Kitobni o'qish: «Люфтваффе во Второй мировой войне. Победы и поражения германских военно-воздушных сил. 1939–1945 гг.»

Глава 1
ПЛОХОЕ НАЧАЛО

Десять часов утра 10 января 1940 года. Mайор Хёнманс и майор Рейнбергер из люфтваффе пересекают бетонированную площадку перед ангаром на аэродроме Лодденхайде, неподалеку от Мюнстера в Вестфалии.

– Что вы думаете о погоде, Хёнманс? – спрашивает Рейнбергер, с тревогой глядя в небо.

– Над Руром¹ местами возможен туман, – отвечает его спутник, – но нет повода для беспокойства. Я знаю этот район вдоль и поперек, так что не волнуйтесь.

Мужчины поднялись в ожидавший самолет «Мессершмитт-108»². Майор Хёнманс занял место пилота, и вскоре машина поднялась в воздух.

Хёнманс был комендантом авиабазы Лодденхайде, и его работа прежде всего была связана с организацией и управлением наземными службами, но, как летчик-ветеран Первой мировой войны, он старался подниматься в воздух при всякой возможности. Накануне вечером он и майор Рейнбергер провели час или два за приятной беседой в офицерской столовой. Рейнбергер, который направлялся в Кёльн с важным заданием, с горечью пожаловался на плохое железнодорожное сообщение.

– Зачем беспокоиться о поезде? – спросил Хёнманс. – Если хотите, завтра утром я могу вылететь туда, а днем мы вернемся обратно. В любом случае я должен побывать там.

Предложение понравилось Рейнбергеру. Правда, всем перевозившим секретные документы – как он – не полагалось летать на самолетах, но в этом случае, казалось, было не много риска, да никто ни о чем не узнает, так что он согласился. Рейнбергер отвечал за парашютно-десантную школу в Штендале и был прикомандирован к 7-й авиадивизии генерала Штудента³. В настоящее время он участвовал в разработке плана парашютного десанта в Бельгии и Голландии, который должен был открыть предстоящее наступление на Западе.

И вот сейчас он сидел в «Мессершмитте» рядом со своим старым другом Хёнмансом, держа на коленях внушительных размеров портфель из желтой свиной кожи. Небо вокруг них все еще было ясным, но впереди высилась стена тумана. Рейнбергер бросил беспокойный взгляд на Хёнманса, но тот выглядел безмятежным, продолжая лететь прямо в туман. Несколько секунд спустя они уже летели вслепую, словно в турецкой бане.

Через некоторое время настала уже очередь Хёнманса волноваться. Он не сказал ничего своему другу, но понимал, что был слишком самонадеянным – он больше не знал, где находится. Он держал курс на юго-юго-запад. На первый взгляд это должно было быть правильным, но беспокойство нарастало. Кроме того, он не привык летать на этих современных машинах. Прежде он никогда не летал на самолете этого типа и чувствовал себя неуверенно. Он посмотрел на часы на приборной доске. Рейн уже должен был находиться в поле зрения, – если бы он мог хоть что-нибудь разглядеть в этом проклятом тумане. «Я должен снизиться», – подумал он и направил нос «Мессершмитта» вниз. По мере того как они опускались, туман редел, и наконец он увидел землю, покрытую снегом. Но никаких признаков Рейна!

Хёнманс попытался скрыть беспокойство от своего спутника, который безмятежно сидел со своим драгоценным портфелем на коленях и, очевидно, полностью полагался на своего товарища. Хёнманс изменил курс и вскоре увидел впереди черную полосу, пересекавшую белый пейзаж. Река. «Рейн, – подумал он с ликованием и снизился приблизительно до 180 метров. – Странно, – удивился он, приглядевшись, – он недостаточно широкий».

Нет, это не Рейн. Но что же, черт возьми, это такое? Хёнманс теперь был близок к панике и в отчаянии смотрел по сторонам. Он летел по большому кругу, безнадежно пытаясь обнаружить хоть какой-нибудь знакомый ориентир. От волнения он, должно быть, перекрыл подачу бензина, потому что двигатель закашлялся и зафыркал, а затем окончательно встал. «Мессершмитт» стал быстро снижаться. Подгоняемая ветром машина мчалась к замерзшему полю, практически потеряв управление. Хёнманс попытался совершить безопасную посадку, но «Мессершмитт» пронесся между двумя деревьями, которые аккуратно срезали его крылья, и фюзеляж закончил свой путь в живой изгороди.

К счастью, ни Хёнманс, ни его спутник не пострадали. Они выбрались из кабины и посмотрели друг на друга. Оба были бледные и перепуганные. Рейнбергер все еще сжимал свой желтый портфель из свиной кожи.

– Если выяснится, что я летел на самолете, меня предадут военному суду, – произнес он дрожащим голосом. – Строго запрещено летать с совершенно секретными документами. Где же мы все-таки?

– Я не знаю, – ответил Хёнманс мрачно. – Но должны быть где-то на немецкой территории.

– На немецкой территории! – в изумлении повторил Рейнбергер. – Я надеюсь на это.

В этот момент появился неуклюжий, жилистый старый крестьянин с обветренным и сильно морщинистым лицом.

– Где мы? – спросили оба офицера одновременно.

Мужчина поднес руку к уху:

– Hein?⁴

– Где мы, старик? – раздраженно повторил Рейнбергер.

Крестьянин что-то сказал, но ни один из немецких офицеров ничего не понял, однако оба с замиранием сердца осознали, что мужчина говорил по-французски.

– Боже мой! – воскликнул Рейнбергер. – Мы разбились в Голландии или Бельгии.

Одно было ему совершенно ясно – содержимое портфеля следует немедленно уничтожить. Он ощупал карманы и выругался. У него не было с собой спичек.

– Спички, Хёнманс, быстрей!

Майор Хёнманс безнадежно пожал плечами:

– Жаль, старик. Я не курю.

К счастью, у крестьянина нашелся коробок бельгийских спичек с желтыми головками и красными палочками. Рейнбергер почти вырвал его из рук и скрылся с ними позади живой изгороди.

Бельгийские солдаты на контрольном посту в Мехеленсюр-Мёз⁵ праздно глазели в окно караульного помещения. Они скучали. В течение нескольких месяцев они несли службу на левом берегу Мёза, и за это время ничего существенного не происходило. На другой стороне реки лежал голландский Лимбург⁶. Также монотонно текла служба и у их голландских коллег – один день ничем не отличался от другого. Было 11.30 утра.

Но что это? Они услышали самолет, но очень скоро свистящий звук в воздухе оборвался, и почти сразу же послышался треск падения. Через мгновение солдаты выскочили из караульного помещения и побежали в направлении звука. Не сразу, но они натолкнулись на обломки самолета. Рядом стоял офицер в длинной шинели. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять: это немец, и, когда они вскинули винтовки, он поднял руки. Солдаты подошли ближе, и один из них заметил кольца дыма, поднимавшиеся в морозном воздухе из-за живой изгороди около места крушения. Они обежали вокруг изгороди и обнаружили второго немецкого офицера, который жег бумаги. Едва увидев их, тот бросился бежать, но сразу же остановился, когда они выстрелили в воздух.

Двое солдат хладнокровно сбили огонь и сложили уцелевшие обугленные бумаги в открытый портфель, лежавший на земле. Затем они обыскали двух немецких офицеров и забрали их пистолеты.

Спустя минуту или две на мотоцикле приехал командир роты. Капитан Родрик доставил немцев в караульное помещение и приступил к допросу:

– Ваши имена, господа?

– Майор Гельмут Рейнбергер.

– Майор Эрих Хёнманс.

– Что вы делаете на территории Бельгии?

– В тумане мы сбились с курса, двигатель нашего самолета встал, и мы вынуждены были совершить аварийную посадку. Это все, – ответил Хёнманс.

– За исключением того, что было бы намного лучше, если бы мы погибли, – добавил Рейнбергер.

– О, все не так плохо, – сказал бельгийский капитан и, заметив кровь на брюках Рейнбергера, добавил: – Но вы, кажется, ранены.

– Ничего, – произнес Рейнбергер. – Пожалуйста, покажите на карте, где мы находимся, и позвольте мне позвонить родным.

– Боюсь, что не смогу сделать этого. Вопрос слишком важный, чтобы я мог самостоятельно принять решение. Он должен быть улажен через дипломатические каналы⁷, но я уверен, что нет причин чрезмерно беспокоиться об этом.

Затем из Эйсдена прибыл начальник местной жандармерии, который стал составлять официальный протокол об инциденте. Он просмотрел обугленные бумаги из портфеля, и хотя плохо понимал по-немецки, его познаний оказалось достаточно, чтобы заставить его присвистнуть и приподнять брови от того, что он увидел. Завершив предварительное изучение, жандарм покинул комнату, оставив капитана Родрика упаковывать бортовой журнал разбившегося «Мессершмитта» и перевязывать бумаги перед тем, как поместить их обратно в портфель.

– Я могу пойти в туалет? – спросил майор Хёнманс.

Капитан кивнул и велел одному из подчиненных показать немцу дорогу. Он отошел от стола, чтобы позволить Хёнмансу пройти. В этот момент майор Рейнбергер, который, съежившись, тихо сидел на стуле, вскочил, схватил бумаги и швырнул их в печь, которая обогревала караульное помещение. Но бельгийский капитан среагировал мгновенно – толкнув немца в сторону, он запустил руку в печь, вытащил связку бумаг и, бросив ее на пол, сбил пламя.

Все это произошло в течение секунды. Бельгийский капитан обжег руку и теперь яростно набросился на немца, который не сделал ни малейшей попытки защититься. Он лишь опустился обратно на стул и закрыл лицо руками. Бельгиец, которому обожженная рука причиняла немалую боль, гневно осыпал его бранью. Рейнбергер поднял голову, по его щекам текли слезы.

– Верните мне пистолет, – сказал он. – Позвольте покончить с этим. В любом случае со мной все кончено.

Хёнманс, который все еще оставался в комнате, попросил:

– Оставьте его в покое. У него неприятности, и вы сделали бы то же самое на его месте.

Немного успокоившись, Рейнбергер извинился, но затем попробовал выхватить пистолет из кобуры бельгийца. Тот сердито отбросил его назад на стул.

– Сидите смирно, – сказал он резко. – И не думайте, что вы хитрее всех, вокруг тоже не дураки.

– Мне жаль, – пробормотал Рейнбергер. – Я лишь пытался исполнить свой долг, как вы исполняете свой. Я потерял все. Мне не будет никакого прощения. Я хотел использовать ваш пистолет для себя, а не против вас.

И он снова обхватил голову руками.

Тем временем гудели телеграфные провода. Около полудня о произошедшем узнала бельгийская разведка. В четыре часа прибыл бельгийский майор. Он тщательно просмотрел обугленные бумаги и сразу понял, что это план внезапной атаки на Голландию и Бельгию. Но что, если все это преднамеренно организованный трюк, чтобы передать бельгийцам дезинформацию? С ходу невозможно было ответить. Майор связался с Генеральным штабом Бельгии, и в семь часов появились несколько офицеров, чтобы доставить двух немцев и захваченные документы в Брюссель. Майор Рейнбергер молчал в течение всей поездки. Он был погружен в тягостные мысли.

Бельгийские власти перевели документы быстро. Часть оригинальных документов была уничтожена. В частности, имелись ссылки на отдельные карты, которые отсутствовали. В наличии имелись фрагменты трех документов, всего около десяти машинописных страниц. Одним из них, как оказалось, была инструкция для 2-го воздушного флота, и в ней содержалась детальная и точная информация относительно расположения бельгийских сил на линии Антверпен—Льеж. Затем следовала информация о том, что наступление начнется между Северным морем и Мозелем, через Голландию, Бельгию и Люксембург. Перечислялись задачи VIII авиакорпуса под командованием Рихтхофена⁸: в первый день наступления его «Штуки»⁹ должны были прикрыть районы высадки парашютно-десантных частей 7-й авиадивизии. Действуя совместно с 6-й полевой армией, главные силы «Штук» должны были атаковать голландские и бельгийские наземные части в районе Мааса. Бельгийские силы на правом берегу Мааса должны были быть уничтожены.

Второй документ имел отношение к задачам парашютно-десантных частей 7-й авиадивизии. Всего в нем были упомянуты пять районов высадки, имелись римские цифры, которыми, очевидно, обозначались позиции, отмеченные на отсутствующих и, вероятно, уничтоженных картах. Третий документ был подписан генералом Штудентом, командующим парашютно-десантными частями. В нем говорилось о вероятных силах противника и о том, что он, скорее всего, уничтожит ряд мостов и т. п., чтобы остановить немецких оккупантов.

В целом власти Бельгии были склонны думать, что эти документы подлинные, а не дезинформация, преднамеренно им подброшенная. В это время в Брюсселе оказался бельгийский военный атташе в Берлине, полковник Гётхальс, и документы были показаны ему. Тщательное изучение убедило его в том, что они подлинные и то, что они попали в руки к бельгийцам, было фантастическим стечением обстоятельств.

Документы вызвали в Брюсселе потрясение. Лишь незадолго до этого Гитлер торжественно объявил, что не имеет намерений нарушать нейтралитет Голландии и Бельгии, но теперь были доказательства, что он преднамеренно лгал.

Кстати, эти планы подтверждали предположения бельгийского Генерального штаба о готовящемся наступлении по двум направлениям, от Маасейка к Брюсселю и от Сен-Вита к Шиме¹⁰. Также через бельгийское генеральное консульство в Кёльне было получено предупреждение о том, что будет еще один удар через Арденны к Кале, но первоначально его не приняли в расчет.

11 января о сенсационной находке были проинформированы король Бельгии и его министр обороны. В тот же самый день военно-воздушный атташе Германии в Гааге, генерал Веннингер¹¹, прибыл в Брюссель и официально потребовал, чтобы ему немедленно позволили увидеть двух задержанных немецких офицеров. Бельгийцы согласились организовать встречу на следующий день, чтобы тем временем установить микрофоны в комнате, где это свидание должно было состояться.

На следующее утро, в десять часов, генерал Веннингер получил возможность увидеть двоих арестованных в казарме местной жандармерии.

– Вы смогли уничтожить документы? – был его первый вопрос.

Оба офицера уверили его, что все документы, за исключением нескольких фрагментов, уничтожены. Немедленно после этой встречи Веннингер отправил в Берлин телеграмму: «Рейнбергер заявил, что сжег почту. Остатки малозначимые».

Теперь бельгийцы были твердо убеждены, что немецкое наступление должно начаться в ближайшее время, и стали предпринимать упреждающие меры: была усилена оборона Мааса; в Арденнах сооружались заграждения; усилены части, охранявшие аэродромы.

Тем временем король Бельгии решил, что необходимо проинформировать о содержании захваченных документов британский, французский и голландский Генеральные штабы. Полковник Хотекур, французский военный атташе, был вызван во дворец, где его принял генерал ван Оверстраэтен, который сообщил, что бельгийское правительство обладает некоторыми детальными документами величайшей важности.

– Эти документы были частично уничтожены, но того, что осталось, вполне достаточно, вы сами сможете в этом убедиться. – С этим он вручил ему машинописный конспект документов, не сказав при этом, как бельгийское правительство получило их. – Я передаю вам эту информацию по поручению его величества, чтобы вы передали ее своему главнокомандующему – и только ему. Учитывая тот факт, что немцы, очевидно, намереваются нарушить наши границы, эта информация должна быть в распоряжении тех вооруженных сил, чьи правительства гарантировали неприкосновенность наших границ.

Французский полковник немедленно отправил эту информацию вместе с рапортом о вопросах, обсуждаемых на этой встрече, в штаб французской армии в Винсенне. Генерал Гамелен¹², французский главнокомандующий, сразу же созвал военный совет, который состоялся утром 12 января. К этому моменту в Винсенне уже было известно, что документы захвачены у немецкого офицера, который совершил аварийную посадку на территории Бельгии. Информация, содержащаяся в документах, также стала сенсацией и для французов.

В ходе состоявшегося обсуждения полковник Риве, шеф французской военной разведки, указал, что никаких передвижений, говорящих о том, что немцы готовятся к наступлению в ближайшем будущем, пока еще не отмечено, но сразу добавил, что, учитывая характер Гитлера, весьма возможно, что немцы начнут внезапную атаку без больших предшествующих приготовлений. Действительно, было маловероятно, что немцы позволят пройти много времени между решением начать наступление и его фактическим началом, прежде всего для того, чтобы застать свои жертвы врасплох.

Гамелен и его генералы захотели увидеть оригиналы документов или их фотокопии, чтобы составить собственное мнение относительно их подлинности, потому что, в конце концов, эти документы могли быть не более чем детальным исследованием отдельных возможностей… Любой Генеральный штаб проводил подобные исследования. И едва ли можно было оценить их действительную ценность без дальнейших хлопот.

Но Гамелен не использовал представившийся шанс, и 1-й армейской группе было приказано оставаться в состоянии полной боевой готовности до дальнейших распоряжений, так же как и некоторым другим соединениям. Французские военно-воздушные силы тоже получили предупреждение. Но большего в тот момент сделано не было, поскольку Гамелен все-таки не смог полностью избавиться от подозрения, что немцы могли подбросить ему эту информацию преднамеренно.

Когда о случившемся стало известно Гитлеру, он пришел в ярость и обоснованно устроил Герингу разнос: планы наступления на Западе попали в руки к врагу из-за небрежности офицера люфтваффе! Это была вопиющая вещь!

Генерала Веннингера вызвали к Гитлеру, но он не смог ничего добавить к тому, что уже сообщил: Рейнбергер уверил его в том, что документы уничтожены и остались только незначительные фрагменты.

Гитлеру сообщили, что два офицера допоздна пили в офицерской столовой на аэродроме Лодденхайде, и, чтобы наверстать потерянное время, Хёнманс отправился с Рейнбергером в Кёльн по воздуху. Это было близко к истине, но Гитлер был подозрительным. Он не доверял своему собственному Генеральному штабу и потому считал вполне возможным, что имела место намеренная передача информации.

Двум несчастным майорам люфтваффе, которые действительно были очень неудачливы, в конечном счете повезло. Когда 10 мая немецкое наступление началось, их отправили в Англию, а оттуда они были отосланы в Канаду как военнопленные. Если бы они попали в руки Гитлера, то, по всей вероятности, заплатили бы жизнью за свою неосмотрительность. Гитлеру же пришлось удовлетвориться снятием с должностей генерала Фельми¹³, командующего 2-м воздушным флотом, и оберста Каммхубера, очень способного начальника штаба Фельми.

Глава 2
ТАНКИ ГУДЕРИАНА ТОПЧУТСЯ НА МЕСТЕ

Вечером 23 мая немецкие танки катились вперед к Аа¹⁴, и вдали уже были видны шпили и башни Дюнкерка. Восточнее Аа имелись лишь три французских батальона и несколько британских подразделений. Путь на Дюнкерк оказался открыт. Как только Дюнкерк будет взят, большая западня захлопнется. Британские экспедиционные силы¹⁵ и много французских частей попали бы в окружение без надежды на спасение. Стороны уже обменивались первыми выстрелами на мосту в Гравлине¹⁶. Захват Дюнкерка, последней гавани, откуда британцы еще могли надеяться эвакуироваться, казался вопросом лишь нескольких часов.

Но на следующий день, 24 мая, изумленные командиры танков получили по радио распоряжение остановиться на линии Гравлин—Азбрук—Мервиль¹⁷. Это распоряжение сопровождалось телефонным звонком из штаба Верховного командования в штаб армейской группы Рундштедта¹⁸ в Шарлевиле. Это был приказ Гитлера: танки Клейста¹⁹ не должны продвигаться за канал Сент-Омер²⁰. Боевые командиры осаждали вопросами Гудериана²¹. Последний бешено протестовал, но безрезультатно. Последовавшее подтверждение содержало точное распоряжение: никакие бронетанковые части не должны приближаться к Дюнкерку менее чем на дальность огня артиллерии среднего калибра. Исключения допускались только для разведки и ответных действий.

В течение трех решающих дней немецкие бронетанковые части стояли на месте, и эти три драгоценных дня позволили произойти чуду Дюнкерка, чуду, в возможность которого не верило само британское командование. Политическое руководство Германии отдало роковой приказ о бездействии и таким образом позволило единственной обученной армии, которой располагала Великобритания, спастись. Что же произошло?

20 мая были захвачены Амьен и Абвиль и немецкие танки вышли к Ла-Маншу, разрезав союзнические армии на две части. На севере оказались 30 французских механизированных дивизий, лучшее, чем обладала Франция. С ними были 12 дивизий британских регулярных войск и бельгийской армии. Южнее немецкого прорыва находились 66 французских дивизий, но они имели не такое качество, как отрезанные на севере, и две британские регулярные дивизии. Теперь контуры обширного двойного охвата быстро приняли свою форму; над миллионом солдат, которые были окружены на севере, нависла опасность.

21 мая танки Гудериана от Абвиля двинулись на север вдоль побережья. Продвижение этих двух бронетанковых дивизий должно было стать началом конца. В тот же самый день 2-я танковая дивизия взяла Булонь, а 1-я танковая дивизия блокировала Кале. Клещи собирались сомкнуться вокруг громадной массы союзных войск, отрезанных на севере, и казалось, что в историю современной войны должна была войти самая большая победа.

Но с самого начала немецкого наступления Гитлер чувствовал себя неуверенно и, тревожась, проводил в своей ставке в лесу Мюнстер-Эйфель обсуждения целесообразности продвижения бронетанковых частей к побережью и последующего поворота в северном направлении. Гитлер страшился Фландрии²². Во время Первой мировой войны он, будучи солдатом, побывал там и не доверял этой зыбкой местности. Он боялся, что его тяжелые танки увязнут в болотистой земле. Если это произойдет, то их не удастся использовать на второй стадии сражения во Франции. Он также опасался, что мощные союзнические силы, отрезанные на севере, предпримут прорыв на юг.

Поэтому 23 мая он лично вылетел в Шарлевиль, чтобы обсудить эти вопросы с Рундштедтом. Хотя Рундштедт и не был глупцом, он, подобно большинству старых генералов, не испытывал излишнего оптимизма в отношении бронетанковых войск и недооценивал их значение в современной войне. Гитлер уже испытывал сомнения и колебания, когда отправлялся в дорогу, и по прибытии обнаружил, что Рундштедта мучают опасения, подобные его собственным. Рундштедт с сомнением качал головой: число вышедших из строя танков вследствие износа достигло 50 процентов; особенно слабым местом оказались гусеничные траки. Что произошло бы, если бы противник внезапно начал прорыв на юг? Кроме того, Вейган²³ мог в любой момент атаковать в северном направлении, прорвать немецкие боевые порядки и соединиться с союзническими силами на севере. И даже если бы ничего из этого не произошло, по его мнению, мощные бронетанковые силы следовало держать в резерве для второй стадии сражения во Франции южнее Соммы.

Все сказанное Рундштедтом нашло благодарного слушателя. Это было то, что он и сам думал. В тот день он говорил с Рундштедтом в течение долгого времени, в день, который, как уже было отмечено, стал решающим – но не в пользу Германии. Эти два человека продолжили обсуждение немецких побед, все более и более приходя в восторг. Гитлер, как сообщалось, ликующе хлопнул себя по бедрам.

– Через шесть недель кампания будет закончена, – объявил он, и это было вступление к одному из его знаменитых монологов, в ходе которых все должны были сохранять молчание и слушать. Из уст Гитлера Рундштедт и генералы Блюментритт и Зоденштерн²⁴ узнали, что из соображений высокой политики Британская империя ни в коем случае не должна быть разрушена.

– Британская империя и католическая церковь – два важнейших фактора мировой стабильности, – заявил Гитлер. – Все, чего я хочу, так это то, чтобы она признала права Германии на континенте… Моя цель – заключить с нею мир на почетных условиях.

Рундштедт слушал все это с растущим облегчением и, когда Гитлер ушел, обратился к своим генералам:

– Великолепно, господа! Великолепно! Если это действительно все, чего он хочет, то нам недолго ждать момента, когда снова наступит мир.

Вернувшись в свою ставку, Гитлер вызвал Геринга и рассказал ему о разговоре с Рундштедтом. Услышав об имевшихся опасениях и поняв, что Гитлер и Рундштедт наполовину склонились к тому, чтобы остановить наступление, Геринг почувствовал, что настало его время. По всей вероятности, именно его вмешательство позволило Гитлеру, наконец, принять окончательное решение.

– Мой фюрер, – объявил Геринг. – Позвольте моим люфтваффе покончить с окруженными. Они также отрежут окруженного врага от всей внешней помощи.

Без сомнения, Геринг полагал, что мог выполнить то, что пообещал, но в действительности он – с разрешения Гитлера – показал недостаточную мощь люфтваффе и их возможности в качестве оружия в современной войне, однако в то время ни один из них не предполагал этого, и Гитлер был явно впечатлен.

– Мой фюрер, – продолжал Геринг, настроенный агрессивно по отношению к представителям других родов войск. – Дайте моим люфтваффе шанс продемонстрировать, что они могут это сделать. Я не оставлю в Дюнкерке камня на камне, ни люди, ни корабли не спасутся от вала бомбежек моих «Штук». Таким образом наши наземные войска будут избавлены от лишних потерь. Все, что от них затем потребуется, – это провести операцию по очистке захваченной территории от противника. – И чтобы сделать свое предложение еще более привлекательным, он хвастливо добавил: – Я могу взять не только Дюнкерк, но также и Кале, если это необходимо.

Гитлер позволил себя убедить. Это все так хорошо совпадало с тем, что он сам чувствовал. После этой встречи танкистам Гудериана и был отправлен тот поразительный приказ.

На другой стороне Ла-Манша, в Вестминстерском аббатстве²⁵ и в других церквах по всей стране, молились за попавшие в тяжелое положение британские экспедиционные силы. Службу в аббатстве посетил сам Черчилль. Он лучше, чем любой другой человек, осознавал ужасную опасность, которая теперь угрожала стране. Если бы британские экспедиционные силы были уничтожены или попали в плен к врагу, судьба самого острова была бы неясной.

Всего за несколько дней до этого он посетил французский штаб в Винсенне, в котором Гамелена уже заменил Вейган. Последний был полон больших планов: отрезанные на севере армии должны были ударить в южном направлении одновременно с прорывом на север с юга. Таким образом союзнические силы снова соединились бы, но не только это: немецкие позиции были бы прорваны и немецкие бронетанковые части сами оказались бы отрезанными. Черчилль согласился. Планы были хороши, только осуществлять их оказалось уже слишком поздно – больше не было достаточных сил. Черчилль с тревогой мысленно взвешивал, какие у британских сил еще остаются шансы достигнуть побережья, откуда их или хотя бы часть из них будет можно эвакуировать.

В течение нескольких дней, которые прошли с тех пор, случилось многое: ситуация значительно ухудшилась. Французская 1-я армия и двенадцать британских дивизий под командованием Горта уже попали в западню. Единственной их надеждой на спасение было теперь добраться до побережья. Группа армий Рундштедта сжимала кольцо окружения со стороны Южной Бельгии и Северной Франции, в то время как с другой стороны то же самое делала группа армий фон Бока²⁶. 21 мая и на следующий день англичане атаковали в районе Бапома в надежде прорваться на юг, но после тяжелых и кровопролитных боев были отброшены, и вечером 23 мая их западный фланг был смят. Получив эту информацию, Черчилль отдал приказ отходить к побережью для эвакуации.

Черчилль слишком хорошо понимал войну в целом и не мог не расценивать ситуацию, которая могла сложиться в ближайшие дни, с самым серьезным беспокойством. Немцы атаковали бельгийцев около Менена, а англичан – около Рубе и Лилля. С юга они атаковали около Бетюна и Эра²⁷. Черчиллю не требовалось смотреть на карту, чтобы понять, что происходило. Бельгийская армия сражалась хорошо, но была на грани истощения. Ее крах, который мог наступить в любой момент, означал бы крах союзнического левого фланга. Немецкие танки уже катились от Абвиля вдоль побережья на север. Единственным действительно открытым портом оставался Дюнкерк. Но как долго он мог быть все еще доступен?

Подобно любому другому крупному полководцу, Черчилль привык ставить себя на место противника. Его первоочередной целью было – должно было быть – отрезать британские экспедиционные силы от портов на Ла-Манше. Для этого он должен был быть готов бросить в дело последний танк, последнюю пушку и последнего солдата. Слишком велика была ставка. Британские экспедиционные силы были укомплектованы хорошо обученными сверхсрочнослужащими. Если немцы преуспели бы в их уничтожении, то Англия фактически осталась бы без обученных войск и без кадров, чтобы сформировать новую армию. Все, что немцы теперь должны были сделать, так это сокрушить на своем пути слабые французские силы, и Дюнкерк также будет их. По всей обычной человеческой логике британской армии пришел конец.

Но и такой проницательный и способный человек, каким был Черчилль, мог делать ошибки. При эвакуации из Булони были потеряны всего 200 человек, но, когда 24 мая бригадир²⁸ Николсон также отдал приказ и об эвакуации из Кале, Черчилль выразил гневный протест Имперскому генеральному штабу, заявив, что предельно важно удерживать Кале и дальше. Он добился своего, и приказ об эвакуации был отменен. Британские части под командованием Николсона сражались смело, и особенно жестокие бои шли вокруг крепости, но все это было бесполезно. Кале удержать не удалось, бригадир Николсон и его выжившие люди попали в плен.

Черчилль упорно утверждал, что был прав: оборона Кале имела крайнюю важность; множество событий могли помешать эвакуации из Дюнкерка; три драгоценных дня, выигранные при обороне Кале²⁹, позволили удержать позиции около Гравлина. Без этого все было бы потеряно, несмотря на то, сомневался бы Гитлер или нет.

Но Черчилль ошибался, и неопровержимые факты это подтверждают. Из семи немецких бронетанковых дивизий, имевшихся в том районе, только одна использовалась против Кале, и то лишь потому, что из-за приказа Гитлера остановиться ей больше нечем было заняться. Кале можно было проигнорировать совершенно безопасно. Тот факт, что там было зажато некоторое число британских войск, никак не мог затруднить немецкое наступление на Дюнкерк.

23 мая Горт, который командовал британскими частями, отрезанными к северу от прорыва, справедливо решил отходить к побережью, в равной степени справедливо полагая, что превосходные планы Вейгана больше неосуществимы. Он сразу начал отводить свои войска от Лиса³⁰. К полудню следующего дня немецкие бронетанковые части наконец получили разрешение двигаться к внешним границам Дюнкерка, но было уже поздно. Драгоценная отсрочка, предоставленная ими союзническим силам, позволила последним так укрепить свои позиции, что немецкие танки теперь не смогли прорваться и предотвратить образование дюнкеркского плацдарма, который должен был спасти британские экспедиционные силы и большое число французских частей.

Позиции на линии Гравлин—Берг³¹ в основном удерживали французы, в то время как англичане стояли на линии Берг—Ньивпорт. Однако дальше на юг, около Лилля, под угрозой окружения находились четыре британские дивизии и вся французская 1-я армия. Горт отдал приказ о прорыве на север, и ночью британские механизированные части и подразделения французской 1-й армии успешно прорвались. Это был долгожданный успех, но Горт не испытывал никаких иллюзий. Даже если бы он со своими людьми смог достичь побережья, вряд ли удалось бы эвакуировать большинство из них. В то время он думал, что из четверти миллиона человек в лучшем случае удастся вывезти от 50 до 60 тысяч.

Командующий французской 1-й армией, генерал Бланшар, не желал участвовать в отступлении к побережью, так как был уверен в том, что не удастся погрузить людей на корабли, даже если они туда доберутся. Но Горт упорно настаивал на четком исполнении своих приказов и собирался сделать для их выполнения все возможное. Он должен был достичь побережья, откуда его люди будут эвакуированы.

Тем временем в Лондоне тоже не испытывали оптимизма. 28 мая капитулировала бельгийская армия. Англичане, насколько смогли спешно, заполнили пробел, но едва они это сделали, как стало ясно, что начала разваливаться и французская армия. В Лондоне оценивали немецкое превосходство в воздухе как четыре к одному, и в таких условиях было трудно рассчитывать на то, что флот или силы береговой обороны окажутся способны длительное время сдерживать вторгшиеся войска. И хотя перспективы были самыми мрачными, правительство во главе с Уинстоном Черчиллем приняло решение: Англия будет сражаться, что бы ни случилось.

Британские и французские войска через узкий коридор потоком устремились назад к Дюнкерку. Вероятно, это было самое блестящее и успешное отступление в истории, но отступающие силы ни в коей мере не были в безопасности. Ночь с 28 на 29 мая стала особенно тяжелой. Небо было затянуто облаками, но полыхали все окрестные деревни, и отблески делали облака розовыми. Немецкое давление увеличивалось ежечасно, и коридор, по которому войска спешили к побережью, становился все более узким. Теперь больше не было единства, дороги запрудили потоки гражданских беженцев, и их приходилось время от времени расчищать, чтобы дать возможность пройти войскам.

Здесь и там возникали пробки, которые угрожали задержать операцию в целом, но появлялись поспешно вызванные бульдозеры и безжалостно расчищали путь, сгребая автомашины, вышедшие из строя танки, пушки и гражданские автомобили в кучи обломков на обочинах дорог. Теперь остались доступны лишь три узкие, неприспособленные, разбомбленные и разрушенные дороги, которые было необходимо любой ценой сохранить открытыми для проезда, поскольку для сотен тысяч человек это был путь к спасению.

Шоссе от Кеммеля³² к Вёрне использовалось в основном британскими механизированными частями, с отдельными вкраплениями французских войск. Продвижение было медленным, с длительными задержками. Дорога от Ньювкерке³³ через затопленные районы Ост-Шапеля³⁴ и Хондсхота³⁵ к Дюнкерку использовалась самыми разными подразделениями: пехотой, кавалерией и механизированными частями, при этом последние были вынуждены двигаться со скоростью улитки. Третья дорога от Байеля³⁶ до Ост-Шапеля была забита кавалерией и артиллерией, продвигавшимися вперед, чтобы выйти на дорогу Ньювкерке—Дюнкерк. В некоторых местах немецкие танки были менее чем в паре километров.

Дороги интенсивно бомбили, и приходилось в тусклом свете переносных ламп вручную засыпать большие воронки. Многие тысячи гражданских беженцев очень мешали передвижению, и их снова и снова оттесняли с дорог, чтобы расчистить путь для войск. Это была жестокая работа, но ее нужно было делать, если требовалось сохранить дороги в целом свободными для движения. Массы испуганных и подавленных мужчин, женщин и детей жалко толпились на лугах по обеим сторонам дорог. И все вокруг было заполнено гвалтом взрывов, стрельбы, воплями и проклятиями, а вдали постоянно грохотала артиллерия.

Как только светало, появлялись немецкие самолеты, чтобы добавить еще больше беспорядка. Хотя, к счастью, их было и немного, они причиняли значительные потери и создавали дополнительные, почти непреодолимые трудности. Немецкое давление по обе стороны коридора постоянно нарастало, и люди, двигавшиеся по дорогам, знали это. Измученные и практически обессилевшие, они облегченно вздыхали, когда, наконец, оказывались на плацдарме.

Для фильтрации прибывавших частей были выделены мощные британские силы, которые имели жесткий приказ: не пропускать никакие транспортные средства – никаких автомобилей, никакой артиллерии, никаких фургонов и даже санитарных машин. Водители ругались, офицеры протестовали, но, заканчивая все споры, постовые просто стреляли по шинам и радиаторам. После этого споры были излишни; люди выбирались из своего бесполезного транспорта и дальше шли пешком. Бросить всю материальную часть, освободить дорогу для людей – таков был приказ по войскам. Снаряжение и технику можно было заменить, людей же – нет. Лишь танкам, немногим полевым пушкам и пулеметам, необходимым для обороны плацдарма, разрешалось пересекать заградительные посты.

30 мая Горт послал в Лондон сообщение о том, что все его части находятся на плацдарме. Учитывая французские войска, теперь гарнизон плацдарма насчитывал 400 тысяч человек.

Плацдарм был длиной около 30 километров и нигде не имел глубину более 10 километров, а это подразумевало, что каждый его квадратный дециметр был в пределах досягаемости немецкой артиллерии даже среднего калибра. Большинство британских частей находились в восточной части плацдарма, хотя несколько из них были вместе с французами в западной половине. Отступление на плацдарм заняло три дня, и теперь было необходимо спешно перегруппировать беспорядочную людскую массу. Британские и французские части собирали отдельно, и когда это, наконец, было сделано, предпринимались попытки восстановить отдельные подразделения. После этого они направлялись вперед на берег. В дюнах на протяжении менее 3 километров на восток собирались французы. Британский сборный пункт находился около Ла-Панне. Между ними бродили группы отставших, которые потеряли свои части. Одной из самых больших трудностей стало обеспечение людей питанием. Полевые кухни и все обычные атрибуты хорошо организованной армии были брошены позади, но так или иначе это удалось сделать.

Рацион был сокращен до минимума, и теперь не было никакого обеспечения питьевой водой, потому что при взрыве моста английские саперы по неосторожности также взорвали и водопровод. Немногие источники солоноватой воды днем и ночью осаждались измученными жаждой людьми. Солдаты обыскивали в Дюнкерке оставленные дома в поисках еды, в местных пекарнях пекся хлеб. Продовольствием также обеспечивали один или два маленьких грузовых судна, стоявших в порту, некоторое количество мяса было получено путем забивания кавалерийских лошадей и рогатого скота, который мог быть найден. На железнодорожных путях горели составы с продовольствием, но там также были составы с боеприпасами, и грузовики один за другим взрывались, вытаскивая вагоны с продовольствием из огня.

Первое серьезное обсуждение проблем эвакуации, «на всякий случай», состоялось 20 мая, и адмирал Рамсей, главнокомандующий в Дувре, был назначен ответственным за операцию «Динамо». Из-за присутствия большого числа немецких бомбардировщиков и подводных лодок было слишком опасно использовать большие корабли. Малые суда лучше подходили для этой цели, потому что представляли гораздо более трудную цель для бомбардировщиков и подводных лодок.

Повсюду на побережье и внутренних водных путях Англии офицеры военно-морского флота проявляли интерес ко всему, что было крупнее лодки: моторным катерам, яхтам, спасательным шлюпкам больших кораблей, буксирам, рыболовецким траулерам, даже к колесным пароходам – ко всему, что, несмотря на свои скромные размеры, могло плавать по морю. В итоге их загадочной деятельности в портах Ла-Манша вскоре был собран большой флот из маленьких судов, ожидавший приказа.

А затем страна услышала новости. Это было потрясение. Но полная правда была еще хуже. 28 мая Горт обоснованно полагал, что наступает крах восточного фланга плацдарма в Ньивпорте. Это означало бы конец эвакуации, а пока удалось вывезти приблизительно 25 тысяч человек³⁷. Но затем произошло нечто поразительное.

Каждый, кто имел мореходную лодку любого вида на южном и восточном побережье и дальше на внутренних водных путях, теперь был готов внести свой вклад в спасение Дюнкерка. Множество моторных катеров, прогулочных судов, яхт – старые корыта всех сортов, некоторые из них были очень далеки от того, чтобы стать пригодными для морского плавания, – пересекли Ла-Манш, чтобы помочь людям в Дюнкерке. Более четырехсот из этих лодок вышли по инициативе их владельцев, чтобы принять участие в работе по вывозу людей с пляжей, окутанных серовато-коричневыми облаками дыма, которые поднимались над горящими нефтяными емкостями и разрушенными зданиями. Англия была многим обязана этим добровольным морякам еще прежде, чем вся работа была выполнена.

Теперь в общей сложности 693 судна (включая 45 военных транспортов) и приблизительно 200 судов союзников курсировали взад и вперед через опасный отрезок серого моря, обеспечивая возвращение британской армии, в то время как адмиралтейство послало 39 эсминцев, чтобы защитить этот новый карликовый флот.

Тем временем немецкая артиллерия и немецкие бомбы превратили крайне важный район гавани и доков в море пламени и дыма. Нефтяные цистерны изрыгали над городом и окружающей сельской местностью длинные масляные клубы абсолютно черного дыма, а над дымом, достигавшим высоты 4600 метров, висела серовато-коричневая дымка.

Внизу сотни тысяч людей стоически ждали своей очереди, чтобы подняться на борт судна. У них не было никаких палаток и никакого любого другого убежища, чтобы скоротать холодные ночи. Время от времени шел дождь, и промокшие и дрожащие люди жались друг к другу, чтобы согреться, и задавались вопросом, смогут ли они спастись в конце концов. С 30 мая немецкая артиллерия стала более опасной, чем «Штуки». Люди зарывались в песок, но укрытия легко обрушивались. И не было никаких деревьев, чтобы развести костры, около которых люди могли бы просушить одежду и согреться.

Сам Дюнкерк тонул в море огня, и людям приходилось двигаться к причалам сквозь дым и жар по улицам, усыпанным обломками зданий, которые продолжали разрушаться с обеих сторон. Улицы были завалены брошенными, развороченными и перевернутыми автомобилями всех типов. Разлагающиеся трупы мертвых лошадей с раздутыми животами и торчащими в небо ногами испускали зловоние. Вокруг постоянно взрывались снаряды и бомбы. Неудивительно, что совершавшие марш колонны иногда распадались, поскольку люди теряли самообладание и дикой толпой мчались к причалам, откуда слышались продолжительные вопли сирен, заставлявшие их спешить. Каменные причалы были теперь в значительной степени разрушены и испещрены следами от разрывов бомб и снарядов, и повсюду высились кучи щебня. Английские саперы работали непрерывно, чтобы подготовить импровизированные причалы для погрузки людей на суда, используя разбитые грузовики, бревна, доски, балки, булыжники и все, что имелось под рукой.

Самолеты Геринга непрерывно сбрасывали бомбы на город, но его защитники продолжали держаться, и впервые стали ясно видны границы возможностей люфтваффе. Обещания Геринга исполнялись лишь частично. Его самолеты могли не оставить камня на камне, но не могли взять город, и «Штуки», следовавшие волна за волной, были не в состоянии отрезать британские силы от помощи, прибывавшей к ним со стороны моря. Суда все еще входили в гавань и покидали ее с десятками тысяч людей, которые снова могли сражаться на следующий день.

Воздушным корпусам генералов Грауэрта и Келлера³⁸ и «Штукам» Рихтхофена поручили сомкнуть клещи вокруг окруженных армий, но бомбежкой емкостей нефтеперегонного завода в Дюнкерке они подняли обширные облака дыма, которые распространились на весь район и скрывали их цели. Сам город лежал в руинах, портовые сооружения разрушены, суда получали попадания и повреждения, и некоторые из них тонули, но обороняющиеся все еще сражались. Они отходили, но лишь шаг за шагом, и существовали очаги сопротивления, где они сражались до последнего человека, прикрывая эвакуацию.

Отчаянное сражение также шло и в едком дыму, и в темной дымке над городом. Впервые люфтваффе и Королевские ВВС Великобритании могли помериться силами. Немецкие бомбардировщики все еще могли летать и сбрасывать свои бомбы в ад, разверзшийся внизу, но их истребительное прикрытие все более и более яростно атаковали «Харрикейны» и «Спитфайры», и многие бомбардировщики отправились вниз вслед за своими бомбами. Теперь Англия день за днем бросала в бой свои заботливо подготовленные истребительные подразделения, невзирая на потери – слишком многое было поставлено на карту внизу, чтобы осторожничать наверху. Ее летчики-истребители сражались в небе над Дюнкерком до тех пор, пока не кончались боеприпасы и не подходило к концу горючее, затем летели обратно на свои базы в Южной Англии, чтобы дозаправиться и пополнить боекомплект, выполняя по три или четыре вылета днем, пока было светло.

Итак, для люфтваффе легкие дни Польской кампании прошли. Если тогда, имея численное превосходство машин, они быстро стали главенствовать в воздухе, то теперь должны были сражаться за каждый метр с сильным противником, обладавшим хорошими машинами, с летчиками, которые могли сбить лучших из них и которые сражались, пока не будет сделан последний выстрел и не опустеют баки. Самолет за самолетом пикировали вниз, потеряв управление и оставляя позади спирали дыма, чтобы врезаться в руины Дюнкерка или в берег. Вскоре стало ясно, что, несмотря ни на что, люфтваффе не могут сбросить этих людей с небес. Снова и снова их самолеты появлялись из дыма и тумана, чтобы атаковать. Они сражались непреклонно и отчаянно, и потери люфтваффе все время росли, хотя их бомбардировщики все еще достигали целей.

И каких целей! От Ла-Панне до причалов Дюнкерка тянулась темная масса беспомощных людей, которые могли лишь ждать и надеяться, пылающие улицы города, ведущие к морю, кишели теми, кто направлялся к судам, но эвакуация непрерывно продолжалась, несмотря на дождь бомб и постоянное завывание пикирующих «Штук». На берегу люди проклинали зыбучий песок, когда пытались вырыть в нем укрытия, но теперь он стал их спасением. Он гасил взрывы бомб. Бомбы зарывались в него, и сила взрывов в значительной степени расходовалась зря. Будь берега Дюнкерка твердыми и каменистыми, потери среди ожидавших людей оказались бы очень большими.

В дополнение к взрывавшимся бомбам там рвались и снаряды, которые непрерывно со свистом летели по воздуху к судам, стоявшим у берега в ожидании своей очереди. Многие из них получали попадания, скрывались под вспышками огня и дыма и кренились, чтобы медленно исчезнуть с поверхности. Всего в этом аду были убиты и ранены около 4 тысяч человек, удивительно малое число, учитывая концентрацию атак, ограниченность района и массу бомб.

Немцы отчаянно атаковали защищавшихся англичан, поскольку также понимали, как высоки ставки, и топили судно за судном или оставляли после себя выбросившиеся на берег и горящие остовы. Но место выбывших всегда занимали новые суда, которые направлялись в разрушенный порт или вставали на якорь у импровизированных молов. И, несмотря на все усилия люфтваффе и артиллерии, они оставались там, пока не были полностью заполнены людьми. Тогда они разворачивались и плыли обратно в Англию, все еще преследуемые снарядами и бомбами. Лишь в один-единственный день эвакуации утонули 32 судна и 11 получили тяжелые повреждения, но эвакуация продолжалась.

Обещание Геринга не могло быть выполнено. Его люфтваффе могли затруднить эвакуацию, но они не могли остановить ее, и в течение дня море между Дюнкерком и английскими портами на Ла-Манше, Дувром, Рамсгитом³⁹ и другими было усыпано небольшими судами, перевозившими драгоценный человеческий груз и сидящими значительно ниже грузовой ватерлинии. Люди на их борту были теперь безоружны, большинство из них, спасаясь из ада Дюнкерка, оставили даже свои винтовки, но они еще не были в безопасности. Снова и снова в небе появлялись и стремительно росли несколько точек. Немецкие бомбардировщики! Но когда они начинали атаковать, становилось ясно, насколько мудро поступило британское адмиралтейство, настояв на использовании малых катеров. В них было очень трудно попасть, и большинство бомб падали в море, не причиняя вреда. И если судно было так сильно повреждено, что начинало тонуть, рядом находились другие суда, чтобы подобрать оставшихся в живых. Многие из поврежденных судов по-прежнему держали свой курс, ковыляя домой с поврежденным корпусом и креном на левый или правый борт, все еще пригодные для перехода по морю и все еще неся спасенные части к безопасной земле.

Еще раз пессимизм экспертов был опровергнут непреклонной решимостью простых людей. Не 40 или даже 50 тысяч человек были сняты с берега и благополучно перевезены домой, а сотни тысяч. Из 861 судна затонули 243, включая 8 специальных военных транспортов (они представляли собой наилучшие цели), 17 рыболовецких судов и 6 эсминцев.

Для людей, все еще ожидавших погрузки, дни казались бесконечными. Сотни бомбардировщиков ревели над их головой или пикировали на них, пока небо было полно звуков пушечной и пулеметной стрельбы. Но даже максимально увеличенные силы люфтваффе не могли защитить свои бомбардировщики от нападений. Как только они появлялись над Дюнкерком, на них пикировали британские истребители, разбивая их боевые порядки и отправляя многие из них на землю. Успех эвакуации был в значительной степени обязан этим молодым пилотам. Их неустанные атаки мешали люфтваффе. Сбивая бомбардировщик за бомбардировщиком и истребитель за истребителем, они вселяли мужество в отчаянно сражавшиеся арьергарды и сделали для успеха операции «Динамо» намного больше, чем планировало британское командование, но дорогой ценой.

31 мая Горт сдал командование Александеру и вылетел обратно в Англию. Отход британских войск к побережью и посадка на суда продолжались, несмотря на все усилия люфтваффе, и вечером 2 июня последние 4 тысячи человек были взяты на борт и благополучно пересекли море.

Когда англичане ушли, французы остались сражаться. В дополнение к британским экспедиционным силам на плацдарме находились французские части численностью около 150 тысяч человек. После совместного обсуждения между британским адмиралтейством и командирами французских дивизий было решено, что сопротивление должно быть прекращено в сумерках 3 июня после того, как будет эвакуировано максимально возможное число французов.

Подразделения, все еще удерживавшие предместья Дюнкерка, получили распоряжения выйти из боя и отходить к порту, чтобы сесть на суда, которые будут ожидать их. 14 транспортов, каждый вместимостью по 3 тысячи человек, и 60 рыболовецких судов, каждое из которых могло взять на борт около 40 человек, были выделены для этой финальной операции. Как только стемнеет, люди должны были пешком отправиться в гавань. Никакой шум двигателей не должен был позволить обнаружить их отход.

Немецкая артиллерия все еще грохотала, когда безмолвные колонны начали свой путь назад. Их встречали офицеры связи и проводили через горящий город в гавань. Облака едкого дыма еще поднимались над нефтяными хранилищами в Сен-Поле, покрывая все вокруг слоем масляной сажи. Время от времени ветер разгонял дым, и тогда можно было увидеть берег, покрытый обломками, трупами людей и животных, скелетами сгоревших самолетов, выведенными из строя танками и брошенными пушками. Прибывало все больше и больше частей, переполняя дороги к гавани и побережью, стремясь к спасительному морю.

В 22.30 начали неясно вырисовываться мачты и трубы первых спасательных судов, осторожно выходивших в Ла-Манш. «Вся операция должна закончиться к 3.00» – таков был приказ. Это означало, что есть менее пяти часов, чтобы вывезти от 40 до 50 тысяч человек. Бесконечные людские колонны продвигались вперед через разрушенные улицы Дюнкерка. Время от времени вспышки пламени освещали измученные лица, а затем колонны снова скрывались в темноте. Тысячи людей скапливались в районе гавани и на открытом берегу, их глаза беспокойно всматривались в небо, а уши напряженно ловили угрожающий гул самолетов. В течение дня бомбы падали непрерывно, но этой ночью ожидавшим людям повезло. Небо было пасмурным, и воздух оставался спокойным и тихим. В мерцающем пламени, поднимавшемся здесь и там, люди могли различить очертания судов, пришедших, чтобы забрать их. Постепенно колонны продвигались. Позволялось пройти только организованным подразделениям. Мощные силы военной полиции оттесняли назад толпы людей, потерявших свои части.

Посадка шла стремительно. Судно за судном быстро подходили к берегу, забирали свой человеческий груз и снова отходили. Но драгоценные часы также шли стремительно, и небо на востоке начало светлеть, сначала едва заметно, но затем все более явственно. Последнее судно ушло в четыре утра, но позади все еще оставались тысячи французских солдат. В семь часов немецкая артиллерия снова открыла огонь, в восемь командиры остатков четырех французских дивизий решили сдать Дюнкерк и подписать формальную капитуляцию в ратуше. Первые немецкие патрули уже появлялись около берега. Любое дальнейшее сопротивление могло означать только бойню.

В девять часов над разрушенной ратушей был поднят немецкий флаг, и генерал фон Кранц принял капитуляцию оставшихся французских войск, отметив храбрость и упорство, с которыми они до конца прикрывали эвакуацию. 35 тысяч французов, включая 4 тысячи раненых, попали в плен, но 250 тысяч человек британских экспедиционных сил вместе со 110 тысячами французов⁴⁰ были спасены. Британские части сформировали ядро новой армии, а французы позднее использовались на других фронтах. Эвакуация стала впечатляющим успехом, и Геринг потерпел первое большое поражение в воздухе.

Вздох облегчения прокатился по Англии, когда стало ясно, что британские экспедиционные силы спасены, хотя люди и вернулись без оружия. Ни одна пушка, ни один танк не пересекли обратно Ла-Манш. 90 тысяч винтовок, 8 тысяч автоматов и 12 тысяч автомобилей всех типов были оставлены позади. Для формирования новой британской армии ничего не имелось; ее нужно вооружать с нуля.

По стране прошла волна ликования, но ситуация была очень мрачной. Для обороны страны имелось всего 200 тысяч обученных и вооруженных людей. И поддерживать их должны были, возможно, сотня тяжелых танков и вдвое большее число полевых орудий. Неудивительно, что такими озабоченными были лица чиновников на Уайтхолле!⁴¹ Предположим, что Гитлер, уничтожив или захватив в плен на севере лучшие французские войска, решил, что он может позволить себе отложить на некоторое время завоевание оставшейся части Франции. Предположим, что, вместо прикрытия своих войск на Сомме и Эне, он бросит все свои самолеты и парашютно-десантные части против Англии, высадит десант с моря и сбросит парашютистов на все важные аэродромы. Что же тогда его остановит?

В те тревожные дни глаза британских военачальников и государственных деятелей часто обращались к небесам. Немцы могли высадить с воздуха легкие танки, противотанковые пушки и несколько тысяч людей, обойдя оборону на юге и стремительно двигаясь на Лондон. Если бы это произошло, то вся система обороны пришла бы в замешательство, и их нападение имело бы большие шансы на успех. Никто не понимал этого лучше, чем Черчилль. Был единственный вопрос: осознают ли немцы представившийся им шанс и воспользуются ли они существующей слабостью англичан?

Гитлер и его генералы были ослеплены и восхищены своим неожиданно быстрым и полным успехом на Западе, но они испытывали колебания и сомнения в отношении будущего. Они еще не поняли стратегического – даже исторического – значения приказа об остановке, который спас Дюнкерк и дал англичанам шанс эвакуировать своих людей и который те блестяще использовали. Но один человек понимал, что все было поставлено на карту в течение нескольких дней после эвакуации, и это был Кессельринг, бывший начальник Генерального штаба люфтваффе, а ныне командующий 2-м воздушным флотом на Западе⁴².

После Дюнкерка Кессельринг убеждал Геринга организовать немедленное вторжение в Англию, но Геринг отказался, и те критические дни, когда Англия была практически беззащитна и не имела организованных и оснащенных сил, не были использованы.

Глава 3
СОВРЕМЕННАЯ КРЕПОСТЬ, ВЗЯТАЯ С ВОЗДУХА

В отличие от большинства командующих в люфтваффе генерал Штудент из парашютно-десантных войск действительно возглавлял свои 4500 человек в ходе боевых действий. Он лично руководил операциями по захвату мостов в Роттердаме, Дордрехте и Мурдейке⁴³ и удерживал их, сражаясь против превосходящих сил, пока не подошли основные немецкие силы. Его общие потери в ходе этих операций были 180 человек, но при этом сам Штудент получил тяжелое ранение в голову.

Результатом второй и еще более фантастической операции с воздуха стал захват – практически в мгновение ока – одной из наиболее современных крепостей в мире, бельгийского форта Эбен-Эмаель.

Эта операция, которая имела место 10 мая 1940 года, бесспорно была одной из самых смелых и успешных в ходе всей войны. Форт Эбен-Эмаель находится приблизительно в 16 километрах к северу от Льежа⁴⁴, где он преграждает путь к Брюсселю. Эксперты расценивали его как неприступный. Они в очередной раз оказались не правы, хотя он, безусловно, был спроектирован с большой тщательностью. Северо-восточный фланг форта был защищен Альберт-каналом⁴⁵, чьи стены обрывались к воде с высоты 40 метров. К северо-востоку находились затапливаемый район и другой канал с крутыми берегами. В других направлениях были вырыты глубокие рвы и возведены бетонные стены высотой более 6 метров. И по всему району были расположены стрелковые и артиллерийские позиции с перекрещивавшимися секторами обстрела, колючая проволока, танковые ловушки и мощные заграждения, гарнизон форта составляли 1200 хорошо обученных военнослужащих.

В окрестностях было три важных моста через Альберт-канал, каждый со встроенными зарядами, позволявшими моментально взорвать их при получении сигнала. Наиболее ценным из них был мост в Фроенхофене⁴⁶, потому что по нему через канал проходило шоссе из Ахена в Брюссель. Немецкие военачальники понимали, что если они хотят стремительно выйти к побережью Ла-Манша, то эти мосты должны быть захвачены целыми и форт Эбен-Эмаель без промедления выведен из строя. На первый взгляд задача казалась невыполнимой, так как обычная тактика окружения и захвата сильно укрепленных позиций, конечно, была слишком медленной. Задолго до того, как мощные немецкие наземные части смогут добраться до мостов, бельгийцы взорвут их. Было очевидно, что необходимо использовать новую тактику, и тогда появился новый ход, не имевший прецедентов в военной истории. Чтобы захватить мосты в целости, атакующие должны были действовать стремительно и бесшумно и уничтожить или захватить в плен бельгийскую охрану прежде, чем она сможет взорвать мосты. Это подразумевало, что вся операция должна занять не более десяти минут.

Штурмовые подразделения, специально подготовленные для этой атаки, должны были достигнуть места назначения на планерах, буксируемых на высоте около 2400 метров «Юнкерсами-52», и затем над немецкой территорией поблизости от голландской границы отцепиться. Скользя поодиночке на скорости около 130 километров в час, они бесшумно пересекли бы выступ голландской территории около Маастрихта и достигли бы своей цели прежде, чем враг узнал об их появлении.

«Штурмовое подразделение Кох», названное так по фамилии командира, было с соблюдением глубокой секретности сформировано из личного состава 7-й авиадивизии Штудента. Оно включало в себя роту под командованием гауптмана Коха, группу саперов-парашютистов во главе с лейтенантом Витцигом и роту планеров лейтенанта Кисса⁴⁷. Последний отвечал за успешное осуществление действий, которые никогда прежде не выполнялись, – массовый взлет планеров в темноте, что было по-настоящему трудным делом. Витциг с 85 своими людьми должен был взять форт Эбен-Эмаель, Кох же и его люди – захватить неповрежденными все три моста.

3 ноября 1939 года на аэродроме Хильдесхайм началась таинственная деятельность. Военнослужащие, отобранные для этой операции, были полностью изолированы от внешнего мира, даже лишены увольнительных. Они тренировались в течение шести месяцев, пока при помощи тщательно построенных макетов бельгийских оборонительных сооружений тщательным образом, на словах и на деле, не изучили свою цель. В то же время пилоты планеров практиковались в своем деле, доводя до совершенства дневные и ночные взлеты. Саперы лейтенанта Витцига также были заняты тренировками по применению нового оружия, в частности новых подрывных устройств, специально разработанных для этой операции и способных пробивать броню толщиной 25 сантиметров. Все люди тренировались на специально построенных макетах, отрабатывая каждое действие до автоматизма.

Когда в Хильдесхайме все было готово, планеры разобрали, погрузили на грузовики и перевезли в Кёльн, где на местных аэродромах снова собрали, причем в такой тайне, что даже коменданты аэродромов не знали о том, что происходило у них под носом. В течение шести месяцев личный состав оперативного подразделения жил подобно монахам-отшельникам, но теперь близился конец их уединения. Наконец 9 мая пришел приказ быть в готовности. Тем же вечером все собрались на аэродромах Остхейм и Бутцвейлерхоф⁴⁸.

Ночью планеры были выстроены на бетонированных площадках около ангаров, и солдаты заняли свои места: восемь человек со снаряжением разместились на длинных скамьях вдоль каждого борта планера. Было предельно важно, чтобы атакующие группы достигли четырех своих целей одновременно, с тем расчетом, чтобы атаки на три моста и сам форт начались приблизительно за десять минут перед восходом солнца.

Было еще черно как смоль, когда пропеллеры Ju-52 начали вращаться. Взлет начался в 4.25 на каждом аэродроме. Пятнадцать минут спустя все самолеты и буксируемые ими планеры поднялись в воздух. Все навигационные огни между Кёльном и точкой около Ахена, в которой планеры предстояло отцепить, чтобы далее лететь самостоятельно, были зажжены, курс обозначен световыми сигналами и прожекторами, так что никаких трудностей с навигацией не было. Спустя точно 31 минуту все самолеты и планеры находились на крейсерской высоте около 2400 метров. Около Ахена Ju-52 повернули обратно, отцепив планеры и оставив их бесшумно парить над Маастрихтским выступом к своим целям.

Но операция проходила не без заминок. Первая неприятность произошла с планером лейтенанта Витцига. У него отказал механизм буксировки, и планер приземлился на поле около Кёльна. Витциг был тем, кто должен был захватить форт Эбен-Эмаель. Он поспешно вызвал по телефону резервный Ju-52, который прибыл в его распоряжение лишь в 10 часов утра. До этого времени его люди действовали без него.

Вторая заминка была более опасной и могла повредить всей операции. Один из Ju-52 поздно отцепил свой планер, залетев слишком далеко на территорию Голландии. Звук его двигателей растревожил голландских зенитчиков около Маастрихта, и открытый ими огонь оказался достаточно сильным, чтобы быть услышанным в нескольких километрах.

Однако, когда рассвет еще только забрезжил на востоке, оставшиеся планеры благополучно и бесшумно приземлились на крыше Эбен-Эмаеля, на которой отсутствовали проволочные заграждения и которая не была заминирована. Их сразу встретил сильный огонь, и из людей, которые достигли своей цели на девяти планерах, тридцать были остановлены в северном углу, а это означало, что для решающих действий на южной стороне оставалось лишь около пятидесяти человек.

Внутри форта безумно трезвонили сигналы тревоги, и артиллеристы уже были на своих местах, готовые открыть огонь, – но им не во что было стрелять, и никто точно не знал, что произошло. Хотя горстка людей, напавшая на форт, теперь осталась без командира, лейтенанта Витцига, она была так хорошо обучена, что каждый точно знал, что должен делать, и сразу же приступал к работе. Разрушительные действия выполнялись с быстротой молнии. Каждая из участвующих маленьких групп выполняла свою работу с предельной точностью – люди практиковались в этом уже много раз. Одни из них атаковали и заставили замолчать легкие пушки, другие помчались к вращающимся бронированным куполам тяжелых орудий. В пределах десяти минут произошло невероятное: девять оборонительных сооружений с гарнизоном были подавлены. За это короткое время при помощи новых подрывных зарядов были взорваны семь куполов. Вышли из строя девять 75-миллиметровых орудий в семи казематах. Когда броня одного из куполов оказалась слишком толстой, нападавшие бросили маленькие заряды в стволы, чтобы разорвать их взрывами. На северном краю форта заграждения из колючей проволоки были разрезаны, пулеметные амбразуры атакованы из огнеметов, их расчеты погибли.

В пределах установленных десяти минут – к этому моменту было 5.40 – большой форт был лишен зрения и фактически выведен из строя. Затем последовали второстепенные действия. Были выведены из строя вентиляционные шахты. 100-килограммовые заряды новой взрывчатки были сброшены в 40-метровые шахты, и взрывы в замкнутом пространстве оказались разрушительными. Бельгийский гарнизон предпринял неудачные контратаки, к этому времени крышу Эбен-Эмаеля начали издалека обстреливать орудия Льежа, но бесцельно. Только один или два из бронированных орудийных куполов все еще оставались неповрежденными.

В полдень 11 мая был установлен контакт с наступающими немецкими частями, и после обстрела последних трех уцелевших позиций гарнизон Эбен-Эмаеля численностью более тысячи человек капитулировал. Всего лишь горстка немецких десантников захватила обширный форт, и их потери были незначительными.

9 мая оберст Остер из немецкого абвера⁴⁹ информировал своего личного друга полковника Саса, голландского военного атташе в Берлине, о том, что немецкое наступление на Западе начнется на следующее утро. Полковник Сас немедленно передал это предупреждение своему правительству, которое сразу отдало приказ о приведении армии в состояние повышенной боеготовности и отменило все отпуска. Также было проинформировано бельгийское правительство, которое предприняло подобные меры, в том числе командующему частями, охранявшими мосты через Альберт-канал, отдельно указали на то, что необходимо проявлять особую бдительность. Перед мостами были установлены заграждения, местное население предупреждено, а жители всех зданий в пределах 1000 метров от мостов были эвакуированы. Все, что теперь оставалось сделать, – это зажечь фитили, которые приведут в действие заряды, установленные внутри мостов.

Охрана мостов была предупреждена, но солдаты расценили новую внезапную панику как обычное повторение всех бессмысленных тревог, которые переживали прежде. В течение восьми месяцев они растрачивали свое время в малокомфортабельных бункерах, ожидая врага, который все не появлялся, несмотря на предупреждения. Каждая тревога оказывалась ложной. И вот теперь еще одна – снова с запретом всех отпусков. Люди не были воодушевлены. Они знали, что находятся далеко. Между ними и Альберт-каналом лежал отрезок голландской территории шириной 35 километров. Если бы немцы наконец напали, то у них было бы множество сигналов.

Но в первых бледных лучах раннего утра 10 мая в небе бесшумно появились десять самолетов. Бесшумно потому, что это вообще были не самолеты, а планеры. Один из них приземлился не более чем в пятидесяти или около того метров от бельгийского бункера. Даже тогда бельгийские охранники не очень встревожились: они подумали, что это вынужденная посадка. Жандарм побежал вперед, чтобы взять экипаж в плен, но тотчас же был убит внезапной очередью. Тем временем приземлились другие планеры. Из них выскакивали вооруженные люди и бежали к бункеру, от которого зависела судьба моста. К этому моменту бельгийцы поняли, что дело серьезное, и с внешних позиций отступили под защиту своего бункера. Лязгнула первая тяжелая стальная дверь, затем вторая. Бункер был построен основательно, и люди внутри его чувствовали себя в безопасности. Сержант начал зажигать запальный шнур.

– Все вниз! – закричал он. – Я зажигаю фитиль.

Солдаты, спотыкаясь, сбежали по ступенькам в подвальный этаж, и позади них зашипел запальный шнур. Бельгийский сержант, его фамилия была Кровельс, бросился вниз вслед за своими людьми. Внизу, в подвальном этаже, его капралу, после размышлений, пришла другая мысль.

– Сержант, их лишь горстка. Вы не можете взорвать мост из-за них.

Сержант заколебался.

– Возможно, вы правы, – сказал он. – Еще можно все отменить.

Они вдвоем бросились вверх по ступеням, но, пока бежали, раздался потрясающий взрыв и армированный железобетон бункера толщиной 50 сантиметров развалился на куски. Затем начали рваться ручные гранаты, затрещали длинные автоматные очереди. Бункер был полон огня и дыма. Стали взрываться боеприпасы, послышались крики боли. Выжившие бельгийцы по одному выходили из бункера с поднятыми руками. Они могли видеть, что мост через канал все еще цел – первый взрыв, который разрушил стены бункера, должно быть, погасил запальный шнур. К полудню немцы твердо держали в своих руках мост и его окрестности.

Точно так же случилось на мосту в Фельдвезельте⁵⁰. Планеры приземлились бесшумно, неожиданно для бельгийцев, которые были убиты, за исключением одного тяжелораненого.

Атака же на мост в Канне⁵¹ потерпела неудачу. Мост был взорван, а нападавшие немцы истреблены.

Но люди гауптмана Коха из трех мостов два захватили целыми, причем два наиболее важных. Вся операция стоила 38 убитых и 100 раненых. Не столь тяжелые потери, но также большую цену пришлось заплатить за то, чтобы вывести из строя мощный форт Эбен-Эмаель. Теперь больше не было никаких существенных преград на пути между немецкой армией и бельгийской столицей.

Опыт, полученный в ходе этих блестящих и успешных операций, теперь мог быть использован в Англии, если бы генерал Штудент получил разрешение. Планы действий были готовы, и их успех был не более невероятным, чем захват Эбен-Эмаеля и мостов через Альберт-канал. Пока эвакуация из Дюнкерка все еще продолжалась, Штудент предложил выбросить парашютно-десантную дивизию, чтобы подготовить место для высадки второй дивизии, переброшенной по воздуху. Имея 300 планеров, каждый из которых вмещал 10 отборных солдат, Штудент рассчитывал, что в ходе одной операции сможет высадить 15—16 тысяч человек, что, на его взгляд, было достаточно, чтобы захватить и удерживать плацдарм длиной 30 и шириной 16 километров. Пока происходила бы эта высадка, другие части могли бы быть выброшены с воздуха, чтобы захватить ключевые порты. В то же время десантники должны были захватить аэродромы в глубине территории и нарушить систему обороны. Как только эти аэродромы оказались бы в руках немцев, на них могло быть переброшено большое количество десантных подразделений, одни из которых могли атаковать с тыла береговую оборону, пока другие двигались бы на Лондон. Этот план был вполне реален, и никто не знал об этом лучше, чем члены Имперского генерального штаба, – это было именно то, чего они опасались больше всего.

Генерал Штудент рассчитывал, что, учитывая непрерывные перевозки, он мог в течение двух дней высадить полную пехотную дивизию и достичь того, чего англичане больше всего боялись: целиком разрушить их план обороны.

Но отвечавшие за судьбу Германии не разделяли уверенности генерала Штудента, и план был отвергнут. Кто сегодня может сказать, насколько велики были шансы на успех, если бы фактор внезапности, который так хорошо проявил себя в Бельгии и Голландии, также был бы использован и в Англии? Стремительность и внезапность действий обещала успех. Но глаза немецкого руководства были устремлены к так называемой линии Вейгана. Оно решило, что сначала необходимо прорвать ее, а когда это будет сделано, придет время рассмотреть возможность вторжения в Англию.

Это было сделано, но к тому времени шанс оказался упущен.

Глава 4
НЕМЕЦКАЯ ВОЗДУШНАЯ МОЩЬ И СТРАТЕГИЯ

Мнение о том, что мощь авиации Германии огромна, в те дни было широко распространено, и не только за пределами Германии. Даже высшие офицеры люфтваффе верили в это, и среди них были специалисты рейхсминистерства авиации. Они все были бы глубоко потрясены, если 1 сентября 1939 года смогли бы заглянуть через плечо начальника собственного Генерального штаба, когда тот изучал строго секретный доклад о реальной мощи люфтваффе. Какой тревожный разрыв они обнаружили бы между громким хвастовством Геринга и реальными фактами!

В начале войны Германия имела 4333 самолета, включая 1200 бомбардировщиков, 340 «Штук» и 780 истребителей, но из них всего около 3 тысяч были пригодны для боевого использования. Противовоздушная оборона Германии состояла из 2600 тяжелых орудий, 6700 легких пушек и приблизительно 3 тысяч зенитных прожекторов.

Действительно, эти цифры мало походили на то, что Германия, как предполагалось, имела, однако руководство люфтваффе, люди, которые знали истинное положение, полагали, что с этими самолетами они смогут уничтожить силы противника на земле и завоевать превосходство в воздухе над Англией. В то же самое время они хорошо понимали, что должны будут использовать свои сверхсовременные силы – а они, несомненно, такими были – стремительно и максимально, иначе враг, и в особенности Великобритания, скоро наверстает упущенное.

Какова же в то время была ситуация во Франции и Великобритании? Разведывательные донесения были обнадеживающими. Прежде всего, французские и британские военно-воздушные силы расценивались как устаревающие по сравнению с силами люфтваффе. Предполагалось, что Великобритания к 1940 году сможет производить приблизительно 300 самолетов в месяц, и была полная уверенность в том, что ей потребуются годы, чтобы догнать Германию. По расчетам разведки, Великобритания в общей сложности имела около 5500 самолетов, из которых около 3600 находились в распоряжении Королевских ВВС. Однако только 720 из них были пригодны для боевого использования. В британской бомбардировочной авиации насчитывались приблизительно 2500 самолетов, но лишь около 500 из них были первоклассными машинами. Из 600 истребителей только 200 были действительно современными самолетами. К 1 апреля 1940 года численность британской авиации составляла около 2400 машин. Будущее показало, что, недооценив силы противника, Германия должна была дорого за это заплатить. В действительности Великобритания имела 980 первоклассных истребителей, чтобы поднять их в воздух против более или менее равного числа немецких истребителей.

Но в громогласных заявлениях Геринга ситуация представлялась совсем другой. Он никогда не уставал хвастаться своим «вселяющим страх оружием», чьи крылья, как он заявлял, могут «закрыть небо». Пока другие разрешали себя запугивать, – а так делали многие, – это была очень эффективная пропаганда. Но когда был брошен пробный камень, ситуация оказалась совсем иной.

Позднее Галланд⁵² описал блеф, который так успешно сработал во время ввода вермахта в Рейнскую область⁵³. Эскадрильи, которые еще не были вооружены, просто перелетали с аэродрома на аэродром, чтобы произвести впечатление. Как только они приземлялись, на них наносились новые бортовые обозначения, после чего они вылетали на следующий аэродром. И блеф не был раскрыт.

Рядовых немцев едва ли можно обвинять в том, что они проглатывали все это, когда даже иностранные эксперты, которые были обязаны смотреть дальше совершенного фасада, верили в это. Среди них, например, был генерал Вильмен, главнокомандующий⁵⁴ военно-воздушными силами Франции. Вернувшись в 1938 году в Париж после посещения Германии, он сообщил потрясенному французскому народу, что в случае войны с Германией после пары недель у Франции в воздухе не останется ни одного самолета. В те дни весьма большая группа высокопоставленных лиц была одурачена Гитлером.

Все это выглядело очень внушительно и пугающе. Геринг громогласно похвалялся; в воздухе мелькали новые машины; повсюду возникали новые аэродромы; были агрессивные, уверенные в себе молодые люди в новой униформе и элегантные, с непроницаемыми лицами генералы, командовавшие ими. Но взгляд, брошенный за кулисы, показал бы совершенно иную картину.

И прежде всего в руководстве люфтваффе. В целом это была смешанная и совсем неоднородная команда. Наверху пирамиды находился Геринг. Абсолютно верно, что он многое сделал, чтобы создать военно-воздушные силы Германии, но его восприятие было ограничено кругозором летчика-истребителя Первой мировой войны. Он вообще ничего не знал о технической стороне полетов, об аэродинамике, а современная воздушная стратегия, о которой он и его товарищи когда-то мечтали, оставалась для него закрытой книгой. Его интеллектуальный кругозор был кругозором летчика-истребителя, и притом устаревшим. Все его решения принимались на основе эмоций и во многом зависели от его настроения в тот момент. Фактически из-за него руководство люфтваффе пребывало в хаотическом состоянии. Он позволял своим прихотям и капризам руководить собой, но даже тогда нельзя было полагаться на то, что он будет продолжать стоять на собственных решениях. Было вероятно, что он мог отказаться от того, в чем клялся накануне.

В то же время он окружил себя старыми друзьями времен Первой мировой войны. Приятный компаньон в офицерской столовой мог быть уверен в блестящей карьере в новых люфтваффе. И все эти люди, подобно Герингу, были летчиками-истребителями, и их кругозор, как у него, был очень узким. Но теперь они составляли Генеральный штаб современных военно-воздушных сил. Эта работа была вне способностей большинства из них. Они были хорошими летчиками-истребителями, храбрыми, мужественными и изобретательными людьми в своих узких пределах, но ни один из них не был авиационным стратегом или даже тактиком, и ни один из них не понимал больше в технических вопросах, чем сам Геринг.

Прошло немного времени, чтобы стало ясно, что эти старые товарищи не выполняют работу должным образом, и были привлечены другие офицеры – из армии и флота. Но эти вновь прибывшие уволились с действительной службы еще в 1918 году, и они никогда в своей жизни не сидели в боевом самолете. Кроме того, они имели устаревшие идеи о стратегии и тактике военно-морского флота и армии. Для них военно-воздушные силы были лишь вспомогательным родом войск, и большинство из них разделяли невежество своих коллег, экс-летчиков, в части заинтересованности в современной технике. И все они, летавшие и нелетавшие, все еще думали понятиями Первой мировой войны.

Несмотря на то что командные посты в люфтваффе заняли подобные люди, Германия самостоятельно создала современные военно-воздушные силы, однако людьми, которых она должна была благодарить за это, были ее конструкторы, инженеры и изобретатели. На своих чертежных досках, в своих лабораториях и цехах эти люди заложили прочную основу для производства современных самолетов и современных авиадвигателей с высокими характеристиками.

С самого начала ситуация была очень запутанной из-за разницы во мнениях, как внутри рейхсминистерства авиации, Верховного командования и промышленности, так и между ними. Победителями из споров и интриг неизменно выходили те, кто состоял в хороших отношениях с Герингом или имел влиятельных друзей в окружении Гитлера. Как раз перед войной Верховное командование люфтваффе было реорганизовано, и, когда война началась, оно включало Эрхарда Мильха, генерального инспектора люфтваффе⁵⁵; генерала Штумпфа⁵⁶; Эрнста Удета, начальника технического управления и одновременно начальника управления планирования; генерала Кюла⁵⁷, начальника управления подготовки, и Ешоннека, начальника Генерального штаба люфтваффе.

О Мильхе высказывались разные мнения, но он, конечно, был человеком, который стремительно менял свои взгляды. Ешоннек был слишком молод для важного поста, который он занимал⁵⁸, и, помимо недостающего опыта, был человеком не очень больших способностей или моральной устойчивости. Он очень немного знал о технической стороне авиации и, в частности, абсолютно не замечал того очевидного факта, что Германии, из-за ее расположения, необходима сильная противовоздушная оборона, чтобы быть защищенной от бомбежек. Он придерживался наступательных взглядов, и, лишь когда города Германии начали разрушаться мощными бомбардировочными ударами, он осознал потребность в сильной противовоздушной обороне. Но тогда уже было слишком поздно.

Руководство часто действовало из соображений престижа и наперекор своему же собственному опыту. Например, Геринг всегда расценивал люфтваффе как политический инструмент в борьбе против своих соперников, каких было немало. С начала и до конца войны действия немцев затруднялись соперничеством между различными службами, каждый род войск настойчиво боролся за собственные интересы, к большому ущербу для всей Германии в целом. В чем она срочно нуждалась, так это в координационном и командном органе, подобном британскому Имперскому генеральному штабу, который управлял бы всеми родами войск и использовал бы их в координации друг с другом для более эффективного ведения войны.

Естественно, авиационная промышленность страдала от нехватки планирования, целеустремленности и единства в Верховном командовании люфтваффе. Блестящих конструкторов, таких как Мессершмитт, Хейнкель, Дорнье, Танк⁵⁹ и Липпиш, просили сделать такие вещи, которые очень ясно демонстрировали им, что те, кто отдавал им распоряжения, знали немного или совсем ничего о технических возможностях. Это была работа Геринга – соотносить запросы его люфтваффе с техническими возможностями авиапромышленности, но он потерпел полную неудачу в этом, прежде всего потому, что сам ничего об этом не знал. Не было никакого согласия даже в основополагающих принципах, и ответственные за это долгое время не могли сделать выбор, хотят ли они иметь в люфтваффе наступательное или оборонительное вооружение.

Прежде всего, они не смогли учесть тот факт, что авиапромышленность зависела от поставок сырья в Германию. Последняя испытывала недостаток горючего, а некоторые очень важные металлы могли быть получены только из-за границы. Это в любом случае создавало бы трудности, но ситуация еще более ухудшилась из-за нерешительной линии поведения командования люфтваффе. Не имелось никакого долговременного системного планирования, что обусловило ужасные потери обученного персонала и материальной части, которых можно было избежать. Проблемы, которые можно было предвидеть, игнорировались до тех пор, пока они не становились неотложными и должны были решаться импровизацией, означавшей внезапные новые требования, которые расстраивали работу промышленности и делали невозможным удовлетворительное планирование на будущее. Когда какая-то специфическая потребность становилась срочной, часто предпринимались попытки сделать что-то такое, что одно могло выполнять сразу две задачи, – например, истребитель-бомбардировщик. Обычным результатом было то, что это «что-то» должным образом не выполняло ни одну из задач и о по-настоящему высоких характеристиках речи не шло.

Многие из немецких инженеров и конструкторов очень ясно понимали, что требовалось, но были не способны пойти против вышестоящего начальства. Они видели, что расходуют свою энергию расточительно и неэффективно, пытаясь удовлетворить каждую прихоть и идя навстречу пожеланиям устранять все малозначительные дефекты. Они понимали, что первоочередная текущая потребность состояла в том, чтобы сосредоточиться на нескольких стандартных первоклассных моделях, но вместо этого они должны были постоянно изменять и пересматривать свои планы, урезая и изменяя их, – часто из-за отдельного пожелания какого-то старшего боевого офицера. Долгосрочные предписания для промышленности были редкостью, и когда они появлялись, то часто отменяли предыдущие.

За производство и исследовательские работы отвечал Удет. Это была яркая, богемная личность, в общем и целом порядочный человек и потому всегда склонный верить в общую благопристойность других, что было большой ошибкой на его высоком посту. В ходе Первой мировой войны он стал выдающимся летчиком-истребителем. Он мастерски управлял маленьким самолетом, так же как в прежние дни блестящий кавалерист своей лошадью. Но его мастерство было скорее вопросом таланта, чем знаний, и он всегда весьма охотно признавал, что знает немного или вовсе ничего о технической стороне полетов. В ходе Первой мировой войны он был очень популярен в Германии как ас-истребитель, а после войны сделал карьеру как воздушный трюкач, демонстрируя высший пилотаж, от которого волосы вставали дыбом, на различных авиашоу и т. п. и сделался популярным за пределами Германии⁶⁰.

Удет был среди тех, к кому обратился Геринг, который особенно стремился использовать его популярность в интересах люфтваффе. Именно поэтому он убедил Удета, во многом против его желания, надеть форму оберста и принять назначение инспектором штурмовой и истребительной авиации⁶¹. Пока все шло нормально. Это была работа, которую Удет умел выполнять очень хорошо, и фактически развитие и появление «Штук» было многим обязано ему, и первоначально, когда он прибыл, свежий ветер начал дуть через кабинеты технического управления. Однако вскоре он столкнулся с трудностями, с которыми не мог справиться, и был вынужден обратиться к Герингу. После этого Геринг уладил проблему, – во всяком случае, он так думал, – назначив его начальником технического управления.

– Все это не для меня, – возразил Удет. – Я летчик, и никто иной. Я ничего не знаю о проектировании и производстве.

– Как и я, – весело парировал Геринг. – Но когда я объявляю, что вы глава технического управления, все должны быть довольны.

Это было типично для поверхностных и удалых методов, которыми определялась судьба крайне важного оружия, бывшего в руках Геринга, и это ни в коем случае не было худшим примером.

О новом назначении Удета объявили 10 июня 1936 года, и с этого момента он отвечал за авиационные вооружения Германии. Внешне его жизнь была блестящим успехом. Теперь он был генералом, но оставался несчастным и неудовлетворенным человеком. Он все еще летал и даже установил несколько новых рекордов, но, правда, на самолетах со специально подготовленными двигателями. В воздухе он находился в своей стихии и был счастлив; когда же работал в кабинете, то был несчастен. Его первоначальные возражения против этой работы были обоснованными, и вскоре он был поглощен аппаратной борьбой, в которой ничего не понимал. Его втянули в постоянные сражения между различными конкурирующими интересами и разными соперничающими фирмами. Со всех сторон на него оказывали давление и часто вовлекали в принятие решений, которые впоследствии оказывались роковыми. Он потерял контроль до такой степени, что даже представил Гитлеру и Герингу некоторые модели как готовые к серийному производству, когда они были всего лишь прототипами⁶².

Его жизнь теперь казалась блестящей, но это было обманчивое впечатление. Удет был несчастным человеком. Справляться со всем этим ему было трудно, и он начал сильно пить, чтобы залить свою внутреннюю неуверенность. Пока не было никакой войны, фасад будет держаться, и все может идти по-старому, но, если когда-нибудь начнется война, фасад рухнет и покажет позади себя неразбериху, дезорганизацию, противоречивую политику, конкуренцию, пороки и ложь⁶³.

Одного взгляда на карту Европы было достаточно, чтобы любой мог понять, как уязвима Германия с воздуха. На востоке плотная концентрация промышленности имелась в Верхней Силезии, второе компактное скопление – в Центральной Германии, а третье – в Руре и Сааре. И, кроме этого, одна за другой шли плотно заселенные области, легко уязвимые из-за границы. Враги Германии могли по прямой в пределах нескольких часов долететь до всех ее жизненно важных пунктов и сбросить бомбы, – им даже не требовалось прицеливаться; при такой концентрации промышленности каждая бомба нашла бы свою цель, даже если это были бы лишь дома.

В чем Германия, несомненно, нуждалась, так это в сильной авиации ПВО. Первоначально командование авиации действительно думало об обороне, но затем оно было ослеплено перспективой молниеносной войны на один фронт. В этой мечте не было никакого места для оборонительных люфтваффе. Оно хотело стратегических люфтваффе и думало, что это будет козырной туз. Под руководством генерала Вефера должен был быть создан флот бомбардировщиков, достаточно сильный, чтобы разрушить индустриальное сердце любого врага, но в те дни это могло быть достигнуто с легкими и средними бомбардировщиками.

Все – прежде всего Ешоннек, но также Мильх и Удет – были убеждены, что найдено идеальное решение, и никто не думал о потребности Германии в собственной обороне. Они все стали безрассудными игроками. Они были уверены в том, что выиграют и быстро победят, и закрывали уши от всех неприятных вопросов. Например: что случится, если стратегические люфтваффе не смогут парализовать индустриальные центры своего противника? Не могла ли столь оптимистически оцениваемая стратегическая авиация стать смертельным бумерангом? Но руководство Германии отбрасывало все подобные неприятные мысли с поспешной самоуверенностью: «Люфтваффе обладают преимуществом по отношению ко всем возможным врагам и делают все, чтобы это преимущество сохранить».

И все же даже среди окружения Геринга были некоторые, кто не был склонен игнорировать другие страны. Например, они знали производственные возможности Великобритании и Соединенных Штатов и знали, что обе эти страны имели неистощимые запасы сырья, с которыми Германия никогда не сможет конкурировать. И они также знали одаренность и изобретательность англичан и американцев. Но они держали свои рты на замке. При Гитлере неприятные истины были непопулярны и человек не осмеливался высказывать свое мнение, если он хотел сохранить свою работу, а возможно, и голову.

Было правдой, что Великобритания и Франция и, конечно, Соединенные Штаты были далеко позади Германии в гонке вооружений, – но Великобритания и Соединенные Штаты могли себе это позволить. Они всегда могли надеяться получить время, чтобы догнать ее. Но даже превосходство Германии в вооружениях не было достаточным, чтобы соответствовать ее агрессивным целям, и навсегда останется тайной, как это произошло, что страна, чья политика бросила вызов остальному миру, так немного сделала, чтобы усилить свои позиции. Например, Германия вступила в войну с запасом жидкого топлива всего лишь в 200 тысяч тонн. Кажется, что ее руководство так много хвасталось, запугивая других, что в конце концов само утратило понимание, где проходит линия раздела между правдой и вымыслом.

Когда началась война и первые британские бомбардировщики совершили набеги на немецкую территорию, стало очевидно, что Германия имеет неадекватную защиту с воздуха. Тогда еще было время, чтобы создать подвижную оборону. Но этой задачей пренебрегли. Ошибка стоила крови и слез.

Глава 5
ЧЕРНЫЙ ЧАС БРИТАНИИ

В июне 1940 года французская армия была разгромлена, казалось, что конец уже очень близок. Едкий запах тлеющих руин Дюнкерка все еще витал над симпатичными графствами⁶⁴ Южной Англии, но, как и прежде, в живых изгородях щедро цвели дикие розы, а сельская местность была мирной и радушной. И все же каждый мужчина и каждая женщина в стране знали, что положение было критическим. Великобритания осталась одна – без ресурсов и почти без оружия. Доминионы⁶⁵, конечно, помогали, но это требовало времени. Тем временем британское правительство скупало американские запасы винтовок 1914—1918 годов, но было сомнительно, что даже они прибудут вовремя. Спешно создавалась береговая оборона, но боевой техники было очень мало. Были бригады, имевшие не более пары противотанковых пушек и не больше шести снарядов на пушку. Современной полевой артиллерии практически не существовало.

Над Ла-Маншем, казалось, Германия становилась все более сильной, чем когда-либо. Итальянский диктатор только ожидал своего часа. Советская Россия поставляла нацистской Германии зерно и военное сырье. И еще был Франко. Он был обязан Германии, и лучшее, что мог сделать, чтобы отблагодарить ее, – это позволить ее войскам пройти через свою территорию, чтобы напасть на Гибралтар. Даже позиция Соединенных Штатов была неопределенной – достаточно дружественной, но у нее на заднем плане, несмотря ни на что, всегда была Япония. Разве Америка, опасаясь, что может ослабить собственную оборону, не могла решить сохранить свои вооружения и ресурсы? Возможно, Америка полагала, что Великобритания уже потеряна?

В высших британских кругах витали мрачные опасения. Даже если страна напряжет до предела все свои ресурсы, ей потребуется много месяцев, чтобы восполнить материальные потери, понесенные в Дюнкерке. А если тем временем Германия вторгнется, что можно будет ей противопоставить? Весьма немногое. Конечно, были войска местной самообороны, численностью в миллион, но плохо обученные и плохо вооруженные. Многие из людей не имели ни формы, ни оружия, ни даже винтовок. Отставные офицеры были заняты чисткой и смазкой своих старых испытанных «веблеев»⁶⁶. Готовились даже пики и дробовики. Какого сорта сопротивление можно было оказать отлично обученным и опытным немецким парашютно-десантным и перебрасываемым по воздуху частям, если бы они появились?

Но чем более отчаянной становилась ситуация, тем большей была потребность в действиях, граждане страны сплотились перед лицом опасности. Чтобы исключить любые возможности приземления врага, в землю вбивались столбы. Нагромождались груды камней. Сооружались бетонные блоки. Устанавливалась колючая проволока. Во всех районах страны были убраны столбы с указателями. Даже прекрасные английские поля для гольфа были перекопаны, а сельские дома с помощью мешков с песком превращены в маленькие крепости. Все имевшиеся пушки были выдвинуты на позиции, и точки бетонных бункеров усыпали страну. Матери с детьми были эвакуированы, а рабочие на предприятиях, мужчины и женщины, работали по двенадцать и четырнадцать часов в день, выпуская оружие, в котором срочно нуждалась страна. Франция была разгромлена. Теперь немцы могли появиться в любой день – и они не должны были одержать легкую победу…

В воздухе стали слышаться звуки самолетов, особые и все более зловещие звуки, и периодически начали завывать предупреждающие сирены. Рабочие на фермах, однако, продолжали свою работу на полях, а в городах рабочие на заводах оставались у своих станков.

Постепенно система обороны начала приобретать форму. Вдоль южного и юго-восточного побережья возникли оборонительные сооружения, тянувшиеся в глубь страны до полутораста километров. Затем была создана противотанковая оборона, а позади располагались основные британские резервы – все еще мало отвечающие требованиям, – которые можно было перебросить в любую угрожающую точку. Месяцы тяжелой работы превратили английскую сельскую местность в сносное подобие ежа.

В те ужасные недели июля британский Кабинет⁶⁷ и Имперский генеральный штаб поняли, что теперь только военно-воздушные силы могли вести боевые действия. Эйр-маршал Доудинг⁶⁸, глава истребительного командования⁶⁹, произвел расчеты, которые вызывали беспокойство. Только за один-единственный день в мае Королевские ВВС потеряли 67 самолетов. Это было во время отчаянной попытки остановить немецкий прорыв около Седана⁷⁰. Всего же из 474 машины уже было потеряно 268. Если бы так продолжалось и далее, английская истребительная авиация была бы значительно ослаблена. Подобная мысль была подобна глыбе льда в животе. И тем не менее французы требовали все больше английских истребителей и бомбардировщиков. Это было понятно, но… Доудинга спросили, сколько ему нужно истребительных эскадрилий, чтобы защитить Великобританию от люфтваффе. «По крайней мере двадцать пять, – ответил он. – С меньшим количеством мы потерпим поражение».

Тогда британский Военный кабинет решил, что независимо от того, что произойдет, и независимо от того, как отчаянно будут просить французы, эти двадцать пять эскадрилий должны держаться в резерве для собственной обороны Англии. Это было решение, которое казалось французам эгоистичным, близоруким и почти предательским, малопонятное им решение, которое всегда осуждалось во Франции. Но последующий ход войны показал, что оно было дальновидным и правильным.

Затем на материке были тягостные встречи с французами. Фоном всех переговоров стал невысказанный упрек: «Вы имеете самолеты и могли бы помочь нам. Но вы не будете. Вы покидаете нас в беде в критический момент».

16 мая во Францию были посланы десять эскадрилий, каждая из двенадцати самолетов, но едва прошел месяц, как французы потребовали еще больше. 11 июня в замке Бриар около Орлеана состоялась наводившая тоску конференция. От Англии были сам Черчилль, Иден⁷¹, генерал Дилл, начальник Имперского генерального штаба, и генерал Исмей, Францию же представляли Рейно⁷², маршал Петен⁷³, французский главнокомандующий Вейган, генерал Вильмен и молодой генерал по фамилии де Голль⁷⁴. Немцы уже были у ворот Парижа. То, что говорил Черчилль, звучало ужасно для ушей французов. В сущности, это было то, что он позже должен был сказать своим соотечественникам. Париж необходимо оборонять, район за районом, улицу за улицей, дом за домом. Он процитировал Клемансо⁷⁵: «Я буду сражаться перед Парижем, в Париже и позади Парижа».

– Да, – грустно согласился Петен, – он говорил это.

Но он заметил, что в те дни Франция имела в резерве шестьдесят дивизий. Сегодня же она не имела ни одной. И тогда на линии фронта были еще шестьдесят британских дивизий. Сегодня же, даже если бы Париж превратился в руины, это не имело бы никакого значения для результата всей кампании.

А затем генерал Вейган решительно затронул болезненную проблему: Франция нуждалась в самолетах, английских истребителях, и нуждалась в них немедленно. Это был главный вопрос, и теперь наступил решающий момент. Было бы ошибкой оставить в бездействии в Англии даже одну эскадрилью, когда она могла сражаться во Франции.

Все глаза обратились к Черчиллю, но тот никак не отреагировал. Для него этот момент не был решающим. Он наступит, когда Гитлер решит бросить люфтваффе против Англии. Если то сражение будет выиграно, тогда все, что теперь казалось потерянным, могло быть отыграно. Но оно не могло быть выиграно без тех минимальных 25 эскадрилий, затребованных Доудингом. Англия должна держать их наготове, несмотря ни на что.

Между тем он предложил, чтобы Франция продолжала сражаться. За исключением де Голля, все остальные неопределенно пожали плечами. Вейган был особенно настроен против бесполезного кровопролития, и его голос дрожал, когда он рассказывал о тяжелом положении французов на дорогах в зоне боев.

На следующий день конференция продолжилась. Рейно вернулся к наступательной тактике и потребовал по крайней мере еще пять английских эскадрилий. Вейган потребовал бомбардировщики. На все это Черчилль с готовностью пообещал, что Военный кабинет рассмотрит этот вопрос. Затем британская делегация улетела назад в Лондон. На следующий день она снова встретилась с Рейно, на сей раз в Туре. За двадцать четыре часа ситуация приняла еще худший оборот; было бесполезно отрицать факт: французские вооруженные силы полностью развалились. Пять английских эскадрилий, затребованных Рейно, так никогда и не прибыли во Францию.

Когда в начале июня все английские самолеты вернулись назад на свои базы, Доудинг сообщил, что на аэродромах в Англии находятся 54 эскадрильи с 656 самолетами, готовые встретить немецкое нападение, когда оно начнется. Само существование Великобритании теперь висело на тонкой нити. Она должна была доказать свою прочность.

Пока Гитлер впустую тратил время, принимая приветствия на бессмысленных победных парадах, Англия получила драгоценную передышку, которую она использовала с толком. Только 2 июля Гитлер отдал распоряжения о том, что необходимо собрать «информацию» относительно возможного вторжения в Англию.

На этот раз немецкие военачальники были застигнуты врасплох. Быстрая победа над Францией и Англией в Западной Европе чрезмерно поразила их, и они пока еще даже серьезно не рассматривали возможность вторжения в Англию. 11 июля Гитлер провел важную беседу с адмиралом Редером, главнокомандующим военно-морским флотом Германии. Редер был моряком и ясно видел огромное превосходство британского военно-морского флота над его силами. Как следствие, он расценивал перспективы вторжения без энтузиазма и упорно утверждал, что если и предпринять такую попытку, то сначала люфтваффе должны завоевать господство в воздухе над английским побережьем. Только в этом случае высадка могла иметь какой-то шанс на успех. Гитлер согласился.

16 июля Гитлер выпустил оперативную директиву номер 16, в которой объявил: «Поскольку Англия, несмотря на ее безнадежное военное положение, не показывает никаких признаков готовности к переговорам о заключении мира, я решил, что десантная операция должна быть подготовлена и, если будет необходимо, осуществлена. Цель этой операции будет состоять в том, чтобы предотвратить использование английской территории в качестве базы, с которой может быть продолжена война против Германии. Если будет необходимо, мы оккупируем всю страну».

Далее в документе говорилось, что обязательным предварительным условием для такой высадки является ослабление английских военно-воздушных сил до такой степени, что они будут не способны оказать любое эффективное сопротивление вторжению. Подготовка к этой операции должна была быть закончена к середине августа.

Гитлер надеялся, что Англия сама сделает предложение о мире, и пытался дать понять, что готов к переговорам и даже к компромиссу, несмотря на то что его министр иностранных дел Риббентроп, позволивший себе быть несогласным с этим решением, уверял, что нет никакой потребности в мирных переговорах и еще в меньшей степени в компромиссе, потому что одной дивизии бывалых немецких солдат будет достаточно, чтобы сломить сопротивление англичан. Поскольку Англия не предпринимала никаких шагов, Гитлер взял инициативу на себя и 19 июля выступил с призывом начать мирные переговоры. Но Великобритания, хотя и находилась в изоляции и была практически беззащитна, отказалась вести переговоры. Это решение не удивило тех немногих немцев, которые, в отличие от Риббентропа, кое-что знали об английском народе и о его гордости и решимости. Прежде всего, после этого бескомпромиссного отказа от предложения Гитлера немногим хорошо информированным стало окончательно ясно, что великолепная победа во Франции не была окончательным триумфом и что выигранное сражение переросло в конфликт, который, вероятно, будет долгим и кровавым.

Через несколько дней после отказа англичан от его мирного предложения Гитлер встретился со своими командующими. Он предупредил их, что вторжение в Англию будет «опасной и рискованной операцией», – наиболее здравомыслящие из них это уже знали, – и в качестве уступки командованию военно-морского флота и армии подчеркнул, что господство в воздухе над Англией обязательное предварительное условие для операции.

Командование флота и армии все еще не испытывало излишнего энтузиазма, но Геринг был в восторге и хвастливо объявил, что его люфтваффе не только уничтожат Королевские ВВС, но также выведут из строя и британский военно-морской флот. Флотские и армейские командующие слушали его с некоторым облегчением. Не то чтобы они верили его словам, полностью доверяли обещаниям, но они были не способны прийти к согласию между собой и были рады, что Геринг так охотно взял на свои толстые плечи главное бремя ответственности.

В ходе обсуждений с его собственными командующими Геринг продолжал демонстрировать огромный оптимизм. Но в целом он не был заразительным – многие из его командующих ожидали приближавшиеся воздушные сражения с тревогой. У них осталось достаточно хорошее впечатление от стойкости Королевских ВВС во Франции, и в особенности над Дюнкерком, и они были потрясены высоким процентом потерь, понесенных люфтваффе. Геринг мог говорить что хотел; они же знали, что предстоящая работа не будет пикником.

1 августа вышел приказ о «ведении боевых действий против Англии в воздухе и на море». Задача люфтваффе была определена как вытеснение Королевских ВВС с неба настолько быстро, насколько возможно, и уничтожение их наземной инфраструктуры и запасов, но атакам также должны были подвергнуться порты, гавани и полевые склады продовольствия в глубине страны. Однако порты и гавани на южном побережье не должны были быть разрушены, так как требовались для использования в качестве точек вторжения.

Конференция высшего командования люфтваффе прошла в Гааге. На ней были Геринг со своим штабом и командующие двумя воздушными флотами, которые предполагалось использовать в операции, Кессельринг и Шперрле⁷⁶, также присутствовали различные другие высшие офицеры и должностные лица. Геринг был великолепен в новой белой форме⁷⁷ со всеми своими наградами и белым маршальским жезлом. Он расставил все точки: фюрер поручил ему уничтожить Королевские ВВС, и эту задачу он намеревался выполнить быстро и полностью.

– Враг уже побежден морально, и теперь я быстро заставлю его встать на колени, чтобы наши наземные части могли вторгнуться на его территорию без угрозы со стороны его военно-воздушных сил. Наша первая цель будет состоять в уничтожении его истребительной авиации, частично в воздухе и частично на земле, вместе с разрушением его аэродромов. Эта цель будет достигнута в пределах двух или трех дней, и она будет решающей.

Высшие офицеры люфтваффе сидели и молча слушали разглагольствования Геринга. Некоторые из них, возможно, были впечатлены, в то время как другие старались не показать свое изумление. Удет, получивший к этому времени звание генерал-оберста, казалось, пытался скрыть ухмылку. Пока Геринг распалялся все больше, лица тех, кто понимал, вытягивались, и в частности лицо оберста Остеркампа. Командир 51-й истребительной эскадры⁷⁸ на мысе Гри-Не кое-что знал о том, что их ждет по другую сторону Ла-Манша. Он имел много поводов оценить смелость и мастерство английских летчиков и высокие качества их машин. Он знал все о прочном «Харрикейне» и быстром «Спитфайре», чье вооружение было даже более мощным, чем у «Мессершмитта-109». Он также имел очень близкое к истине подозрение, что у англичан большее число истребителей, чем предполагалось, и знал, что в настоящий момент английские летчики-истребители придерживались инструкции по возможности не ввязываться в «собачьи схватки»⁷⁹.

Улучив возможность, Удет что-то прошептал на ухо Герингу. Тот поднял глаза и посмотрел прямо на Остеркампа.

– Возможно, вы имеете что-то сказать по этому поводу, Остеркамп? – спросил он довольно раздраженно.

Оберст Остеркамп имел. Его истребительная эскадра пока была единственной, имевшей опыт полетов над Англией, и он сказал все, что знал и о чем подозревал. На основании расшифрованных радиограмм можно было предположить, что только вокруг Лондона англичане имеют от 500 до 700 истребителей и что все новые эскадрильи вооружаются «Спитфайрами».

Глаза Геринга сердито засверкали, и он прервал Остеркампа:

– Это вздор, Остеркамп. Я лучше информирован, чем вы. В любом случае «Мессершмитт» лучшая машина, чем «Спитфайр». Вы же сами сказали, что англичане не имеют достаточно храбрости, чтобы бросить вызов нашим парням.

– Я не говорил этого, – невозмутимо ответил Остеркамп. – Я сказал, что в настоящее время английские летчики-истребители имеют распоряжение избегать ненужных воздушных боев.

– Но будь их машины столь хороши, как вы говорите, я предал бы своего начальника технического управления военному суду и расстрелял, – свирепо фыркнул Геринг.

Теперь Удет усмехался уже широко – начальником технического управления был он. Но оберст Остеркамп не спасовал и спросил, сколько истребителей люфтваффе должны участвовать в атаке.

– Естественно, все, что мы имеем, – ответил Геринг.

Отказ назвать число был красноречивым. Остеркамп насчитывал между 1200 и 1500 самолетами. Вскоре он обнаружил, что даже эта оценка слишком оптимистична.

Участие в обсуждении приняли и Кессельринг со Шперрле. На их взгляд, первыми было необходимо атаковать аэродромы в Южной Англии. Только после этого непрерывным атакам днем и ночью должны были подвергнуться аэродромы вокруг Лондона, к этому времени численность истребителей Королевских ВВС должна была существенно сократиться.

Геринг не согласился и еще раз упомянул о большой воздушной мощи Германии – но опять не назвав цифры.

Остеркамп проделал в уме небольшие арифметические вычисления. Ранее Геринг упомянул приблизительно о 4500 бомбардировщиках, но, как профессионал, он, естественно, разделил эту цифру пополам, чтобы учесть преувеличение. Но в целом более чем 2 тысячи бомбардировщиков не были так уж плохи. Однако в этот момент оба командующих воздушными флотами вклинились с ошеломительной информацией о том, что их полная штатная численность только 700 машин.

С осени 1937 года вокруг устья Темзы и вдоль южного побережья начали строиться странные вышки из стальных балок. Например, на меловых скалах Дувра было много конусообразных сооружений высотой значительно больше 90 метров. Немецкий абвер в течение некоторого времени задавался вопросом, для чего они нужны. В конце концов было решено, что это были какие-то радиостанции, вероятно, для связи с кораблями. Незадолго до начала войны немецкий дирижабль, оборудованный подслушивающей аппаратурой, способной настраиваться на радиоволны различной длины, попытался разгадать эту тайну, но вышки упорно молчали, и дирижабль повернул домой, так ничего и не узнав.

Немногие сведущие люди начали смутно подозревать, что вышки были как-то связаны с радарами, но, поскольку оставались полностью безмолвными, общее впечатление было такое, что англичане еще не обладали этим секретом, немцы же уже обладали и очень ревниво охраняли его.

Ко времени начала войны по всему южному и восточному побережью имелась непрерывная линия этих вышек, установленных на некотором расстоянии друг от друга. Только на юге их насчитывалось двадцать. Но тем не менее не было никаких признаков их назначения, и, только когда Германия одержала победу над Францией и начала посылать бомбардировщики и истребители на Англию, они, наконец, ожили. Немецкие посты радиоперехвата обнаружили, что эфир заполнился коротковолновыми сигналами. Эксперты теперь не сомневались в том, что эти вышки были радиолокаторами.

Это был неприятный сюрприз. Прежде руководство Германии было уверено, что их страна имела монополию на радары. Очевидно, что это было не так. Специалисты сразу же поняли огромную важность этих вышек для противовоздушной обороны Англии, и вскоре их наихудшие опасения нашли подтверждение. Эти вышки были глазами всей оборонительной системы в ходе Битвы за Англию. Они могли обнаруживать приближающиеся вражеские самолеты, когда те еще были в ста и более километрах. Мало того что они могли засечь их присутствие, но они также могли определить направление и скорость их полета, их приблизительное количество и высоту, на которой они летели. Это открытие стало одной из наиболее неприятных неожиданностей, которые Германия должна была испытать в течение войны.

Втайне от немцев английские ученые работали над радаром⁸⁰ уже несколько лет. Первые эксперименты в 1935 году завершились успешным обнаружением присутствия аэроплана на расстоянии более чем 10 километров. Это был великий день, открывший большие возможности. Британское правительство оказалось достаточно умным, чтобы понять огромные потенциальные возможности нового раздела науки, был основан так называемый «комитет Тизарда»⁸¹ и сделано все возможное, чтобы поощрять и помогать ученым в их работе. Были построены специальные лаборатории и цеха, деньги расходовались без ограничений, и вскоре были задействованы тысячи людей.

Дальнейшие результаты не заставили себя долго ждать: самолет уже мог быть обнаружен на расстоянии не менее чем 56 километров, а в следующем году дальность обнаружения была увеличена до 120 километров. Это начинало выглядеть серьезно, и британское правительство и Королевские ВВС (с которыми ученые тесно сотрудничали) полностью осознавали значение достигнутого. Вражеские самолеты больше не могли неожиданно появляться в небе. Двадцать или тридцать минут, которые могла предоставить радиолокационная станция обнаружения, полностью меняли ситуацию. Теперь Королевские ВВС имели достаточно времени, чтобы поднять свои истребители в воздух и оказать непрошеным гостям соответствующий прием.

Прежде всего, радар позволял уберечь эскадрильи истребителей от непрерывного, рутинного патрулирования, что было утомительной, бесполезной и расходующей впустую бензин тратой времени и изматывающей летной работой. Далее, время предупреждения было достаточно большим, чтобы Королевские ВВС могли оценить, какие силы необходимы для отражения атаки, и быстро собрать их вместе. Если сконцентрированные силы истребителей могли внезапно атаковать нападавших, то вероятность уничтожения большого процента агрессоров сильно возрастала. Также была бы вовремя предупреждена противовоздушная оборона в угрожаемых районах.

Конечно, работа продвигалась не без задержек и разочарований, и многие многообещающие эксперименты завершились лишь отрицательными результатами. Однако английские ученые знали, что они были на правильном пути, и в конце концов – и вовремя! – преуспели в создании высокоэффективной радарной системы предупреждения. Еще до начала войны они успешно использовали волны длиной 1,5 метра. До этого лучи радиолокатора, передаваемые с вышек, распространялись вокруг на высоте приблизительно 18 метров над землей, и это подразумевало, что враг на бреющей высоте мог уклониться от луча, но на новой короткой волне луч почти огибал землю, и опасное мертвое пространство было ликвидировано. Позднее английские ученые даже преуспели в использовании сантиметровых волн.

Осенью 1937 года на Балтике, около Свинемюнде⁸², проходили немецкие армейские маневры. Все было как обычно: один цвет против другого⁸³, посредники, наблюдающие за их ходом, и результаты, более или менее известные заранее. Танки перемалывали вереск, и механизированные части двигались по пескам. На Свинемюнде началось большое наступление с участием всех родов войск.

Однако было одно новшество. Около Одер-Гаффа⁸⁴ располагался холм Гольм-Берг, высотой около 60 метров. Вполне обычный холм, но теперь на его вершине было установлено необычно выглядевшее хитроумное приспособление, которое обслуживали флотские связисты⁸⁵. Никто не обратил на это приспособление внимания, и лишь очень немногие знали, что это такое. Но оно произвело небольшую сенсацию, когда люди с Гольма сообщили о приближении самолета, который в тот момент находился от них более чем в 100 километрах. Тот аппарат в Гольме построила немецкая фирма GEMA. Это был первый немецкий радар.

В 1939 году его конструкция достигла такой степени совершенства, что он стал уже передвижным. Германия создала систему, известную как станция «Фрейя»⁸⁶. С 1937 года она также располагала аппаратурой, которая работала на длине волны 50 сантиметров и имела дальность действия приблизительно 25 километров⁸⁷. Немецкое руководство пестовало драгоценный секрет у себя на груди, абсолютно не подозревая, что англичане узнали его на несколько лет раньше.

Первый действительно эффективный немецкий радар, который не только мог засечь самолет, но и определить его скорость, направление полета и высоту, был готов к боевому использованию в 1940 году. Он был использован для обеспечения стрельбы зенитных батарей в Эссене. Для его обслуживания требовались только три человека, но, когда английские бомбардировщики появились впервые после его установки, благодаря ему был достигнут необычайно высокий процент сбитых самолетов. После этого лучшее, что могли сделать бомбардировщики, – это постараться обойти противовоздушную оборону Эссена. Эта новая модель стала известна как РЛС «Вюрцбург»⁸⁸.

В течение пяти лет немецкие эксперты не имели никакой точной информации о том, что англичане обладают секретом радара. Естественно, они понимали, что подобное устройство вполне возможно, и старались выяснить, существует ли оно. Так, немецких моряков особенно подробно опрашивали, не видели ли они на борту английских судов любые непонятно выглядящие аппараты, но это ничего не прояснило. Немецкие агенты в Великобритании также старались найти информацию, но без успеха. Как оказалось, немцы были не единственными, кто мог сохранять тайны.

Первый неприятный сюрприз обнаружили немецкие саперы, расчищая пляжи в Дюнкерке после эвакуации англичан. Они нашли часть странного аппарата, которую беспечно бросили, предварительно не уничтожив. Когда ее передали на экспертизу специалистам, тем не потребовалось много времени, чтобы понять: это устройство радиолокационного обнаружения, предупреждавшее наземные части о приближении самолетов. Мало того что Англия имела радар, но и, судя по свидетельствам, прошла в этом направлении, по крайней мере, не меньше, чем немцы. Фактически же было несомненно, что она впереди. Вскоре специалисты начали работать на побережье напротив Южной Англии, чтобы по возможности выяснить, насколько далеко продвинулся противник. Они обнаружили, что эфир заполнен странными звуками: свистом, щелканьем, воем и жужжанием. Больше не оставалось сомнений: те таинственные вышки на английском побережье были радиолокаторами.