Kitobni o'qish: «Европа и Россия. Тысяча лет противостояния»

© Перевод с немецкого

© Перевод с английского

© ООО «Издательство Родина» 2023

* * *

Предисловие

В первой половине XIX века Российская империя была одним из самых отсталых государств Европы в политическом и экономическом отношениях, однако военная сила России до Крымской кампании считалась бесспорной, и российские правители (особенно Николай I) бесцеремонно вмешивались в европейские дела. Это вмешательство носило реакционный характер в худших его проявлениях, не говоря об экспансионистских притязаниях российского самодержавия.

Неудивительно, что Россия получила прозвище «жандарма Европы»; Карл Маркс и Фридрих Энгельс также рассматривали роль России в Европе того времени как исключительно реакционную, как роль жандарма. Исторические события позволяли легко обосновать эту точку зрения. После изгнания Наполеона и Венского конгресса 1815 г. Российская империя была вдохновительницей Священного Союза, направленного на борьбу со всеми либеральными движениями и демократическими революциями в Европе. При ее поддержке посылались войска французских Бурбонов и австрийских Габсбургов на подавление революций в Испании и Италии в 1820-е гг. В 1830–1831 гг. Россия подавила стремление Польши к независимости, а в 1849 г. русская армия по просьбе австрийского правительства разгромила революцию в Венгрии.

В начале 1850-х гг. политика России привела к созданию мощной антирусской коалиции во главе с Англией и Францией; от России отвернулась даже ее былая союзница Австрия. Все закончилось Крымской войной и поражением России, не способной сражаться на равных с ведущими европейскими державами.

Маркс и Энгельс выпустили ряд статей, посвященных Крымской войне, а сразу по ее завершении Маркс написал свою работу «Тайная дипломатия». В четвертой главе он дал общий обзор русской истории, чтобы понять, «как могла эта держава или этот призрак державы умудриться достичь таких размеров, чтобы вызывать, с одной стороны, страстное утверждение, а с другой – яростное отрицание того, что она угрожает миру восстановлением всемирной монархии?»

Маркс отделяет историю России от истории древней Руси до монгольского нашествия. Политика Руси (Киевской) была, по его мнению, «не более и не менее, как политика германских варваров, наводнивших Европу». «Колыбелью Московии, – утверждал Маркс, – было кровавое болото монгольского рабства, а не суровая слава эпохи норманнов. А современная Россия есть не что иное, как преображенная Московия».

Иван III, которого «сами русские историки… изображают заведомым трусом», стал основателем московского деспотизма, свергнув монгольское иго «не одним смелым ударом», а «исподтишка», и уничтожив вольность древнерусских республик, после чего начал экспансию в направлении Западной Европы. Эта экспансия, цели и методы которой были усовершенствованы Петром Великим, и определяет с тех пор политику России, по убеждению Маркса.

«Московия была воспитана и выросла в ужасной и гнусной школе монгольского рабства, – писал Маркс. – Она усилилась только благодаря тому, что стала virtuoso в искусстве рабства. Даже после своего освобождения Московия продолжала играть свою традиционную роль раба, ставшего господином. Впоследствии Петр Великий сочетал политическое искусство монгольского раба с гордыми стремлениями монгольского властелина, которому Чингисхан завещал осуществить свой план завоевания мира».

Однако ошибутся те, кто станет рассматривать эту работу Маркса исключительно как антироссийскую. Она имела характер, прежде всего, антибританского исторического памфлета. Маркс хотел показать, что Англия несет историческую ответственность за то, что Россия стала угрожать Европе. «Разве сам факт, что превращение Московии в Россию осуществилось путем ее преобразования из полуазиатской континентальной страны в главенствующую морскую державу на Балтийском море, не приводит нас к выводу, что Англия, величайшая морская держава того времени, должна быть причастна к этой великой перемене?»

В том же ключе писал Энгельс. В своей работе «Революция и контрреволюция в Германии» он представляет Россию страной, стремящейся подчинить своему влиянию всю Европу и придумавшей для этой цели идеологию панславизма. «В кабинетах нескольких славянских историков-дилетантов возникло это нелепое движение, поставившее себе целью подчинить цивилизованный Запад варварскому Востоку, город – деревне, торговлю, промышленность, культуру – примитивному земледелию славян-крепостных. Но за этой нелепой теорией стояла грозная действительность в лице Российской империи – той империи, в каждом шаге которой обнаруживается претензия рассматривать всю Европу как достояние славянского племени и, в особенности, единственной энергичной его части – русских».

* * *

По мере развития революционного движения в России, отношение к ней Маркса и Энгельса стало меняться.

В 1881 г. Маркс получил письмо от русской революционерки Веры Засулич с просьбой изложить его взгляд на перспективы революции в России. Маркс написал несколько вариантов ответного письма, в которых изложил теорию, что Россия, несмотря на свою отсталость по сравнению с Европой, действительно может стать первой страной, в которой разразится социальная революция.

Показательно также предисловие к русскому изданию 1882 г. «Манифеста коммунистической партии», в котором говорилось, что «теперь Россия представляет собой передовой отряд революционного движения в Европе».

Таким образом, работы Маркса и Энгельса, которые приводятся далее, следует рассматривать с учетом обстановки своего времени, когда определенные антирусские настроения в Европе стали прямым следствием политики российского самодержавия.

Карл Маркс
Разоблачение дипломатической истории XVIII века

Глава 1. Дипломатическая переписка

№ 1. Г-н Рондо – Горацио Уолполу

Петербург, 17 августа 1736 г.¹… «Я всей душой желаю… чтобы удалось убедить турок уступить и сделать первый шаг, потому что здешний двор, как видно, решил оставаться глухим ко всему до тех пор, пока это не произойдет, и унижать Порту, которая всегда отзывалась о русских с величайшим презрением, чего царица и теперешние ее министры не могут переносить. Вместо благодарности сэру Эверарду Фокнеру и г-ну Калкуну (первый является английским, второй голландским послом в Константинополе) за сообщение о добрых намерениях турок, граф Остерман отказывается верить в искренность Порты, и он был, по-видимому, весьма поражен тем, что они написали им (русскому кабинету) без повеления короля(английского короля Георга II. (1727–1760) Ред) и Генеральных Штатов, и помимо желания великого визиря и что их письмо не было согласовано с посланником императора (императора Священной Римской империи Карла VI (1711–1740) – Ред.) в Константинополе…

Я познакомил графа Бирона и графа Остермана с двумя письмами великого визиря к королю и в то же время сказал этим джентльменам, что, поскольку в письмах содержится ряд резких суждений о русском дворе, я не передал бы эти письма, если бы они сами не жаждали так увидеть их. Граф Бирон сказал, что это не имеет значения, так как они привыкли к такому отношению со стороны турок. Я выразил пожелание, чтобы их превосходительства не сообщали Порте, что они видели эти письма, так как ото скорее ухудшило бы положение дел, чем способствовало его улучшению…».

№ 2. Сэр Джордж Макартни – графу Сэндвичу

С.-Петербург, 1(12) марта 1765 г.» Весьма секретно…Вчера г-н Панин и вице-канцлер вместе с датским посланником г-ном Остеном подписали договор о союзе между здешним и копенгагенским дворами. Согласно одной из статей война с Турцией сделана casus foederis²³ («случаем союза», т. е. моментом, когда должны вступить в силу союзнические обязательства (латин.) – Ред.) и, когда бы это ни произошло, Дания обязуется выплачивать России субсидию в 500 000 рублей в год равными взносами каждую четверть года. В самой секретной статье Дания обещает также отказаться от всяких связей с Францией, испрашивая только ограниченный срок, чтобы попытаться получить следуемые ей долги французского двора. Во всяком случае, она должна немедленно поддержать все намерения России и Швеции и действовать в этом королевстве в полном согласии с Россией, хотя и не открыто.

Либо я введен в заблуждение, либо г-н Гросс неправильно понял свои инструкции, когда он сказал Вашей светлости, что Россия намерена устраниться и возложить всю тяжесть расходов в Швеции на Англию. Как бы ни желал здешний двор, чтобы мы оплачивали значительную часть всех денежных обязательств, однако, я убежден, он всегда предпочтет играть первенствующую роль в Стокгольме.⁴

Намерением и горячим желанием России являются совместные действия с Англией и с Данией, чтобы совершенно уничтожить там французское влияние. Это, конечно, не может быть сделано без значительных расходов; но Россия в настоящее время, по-видимому, не столь безрассудна, чтобы ожидать от нас полной их оплаты. Мне намекнули, что с нашей стороны было бы достаточно 1500 фунтов стерлингов в год, чтобы поддержать наше влияние и полностью воспрепятствовать французам когда-либо вновь проникнуть в Стокгольм.

Шведы, чрезвычайно чувствительные к зависимому положению, в котором они находились много лет, и весьма униженные им, в высшей мере подозрительно относятся ко всякой державе, которая вмешивается в их дела, и в частности к своим соседям – русским. По этой причине, как мне объяснили, здешний двор и желает, чтобы мы и они действовали на самостоятельных началах, сохраняя, однако, полное доверие между нашими посланниками. Мы должны прежде всего позаботиться о том, чтобы не создавать каких-либо партий под названием английской или русской, но, поскольку даже самые умные люди обманываются простым названием, нам надо стремиться к тому, чтобы наши друзья слыли друзьями свободы и независимости. В настоящий момент мы имеем преимущество, и большая часть нации убедилась в том, сколь пагубными для ее истинных интересов были связи с Францией и насколько гибельными для них эти связи оказались бы, если бы продолжались и впредь. Г-н Панин ни в коем случае не желает ни малейших изменений в конституции Швеции.⁵

Он хотел бы, чтобы королевская власть была сохранена без ее усиления, чтобы привилегии народа существовали в впредь и не нарушались. Он, однако, несколько боялся честолюбивой и склонной к интригам натуры королевы, но высокая бдительность графа Остермана как посланника теперь совершенно рассеяла его опасения на этот счет.

При помощи этого нового союза с Данией и успехов в Швеции, в которых здешний двор, при условии получения должной поддержки, не сомневается, г-н Панин до некоторой степени осуществит свой великий план объединения северных держав. Тогда нужно будет только заключить договор о союзе с Великобританией, чтобы ото объединение было вполне завершено. Я убежден, что таково самое горячее желание здешнего двора. Императрица не раз высказывала это в самых определенных выражениях. Посредством такого союза она стремится создать некоторый противовес Фамильному пакту и расстроить по мере возможности все планы венского и версальского дворов, против которых она необычайно раздражена в озлоблена.⁶⁷

Однако я не скрою от Вашей светлости, что мы не можем рассчитывать на подобный союз, если не согласимся на какую-либо секретную статью о субсидии на случай войны с турками, ибо от нас потребуют денег только в этом крайнем случае. Я льщу себя надеждой, что убедил здешний двор в том, что неблагоразумно ожидать какой-либо субсидии в мирное время и что союз на равных началах будет надежнее и почетнее для обоих народов. Я могу заверить Вашу светлость, что непременным условием всяких переговоров, которые нам, возможно, придется начать со здешним двором, является включение в текст договора или в какую-нибудь секретную статью пункта о том, что война с Турцией представит собой casus foederis.

Настойчивость г-на Панина в этом вопросе объясняется случаем, о котором я сейчас расскажу. При обсуждении договора между императором и прусским королем граф Бестужев, смертельный враг последнего, предложил пункт о Турции, убежденный в том, что прусский король никогда на него не согласится, и льстя себя надеждой расстроить переговоры в результате его отказа. Но, как видно, этот старый политик ошибся в своих расчетах, так как его величество тотчас же согласился на это предложение, если Россия будет заключать союзы с другими державами лишь на тех же самых условиях.⁸

Это – действительный факт, и в подтверждение его через несколько дней меня посетил прусский посланник граф Сольмс и сказал мне, что если здешний двор намерен заключить союз с нашим без такого пункта, то ему предписано самым решительным образом противиться этому. Мне намекнули, что если Великобритания будет менее непреклонна в отношении этой статьи, то Россия будет менее непреклонна в отношении статьи о вывозных пошлинах в торговом договоре, от которого здешний двор, как говорил Вашей светлости г-н Гросс, никогда не отступит. Вместе с тем лицо, пользующееся величайшим доверием г-на Панина, заверило меня, что если мы заключим договор о союзе, то торговый договор пройдет вместе с ним ровными шагами, что тогда этот последний будет совершенно изъят из ведения Коммерц-коллегии, где имело место столько придирок и препирательств, и будет согласован лишь между министром и мною, и что это лицо уверено, что мы будем удовлетворены условиями торгового договора, если только пункт о Турции будет включен в договор о союзе. Мне также было сказано, что в случае нападения испанцев на Португалию мы сможем иметь за наш счет 15 000 русских для посылки туда. Я должен просить Вашу светлость ни в коем случае не упоминать г-ну Гроссу о секретной статье датского договора… Этот джентльмен, я боюсь, не является доброжелателем Англии».⁹

№ 3. Сэр Джеймс Харрис – лорду Грантаму

Петербург, 16(27) августа 1782 г. «(Личное)…По прибытии сюда, я нашел двор совершенно не таким, каким мне его описывали. Не было никакой симпатии к Англии, напротив, весь его дух был совершенно французским. Прусский король Фридрих II, к которому императрица Екатерина тогда прислушивалась, использовал свое влияние против нас. Граф Панин усиленно поддерживал его. Ласи и Корберон, посланники Бурбонов, хитрили и интриговали: князь Потемкин находился под их влиянием; а вся клика, которая окружала императрицу – Шуваловы, Строгановы и Чернышевы, – была тем, чем она остается и сейчас garcons perruquiers de Paris (парижскими парикмахерскими подмастерьями (франц.) – Ред).

Обстоятельства благоприятствовали их стараниям. Помощь, которую Франция притворно оказывала России в урегулировании ее споров с Портой, и совместные действия обоих дворов непосредственно после этого в качестве посредников в Тешенском мире немало содействовали их взаимному примирению. Я поэтому не был удивлен, что все мои переговоры с графом Паниным с февраля 1778 г. до июля 1779 г. не имели успеха, так как он желал предотвратить заключение союза, а не содействовать ему. Тщетно мы делали уступки для достижения этого. Панин всегда создавал новые затруднения, имел всегда наготове новые препятствия. Между тем мое явное доверие к нему принесло весьма серьезный вред. Он воспользовался им, чтобы передавать в своих докладах императрице не те слова, которые я употреблял, и не те чувства, которые я в действительности выражал, а те слова и те чувства, которые он желал, чтобы я употреблял и выражал.

Он столь же старательно скрывал от меня ее мнения и чувства. Изображая ей Англию упрямой, заносчивой и скрытной, он описывал мне недовольство и возмущение императрицы нашими стремлениями и ее безразличие к нашим интересам. И он был так уверен, что этим двойным искажением закрыл все пути к успеху, что когда я представил ему испанскую декларацию, он осмелился официально заявить мне, «что Великобритания своим собственным высокомерным поведением навлекла на себя все свои несчастья, что они теперь достигли предела, что мы должны согласиться на любые уступки для достижения мира и что мы не можем ожидать ни помощи от наших друзей, ни снисхождения от наших врагов». У меня было достаточно выдержки, чтобы не проявить своих чувств по этому поводу…

Не теряя времени, я обратился к князю Потемкину, и при его содействии императрица удостоила меня приемом наедине в Петергофе. Мне посчастливилось при этом свидании не только рассеять все ее предубеждения против нас, но и изобразить в истинном свете наше положение и нераздельность интересов Великобритании и России и побудить ее принять твердое решение поддержать нас. Это решение она объявила мне в недвусмысленных выражениях. Когда это стало известно, – а граф Панин был первым, кто узнал об этом, – он стал моим неумолимым и ожесточенным врагом. Он не только расстраивал мои официальные переговоры обманным путем, самым недостойным образом используя свое влияние, но и употребил все средства, которые могла подсказать самая низкая и мстительная злоба, чтобы унизить и оскорбить меня лично, и, судя по подлым обвинениям, которые он выдвигал против меня, я мог бы опасаться, будь я боязлив, самых подлых нападок с его стороны.

Это безжалостное преследование все еще продолжается, даже после того, как он перестал быть министром. Несмотря на категорические уверения, которые я получил от самой императрицы, он нашел способ сперва поколебать, а затем изменить ее решения. И он был очень услужливо поддержан его величеством королем прусским, который в то время был так же склонен расстраивать наши планы, как теперь он, по-видимому, стремится содействовать их осуществлению.

Я, однако, не впал в уныние от этой первой неудачи и, удвоив свои усилия, еще дважды за время моей миссии почти убедил (!) императрицу выступить в качестве нашего явного друга, и каждый раз мои надежды, основывались на уверениях из ее собственных уст. В первый раз это было, когда наши враги придумали вооруженный нейтралитет; в другой – когда ей предложена была Менорка.¹⁰

Хотя в первом из этих случаев я встретил ту же самую оппозицию с той же самой стороны, что и раньше, я все же вынужден сказать, что главную причину моей неудачи следует приписать той чрезвычайно неловкой форме, в которой мы ответили на знаменитую декларацию о нейтралитете в феврале 1780 года. Хорошо зная, с какой стороны последует удар, я был готов парировать его. Мое мнение было следующим: «Если Англия чувствует себя достаточно сильной, чтобы обойтись без России, пусть она сразу же отвергнет эти новоизобретенные доктрины; но если положение ее таково, что она нуждается в поддержке, то пусть она уступит требованиям момента, признает их, поскольку они относятся к одной России, и своевременным актом любезности обеспечит себе могущественного друга».¹¹

С моим мнением не посчитались; дан был двусмысленный и уклончивый ответ: мы, по-видимому, одинаково боялись как принять, гак и отвергнуть принципы вооруженного нейтралитета. Мне было предписано втайне противиться, а на словах – соглашаться с ними; употребленные в разговоре с г-ном Симолиным некоторые неосторожные выражения одного из тогдашних наших доверенных лиц, прямо противоречившие умеренным и сердечным речам, которые этот посланник слышал от лорда Стормонта, вызвали крайнее раздражение императрицы и окончательно укрепили ее неприязнь к английскому правительству и дурное мнение о нем.¹²

Наши враги воспользовались этими обстоятельствами. Я подал мысль уступить Менорку императрице: поскольку при заключении мира мы, как мне было ясно, должны будем принести жертвы, то мне казалось более благоразумным приносить их нашим друзьям, чем нашим врагам. Эта мысль была усвоена в Англии во всем ее объеме, и ничто не могло б¹³ ыть более подходящим для здешнего двора, чем разумные инструкции, которые я получил по этому поводу от лорда Стормонта. Я все еще не могу понять, почему этот проект не удался. Я никогда не видел, чтобы императрица в большей мере склонялась к какому-либо предприятию, чем к этому, тогда, когда я еще не имел полномочий вести переговоры, – и я никогда не испытывал большего удивления, чем при виде ее отказа от своего намерения по получении мною этих полномочий.

В то же время я, со своей стороны, приписывал это ее глубокому отвращению к нашему министерству и полному отсутствию у нее доверия к нему; но теперь я более склонен полагать, что она советовалась по этому вопросу с императором (австрийским) и что он не только убедил ее отклонить предложение, но и выдал Франции этот секрет, который, таким образом, стал общеизвестным.

Ничем иным я не могу объяснить эту быструю перемену настроения императрицы, в особенности потому, что князь Потемкин (каким бы он ни был в других делах) определенно поддерживал это дело искренне и чистосердечно и, как меня убедило то, что я видел тогда и узнал впоследствии, принимал его успех так же близко к сердцу, как и я сам.

Вы можете заметить, милорд, что мысль сделать императрицу доброжелательным посредником сочеталась с предлагавшейся уступкой Менорки. Так как последствия осуществления этой мысли привели нас ко всем трудностям теперешнего посредничества, мне необходимо объяснить моя тогдашние соображения и оправдаться от обвинения в том, что я поставил свой двор в столь затруднительное положение. Моим желанием и намерением было, чтобы она стала единственным посредником без участия кого-либо другого; если Вы внимательно следили за тем, что происходило между мной и ею в декабре 1780 г., то Ваша светлость поймет, какие у меня были серьезные основания полагать, что она будет посредником дружественным и даже стоящим на нашей стороне.¹⁴

Правда, я знал, что она не подходила для выполнения этой задачи, но я знал также, как сильно польстит ее тщеславию этот выбор, и прекрасно сознавал, что раз она возьмется за это дело, то будет упорно продолжать его и неизбежно будет вовлечена в нашу распрю, в особенности, если обнаружится (а это обнаружилось бы, что мы вознаградили ее Меноркой. Привлечение к посредничеству другого (австрийского) императорского двора совершенно расстроило этот план. Это обстоятельство не только дало ей повод не сдержать своего слова, но задело и оскорбило ее; и под таким впечатлением она передала все дело коллеге, которого мы ей дали, и приказала своему посланнику в Вене подписаться безоговорочно под всем, что предложит венский двор. Отсюда и все беды, которые постигли нас с тех пор, а также и те, которые мы испытываем сейчас.

Меня никогда не могли убедить, что венский двор, пока его действия направляет князь Кауниц, может в какой-то мере желать добра Англии или зла Франции. Я старался содействовать его влиянию здесь вовсе не с этой целью, но потому, что, как я убедился, влияние Пруссии мне постоянно противодействовало, и потому, что я полагал, что, если мне каким-нибудь способом удастся уничтожить это влияние, то и избавлюсь от самого большого препятствия. Я ошибся, и в результате исключительного и фатального стечения обстоятельств венский и берлинский дворы, по-видимому, никогда ни в чем другом не сходились, кроме стремления поочередно вредить нам здесь.¹⁵

Предложение относительно Менорки было последней попыткой, которую я сделал, чтобы побудить императрицу выступить. Я исчерпал свои силы и средства. Независимость, с которой я говорил, хотя и вполне почтительно, во время последнего моего свидания с ней, ей не понравилась; и с этого момента до отставки последнего министерства я принужден был держаться оборонительного образа действия…

Я испытывал гораздо большие трудности, когда стремился помешать императрице причинять нам вред, чем тогда, когда пытался побудить ее делать нам добро. Именно с целью предотвратить зло я решительно склонялся к тому, чтобы принять ее единоличное посредничество между нами и Голландией, когда ее императорское величество впервые предложила его. Крайнее неудовольствие, которое она выразила в ответ на наш отказ, подтвердило мое мнение; и я взял на себя смелость, когда это предложение было сделано во второй раз, настаивать на необходимости принять его (хотя я знал, что это противоречит взглядам моего принципала), так как я был твердо уверен, что если бы мы снова его отклонили, императрица в минуту гнева соединилась бы с Голландией против нас.

Впрочем, все шло хорошо; наше благоразумное поведение перенесло на Голландию раздражение, направленное первоначально против нас, и теперь она так же держит нашу сторону, как прежде поддерживала голландцев. С тех пор, как в Англии образовано новое министерство, мне стало легче. Великий и новый путь, который был проложен Вашим предшественником и по которому Вы, милорд, следуете, привел к самым благоприятным для нас переменам на континенте. Я вполне уверен, что ничто, кроме событий, находящих отклик в ее душе, не может побудить ее императорское величество действовать активно, но теперь она испытывает сильный прилив дружественных чувств к нам; она одобряет наши мероприятия; она доверяет нашему министерству и она дает волю той склонности, которую она, несомненно, питает к нашей нации. Наши враги знают и о¹⁶ щущают это, и это держит их в страхе. Таков краткий, но точный очерк того, что произошло при здешнем дворе со дня моего приезда в Петербург до настоящего времени.

Из него можно сделать несколько выводов: что императрица руководствуется своими чувствами, а не разумом и практическими сообр¹⁷ ажениями; что ее предубеждения очень сильны, легко возникают и, раз установившись, неизменны, тогда как, напротив, верного пути завоевать ее хорошее мнение не существует; что даже если удается добиться его, то оно подвержено постоянным колебаниям и может зависеть от самых ничтожных случаев; что до тех пор, пока она не будет в достаточной мере втянута в осуществление какого-нибудь плана, нельзя полагаться ни на какие ее уверения, но если она действительно приступила к его выполнению, то никогда от него не отступится, и ее можно увлечь как угодно далеко; что при всех ее блестящих способностях, возвышенном уме и необыкновенной проницательности ей недостает здравого смысла, ясности мысли, рассудительности и l’esprit de combinaison (дара комбинаций (франц.). – Ред) (!!); что ее министры либо не понимают, в чем заключается благо государства, либо равнодушны к нему и действуют или пассивно подчиняясь ее воле, или исходя из интересов групп или частных лиц».¹⁸

№ 4. (Рукопись) Отчет о России, относящийся к началу царствования императора Павла.

Составлен преподобным Л. К. Питтом, капелланом фактории в С.-Петербурге и близким родственником

Уильяма Питта. Извлечение.¹⁹

«Едва ли можно сомневаться в истинном отношении покойной русской императрицы к великим событиям, которые за последние несколько лет потрясли вею систему европейской политики. Она, несомненно, уже с самого начала чувствовала фатальные тенденции новых принципов, но, быть может, не без удовольствия видела, как все европейские державы истощали себя в борьбе, которая по мере обострения увеличивала ее собственную роль. Более чем вероятно, что положение во вновь приобретенных провинциях Польши также оказывало сильное влияние на политическое поведение Екатерины. Фатальные последствия страха перед возможностью восстания в недавно завоеванных областях, по-видимому, ощущались очень сильно союзными державами, которые в первый период революции были весьма близки к тому, чтобы восстановить законное правительство во Франции. Та же угроза восстания в Польше, которая разделила внимание союзных держав и ускорила их отступление, точно так же удерживала покойную русскую императрицу от выступления на великой сцене войны до тех пор, пока стечение обстоятельств не сделало дальнейшие успехи французских армий более опасным злом, чем то, которое могли бы причинить Российской империи активные действия…

Последние слова императрицы, как известно, были обращены к ее секретарю (Зотову. Ред), когда она отпустила его утром в день своей смерти: «Передайте князю (Зубову), – сказала она, – чтобы он пришел ко мне в двенадцать часов и напомнил мне, что надо подписать договор о союзе с Англией».

Глава 2. Исторические документы

Опубликованные в первой главе документы относят ко времени от царствования императрицы Анны вплоть до начала царствования императора Павла, охватывая, таким образом, большую часть XVIII века. К концу этого столетия, как утверждает его преподобие г-н Питт, открыто исповедуемым символом веры английской дипломатии стало мнение, «что узы, связывающие Великобританию с Российской империей, созданы природой и нерушимы».

При внимательном изучении этих документов выявляется нечто, что поражает нас даже больше, чем их содержание, а именно – их форма. Все эти письма являются «доверительными», «личными», «секретными», «совершенно секретными». Но, несмотря на их секретность, частный и доверительный характер, английские государственные деятели говорят между собой о России и ее правителях в тоне благоговейной сдержанности, низкого раболепия и циничной покорности, которые поразили бы нас даже в публиковавшихся донесениях государственных деятелей России. Русские дипломаты прибегают к секретности, чтобы скрыть интриги против чужеземных наций. Этот же метод широко применяется английскими дипломатами для выражения своей преданности иностранному двору. Секретные донесения русских дипломатов окутаны дымкой двусмысленности. С одной стороны, это fumee de faussete (дымка фальши (франц.) – Ред), как говорил герцог Сен-Симон, а с другой, – это кокетливое демонстрирование своего собственного превосходства и хитрости, которое придает неизгладимый отпечаток донесениям французской тайной полиции.

Даже мастерские донесения Поццо-ди-Борго испорчены этой печатью вульгарности, свойственной lilterature de mauvais lieu (низкопробной литературе (франц.) – Ред). В этом отношении английские секретные донесения оставляют их далеко за собой. Они демонстрируют не превосходство, а глупость. Например, может ли быть что-нибудь глупее сообщения г-на Рондо Горацио Уолполу о том, что он выдал русским министрам адресованные английскому королю письма турецкого великого визиря, но заявил «в то же время этим джентльменам, что, поскольку в письмах содержится ряд резких суждений о русском дворе, он не передал бы эти письма, если бы они сами не жаждали так увидеть их», а затем просил их превосходительства не сообщать Порте, что они их (эти письма) видели!

Уже с первого взгляда видно, что гнусность поступка тонет в глупости этого человека. Или взять сэра Джорджа Макартни. Может ли быть что-нибудь глупее его радости но поводу того, что Россия, по-видимому, достаточно «благоразумна», чтобы не ожидать от Англии «оплаты всех расходов», связанных с тем, что Россия «предпочитает играть первенствующую роль в Стокгольме»; или того, что он «льстит себя надеждой» на то, что «убедил русский двор» не быть столь «неблагоразумным» и не требовать от Англии в мирное время выплаты субсидий для войны с Турцией (тогдашней союзницей Англии); или его предупреждения графу Сандвичу «не упоминать» русскому послу в Лондоне о секретах, сообщенных ему самому русским канцлером в С.-Петербурге? Или что может быть глупее доверительного нашептывания сэра Джеймса Харриса лорду Грантаму о том, что Екатерина II лишена «здравого смысла, ясности мысли, рассудительности и l’esprit de combinaison» (духа комбинации (франц.) – Ред.).²⁰

Взять, с другой стороны, то невозмутимое бесстыдство, с которым сэр Джордж Макартни сообщает своему министру, что так как шведы чрезвычайно задеты и унижены своей зависимостью от России, то санкт-петербургский двор предлагает Англии проводить его политику в Стокгольме под британским флагом свободы и независимости! Или сэр Джеймс Харрис, советующий Англии уступить России Менорку а право осмотра судов на море и монополию на посредничество в международных делах не ради получения каких-либо материальных выгод или хотя бы какого-нибудь формального обязательства со стороны России, а только с целью вызвать «сильный прилив дружественных чувств» императрицы и перенести ее «раздражение» на Францию.

В русских секретных донесениях проводится очень простая мысль: Россия знает, что у нее нет никаких общих интересов с другими нациями, но ей надо убедить каждую нацию в отдельности в том, что у нее имеются общие интересы с Россией, а не с какой-либо другой нацией. Английские донесения, напротив, никогда не смеют даже намекнуть, что Россия имеет общие интересы с Англией, а лишь стараются убедить эту страну, что ее интересами являются интересы России. Сами английские дипломаты говорят нам, что, встречаясь наедине с русскими монархами, они приводили только этот довод.

Если бы преданные нами гласности английские донесения были адресованы личным друзьям, то они только покрыли бы позором послов, которые их писали. Но так как они на деле тайно адресованы самому английскому правительству, то навечно пригвождают его к позорному столбу истории. И это, кажется, инстинктивно чувствовали даже сами вигские историки, так как ни один из них не осмелился опубликовать эти донесения.

Само собой разумеется, возникает вопрос, когда появился этот русофильский характер английской дипломатии, ставший традиционным в течение XVIII века? Для выяснения этого вопроса мы должны вернуться ко времени Петра Великого, которое, следовательно, и составит главный предмет наших исследований. Мы намерены приступить к этой задаче, начав с воспроизведения некоторых английских памфлетов, написанных во времена Петра 1, которые либо ускользнули от внимания современных историков, либо показались им не заслуживающими его.

Указанных памфлетов, однако, достаточно, чтобы опровергнуть общее для континентальных и английских авторов заблуждение, будто в Англии не понимали намерений России или не подозревали о них вплоть до более позднего времени, когда уже было слишком поздно, будто дипломатические отношения между Англией и Россией были только естественным следствием взаимных материальных интересов обеих стран, и поэтому, обвиняя английских государственных деятелей XVIII в. в русофильстве, мы совершили бы непростительную hysteron proteron (перестановку позднейшего события на место более раннего (греч.) – Ред).

Если при помощи английских донесений мы показали, что уже при императрице Анне Англия предавала России своих союзников, то из памфлетов, которые мы теперь приводим, будет видно, что даже до Анны, в ту самую эпоху, когда началось преобладание России в Европе, во времена Петра I, английские писатели понимали планы России и изобличали потворство английских государственных деятелей этим планам.

Первый памфлет, который мы предлагаем вниманию читателей, называется «Северный кризис». Он был напечатан в Лондоне в 1716 г. и касается намечавшегося датско-англо-русского вторжения в Сканию (Сконе).

В течение 1715 г. между Россией, Данией, Польшей, Пруссией и Ганновером был заключен северный союз с целью раздела не самой Швеции, а того, что мы можем назвать Шведской империей. Этот раздел является первым крупным актом современной дипломатии, логической предпосылкой для раздела Польши. Договоры о разделе, касающиеся Испании, вызвали интерес потомства, потому что явились предвестниками войны за испанское наследство, а раздел Польши привлек даже еще большее внимание, потому что последний его акт был разыгран на современной арене.

Тем не менее нельзя отрицать, что именно раздел Шведской империи открывает современную эру международной политики. Договор о разделе даже для вида не выдвигал какой-нибудь предлог, кроме тяжелого положения намеченной жертвы. Впервые в Европе нарушение всех договоров было не только фактически осуществлено, но и объявлено общей основой нового договора. Сама Польша, которая шла на поводу России и которую представлял Август II, король польский и курфюрст саксонский, это воплощение аморальности, была выдвинута в заговоре на первый план и таким образом сама подписала свой смертный приговор, не получив даже того преимущества, которое Полифем предоставил Одиссею, – быть съеденною последней. Карл XII в своей добровольной ссылке в Бендерах предсказал ее судьбу в манифесте, выпущенном им против короля Августа и царя. Манифест датирован 28 января 1711 года.

Участие в этом договоре о разделе толкнуло Англию на орбиту России, к которой она все больше и больше тяготела со времен «Славной революции». Георг I как король Англии был связан со Швецией оборонительным союзом по договору 1700 года. Не только в качестве короля Англии, но и в качестве курфюрста ганноверского он был одним из гарантов и даже прямым участником Травендальского договора, который обеспечил Швеции то, чего договор о разделе должен был ее лишить. Даже своим званием германского курфюрста он отчасти был обязан этому договору. Тем не менее как курфюрст ганноверский он объявил Швеции войну, которую вел уже в качестве короля Англии.

В 1715 г. союзники отняли у Швеции ее немецкие провинции и для этого ввели московитов на германскую территорию. В 1716 г. они условились вторгнуться в саму Швецию, попытавшись высадить вооруженный десант в Скопе – ее крайней южной части, состоящей теперь из округов Мальме и Кристианстад. В соответствии с этим русский царь Петр привел с собой из Германии московитскую армию, которую разместил по всей Зеландии, чтобы оттуда переправить ее в Сконе под защитой английского и голландского флотов, посланных в Балтийское море под вымышленным предлогом охраны торговли и мореплавания. Уже в 1715 г., когда Карл XII был осажден в Штральзунде, восемь английских военных кораблей, предоставленных Англией Ганноверу, а Ганновером – Дании, открыто усилили датский флот и даже подняли датский флаг. В 1716 г. британский военный флот находился под личным командованием его царского величества.

Когда все уже было готово для вторжения в Сконе, возникло затруднение с той стороны, с которой его меньше всего ожидали. Хотя договором было обусловлено только 30 000 московитов, Петр, по своему великодушию, высадил в Зеландии 40 000 человек. Но теперь, когда их надо было отправлять в Сконе, он вдруг обнаружил, что из 40 000 человек может уделить только 15 000. Это заявление не только парализовало военный план союзников, но, по-видимому, угрожало также безопасности Дании и ее короля Фредерика IV, так как значительная часть московитской армии, поддерживаемая русским флотом, заняла Копенгаген. Один из генералов Фредерика предложил внезапно напасть с датской кавалерией на московитов и истребить их, в то время как английские военные суда подожгут русский флот. Будучи не склонным ко всякому вероломству, которое требовало известной силы воли, твердости характера и в какой-то мере презрения к личной опасности, Фредерик IV отверг смелое предложение и ограничился занятием оборонительной позиции. Затем он написал царю просительное письмо, сообщив, что отказался от своего плана относительно Сконе, и просил царя сделать то же самое и отбыть восвояси – просьба, которую последнему осталось только исполнить. Когда Петр со своей армией наконец покинул Данию, датский двор счел необходимым в публичном сообщении известить европейские дворы о событиях и обстоятельствах, расстроивших предполагавшийся десант в Сконе. Этот документ и служит отправной точкой памфлета «Северный кризис».

В письме, адресованном барону Герцу из Лондона 23 января 1717 г. графом Юлленборгом, имеется несколько фраз, в которых последний, в то время шведский посол при Сент-Джеймсском дворе, как будто называет себя автором «Северного кризиса», хотя и не упоминает этого названия. Но всякое предположение о том, что он написал этот сильный памфлет, отпадает даже при самом поверхностном ознакомлении с подлинными писаниями графа, например, с его письмами Герцу.

«Северный кризис, или беспристрастные суждения о политике царя, поводом для которых явились объяснения г-на фон Стокена относительно задержки с высадкой десанта в Сконе: предпосылается документ, дословно переведенный с точной копии в канцелярии германского секретаря в Копенгагене. 10 октября 1716 года».

Paruo motu primo, mox se attollit in auras («Вначале почти неподвижный, он вскоре вознесся высоко» (Вергилий, Энеида, кн. IV, строка 176). Лондон, 1716 г.

1. Предисловие –…«Он» (настоящий памфлет) «не пригоден для адвокатских писцов, но весьма подходит для чтения тем, кто действительно изучает международное право. Различные биржевые спекулянты мелкого пошиба лишь напрасно потеряют время, заглядывая в него дальше предисловия, но каждый английский купец (и особенно тот, кто ведет торговлю в Балтийском море) найдет здесь пользу для себя. Голландцы (как неоднократно сообщали нам газеты и почтальоны) хотели бы, если это им удастся, улучшить условия торговли некоторыми товарами с царем, и они давно, но почти безрезультатно, добиваются этого. Так как они народ весьма бережливый, то подают нашим купцам хороший пример для подражания. Но если мы и можем в кои веки превзойти их в способах быстрее добиться лучших условий к нашей взаимной выгоде, то будем же достаточно благоразумны, чтобы показать им пример, и пусть они хоть на этот раз подражают нам.

Сей небольшой трактат укажет нам весьма простой путь, как мы можем добиться этого для нашей торговли на Балтийском море при существующих условиях. Я не желаю, чтобы какой-нибудь мелкий политикан из кофейни вмешивался в это дело, и хочу даже внушить ему отвращение к моему обществу, а поэтому должен заявить ему, что он для меня неприятен. Даже те, кто опытен в государственных науках, найдут здесь для упражнения всех своих умственных способностей весьма подходящий материал, которым они раньше всегда пренебрегали, считая его (слишком поспешно) не заслуживающим внимания. Крайние приверженцы той или иной партии не найдут здесь вообще ничего для своих целей, но и каждый честный виг и каждый честный тори может прочесть этот труд не только без отвращения, но и с удовлетворением…

Словом, он не подходит ни для бешеного, хвастливого пресвитерианского вига, ни для неистового, раздраженного, недовольного якобита-тори.

2. Причины отсрочки десанта в Сконе, приводимые господином фон Стокеном.

Большинство дворов, несомненно, будет удивлено тем, что десант в Сконе не состоялся, несмотря на огромные приготовления, сделанные с этой целью; что хотя все войска его царского величества, находившиеся в Германии, были перевезены в Зеландию не без больших трудностей и опасностей, частично на его собственных галерах, частично на галерах его величества короля датского и других судах, означенный десант все же отложен до другого времени.

Чтобы отвести от себя всякие обвинения и упреки, его величество король датский счел посему необходимым распорядиться представить всем беспристрастным лицам следующее правдивое сообщение об этом деле. После того как шведы были полностью изгнаны из их германских владений, согласно всем правилам политики и военным соображениям не оставалось ничего другого, кроме решительного нападения на все еще упорствовавшего короля шведского (Карла XII. – Ред) в самом сердце его страны, чтобы тем самым принудить его, с божьей помощью, к длительному, прочному и выгодному для союзников миру. Король датский и его царское величество (Петр I. – Ред), оба были такого мнения и для исполнения этого прекрасного плана условились о встрече, которая наконец и состоялась в Хамме и Хорне, близ Гамбурга (хотя его величеству королю датскому было чрезвычайно необходимо находиться в его собственной столице, ввиду нашествия врага на Норвегию, и хотя московитский посол г-н Долгорукий дал совсем иные заверения), после того как его величество король датский ожидал там царя в течение шести недель.

На этой конференции, 3 июня, оба монарха после неоднократного обсуждения условились, что десант в Сконе будет безусловно предпринят в этом году, и полностью договорились обо всем, что относится к проведению этого плана. Затем его величество король датский поспешно вернулся в СВОЙ владения и повелел работать день и ночь, чтобы подготовить флот к выходу в море. Из всех частей его владений были собраны также транспортные суда, что вызвало неописуемые расходы и причинило значительный ущерб торговле его подданных.

Таким образом (как признал сам царь после своего приезда в Копенгаген), его величество сделал все, что было в его силах, чтобы подготовить все необходимое и ускорить осуществление десанта, от успеха которого зависело все. Между тем случилось, что еще до того, как условились о десанте на конференции в Хамме и Хорне, его величеству королю датскому пришлось выступить на защиту своего подвергшегося нападению и сильному угнетению королевства Норвегии, послав туда значительную эскадру своего флота под командованием вице-адмирала Габеля, которая, чтобы не оставить в опасности большую часть этого королевства, не могла быть отозвана раньше, чем неприятель покинет его. Таким образом, в силу необходимости, упомянутый вице-адмирал был вынужден задержаться там до 12 июля, когда его величество король датский послал ему специальный приказ вернуться со всей быстротой, допускаемой состоянием погоды и ветра. Но так как направление ветра в течение некоторого времени было противным, то вице-адмирал задержался…

Шведы все время были сильны на море, и его царское величество сам не считал желательным, чтобы остальная часть датского флота вместе с военными судами, находившимися тогда в Копенгагене, конвоировала русские войска из Ростока до прибытия вышеупомянутой эскадры под командованием вице-адмирала Габеля. После того как в августе это, наконец, произошло, союзный флот вышел в море, и перевозка указанных войск в Зеландию была произведена, хотя и с большими затруднениями и опасностями. Но это заняло столько времени, что десант не мог быть подготовлен ранее сентября.

Итак, когда все эти приготовления к десанту, равно как и погрузка армий на суда, полностью закончились, его величество король датский уверился в том, что десант должен быть произведен в ближайшие дни, самое позднее к 21 сентября. Русские же генералы и министры сначала создавали для генералов и министров Дании различные затруднения, а затем на созванной 17 сентября конференции объявили, что его царское величество, принимая во внимание настоящее положение вещей, полагает, что в Сконе нельзя будет достать ни фуража, ни провианта, что, следовательно, нежелательно пытаться произвести десант в этом году и его следует отложить до будущей весны.

Легко себе представить, как был поражен этим его величество король датский, особенно имея в виду, что если царь изменил свое отношение к этому столь торжественно согласованному плану, то он мог бы заявить об этом раньше и сохранить тем самым его величеству королю датскому большое количество золота, затраченного на необходимые приготовления. Однако в письме от 20 сентября его величество король датский подробно объяснил царю, что, несмотря на позднее время года, можно все-таки легко произвести десант такими превосходными силами, чтобы закрепиться в Сконе, где, несомненно, удастся найти достаточно припасов, поскольку он достоверно знает, что там был очень хороший урожай. К тому же, при наличии свободного сообщения со своими собственными землями, можно легко доставлять припасы оттуда. Его величество король датский выдвинул также несколько веских доводов в пользу того, что десант следует либо осуществить в этом же году, либо совершенно отказаться от мысли произвести его будущей весной.

Не только он один приводил эти убедительные возражения царю. Находящийся здесь посланник его величества английского короля (Георга I. – Ред), равно как и адмирал Норрис, также весьма настойчиво поддержали эти возражения и по специальному распоряжению короля, их повелителя, пытались склонить царя к своему мнению и убедить его произвести десант.

Однако его царское величество объявил в своем ответе, что он будет придерживаться уже принятого им решения об отсрочке десанта, если же его величество король датский решится рискнуть и выслать десант, то тогда, в соответствии с договором, заключенным близ Штральзунда, он окажет ему помощь только 15 батальонами и тысячей всадников, как это и обусловлено. Будущей весной он выполнит и все остальное, но больше не может и не станет объясняться по этому вопросу. Так как его величество король датский не мог, не рискуя очень многим, предпринять такое серьезное дело один со своей собственной армией и указанными 15 батальонами, то в другом письме, от 23 сентября, он высказал пожелание, чтобы его царское величество соизволил прибавить еще 13 батальонов из своих войск, и в таком случае его величество король датский попытается осуществить десант еще в этом году.

Но даже и этого невозможно было добиться от его царского величества, который 24-го числа того же месяца передал через своего посла категорический отказ. Посему его величество король датский в письме от 26 сентября заявил царю, что в таком случае ему вовсе не нужны его войска и желательно скорее вывезти их полностью из датских владений. Тогда он сможет отпустить транспортные суда, фрахтование которых обходится в 40 тысяч рейхсталеров в месяц, и освободить своих подданных от непосильных налогов, которые им теперь приходится уплачивать. На это царю оставалось только согласиться, в соответствии с чем все русские войска уже погрузились на суда и, несомненно, намерены отправиться отсюда с первым попутным ветром. Приходится предоставить провидению и времени выяснить, что могло побудить царя принять решение, столь пагубное для Северного союза и столь выгодное общему врагу.

3. Беспристрастные размышления, в виде очерка, относительно предыдущих материалов.

Если мы хотим сделать правильное заключение о людях и представить их в истинном свете нашему умственному взору, мы должны прежде всего рассмотреть их характер, а затем их цели. При таком методе изучения, несмотря на всю видимую сложность и запутанность их поведения, колеблющегося под воздействием бесконечных поворотов государственной политики, мы сможем проникнуть в глубочайшие тайники, пробраться через самые запутанные лабиринты и, наконец, прийти к самым сокровенным приемам раскрытия основной загадки их мыслей и разгадать их заветнейшие тайны.

…Царь… от природы наделен большим и предприимчивым умом и чисто политическим гением. Что касается его целей, то самый характер его правления, в силу которого он является неограниченным властелином над имуществом и честью своих подданных, должен побуждать его – даже если все имеющиеся в мире политические силы посулят ему расширение и увеличение его империи и богатства как отдаленную цель – с величайшей алчностью и честолюбием непрерывно строить планы достижения этого. И он, вне всякого сомнения, склонен преследовать любые цели, которые могут быть внушены ему неукротимым стремлением к богатству и безграничной жаждой власти и могут удовлетворить его ненасытные аппетиты.

Далее, мы должны задать себе следующие три вопроса: 1. Какими средствами может он добиться осуществления этих целей? 2. Как далеко от его владений и в каком месте можно наилучшим образом достигнуть этих целей? 3. И в какой срок, успешно пользуясь всеми надлежащими средствами, может он осуществить эти цели?

Владения царя были невероятно обширны. Весь народ зависел от его прихотей, все до одного были его настоящими рабами, и одного его словесного приказа было достаточно, чтобы все богатства страны стали его собственностью. Однако, несмотря на огромную территорию, продукция страны никак не соответствовала ее размерам. Каждый вассал имел ружье и по зову должен был стать солдатом. Но настоящих солдат среди них не было, не было и людей, сведущих в военном деле. И хотя в распоряжении царя находились все их богатства, у них не было значительной торговли и имелось мало наличных денег, вследствие чего, когда он собрал все, что мог, его казна была совершенно пуста. Не располагая ни средствами для содержания солдат, ни армией, обученной военному искусству, он имел мало возможностей удовлетворить эти оба естественные желания.

Первое, чем этот государь проявил свои стремления и честолюбивый дух – эту благородную черту, необходимую для монарха, стремящегося к преуспеянию, было убеждение, что никто из его подданных не обладает такой мудростью и не достоин управлять более, чем он сам. Составив себе такое мнение, он нашел, что является наиболее подходящим лицом для поездок по другим странам мира и изучения политики с целью содействовать развитию своих владений. В то время он редко строил какие бы то ни было воинственные планы против тех, кто был опытен в военном искусстве.

Его военные предприятия ограничивались по преимуществу турками и татарами, которые, как и он, располагали большим количеством войск состоявших, как и у него, из грубых, темных толп, выступавших на полях сражения как необученное, недисциплинированное ополчение. За это его христианские соседи относились к нему с одобрением, поскольку он служил им своего рода барьером и заслоном от неверных. Но, когда он отправился познакомиться с более культурными странами христианского мира, он с самого начала держал себя по отношению к ним как прирожденный политик.

Он не считал нужным ввязываться в игру, преждевременно испытывая счастье и рискуя потерями на полях сражений, нет, он исходил из принципа, что в тот момент для него было целесообразно и необходимо иметь свою силу, как Самсону, в голове, а не в руках. Тогда он знал, что владеет лишь очень немногими удобными пунктами для своей собственной торговли и что все они расположены на Белом море, слишком отдаленном, замерзающем в течение большей части года и совершенно непригодном для военного флота.

Но он знал, что у его соседей на Балтийском море в пределах досягаемого есть много более удобных мест, которыми он сможет завладеть, как только достаточно усилится. Он обращал к ним свои жадные взоры, но благоразумно делал вид, что внимание его направлено в другую сторону, втайне лелея приятную мысль, что в свое время он до всех них доберется. Чтобы не возбуждать никаких подозрений, он не старается получить у соседей помощь для обучения своих солдат.

Это было бы равносильно тому, чтобы просить искусного бойца, с которым собираются драться на дуэли, сначала научить своего противника фехтовать. Он отправился в Великобританию, зная, что это могущественное королевство могло еще не опасаться роста его сил и что в глазах англичан его обширная страна выглядела запущенной, заброшенной и не изученной, какой, я боюсь, она остается еще и доныне. Он присутствовал на всех наших учениях, изучал все наши законы, знакомился с нашим управлением военными, гражданскими и церковными делами.

Однако все это было лишь небольшой частью того, что он тогда хотел, лишь ничтожной долей его задачи. Постепенно, познакомившись ближе с нашим народом, он стал посещать наши верфи, делая вид, что не преследует этим каких-либо выгод на будущее, а просто получает огромное наслаждение (только любопытства ради), наблюдая за тем, как мы строим суда. Его двор, можно сказать, находился на наших верфях – с таким усердием он постоянно удостаивал их своим царским присутствием. Своим искусством и трудолюбием великий царь, надо сказать, заслужил себе бессмертную славу: он часто сам снисходил до участия в работе и владел топором, как самый лучший плотник.

Обладая хорошими математическими способностями, этот монарх с течением времени стал весьма опытным королевским кораблестроителем. Один или два корабля, выстроенные для его развлечения и отосланные к нему, затем еще два-три, а после этого снова два или три корабля не имели бы ровно никакого значения, раз на их продажу согласились морские державы, которые могли при желании господствовать на море. Это было бы совершенно незначительным обстоятельством, не заслуживающим внимания. Но ведь помимо этого он искусно завоевал расположение многих наших лучших работников и привлек их сердца своей добродушной фамильярностью и снисходительностью к ним. Чтобы использовать это в своих интересах, он предложил многим из них весьма значительные награды и льготы, если они переселятся в его страну, на что они охотно согласились.

Немного позднее он посылает нескольких неофициальных представителей и чиновников для новых переговоров с другими работниками – землемерами и тщательно отобранными добрыми моряками, которых можно было бы выдвинуть и назначить на различные должности по прибытии их в Россию. Больше того, и до сегодняшнего дня любому опытному моряку, плавающему на наших торговых судах в порт Архангельск, если у него есть хоть капля честолюбия и сколько-нибудь серьезное желание получить должность, стоит только предложить свои услуги морскому ведомству царя, и он немедленно становится лейтенантом.

Мало того, этот монарх нашел даже средство силою забирать к себе на службу столько самых способных моряков с наших торговых кораблей, сколько ему угодно, отдавая судовладельцам взамен такое же число необученных московитов, которых они затем были вынуждены обучать ради своей безопасности и пользы. Но и это не все: во время последней войны много сотен его подданных, как знати, так и простых матросов, находились на судах нашего, французского и голландского флотов, и он все время держал и теперь еще держит многих из них на наших и голландских верфях.

Но все эти старания образовать самого себя и своих подданных он все время считал бесполезными, пока у него не было морского порта, где бы он мог построить свой собственный флот и через который мог бы сам вывозить продукты своей страны и ввозить таковые из других стран. И видя, что король шведский (Карл XII. – Ред) владеет наиболее удобными портами – я имею в виду Нарву и Ревель, – с которыми, как он знал, этот монарх добровольно никогда не сможет и не захочет расстаться, он, в конце концов, решил вырвать их у него из рук силой.

Ввиду юного возраста его величества короля шведского время казалось ему наиболее подходящим для такого предприятия, но даже и тогда он не захотел идти на риск один. Он привлек других монархов к дележу добычи. А короли Дании и Польши были достаточно слабовольны, чтобы послужить орудием для осуществления великих и честолюбивых замыслов царя. Правда, при первом же выступлении он встретился с весьма трудным препятствием – вся его армия потерпела полное поражение от горсти шведов под Нарвой. Но, на его счастье, вместо того чтобы воспользоваться результатами столь крупной победы над ним, его величество король шведский немедленно обратил оружие против короля польского, с которым у него имелись личные счеты, особенно потому, что он считал этого монарха одним из лучших своих друзей и уже собирался заключить с ним самый тесный союз, когда тот неожиданно вторгся в шведскую Ливонию и осадил Ригу.

Во всех отношениях это было именно то, чего царь мог бы желать. Предвидя что, чем дольше будет продолжаться война в Польше, тем больше времени окажется в его распоряжении для того, чтобы и оправиться от первого поражения и занять Нарву, он постарался насколько возможно затянуть эту войну. С этой целью он никогда не посылал королю польскому столько подкреплений, чтобы тот стал сильнее короля шведского. С другой стороны, король шведский, хотя и одерживал блестящие победы одну за другой, никак не мог подчинить себе своего противника, пока тот непрерывно получал подкрепления из своих наследственных владений. И если бы его величество король шведский, вопреки ожиданию большинства, не двинулся прямо в саму Саксонию и не принудил бы этим короля польского к миру, у царя, бесспорно, было бы достаточно времени, чтобы лучше осуществить свои намерения. Этот мир был одним из величайших разочарований, когда-либо испытанных царем, ибо теперь ему пришлось вести войну одному. Но он находил утешение в том, что уже занял Нарву и положил основание своему любимому городу Петербургу, а в нем морскому порту, верфям и обширным складам. До какого совершенства доведены все эти сооружения в настоящее время, – пусть расскажут те, кто удивлялся, осматривая их.

Он (Петр) прилагал все усилия для достижения соглашения. Он предложил очень выгодные условия: сохранить за собой только, как он утверждал, безделицу – Петербург, который полюбил. Но и за него он был готов предоставить в той или иной форме компенсацию. Однако король шведский слишком хорошо понимал значение этого пункта, чтобы оставить его в руках честолюбивого монарха и, таким образом, дать ему доступ к Балтийскому морю.

Со времени поражения под Нарвой это был единственный момент, когда у царских войск не было другой цели, кроме самозащиты. И, быть может, они и теперь бы вскоре потерпели поражение, если бы король шведский (все еще остается тайной, по чьему совету) вместо того, чтобы кратчайшим путем двинуться на Новгород и Москву, не повернул на Украину, где после больших потерь и лишений его армия была наконец окончательно разбита под Полтавой.

Каким роковым периодом это было для успехов шведов и каким большим облегчением для московитов, можно заключить из того, что царь ежегодно празднует с большой торжественностью годовщину того дня, со времени которого он в своих честолюбивых замыслах стал возноситься еще выше. Всю Ливонию, Эстляндию и лучшую и большую часть Финляндии – вот чего он требовал теперь. А после этого, хотя в данный момент мог снизойти и заключить мир с остальной частью Швеции, он, однако, знал, что может, как только пожелает, легко присоединить даже ее к своим завоеваниям.

Единственно, чего ему следовало опасаться, – это сопротивления своим планам со стороны его северных соседей. Но так как морские державы (Англия и Голландия. – Ред) и даже соседние монархи в Германии были в ту пору так заняты войной против Франции, что, по-видимому, совершенно не интересовались войной на Севере, то оставалась только зависть со стороны Дании и Польши. Первое из этих королевств с тех пор. как славной памяти король Вильгельм принудил его заключить мир с Гольгатейном и, следовательно, со Швецией, наслаждалось ничем не нарушаемым миром.

За это время благодаря свободной торговле и значительным субсидиям со стороны морских держав Дания успела разбогатеть и могла, присоединившись к Швеции, что и соответствовало ее интересам, положить предел успехам царя и своевременно предотвратить опасность, которую эти успехи создавали для нее самой. Другое королевство – я имею в виду Польшу – пребывало в спокойствии под властью короля Станислава, который, до известной степени обязанный своей короной королю Шведскому, не мог из признательности, а также проявляя действительную заботу об интересах своей страны, не противиться замыслам слишком честолюбивого соседа.

Но царь был слишком хитер, чтобы не найти средства против всего этого: он описал королю датскому, насколько унижен теперь король шведский и какой прекрасный случай представляется во время продолжительного отсутствия этого монарха окончательно подрезать ему крылья и расширить свои владения за его счет. В короле Августе он пробудил затаенную с давних пор обиду из-за потери польской короны, уверив его, что он теперь может возвратить ее себе без малейших затруднений. Таким образом, оба эти монарха сразу попались в сети. Датчане объявили Швеции войну без всякого благовидного предлога и высадили десант в Сконе, где за свои старания были жестоко побиты.

Король Август снова вступил в Польшу, где с тех пор во всем воцарился величайший беспорядок, что следует отнести в значительной мере за счет московитских интриг. Оказалось между тем, что эти новые союзники, которых царь привлек только для того, чтобы они служили его честолюбию, вначале стали более необходимыми для ею безопасности, чем он предполагал. Ибо, когда турки объявили ему войну, союзники воспрепятствовали шведским войскам соединиться с турецкими, чтобы напасть на цари. Но, когда благодаря мудрому образу действий царя и жадности и глупости великого визиря буря вскоре миновала, он использовал обоих этих своих друзей так, как и намеревался.

После этого, внушив им надежды на выгоды, он также убедил их заключить с ним союз, который возлагал на них все бремя и риск войны, чтобы совершенно ослабить их вместе со Швецией, в то время как он готовился поглотить их одного да другим. Он побуждал их к одному трудному предприятию за другим. Их армии значительно сократились вследствие сражений и продолжительных осад, в то время как Собственные его войска либо использовались для более легких и более выгодных ему завоеваний, либо содержались за счет огромных затрат нейтральных государей достаточно близко, чтобы явиться и потребовать долю военной добычи, не ударив палец о палец для ее завоевания. С той же хитростью он вел себя и на море, где его флот всегда держался в стороне от опасности и вдали от тех мест, где столкновение между датчанами и шведами было сколько-либо вероятным.

Он надеялся, что, когда обе эти нации уничтожат флоты друг у друга, его флот сможет господствовать в Балтийском море. И все это время он заботился об обучении своих подданных военному искусству на примере иностранцев и под их началом… Его флот скоро будет значительно превосходить численностью шведский и датский флоты, вместе взятые. Ему нечего опасаться, что они помешают ему довести это великое и славное дело до конца. И, когда оно осуществится, нам придется быть настороже: он без всякого сомнения станет тогда нашим соперником и настолько же опасным для нас, насколько им теперь пренебрегают.

Тогда мы, возможно, вспомним, хотя и слишком поздно, что рассказывали нам наши посланники и купцы о его планах одному вести всю торговлю на Севере и захватить в свои руки всю торговлю с Турцией и Персией по рекам, которые он соединяет и делает судоходными на всем протяжении от Каспийского и Черного морей до его Петербурга. Тогда мы удивимся своей слепоте. Ведь мы не подозревали о его замыслах, когда услышали об огромных работах, которые он произвел в Петербурге и Ревеле. О последнем городе «Daily Courant» в номере от 23 ноября пишет:

«Гаага, 17 ноября. Капитаны военных кораблей [Генеральных] Штатов, побывавшие в Ревеле, сообщают, что царь в такой степени подготовил этот порт и укрепления города К обороне, что его можно считать одной из самых значительных крепостей не только на Балтийском море, но даже во всей Европе».

Если мы теперь оставим его морские дела, торговлю, мануфактуры и другие его действия в области как политики, так и государственного управления и рассмотрим его поведение в эту последнюю кампанию, особенно в отношении пресловутого десанта, который он должен был высадить в Сконе совместно со своими союзниками, то мы найдем, что и здесь он поступал с обычной своей хитростью. Не подлежит сомнению, что король датский первым предложил этот десант. Он нашел, что только быстрое окончание войны, которую он так опрометчиво и несправедливо затеял, могло спасти его страну от разорения и дерзких покушений короля шведского на Норвегию или на Зеландию и Копенгаген.

Он не мог вести сепаратные переговоры с этим монархом, так как предвидел, что тот не уступит ни дюйма земли столь недобросовестному противнику; вместе с тем он боялся, что всеобщий мирный конгресс – даже если предположить, что король шведский согласится на него на условиях, предложенных его врагами, – затянет переговоры дольше, чем позволяет состояние его дел. Поэтому он приглашает всех своих союзников нанести решающий удар королю шведскому, высадив десант в его стране.

Одержав там над ним победу, на которую он надеялся благодаря превосходству сил, собранных для выполнения этого плана, можно было бы принудить его немедленно заключить мир на условиях, угодных союзникам. Я не знаю, насколько далеко зашли остальные его союзники в осуществлении этого проекта, но ни прусский, ни ганноверский дворы не действовали здесь открыто. Я также не могу сказать, насколько наш английский флот под командованием сэра Джона Норриса должен был содействовать этому предприятию, и предоставляю другим судить об этом по собственному заявлению короля датского.

Царь же охотно принял участие в этом деле. Тем самым он получил новый предлог провести еще одну военную кампанию за счет других народов, снова ввести свои войска на территорию Империи, а также разместить и содержать их сначала в Мекленбурге, а затем в Зеландии. Тем временем он обратил свои взоры на Висмар и шведский остров, называемый Готландом. Если бы ему удалось неожиданно вырвать первый из рук своих союзников, он имел бы тогда хороший морской порт, через который мог бы когда пожелает перевозить свои войска в Германию, не спрашивая у короля прусского разрешения для свободного прохода через его территорию. А если бы, внезапно высадившись во втором пункте, он смог вытеснить оттуда шведов, то стал бы тогда обладателем лучшего порта на Балтийском море. Однако он потерпел неудачу в обоих этих проектах, так как Висмар слишком хорошо охранялся, чтобы его можно было захватить врасплох, а союзники, как он обнаружил, не оказали бы ему помощи в завоевании Готланда.

После этого он стал по-иному смотреть на десант, который должен был быть произведен в Сконе. Он убедился, что как успех так и неудача в равной мере противоречат его интересам. Ибо, если бы десант удался и король был вынужден благодаря этому заключить всеобщий мир, то, как понимал царь, с его интересами посчитались бы меньше всего. Он уже достаточно убедился, что его союзники готовы пожертвовать им, как только добьются принятия своих собственных условий.

Если бы десант не удался, то, помимо потери цвета своей армии, которую он так заботливо обучал и дисциплинировал, все удары, как он с полным основанием опасался, обрушились бы на него, ибо он прекрасно понимал, что английский флот воспрепятствовал бы королю шведскому предпринять что-нибудь против Дании, и он вследствие этого был бы вынужден возвратить все то, что отнял у Швеции. Эти соображения побудили его окончательно решить не принимать участия в десанте. Но он постарался объявить об этом как можно позднее: во-первых, для того, чтобы можно было дольше содержать свои войска за счет Дании; во-вторых, для того, чтобы королю датскому было слишком поздно затребовать необходимые войска от других своих союзников и высадить десант без него; наконец, введя датчан в большие расходы на необходимую подготовку, он смог еще больше ослабить их и, таким образом, сделать теперь зависимыми от него, а в дальнейшем – более легкой добычей.

Итак, он очень тщательно скрывает свои истинные намерения вплоть до того времени, когда предстояло высаживать десант, а затем внезапно отказывается присоединиться к нему и откладывает его до следующей весны, уверяя, что тогда он сдержит свое слово. Но заметьте, как говорят некоторые наши газеты, только при условии, если ему не удастся заключить выгодный мир со Швецией. Этот эпизод при сопоставлении со ставшим нам теперь известным сообщением о его переговорах с королем шведским о сепаратном мире является новым примером его хитрости и ловкости. Он располагает тут двумя средствами для достижения своих целей, и одно из них должно сослужить ему службу.

Царь несомненно знает, что будет весьма трудно достигнуть соглашения между ним и королем шведским. С одной стороны, он никогда не согласится отказаться от тех морских портов, ради приобретения которых начал эту войну и которые совершенно необходимы для осуществления его великих и обширных замыслов; с другой стороны, король шведский будет считать отказ от этих же портов прямо противоречащим своим интересам и, если будет возможно, помешает этому.

Но вместе с тем царь настолько хорошо знает благородный и рыцарский характер его величества короля шведского, чтобы не сомневаться, что он скорее пожертвует своими интересами, чем уступит в вопросах чести. Отсюда следует, как справедливо полагает царь, что его величество король шведский должен меньше негодовать на него, хотя и начавшего несправедливую войну, но весьма часто дорого платившего за нее, ведя ее все время с переменным успехом, чем на некоторых его союзников, которые, воспользовавшись несчастьями его величества короля шведского, недостойным образом напали на него и заключили договор о разделе его владений. Поэтому в отличие от своих союзников, которые при любых обстоятельствах не жалели порицаний, даже весьма недостойных (запугивающие ноты и оскорбительные манифесты), царь, чтобы еще больше подладиться к духу своего великого противника, все время чрезвычайно учтиво отзывается о своем брате Карле, как он его именует, продолжает считать его величайшим полководцем в Европе и даже публично заявляет, что больше поверит его слову, чем усерднейшим уверениям, клятвам и даже договорам, заключенным со своими союзниками.

Он полагал, что такое уважительное обращение могло бы, возможно, произвести более глубокое впечатление на благородную душу короля шведского и его можно будет убедить скорее пожертвовать реальной выгодой в пользу великодушного противника, чем уступить в менее важных вопросах тем, кто поступил с ним дурно и даже бесчеловечно. Но, если эти действия и не увенчаются успехом, царь все же остается в выигрыше, вызвав этими сепаратными переговорами тревогу у своих союзников и, как мы видим из газет, усилив в них стремление сохранить его приверженность к союзу с ними, что должно им стоить весьма серьезных предложений и обещаний.

Тем временем он оставляет датчан и шведов, глубоко увязших в войне между собой и ослабляющих друг друга так быстро, насколько возможно, и обращает свое внимание на Империю и ее протестантских монархов. Под разными благовидными предлогами он не только заставляет свои войска, вернувшиеся из Дании, совершать марши и контрмарши по некоторым территориям, но также постепенно продвигает в сторону Германии те силы, которые держал все это долгое время в Польше под предлогом помощи королю против его недовольных подданных, волнения которых он сам все время и возбуждал больше всех. Он учитывает, что император занят войной с турками, и поэтому на весьма успешном опыте убеждается, как мало возможности у его императорского величества употребить свою власть для зашиты членов Империи. Его войска остаются в Мекленбурге вопреки самым настоятельным требованиям вывести их. Его ответы на все эти требования полны таких доводов, будто он намерен предписывать Империи новые законы.

Теперь предположим, что король шведский сочтет более почетным заключить мир с царем и перенести силу своего гнева на своих менее великодушных противников. Какое сопротивление смогут тогда оказать имперские князья, и именно те из них, которые необдуманно впустили к себе 40000 московитов, чтобы защищать спокойствие Империи против 10 или 12 тысяч шведов? Какое сопротивление смогут они ему оказать, спрашиваю я, когда император уже вовлечен в войну с турками, а поляки, даже когда они установят мир между собой (если после бедствий столь продолжительной войны они еще будут в состоянии что-нибудь предпринять), обязаны согласно договору оказать свою помощь борьбе против общего врага христианства.

Могут сказать, что я делаю серьезные и неожиданные выводы из очень незначительных предпосылок. Тому, кто выдвинет такие возражения, я предложу в ответ оглянуться назад и поразмыслить, почему я показываю, как он из столь незначительной при своем выходе на сцену фигуры, несмотря на самые невероятные и почти непреодолимые трудности, ныне стал уже такой силой и каким образом он, по признанию самих голландцев, его защитников, стал угрозой спокойствию не только своих соседей, но и всей Европы.

Но мне опять возразят, что у него нет никакого повода ни заключать мир со шведами отдельно от датчан, ни объявлять войну другим монархам, с некоторыми из которых он состоит в союзе. Те, кто думает, что эти возражения неопровержимы, не принимают во внимание ни натуру, ни цели царя. Голландцы, далее, признают, что он затеял войну со Швецией без особого повода. Тот, кто начал войну без какого-либо особого повода, может и мир заключить без такого повода и таким же образом начать новую войну. Когда его величество (император австрийский) был вынужден вести войну с оттоманами, то он, как мудрый монарх, вел ее большими силами, как и следовало из политических соображений. Но тем временем разве не может и царь, тоже мудрый и могущественный монарх, по его примеру напасть на соседних монархов, являющихся протестантами?

Если он сделает так, то – я дрожу, говоря это – не исключена возможность, что в наш христианский век протестантская религия будет в значительной мере уничтожена, а православные и католики смогут снова стать единственными христианскими претендентами на мировую империю. Одна только возможность этого является достаточным предостережением для морских держав и всех других протестантских монархов, чтобы побудить их к посредничеству с целью заключения мира со Швецией и содействовать ей в укреплении вновь ее военной силы, без чего никакие приготовления не могут обеспечить им нужной безопасности.

И это необходимо сделать немедленно и своевременно, прежде чем король шведский, в отчаянии или из мести, отдастся в руки царя. Ибо верным является правило (которому должны были бы следовать все монархи, а царь в настоящее время, по-видимому, следует ему слишком усердно в ущерб спокойствию христианского мира): умный человек не должен церемониться и только ожидать благоприятных обстоятельств. Нет, он даже должен применяться к ним. Что же касается царя, то я осмелюсь сказать ему в похвалу, что вряд ли кто-нибудь превзойдет его в этом отношении. Он, по-видимому, действует в точном соответствии с поворотом событий. Ничто так не содействует успеху наших начинаний, как использование времени и обстоятельств, ибо время приносит с собою благоприятные условия для дела. И если вы их упустите, все ваши замыслы не будут иметь успеха.

Короче говоря, дело, по-видимому, принимает теперь настолько критический оборот, что нужно возможно скорее добиться для шведов мира на таких выгодных для них условиях, которые мог бы предложить им царь и которые были бы совместимы с щепетильностью короля шведского в вопросах чести и с сохранением протестантских интересов. Эти условия должны заключаться по меньшей мере в возвращении всех его прежних владений в Империи. В политике, как и во всем другом, давно доказанную определенность наверняка следует предпочесть неопределенности, хотя и подсказанной весьма вероятными предположениями. И может ли быть что-нибудь надежнее передачи Швеции областей, принадлежавших ей в Империи, чтобы приблизить ее и сделать ее более способной охранять протестантские интересы вместе с имперскими вольностями, которые она не так давно отстояла? Может ли быть что-нибудь более достоверным, чем то, что это королевство, благодаря указанным мерам, охраняло во всех случаях вышеуказанные интересы уже около восьми десятков лет?

Может ли по отношению к его величеству нынешнему королю шведскому быть что-нибудь достовернее приводимых мною ниже слов ее величества покойной королевы Анны в письме к нему (Карлу XII. – Ред.), написанному притом в то время, когда у власти стояло вигское министерство, а именно: «как подобает истинному государю, герою и христианину, главной целью его стремлений было укрепление страха божьего среди людей, и при этом он не настаивал на своих собственных частных интересах».

С другой стороны, разве не весьма сомнительно, что монархи, которые, разделив между собой шведские провинции в Империи, собираются теперь выступить там защитниками протестантских интересов, будут в состоянии сделать это без шведов? Дания уже так ослаблена и, по всей видимости, еще настолько ослабеет к концу войны, что в течение долгих лет от нее можно будет ожидать только очень незначительной помощи. В Саксонии, при монархе-паписте, перспективы слишком неутешительны. Таким образом, из всех протестантских монархов остаются лишь два прославленных дома – ганноверский и бранденбургский, достаточно сильных, чтобы руководить остальными. Поэтому стоит нам только провести параллель между тем, что теперь происходит в герцогстве Мекленбургском, и тем, что может произойти с протестантскими интересами, и мы скоро убедимся, как ошибочны бывают наши расчеты. Указанное несчастное герцогство подверглось жестокому разорению и по-прежнему разоряется войсками московитов. Курфюрсты бранденбургский и ганноверский как правители округа Нижняя Саксония, равно как соседи и протестантские монархи, обязаны спасти родственное государство Империи и протестантскую страну от столь жестокого притеснения со стороны иностранной державы. Но, скажите на милость, что они сделали?

Курфюрст бранденбургский опасается, как бы московиты не вторглись с одной стороны в его курфюршество, а с другой стороны, из Ливонии и Польши, в его королевство Пруссию. Курфюрст ганноверский питает те же мудрые опасения в отношении своих наследственных владений. Несмотря на весьма серьезное положение, они не считали в своих интересах возможным прибегнуть к каким-либо другим средствам, кроме представлений. Но, скажите на милость, с каким успехом? Московиты все еще находятся в Мекленбурге, и если они, наконец, оставят его, то лишь тогда, когда страна будет настолько разорена, что они не смогут там долее прокормиться.

Королю шведскому, видимо, следовало возвратить все то, что он потерял по милости царя: казалось бы, это в общих интересах обеих морских держав. Это они и должны бы предпринять. Голландия – потому, что там уже всеми признано, «что царь становится слишком сильным, что ему нельзя позволить утвердиться на Балтийском море и что Швецию не следует покидать». Великобритания – потому, что если царь осуществит свои обширные и грандиозные замыслы, он в результате разорения и завоевания Швеции станет нашим более близким и более опасным соседом. К тому же нас обязывает это сделать договор 1700 г., заключенный между королем Вильгельмом и нынешним королем шведским. В силу этого договора король Вильгельм помог королю шведскому, когда он был в более благоприятном положении, всем, чего тот пожелал: крупными суммами денег, несколькими сотнями кусков сукна и значительным количеством пороха.

Однако некоторые политики (в которых ничто не может возбудить подозрительности к возрастающей силе и мощи царя, хотя они сами весьма хитры и коварны) либо не видят, либо делают вид, что не видят, что царь может стать когда-нибудь настолько могущественным, чтобы причинить нам вред здесь, на нашем острове. Им можно было бы сотни раз повторить один и тот же ответ, если бы они наконец соизволили усвоить его, а именно: то, что было, может произойти снова. Они не заметили, как он смог достигнуть такого могущества, которого уже добился, правда, должен признаться, весьма невероятным образом.

Пусть эти недоверчивые люди близко присмотрятся к характеру, целям и замыслам этого великого монарха. Они увидят, что его цели и замыслы глубоко обоснованы, а его планы отличаются колоссальной осторожностью и предусмотрительностью и что его цели осуществляются в конечном счете с помощью какого-то политического волшебства. И не должны ли они будут после этого признать, что нам следует опасаться с его стороны чего угодно? Не желая, чтобы планы, которые он разрабатывает, оказались бесплодными, он не устанавливает определенного срока для их выполнения, но предоставляет им естественно осуществляться в результате благоприятного стечения обстоятельств и времени, подобно удивительным китайским мастерам, готовящим сегодня форму для лепки сосуда, который, возможно, будет сделай через сотню лет.

Среди нас есть и другого рода близорукие политики, у которых больше хитрого придворного интриганства и ловкости для достижения ближайших целей государства, чем подлинного политического чутья и заботы об интересах своей страны. Эти джентльмены всецело полагаются на чужое мнение. Что бы им ни предложили, они справляются, как к этому относятся при дворе, как па это смотрит их партия и поддерживает ли это противная партия или отвергает. Этим они руководствуются в своих суждениях, я достаточно их хитрым лидерам заклеймить что-либо как вигизм или якобитство, чтобы эти господа слепо отстаивали одно или противодействовали другому, не дав себе труда глубоко вникнуть в дело. Так, по-видимому, теперь обстоит дело и с разбираемым нами вопросом. Все, что говорится или Пишется в пользу Швеции и ее короли, немедленно объявляют исходящим из-под якобитского пера, и поэтому, не читая и не рассматривая, бранят и отвергают. Мало того, я слышал джентльменов, которые дошли До того, что публично и рьяно утверждают, будто бы шведский король – римский католик, а царь – добрый протестант.

Это поистине одно из величайших несчастий, от которых страдает наша страна. И если мы не станем смотреть на вещи собственными глазами и вникать в сущность дела, то мы в конце концов дойдем бог весть до чего. Содействие Швеции в соответствии с нашими договорами и подлинными интересами не имеет ничего общего с делами наших партий. Вместо того, чтобы выискивать какой-нибудь повод погубить Швецию и ухватиться за него, мы должны были бы открыто помогать ей. Может ли наша протестантская династия иметь лучшего друга и более отважного поборника?

В заключение я вкратце повторю все вышеизложенное. Поскольку царь ответил не только королю датскому, умолявшему его произвести десант, но и нашему адмиралу Норрису, что он остается при своем решении отложить десант в Сконе и, как указывают некоторые газеты, вовсе не намерен осуществлять его, если сможет заключить мир со Швецией, то все государи, и мы в особенности, должны опасаться тех его замыслов, о которых я упоминал, и обсудить, как воспрепятствовать им и вовремя обуздать его чрезмерное честолюбие. А этого можно будет успешно достигнуть лишь в том случае, если прежде всего морские державы станут до известной степени сдерживать его и внушать ему страх.

Тогда можно будет надеяться, что известная могущественная нация, которая помогла ему двинуться вперед, сможет до некоторой степени осадить его и затем обратиться к этому великому и предприимчивому человеку со словами одного испанского крестьянина. Подойдя к статуе святого (он хорошо помнил, как ее изготовляли) и сочтя, что она отнеслась к нему не столь почтительно, как он ожидал, крестьянин произнес: «Тебе нечего так гордиться, ибо мы тебя знали еще, когда ты была сливовым деревом».

Далее, совершенно необходимо вернуть королю шведскому при заключении мира то, что он потерял. Это немедленно ограничит его (царя) силу, чего невозможно достигнуть никакими другими средствами. Я не хотел бы, чтобы в конце концов оказалось, что те, кто воевал против этого короля, воевали главным образом против самих себя. Если шведам когда-либо удастся вернуть свои владения и сбить спесь с царя, они смогут все же говорить о своих соседях то, что сказал один древнегреческий герой, которого его соотечественники отправляли в изгнание всякий раз, когда он оказывал им какую-нибудь услугу, но бывали вынуждены звать обратно на помощь всякий раз, когда хотели добиться успеха. «Эти люди, – говорил он, – всегда обращаются со мною, как с пальмой. Они постоянно обламывают мои ветви, и, однако, когда налетает буря, они бегут ко мне, ибо нельзя найти лучшего убежища».

Если же шведам не возвратят их владений, то мне остается процитировать фразу из «Девушки с Андроса» Теренция: «Hoccine credibile est, aut memorabile, Tanta vecordia innata cuiquam ut siet, Ut malis gaudeant?» («Это возможно ли? Это ли мыслимо? Быть таким в сердце злым отроду» (Публий Теренций, «Девушка с Андроса», акт IV, сцена 1)

4. Постскриптум. Льщу себя надеждой, что эта небольшая история настолько любопытна и касается вопросов, которым до этого времени уделялось так мало вниманий, что я с гордостью могу ее считать ценным новогодним попарном нынешнему миру; и потомство будет почитать ее таковым еще в течение многих лет, перечитывать ее ежегодно и называть ее своим предостережением. Должен же я иметь, подобно другим, свой «Exegi monumentum»(«Я воздвиг памятник» (Гораций. Оды, кн. III).