1 1/2 пенса в неделю, а с 20 апреля по 29 июня 1844 г., при 11-часовом рабочем дне, 10 шилл. 3 1/2 пенса в неделю». В этом случае в 11 часов производилось больше, чем раньше в 12 часов, исключительно вследствие большей и равномернее распределявшейся работоспособности рабочих и вследствие лучшего использования их времени. В то время как они получали ту же самую заработную плату и выигрывали час досуга, капиталист получал прежнюю массу продуктов и сберегал издержки на уголь, газ и т. д. за один час. Такие же эксперименты и с таким же результатом были произведены на фабриках г-д Горрокса и Джексона (Отчеты английских фабричных инспекторов за 1844 г. С. 21). При этом моральный элемент играл значительную роль. «Мы, – заявили рабочие фабричному инспектору, – работаем с большим одушевлением, мы постоянно имеем в виду награду: возможность раньше уйти на ночь; бодрый и деятельный дух пронизает всю фабрику от самого юного помощника до самого старого рабочего, и мы теперь больше помогаем друг другу».

Когда сокращение рабочего дня проводится принудительно, т. е. в законодательном порядке, машина в распоряжении капитала становится объективным и систематически применяемым средством, для того чтобы выжать больше труда в течение данного времени. Это достигается двояким способом: увеличением скорости машины и увеличением размера механизма, который находится под контролем одного и того же рабочего, т. е. увеличением арены труда последнего. Усовершенствование паровой машины увеличивает число ударов ее поршня в минуту и в то же время, благодаря большому сбережению силы, дает возможность приводить в движение мотором прежних размеров более обширный механизм, причем потребление угля остается без изменения или даже понижается. Усовершенствование передаточного механизма уменьшает трение и – что так поразительно отличает современные машины от старых – низводит поперечник и вес больших и малых валов к постоянно уменьшающемуся минимуму. Наконец, усовершенствования рабочей машины, увеличивая ее скорость и расширяя деятельность, уменьшают ее объем – как наблюдается в примере с современным паровым ткацким станком, – или увеличивают вместе с корпусом объем и число его орудий – как в прядильной машине, – или посредством незаметных частичных изменений увеличивают подвижность этих орудий; так, например, в середине пятидесятых годов скорость веретен в selfacting mule (механической прялке) была увеличена таким образом на 1/5.

Сокращение рабочего дня до 12 часов относится в Англии к 1832 г. Уже в 1836 г. один английский фабрикант заявлял: «По сравнению с прежним временем труд на фабриках сильно возрос вследствие того, что значительно возросшая скорость машин требует от рабочего усиленного внимания и деятельности». В 1844 г. лорд Эшли привел в палате общин следующие документально обоснованные данные:

«Труд лиц, занятых на фабриках, в настоящее время втрое больше, чем при введении этих операций. Несомненно, машины выполнили работу, которая заместила жилы и мускулы миллионов людей, но они изумительно увеличили труд людей, которых они подчинили своему ужасному движению… Труд, заключающийся в том, чтобы в течение 12 часов следовать за двумя-тремя мюлями взад и вперед, при прядении пряжи № 40, давал в 1815 г. 8 миль ходьбы (около 12 верст, или 13 километров). В 1832 г. дистанция, которую в течение 12 часов приходилось пройти за двумя мюлями при прядении того же номера, составляла 20 миль (30 верст, или 32 километра), а часто и больше. В 1825 г. прядильщику приходилось сделать на каждом мюле 820 вытягиваний в 12 часов, что составляет общую сумму в 1640 вытягиваний за 12 часов. В 1832 г. прядильщик должен был сделать в течение своего двенадцатичасового рабочего дня 2200 вытягиваний на каждом мюле, итого 4400; в 1844 г. на каждом мюле – 2400, итого 4800; а в некоторых случаях требуется еще большая масса труда… Здесь у меня в руках другой документ 1842 г., показывающий, что труд прогрессивно увеличивается не только потому, что приходится проходить большее расстояние, но и потому, что количество производимых товаров увеличивается, между тем как число рук соответственно уменьшается; и, далее, потому, что теперь часто прядется худший хлопок, который требует больше труда… В чесальном отделении тоже произошло большое возрастание работы. Теперь одно лицо выполняет такую работу, которая раньше распределялась между двумя… В ткацком отделении, в котором занято огромное число лиц, по большей части женского пола, работа возросла за последние годы, вследствие увеличения скорости машин, на полные 10 %. В 1838 г. в неделю выпрядалось 18 000 (стренд), в 1843 г. это число повысилось до 21 000. В 1819 г. число ударов челнока при паровом ткацком станке составляло 60 в минуту, в 1842 г. оно составляло 140, что знаменует огромное возрастание труда».

Ввиду этой удивительной интенсивности, которой труд достиг уже в 1844 г. при господстве закона о 12-часовом рабочем дне, представлялось, что английские фабриканты имеют основания утверждать, что дальнейший прогресс в этом направлении невозможен и что всякое дальнейшее сокращение рабочего времени равнозначаще с уменьшением производства.

Обратимся, однако, к периоду после 1847 г., со времени введения в законодательном порядке 10-часового рабочего дня на английских хлопчатобумажных, шерстяных, шелковых и льняных фабриках.

«Скорость веретен на throstles возросла на 500, на mules – на 1000 оборотов в минуту, т. е. скорость веретен throstles, достигавшая в 1833 г. 4500 оборотов в минуту, составляет теперь (1862) 5000, а скорость веретен mules, достигавшая 5000, составляет теперь 6000 в минуту» (Отчет английских фабричных инспекторов от 31 октября 1862 г. С. 62). Дж. Насмит, знаменитый гражданский инженер из Патрикрофта, близ Манчестера, в одном письме к Леонарду Горнеру так говорил в 1852 г. об усовершенствованиях, произведенных в паровой машине между 1848 и 1852 г.: «Не подлежит никакому сомнению, что паровые машины прежнего веса (часто даже именно те же самые машины, с той только разницей, что в них сделаны современные усовершенствования) в среднем выполняют на 50 % больше работы, чем было прежде, и что во многих случаях те же самые машины, которые во времена предельной скорости 220 футов в минуту развивали 50 лошадиных сил, в настоящее время, при меньшем потреблении угля, развивают более 100 лошадиных сил… Современная паровая машина при прежнем числе номинальных лошадиных сил, вследствие усовершенствований в ее конструкции, уменьшения объема и изменений устройства парового котла и т. д., действует с большей силой, чем прежде… Поэтому, хотя теперь по отношению к номинальной лошадиной силе занято прежнее количество рук, число рук по отношению к рабочим машинам в настоящее время уменьшилось» (Отчет английских фабричных инспекторов от 31 октября 1856 г. С. 11). «Последние официальные статистические данные за 1856 год устанавливают тот факт, что фабричная система распространяется со стремительной быстротой, число рук по отношению к машинам сократилось, паровая машина вследствие экономии в силе и других усовершенствований приводит в движение машины большего веса и что увеличение количества продукта достигается вследствие усовершенствования рабочих машин, изменения методов фабрикации, увеличения скорости машин и многих других причин» (там же. С. 14–15). «Крупные усовершенствования, сделанные в машинах всякого рода, значительно повысили их производительную силу. Вне всякого сомнения, сокращение рабочего дня послужило… побуждением для этих усовершенствований. Эти усовершенствования и более интенсивное напряжение рабочего повели к тому, что в течение сокращенного (на 2 часа, или на 1/6) рабочего дня производится столько же продукта, как раньше в течение более долгого дня» (там же. С. 9, 10).

Как ни велик был прогресс английской промышленности в 8-летие 1848–1856 гг., при господстве 10-часового рабочего дня, в следующий шестилетний период 1856–1862 гг. он был далеко оставлен позади. Например, по шелковым фабрикам приведем следующие цифры.

Это означает:

увеличение числа веретен на 26,9 %;

увеличение числа станков на 15,6 %;

уменьшение числа рабочих на 7 %.

В фабриках сученой шерсти было в ходу:

в 1850 г. 875 830 веретен;

в 1856 г. 1 324 549 веретен – увеличение на 51,2 %;

в 1862 г. 1 289 172 веретен – уменьшение на 2,7 %.

Но если принять во внимание, что двойные веретена входят в счет 1856 г., но не входят в счет 1862 г., то окажется, что число веретен с 1856 г. оставалось почти неизменным. Напротив, скорость веретен и ткацких станков с 1850 г. во многих случаях удвоилась. Число паровых ткацких станков по фабрикам сученой шерсти приводим в следующих цифрах.

Итак, несмотря на значительное увеличение числа ткацких станков в 1862 г. по сравнению с 1856 г., общее число занятых рабочих уменьшилось, число же эксплуатируемых детей увеличилось (Отчет английских фабричных инспекторов от 31 октября 1862 г. С. 100, 130).

27 апреля 1863 г. член парламента Ферранд выступил в нижней палате со следующим заявлением: «Делегаты рабочих от 16 округов Ланкашира и Чешира, по поручению которых я говорю, сообщили мне, что вследствие усовершенствования машин труд на фабриках все возрастает. Раньше один рабочий с помощником обслуживал два ткацких станка, теперь один рабочий без помощников обслуживает три станка и очень нередко даже четыре и т. д. Как видно из сообщенных фактов, двенадцать часов труда втиснуты теперь менее чем в 10 рабочих часов. Поэтому само собой понятно, до каких огромных размеров увеличился за последние годы труд фабричных рабочих».

При современном паровом ткацком станке один ткач на 2 станках производит теперь (в 1867 г.) в 60 часов в неделю 26 кусков известного сорта ткани определенной длины и ширины, а раньше при старом паровом ткацком станке мог производить только 4. Издержки на тканье на один такой кусок уже в начале 1850-х гг. понизились с 2 шилл. 9 пенсов до 5 1/8 пенса.

5 января 1872 г. фабричный инспектор Редгрэв писал в «Журнале О-ва искусств»: «30 лет тому назад (в 1841 г.) от бумагопрядильщика с 3 помощниками требовалось наблюдение только за одной парой мюлей с 300–324 веретенами. Теперь (конец 1871 г.) с 5 помощниками он должен наблюдать за мюлями, число веретен которых составляет 2200, и производит по меньшей мере в семь раз больше пряжи, чем производил в 1841 г.».

Поэтому, хотя фабричные инспектора неустанно и с полным правом восхваляют благоприятные результаты законов 1844 и 1850 гг., однако они признают, что сокращение рабочего дня уже вызвало такую интенсивность труда, которая угрожает здоровью рабочих и, следовательно, разрушительно действует на саму рабочую силу. В большинстве хлопчатобумажных, шерстяных и шелковых фабрик истощающая возбужденность, необходимая для работы при машинах, движение которых за последние годы ускорилось до такой чрезвычайной степени, была, по-видимому, одной из причин того увеличения смертности от легочных болезней, которое раскрыл д-р Гринго в своем последнем замечательном отчете (Отчет английских фабричных инспекторов от 31 октября 1861 г. С. 25, 26).

Не подлежит никакому сомнению, что, когда законом у капитала раз навсегда отнята возможность удлинения рабочего дня, его тенденция вознаграждать себя за это систематическим повышением степени интенсивности труда и превращать всякое усовершенствование машин в средство усиленного высасывания рабочей силы скоро должна снова привести к тому поворотному пункту, на котором становится неизбежным новое сокращение рабочего времени.

Г) Обесценение труда. Умножение несчастных случаев⁴³

При рассмотрении мануфактуры (не применяющей машин) мы видели, что она покоится еще целиком на личных способностях рабочего – на его искусстве в управлении инструментом; мы видели, как вследствие этого создалась среди рабочих иерархия, внутреннее неравенство. Мы видели далее, что различие между мануфактурой и машинным производством заключается как раз в том, что орудие, действующее на сырой материал, отнимается из рук рабочего и прикрепляется к телу машины, так что теперь уже на этой последней, а не на рабочем лежит забота о преобразовании сырого материала, рабочему же остается только следить за ходом машины. Таким образом, продуктивность орудия оказывается уже вне зависимости от индивидуальных границ человеческой рабочей силы. В мануфактуре длительность работы орудия, ее интенсивность, ловкость и сила таковы же, как у человека, владеющего им. В крупной же промышленности человека, наблюдающего за машиной, легко заменить другим, а орудие может работать и тогда, когда человек наконец должен поесть или поспать.

Таким образом, устраняется то техническое основание, на котором покоится разделение труда в мануфактуре. Поэтому вместо характеризующей последнюю иерархии специализированных рабочих на автоматической фабрике выступает тенденция к уравнению или нивелированию тех работ, которые должны выполняться помощниками машин; вместо искусственно порожденных различий между частичными рабочими приобретают перевес естественные различия возраста и пола. Хотя машина технически опрокидывает, таким образом, старую систему разделения труда, тем не менее последняя продолжает влачить свое существование на фабрике сначала в силу привычки, как традиция мануфактуры, а потом систематически воспроизводится и укрепляется капиталом в еще более отвратительной форме как средство эксплуатации рабочей силы. Пожизненная специальность – управлять частичным орудием превращается в пожизненную специальность – служить частичной машине. Машиной злоупотребляют для того, чтобы самого рабочего превратить с раннего детства в часть частичной машины. Таким образом не только значительно уменьшаются издержки, необходимые для воспроизводства его самого, но в то же время получает завершение и его беспомощная зависимость от фабрики в целом, следовательно, от капиталиста. Здесь, как и всегда, необходимо проводить различие между увеличением производительности, вытекающим из развития общественного процесса производства, и увеличением производительности, вытекающим из капиталистической эксплуатации этого развития.

В мануфактуре и ремесле рабочий заставляет орудие служить себе, на фабрике он служит машине. Там движение орудия труда исходит от него, здесь он должен следовать за его движением. В мануфактуре рабочие образуют члены одного живого механизма. На фабрике мертвый механизм существует независимо от них, и они присоединены к нему как живые придатки. «Унылое однообразие бесконечной муки труда, постоянно все снова и снова выполняющего один и тот же механический процесс, похоже на работу Сизифа; тяжесть труда, подобно скале, все снова и снова падает на истомленных рабочих» (Энгельс Ф.Положение рабочего класса в Англии). Машинный труд, до крайности захватывая нервную систему, подавляет многостороннюю игру мускулов и отнимает у человека всякую возможность свободной физической и духовной деятельности. Даже облегчение труда становится источником пытки, потому что машина не рабочего освобождает от труда, а его труд от всякого содержания.

Отделение интеллектуальных сил процесса производства от ручного труда и превращение их во власть капитала над трудом получает свое завершение, как мы указывали уже раньше, в крупной промышленности, воздвигающейся на базисе машин. Частичное искусство отдельного машинного, подвергшегося опустошению рабочего исчезает, как ничтожная и не имеющая никакого значения деталь, перед наукой, перед колоссальными силами природы и перед общественным массовым трудом, воплощенными в системе машин и создающими вместе с последней власть «хозяина». А потому этот хозяин, в мозгу которого машины неразрывно срослись с его монополией на них, в случае столкновений с «руками» презрительно восклицает по их адресу: «Пусть фабричные рабочие не забывают того, что их труд представляет в действительности очень низкий сорт обученного труда; что никакой другой не усваивается легче и, принимая во внимание его качество, не оплачивается лучше; что никакого другого труда нельзя достать посредством столь краткого обучения, в столь короткое время и в таком изобилии. Машины хозяина фактически играют более важную роль в деле производства, чем труд и искусство рабочего, которому можно научить в 6 месяцев и которому может научиться всякий деревенский батрак»⁴⁴.

Техническое подчинение рабочего равномерному ходу машины и своеобразное сочетание трудового организма из индивидуумов обоего пола и самых различных возрастных ступеней создают на фабрике казарменную дисциплину, которая вырабатывается в совершенный фабричный режим и доводит до полного развития труд надзора, а вместе с тем и разделение рабочих на рабочих ручного труда и надсмотрщиков за трудом, на промышленных рядовых и промышленных унтер-офицеров. «Главная трудность на автоматической фабрике заключалась в дисциплине, необходимой для того, чтобы заставить людей отказаться от их привычной беспорядочности в труде и привести их к уподоблению неизменной регулярности крупного автомата». Но трудность была преодолена, дисциплина была установлена. Кнут надсмотрщика за рабами был заменен штрафной книгой надзирателя. Все наказания, естественно, сводятся к денежным штрафам и вычетам из заработной платы, и благодаря законодательному остроумию фабричных Ликургов нарушение их законов, пожалуй, еще прибыльнее для них, чем соблюдение. Об этом Ф. Энгельс пишет следующее («Положение рабочего класса в Англии»):

«Рабство, которым буржуазия сковала пролетариат, ни в чем не сказывается с такой ясностью, как в фабричной системе. Здесь юридически и фактически конец всякой свободе. Утром в 5 1/2 часа рабочий должен быть на фабрике; если он опаздывает на несколько минут, его штрафуют; если он опаздывает на 10 минут, его не пропускают до конца завтрака и плата за четверть дня у него потеряна. Он должен есть, пить и спать по команде… Деспотический звонок зовет его с постели, зовет от завтрака и обеда. А что сказать о самой фабрике? Фабрикант здесь – самодержавный законодатель. Он издает фабричные правила, как ему заблагорассудится; он изменяет и делает добавления к своему кодексу, как ему вздумается, и хотя бы он внес в кодекс полную бессмыслицу, суды говорят рабочему: так как вы добровольно согласились на этот договор, то вам необходимо теперь исполнять его… Этим рабочим суждено с девятилетнего возраста и до самой смерти жить под нравственной и физической палкой».

Мы отмечаем здесь только материальные условия, при которых совершается фабричный труд. Все органы чувств одинаково страдают от искусственно повышенной температуры, от воздуха, наполненного частицами сырого материала, от оглушительного шума и т. д., не говоря уже об опасности для жизни между тесно поставленными машинами, которые с правильностью времен года доставляют свои промышленные бюллетени убитых и раненых. Сбережение общественных средств производства, достигающее впервые на фабричной системе тепличной зрелости, в руках капитала превращается в систематический грабеж у рабочего, занятого процессом труда, всех условий, необходимых для жизни: пространства, воздуха, света, а также всех средств, защищающих рабочего от опасных для жизни или антигигиенических условий процесса производства, о приспособлениях же для удобства рабочего нечего и говорить. Законы для охраны от опасных машин оказали благотворное действие. «Но, – читаем мы в Отчете английских фабричных инспекторов от 31 октября 1866 г., – в настоящее время появились новые причины несчастных случаев, не существовавшие 20 лет назад, а именно – возросшая скорость машин. Колеса, валы, веретена и ткацкие станки приводятся теперь в движение с возросшей и постоянно возрастающей силой; пальцы должны быстрее и увереннее захватывать порванную нить, потому что медлительность и неуверенность принесет для них гибель… Большое число несчастных случаев вызвано стремлением рабочих быстрее закончить свою работу. Необходимо напомнить, что для фабрикантов в высшей степени важно держать свои машины в непрерывном ходу, т. е. непрерывно производить пряжу и ткани. Всякая остановка на одну минуту есть потеря не только двигательной силы, но и продукта. Поэтому надсмотрщики, заинтересованные в количестве продукта, подгоняют рабочих, чтобы машины не останавливались; да это не менее важно и для рабочих, если они оплачиваются по весу или поштучно. Поэтому, хотя на большинстве фабрик формально воспрещается чистить машины во время их хода, это на практике всегда так делается. Одна эта причина за последние 6 месяцев вызвала 906 несчастных случаев… Хотя чистка производится ежедневно, однако по субботам обыкновенно назначается основательная чистка машин, и она совершается по большей части во время хода машин… Эта операция не оплачивается, и потому рабочие стараются как можно быстрее покончить с нею. Поэтому число несчастных случаев в пятницу, в особенности же в субботу, много больше, чем в остальные рабочие дни. Для пятницы излишек несчастных случаев по сравнению со средним числом за первые 4 дня недели составляет около 12 %, для субботы излишек несчастных случаев над средней величиной за предыдущие 5 дней – 25 %; а если принять во внимание, что фабричный день по субботам составляет всего 7 1/2 часа, а в остальные рабочие дни – 10 1/2 часа, то излишек выразится в цифре более 65 %!»

Добавим к этому еще одну цитату из официального отчета фабричного инспектора Леонарда Горнера: «Я слышал, с какой непростительной легкостью отзываются фабриканты о некоторых несчастных случаях; например, утрата пальца – это пустяк. В действительности жизнь и все виды на будущее у рабочего настолько зависят от его пальцев, что такая потеря является для него в высшей степени серьезным событием. Слыша такую бессмысленную болтовню, я обращался с вопросом: „Представим, вам требуется добавочный рабочий, и к вам пришли два рабочих, оба во всех остальных отношениях одинаково хороши, но у одного нет большого или указательного пальца; на котором же вы остановитесь?“ Они без малейшего колебания высказывались за того, у которого все пальцы целы…»

Все же необходимо упомянуть, что на фабриках, которые уже давно подчинены фабричному закону с его принудительным ограничением рабочего времени и другими постановлениями, исчезли некоторые из прежних зол. Самое усовершенствование машин, дойдя до известного пункта, требует «усовершенствованного устройства фабричных зданий», что идет на пользу рабочим.

Д) Борьба между рабочими и машиной⁴⁵

Борьба между капиталистом и наемным рабочим начинается с самого возникновения капиталистических отношений. Она свирепствует в течение всего мануфактурного периода.

Но в течение мануфактурного периода в разделении труда видят преимущественно средство заместить работу недостающих рабочих, а не вытеснять действительных рабочих. Если, например, говорят, что в Англии потребовалось бы 100 миллионов человек для того, чтобы при помощи старой прялки выпрядать тот хлопок, который теперь, при помощи машины, выпрядают 500 000 человек, то это, разумеется, вовсе не означает, что машина заняла место этих миллионов, которые на самом деле и не существовали. Напротив, если говорят, что паровой ткацкий станок выбросил в Англии 800 000 ткачей на мостовую, то речь идет о существовании известного числа рабочих, которые фактически были замещены или вытеснены машинами. Ремесленное производство, хотя и подвергшееся разложению, тем не менее оставалось основной формой в мануфактурный период. При относительно малом количестве городских рабочих, завещанных Средними веками, потребности новых колониальных рынков не могли быть удовлетворены, и мануфактуры в собственном смысле слова открыли тогда новые области производства сельскому населению, которое по мере разложения феодализма прогонялось с земли. Поэтому разделение труда и кооперация в мастерской больше обнаруживали тогда свою положительную сторону – повышение производительности занятых рабочих.

Напротив, выступив в виде машины, орудие труда тотчас же становится конкурентом самого рабочего. Самовозрастание стоимости капитала при помощи машин прямо пропорционально числу рабочих, у которых они разрушают условия существования. Когда и управление орудием переходит к машине, вместе с потребительною стоимостью рабочей силы погашается и ее меновая стоимость. Рабочий не находит себе покупателей, как вышедшие из обращения бумажные деньги. Часть рабочего класса, которую машина превращает, таким образом, в излишнее население, т. е. такое, которое непосредственно уже не требуется для самовозрастания капитала, с одной стороны, гибнет в неравной борьбе старого ремесленного и мануфактурного производства против машинного, а с другой – наводняет все более доступные отрасли промышленности, переполняет рынок труда и понижает поэтому цену рабочей силы ниже ее стоимости. Говорят, будто большим утешением для пауперизованных (приниженных до нищенского положения) рабочих должно служить то обстоятельство, что, с одной стороны, их страдания только «временные», а с другой стороны, машина ведь лишь мало-помалу овладевает всем полем производства, благодаря чему уменьшаются размах и интенсивность ее разрушительного действия. Одно утешение побивается другим. Когда машина постепенно овладевает известной областью производства, она производит хроническую нищету в конкурирующих с нею слоях рабочих. Когда переход совершается быстро, ее действие носит массовый и острый характер. Всемирная история не дает более ужасающего зрелища, чем медленная, затянувшаяся на десятилетия и завершившаяся наконец в 1838 г. гибель английских хлопчатобумажных ткачей. Многие из них умерли голодной смертью, многие долго прозябали со своими семьями на 2 1/2 пенса в день. Напротив, английские хлопчатобумажные машины произвели острое действие на Ост-Индию, генерал-губернатор которой констатировал в 1834–1835 г.: «Бедствию этому едва ли найдется аналогия в истории торговли. Равнины Индии белеют костями хлопчатобумажных ткачей». Конечно, поскольку эти ткачи расстались с сей временной жизнью, постольку машина уготовала им только «временные страдания». Впрочем, «временное» действие машин оказывается постоянным, потому что они завоевывают все новые и новые сферы производства.

Но и в пределах самой крупной промышленности постоянное усовершенствование машин и развитие автоматической системы действует аналогичным образом. «Постоянная цель усовершенствования машин заключается в том, чтобы сократить ручной труд» (Отчет английских фабричных инспекторов от 31 октября 1858 г. С. 43). «Применение силы пара или воды к машинам, которые до того времени приводились в движение рукой, случается каждый день… Постоянно проводятся все новые и новые сравнительно мелкие усовершенствования в машинах, имеющие своей целью экономию двигательной силы, улучшение продукта, увеличение производства при неизменности времени или вытеснение ребенка, женщины или мужчины, и хотя на первый взгляд они не имеют большого значения, тем не менее они дают важные результаты» (Отчет английских фабричных инспекторов от 31 октября 1856 г. С. 15). «Во всех случаях, когда известная операция требует большой ловкости и уверенной руки, ее стараются по возможности быстрее взять из рук слишком искусного и часто склонного ко всяческой беспорядочности рабочего и передать особому механизму, который действует с такой регулярностью, что наблюдать за ним может ребенок». Но кто мог бы в 1860 г., когда английская хлопчатобумажная промышленность достигла расцвета, предвидеть те стремительно сменявшие друг друга усовершенствования в машинах и соответствующее им вытеснение ручного труда, которые были вызваны в следующие три года таким стимулом, как американская Гражданская война? Здесь достаточно будет нескольких примеров из официальных данных английских фабричных инспекторов относительно этого пункта. Один манчестерский фабрикант заявляет: «Вместо 75 чесальных машин нам теперь требуется только 12, при которых мы получаем прежнее количество продукта такого же, если не лучшего качества… Экономия на заработной плате составляет 10 ф. ст. в неделю, экономия на хлопковом отбросе – 10 %». В одной манчестерской тонкопрядильне «ускорением движения и введением различных автоматических процессов в одном отделении устранена четверть, в другом – свыше половины рабочего персонала, между тем как чесальная машина, заменившая вторую кардную машину, сильно уменьшила число рук, занятых раньше в чесальном отделении». Другая прядильная фабрика определяет свою общую экономию на «руках» в 10 %. Господа Джильмор, прядильщики в Манчестере, оценивают сбережения на руках и заработной плате, сделанные благодаря новым машинам, в одном отделении в целую треть, в двух других отделениях – около трети, в прядильном отделении – около трети. «Но и это не все: наша пряжа, направляемая к ткачу, настолько улучшена благодаря применению новых машин, что он получает более ткани и лучшего качества, чем производилось при прежней машинной пряже» (Отчет английских фабричных инспекторов от 31 октября 1863 г. С. 108).

Следующая таблица показывает общий результат механических усовершенствований в английской хлопчатобумажной промышленности, обязанных своим появлением американской Гражданской войне.

Итак, с 1861 по 1868 г. исчезло 338 хлопчатобумажных фабрик, т. е. машины, которые сделались производительнее и крупнее, сосредоточились в руках меньшего числа капиталистов. Число паровых ткацких станков уменьшилось на 20 663; но продукт их в то же время увеличился, так что усовершенствованный ткацкий станок дает теперь больше, чем старый. Наконец, число веретен возросло на 1 612 541, между тем как число занятых рабочих уменьшилось на 50 505. Следовательно, та «временная» нужда, которою хлопковый кризис подавлял рабочих, была усилена и закреплена быстрым и безостановочным усовершенствованием машин.

Однако машина действует не только как непреодолимый конкурент, постоянно готовый сделать наемного рабочего «излишним». Она становится самым мощным боевым орудием для подавления периодических возмущений рабочих, стачек и т. д., направленных против самодержавия капитала. По Гаскелю (1833), паровая машина с самого начала сделалась антагонистом «человеческой силы» и дала капиталистам возможность разбивать растущие притязания рабочих, которые угрожали кризисом зарождающейся фабричной системе. Можно было бы написать целую историю таких изобретений с 1830 г., которые были вызваны к жизни исключительно как боевые средства капитала против возмущений рабочих.

В своих показаниях перед парламентской комиссией, на которую было возложено обследование тред-юнионов, Насмит, изобретатель парового молота, делает следующее сообщение о тех усовершенствованиях в машинах, которые он ввел вследствие большой и продолжительной стачки машиностроительных рабочих в 1851 г.: «Характерная черта наших современных механических усовершенствований – введение самодействующих рабочих машин. Теперь механическому рабочему приходится не самому работать, а лишь наблюдать за прекрасной работой машины, что доступно всякому подростку. В настоящее время устранен весь класс рабочих, которые зависят исключительно от своего искусства. Раньше у меня на одного механика приходилось четыре подростка. Благодаря этим новым механическим вспомогательным средствам я сократил число взрослых мужчин с 1500 до 75. Следствием было значительное увеличение моей прибыли».

Е) Теория компенсации в отношении рабочих, вытесняемых машинами⁴⁶

Целый ряд буржуазных экономистов утверждает, что все машины, вытесняющие рабочих, постоянно и необходимо освобождают в то же время соответствующий капитал, который дает работу этим самым вытесненным рабочим.

Предположим, что капиталист применяет, например, в обойной фабрике 100 рабочих, по 300 руб. на человека в год. Следовательно, ежегодно затрачиваемый капиталистом переменный капитал (употребляемый на заработную плату) составляет 30 000 руб. Допустим, что 50 рабочим он дает расчет, а остальных 50 занимает при помощи машин, которые стоят ему 15 000 руб. Ради простоты оставляем в стороне постройки, уголь и т. п. Предположим далее, что ежегодно потребляемый сырой материал стоит и теперь, как и раньше, 30 000 руб.

«Освободился» ли благодаря этой перемене какой-нибудь капитал? При старом способе ведения дела вся затраченная сумма в 60 000 руб. состояла наполовину из постоянного и наполовину из переменного капитала. Теперь она состоит из:

Переменная или превращенная в живую рабочую силу часть капитала составляет уже не половину, а лишь 1/4 всего капитала. Вместо освобождения здесь происходит связывание капитала в такой форме, в которой он перестает обмениваться на рабочую силу, т. е. происходит превращение переменного капитала в постоянный. Теперь капитал в 60 000 руб., при прочих равных условиях, не может занимать более 50 рабочих. С каждым усовершенствованием машины он занимает все меньше и меньше рабочих. Но как обстоит дело, если вновь введенные машины стоят дешевле, чем сумма вытесненных ими рабочей силы и орудий труда? Предположим, что они стоят не 15 000, а лишь 10 000 руб. Следовательно, из 50 000 руб., которые первоначально выплачивались в форме заработной платы, 15 000 продолжают играть ту же роль, 10 000 руб. служат для закупки машин, а 5000 руб. действительно «освобождаются». Но на этот капитал можно занять в благоприятном случае (при старой годовой заработной плате) только 16 рабочих вместо 50, а в действительности еще меньше, так как, чтобы занять рабочих, часть этих 5000 руб. придется опять-таки употребить на закупку орудий и сырья.

Во всяком случае производство новых машин даст работу некоторому количеству рабочих, именно механиков; может ли это послужить компенсацией для выброшенных на мостовую обойщиков? В лучшем случае приготовление машин потребует рабочих менее, чем вытесняется применением машин. Сумма в 15 000 руб., которая раньше представляла только заработную плату уволенных обойщиков, теперь распределяется так:

1) стоимость средств производства, необходимых для изготовления машин;

2) заработная плата изготовляющих их механиков;

3) достающаяся «хозяину» последних прибавочная стоимость.

Следовательно, теперь только часть этих 15 000 руб. пойдет на заработную плату. Далее: раз машина готова, ее не приходится возобновлять до самой ее смерти. Следовательно, для того, чтобы добавочное число механиков могло получать постоянные занятия, приходится предполагать, что один фабрикант обоев за другим снова и снова вытесняет рабочих машинами.

Да, впрочем, защитники капитала и не имеют в виду такого рода освобождения капитала. Они имеют в виду средства существования освобожденных рабочих. Нельзя отрицать, например, что в приведенном выше случае машины не только освобождают 50 рабочих и тем самым делают их «свободными», но одновременно и прекращают их связь со средствами существования стоимостью в 15 000 руб. и, таким образом, «освобождают» эти средства существования. Итак, тот простой и отнюдь не новый факт, что машины освобождают рабочего от средств существования, на «научном» языке означает, что машины освобождают средства существования для рабочего, или превращают их в капитал, который применяет рабочего. Как видим, все зависит от способа выражения.

По этой теории, средства существования стоимостью в 15 000 руб. были капиталом, который увеличивал свою стоимость посредством труда пятидесяти уволенных обойщиков. Следовательно, этот капитал утрачивает свои занятия, раз пятьдесят человек увольняется, и не может успокоиться до тех пор, пока не найдет нового «приложения», при котором эти пятьдесят рабочих снова получают возможность производительно потреблять его. Итак, выходит, что раньше или позже капитал и рабочие снова соединятся, и тогда компенсация готова. Следовательно, страдание рабочих, вытесняемых машинами, столь же преходяще, как и богатства этого мира.

Средства существования в сумме на 15 000 руб. никогда не противостояли уволенным рабочим как капитал. Как капитал противостояли им 15 000 руб., превращенные теперь в машины. При ближайшем рассмотрении оказывается, что эти 15 000 руб. представляют только часть обоев, ежегодно производившихся 50 уволенными рабочими. Эти обои они получали от своего предпринимателя как заработную плату – не в натуре, а в денежной форме. На эти обои, превращенные в 15 000 руб., они покупали средства существования на ту же сумму. Поэтому последние существовали для них не как капитал, а как товары, и сами они были по отношению к этим товарам не наемными рабочими, а покупателями. То обстоятельство, что машины «освободили» их от покупательных средств, превращает их из покупателей в непокупателей. Отсюда уменьшение спроса на соответствующие товары.

Если это уменьшение спроса не компенсируется увеличением его еще откуда-нибудь, то понижается рыночная цена товаров. Напротив, если это продолжается долго и в большом масштабе, то производство указанных товаров будет ограниченно. Часть капитала, до того занятого производством средств существования, будет искать приложения в другой области, а потому и рабочие, занятые в производстве необходимых средств существования, тоже «освобождаются» от некоторой части своей заработной платы. В результате машина не только в той отрасли производства, в которой она введена, но и в тех отраслях производства, в которых она не введена, выбрасывает рабочих на мостовую.

В действительности вытесняемые машиной рабочие выбрасываются из мастерской на рабочий рынок и увеличивают там число рабочих сил, которыми уже располагает капиталистическая эксплуатация. Ниже мы увидим, что это действие машин, которое изображают нам здесь как компенсацию для рабочего класса, в действительности является самым ужасным бичом для него. В настоящее же время отметим только следующее: конечно, рабочие, выброшенные из одной отрасли промышленности, могут искать занятий в какой-либо другой. Если они находят таковые и если, таким образом, вновь восстанавливается связь между ними и средствами существования, которые были освобождены вместе с ними, то это происходит при посредстве нового, дополнительного капитала, ищущего применения, а не того капитала, который функционировал уже раньше и теперь превращен в машины.

Но если бы даже и так – как мало надежды у них найти новые занятия! Искалеченные разделением труда, эти бедняги имеют столь малую стоимость вне своей старой сферы деятельности, что они могут найти доступ лишь в немногие низшие, постоянно переполненные вследствие своей простоты и плохо оплачиваемые отрасли труда.

Далее, каждая отрасль промышленности ежегодно притягивает новый поток людей, который доставляет ей необходимый контингент для правильного возмещения и роста. Когда же машины освобождают часть рабочих, занятых до того времени в определенной отрасли промышленности, контингент кандидатов в заместители отходит от той отрасли промышленности, для которой он был предназначен, и постепенно поглощается другими отраслями труда, между тем как первоначальные жертвы по большей части опускаются и гибнут в переходное время.

Не подлежит никакому сомнению, что машины сами по себе не ответственны за «освобождение» рабочих от средств существования. Они удешевляют и увеличивают продукт в той отрасли, которой они овладевают, и сначала оставляют без изменения массу средств существования, производимую в других отраслях промышленности. Следовательно, после введения машин, как и до него, общество владеет все таким же или большим количеством средств существования для освобожденных рабочих, не говоря уже о той огромной части годового продукта, которая расточается неработниками. В изложении этого факта с наибольшим блеском и яркостью сказывается разукрашивающий дух экономистов. Противоречий и антагонизмов, неотделимых от капиталистического применения машин, не существует, потому что они происходят не от самих машин, а от их капиталистического применения! А так как машина сама по себе сокращает рабочее время, между тем как ее капиталистическое применение удлиняет рабочий день; так как сама по себе она облегчает труд, капиталистическое же ее применение повышает его интенсивность; так как сама по себе она знаменует победу человека над силами природы, капиталистическое же ее применение порабощает человека силами природы; так как сама по себе она увеличивает богатство производителя, в капиталистическом же применении превращает его в паупера и т. д., то буржуазный экономист просто заявляет, что рассмотрение машины самой по себе как нельзя убедительнее доказывает, что все эти очевидные противоречия суть просто внешняя видимость пошлой действительности, сами же по себе они вовсе не существуют. Таким образом, он избавляет себя от всякого дальнейшего ломания головы и, кроме того, приписывает своему противнику ту глупость, будто тот борется не против капиталистического применения машины, а против самой машины.

Конечно, буржуазный экономист вовсе не отрицает, что при этом получаются и временные неприятности; но ведь у всякой медали существует своя оборотная сторона! Для него невозможно иное, кроме капиталистического, использование машины. Следовательно, эксплуатация рабочего при посредстве машины для него тождественна с эксплуатацией машины рабочим. Поэтому тот, кто раскрывает, как в действительности обстоит дело с капиталистическим применением машин, тот вообще не хочет их применения, тот противник социального прогресса! Совершенно во вкусе знаменитого головореза Билля Сайкса в «Оливере Твисте» Ч. Диккенса: «Господа присяжные, конечно, этим коммивояжерам горло было перерезано. Но это не моя вина, а вина ножа. Неужели из-за таких временных неприятностей мы отменим употребление ножа? Подумайте, однако! Что было бы с земледелием и ремеслами без ножа? Не приносит ли он спасение в хирургии, не научает ли в анатомии? А потом – не желанный ли это помощник в веселых пирах? Уничтожьте нож – и вы отбросите нас назад, к глубочайшему варварству».

Хотя машины неизбежно вытесняют рабочих из тех отраслей труда, в которых они введены, однако они могут вызвать увеличение занятий в других отраслях труда. Конечно, если общее количество данного товара, произведенного машинным способом, не превышает того количества, которое производилось до того ручным трудом, то общая сумма прилагаемого труда уменьшается. Хотя производство самих машин, угля и т. д. требует труда, который раньше не затрачивался, однако же вызываемое этим увеличение труда должно быть меньше, чем сбережение труда, даваемое машиной. Иначе машинный продукт был бы не дешевле или даже дороже ручного продукта. Однако при помощи машины производится не только то же, но и гораздо большее количество товаров, чем ручным трудом. Благодаря этому, по крайней мере на первых порах, должно последовать увеличение количества рабочих, занятых в других отраслях промышленности. Предположим, что определенное количество рабочих производит 100 000 аршин ручной ткани. Но вот появляется машина, вытесняет часть рабочих, а остающихся ставит в такое положение, что они могут вырабатывать 400 000 аршин ткани. Но для этого требуется и учетверенное количество сырого материала. Следовательно, производство сырого материала должно учетвериться. Так же и производство зданий, угля, машин и т. д. при выработке 400 000 аршин должны потребовать больше труда, который при производстве 100 000 аршин сберегается.

Поэтому с расширением машинного производства в одной отрасли промышленности увеличивается производство прежде всего и в тех других отраслях, которые доставляют первой ее средства производства. Насколько благодаря этому возрастает масса занятых рабочих, зависит от того, в какой мере машины уже овладели или овладевают данной отраслью промышленности. Число рабочих, осужденных на работы в угольных копях и рудниках, колоссально возросло с развитием применения машин в Англии, хотя это возрастание в последние десятилетия замедляется применением к горному делу новых машин. Вместе с машиной вступает в жизнь новый вид рабочих – производитель машин. Далее, что касается сырого материала, то не подлежит, например, никакому сомнению, что бурное развитие бумагопрядения не только с оранжерейной быстротой двинуло возделывание хлопка в Соединенных Штатах, а вместе с тем и африканскую работорговлю, но и сделало «разведение» негров главным занятием так называемых пограничных рабовладельческих штатов. В 1790 г., когда в Соединенных Штатах была произведена первая перепись рабов, число их составляло 697 000, а в 1861 году – уже почти четыре миллиона. С другой стороны, не менее верно, что расцвет механических шерстяных фабрик вместе с прогрессивным превращением пахотной земли в пастбища для овец вызвал массовое изгнание земледельческих рабочих и превращение их в «избыточных». В Ирландии еще в настоящее время (1867) совершается этот процесс, который сводится к тому, что ее население, уменьшившееся за последние 20 лет почти наполовину, низводится до размеров, точно соответствующих потребностям ее лендлордов и господ английских шерстяных фабрикантов.

Если машина овладевает полуфабрикатом или промежуточным фабрикатом и начинает производить его в увеличенных размерах, тогда как готовый продукт, для которого первый служит лишь предварительной стадией, остается еще на ступени ручного производства, то увеличенная масса материала вызывает увеличенный спрос на труд.

Например, машинное прядение доставляло пряжу так дешево и в таком изобилии, что ручные ткачи, без всякого увеличения затрат, сначала могли работать полное время. Таким образом, их доход увеличился. Отсюда наплыв рабочих в бумаготкацкое дело, пока наконец 800 000 бумаготкачей, вызванных в Англии к жизни машинами Jenny, throstle и mule, не были убиты паровым ткацким станком. Таким же образом вместе с изобилием материй для одежды, производимых машинным способом, возрастает число портных, портних, швей и т. д., пока не появляется швейная машина.

Дальнейшее увеличение применения труда машины порождают в первую очередь в производстве предметов роскоши. В самом деле, они увеличивают прибавочную стоимость и вместе с тем ту массу продуктов, в которой она воплощается; следовательно, возрастает богатство класса капиталистов. А так как при этом число рабочих, требуемых для производства необходимых средств существования, подвергается постоянному относительному сокращению, то вместе с новыми потребностями в роскоши вырастают и новые средства к их удовлетворению: производство предметов роскоши возрастает. Возрастающие утонченность и разнообразие продуктов вытекают также из новых условий мирового рынка, создаваемых крупной промышленностью. Дело не только в том, что большее количество заграничных средств потребления выменивается на туземный продукт, но и в том, что в туземной промышленности потребляется все большая масса заграничных сырых материалов, составных веществ, полуфабрикатов и т. д. в качестве средств производства. Параллельно развитию этих условий мирового рынка увеличивается спрос на труд в транспортной промышленности, и последняя распадается на многочисленные новые подвиды.

Увеличение средств производства и средств существования при относительном уменьшении числа рабочих дает толчок расширению труда в таких отраслях производства, продукты которых, как, например, каналы, доки, туннели, мосты и т. д., приносят плоды лишь в сравнительно отдаленном будущем.

Чрезвычайно повысившаяся производительная сила в областях крупной промышленности, сопровождаемая сильным ростом эксплуатации рабочей силы во всех остальных отраслях производства, дает, наконец, возможность непроизводительно употреблять все увеличивающуюся часть рабочего класса и, таким образом, воспроизводить все большими массами старинных домашних рабов под названием «класса прислуги», как, например, слуг, горничных, лакеев и т. д. По переписи 1861 г., все население Англии и Уэльса составляло 20 066 244 человека. Из них насчитывалось, в круглых цифрах:

При этом не подсчитан весь персонал служащих не у частных лиц.

Тем не менее понятно, что, несмотря на массу рабочих, фактически вытесняемых или замещаемых машинами, число фабричных рабочих вследствие роста самого машинного производства – который находит себе выражение в увеличении числа однородных фабрик или в увеличении размеров уже существующих фабрик – может в конце концов оказаться больше числа вытесненных мануфактурных рабочих или ремесленников. Предположим, что еженедельно затрачиваемый капитал равен 5000 руб. Из них при старом способе производства 2000 руб. затрачиваются на средства производства, а 3000 руб. – на рабочую силу, что при заработной плате по 10 руб. на рабочего означает наличие 300 рабочих. С возникновением машинного производства на рабочую силу расходуется всего лишь 1000 руб. Следовательно, две трети прежде занятых рабочих увольняются, останется же из них только 100 человек. Если данное фабричное производство расширяется и весь вложенный капитал при прочих равных условиях увеличивается с 5000 до 15 000 руб., то теперь будут заняты опять 300 рабочих – как и до введения машин. Если применяемый капитал возрастет еще больше, до 20 000 руб., то занято будет 400 рабочих, т. е. на 1/3 больше, чем при старом способе производства. Число занятых рабочих абсолютно увеличилось на 100, относительно же, т. е. по сравнению с величиной всего авансированного капитала, оно уменьшилось на 800, потому что при старом способе производства капитал в 20 000 руб. применял бы не 400, а 1200 рабочих. Следовательно, относительное уменьшение числа занятых рабочих совместимо с его абсолютным увеличением.