Kitobni o'qish: «Кататимно-имагинативная психотерапия. Учебное пособие по работе с имагинациями в психодинамической психотерапии»

Name: Кататимно-имагинативная психотерапия. Учебное пособие по работе с имагинациями в психодинамической психотерапии
ISBN: 978-5-89353-539-6

Ульрих Барке, Карин Нор

Shrift:

Ulrich Bahrke, Karin Nohr

KATATHYM IMAGINATIVE PSYCHOTHERAPIE

Lehrbuch der Arbeit mit Imaginationen in psychodynamischen Psychotherapien

This Springer imprint is published by Springer Nature

The registered company is Springer-Verlag GmbH

Translation from the German language edition:

Перевод на русский язык

Предисловие научного редактора

Дорогие читатели! С радостью представляю вам эту книгу!

В настоящее время кататимно-имагинативная психотерапия (КИП) получила в России широкое признание. Как самостоятельное направление психодинамической психотерапии этот метод развивается в нашей стране уже более 10 лет¹. В научно-практической, исследовательской и образовательной работе, проводимой на базе Нижегородского университета имени Н. И. Лобачевского на факультете повышения квалификации и переподготовки (Нижний Новгород) и Института глубинной психотерапии (Москва), был сделан акцент именно на психодинамическом аспекте кататимно-имагинативной психотерапии. На этом этапе неоценимую помощь и поддержку нам оказали наши немецкие коллеги – профессор, доктор медицины Хайнц Хенниг и доктор медицины Эберхард Вильке.

Это учебное пособие содержит обоснование нашей теоретической позиции, подкрепленное практикой КИП, многолетним опытом работы (подготовка специалистов в аккредитованных высших учебных заведениях, частная практика и научные изыскания).

Имагинации являются чрезвычайно тонким инструментом психодинамической психотерапии, их применение невозможно без тщательного изучения и навыка работы с ними. Имагинации позволяют получить доступ к самым глубинным слоям психики, особенно за счет кинестетического аспекта (соприкосновение с самым ранним опытом пациента). Это одновременно и полезно, и опасно. Важно знать, что с этим можно делать. Встает вопрос о способности психодинамического психотерапевта (КИП-терапевта) качественно обрабатывать перенос и контрперенос в психотерапевтическом процессе. Недостаточное отслеживание переноса и контрпереноса, особенно на этапах применения имагинаций, может привести к значительному снижению результата психотерапии, к ее неудаче вплоть до обрыва. Напротив, хорошая рефлексия переноса и контрпереноса ведет к прогрессу в психотерапии и способствует соблюдению профессиональных этических норм как в отношении пациента, так и в отношении коллег. Одной из важных задач психодинамического психотерапевта, применяющего в своей работе имагинации, является создание надежных принимающих отношений в условиях достаточно четкого соблюдения психодинамического сеттинга и постоянное отслеживание динамики развития этих отношений (переноса—контрпереноса) как вне, так и внутри имагинации.

Я выражаю благодарность авторам книги – д-ру медицины Ульриху Барке и д-ру философии Карин Нор за поддержку наших инициатив и за открытость сотрудничеству, надеюсь на продолжение плодотворного обмена опытом между российскими и немецкими коллегами.

Благодарю профессора, д-ра медицины Хайнца Хеннига за рекомендации в налаживании контакта с авторами книги.

Я благодарна моим коллегам, принимавшим участие в подготовке книги к изданию: Александру Малахову, внесшему значительный вклад в ее подготовку к публикации и принимавшему участие в редактировании текста, Елене Садальской, также принимавшей участие в редактировании текста. Я благодарна украинским и эстонским коллегам, оказавшим моральную поддержу своей заинтересованностью в переводе этого учебного пособия на русский язык.

Благодарю сотрудников издательства «Когито-Центр» за профессиональную, качественную работу.

Желаю читателям получения приятного и важного опыта в смысле ага-переживаний при прочтении этой книги!

Наталия Малахова
Москва, лето 2018 года

Предисловие авторов ко второму изданию

Четыре года работы с нашим учебным пособием в различных учебных группах и группах повышения квалификации и переподготовки, многочисленная обратная связь коллег и их оценка, а также возрастающий интерес к КИП показали нам, что требующая больших затрат попытка принципиально заново осмыслить работу с имагинациями в терапевтических психодинамических процессах оказалась весьма плодотворной. Кроме того, нас также очень радует, что с переводом нашего учебного пособия на русский язык эти психодинамические рекомендации по работе с имагинациями будут применяться также и в России, где «символдрама» пользуется большой популярностью.

Прежде всего, наше описание свойств имагинаций как кинестетической способности проживания переживаний и основополагающих функций реализации имагинаций, а также заново систематизированный арсенал интервенций для побуждения, сопровождения и выхода из имагинаций наглядно демонстрируются на примере трех описанных в книге случаев и подробно разбираются в теоретических главах. Это чрезвычайно полезно для изучения и нового переосмысления работы с терапевтически направленными имагинациями – работы, кажущейся иногда такой простой, но в действительности опирающейся на глубокие и разнообразные знания, большой опыт и требующей деликатности, о чем свидетельствуют благоприятные отзывы образовательных институтов и институтов повышения квалификации и переподготовки и что совпадает также с нашим собственным впечатлением как преподавателей.

В новом издании мы сделали несколько небольших изменений.

Описанные ранее в главах 2 и 3 четыре функции имагинаций мы сформулировали точнее и выделили лишь три из них: функцию выражения и прояснения, функцию стабилизации и формирующую структурную функцию. К свойствам имагинаций мы добавили также способность проживания переживаний и эстетическую способность, и таким образом в результате устранили размытость между свойствами и функциями имагинаций.

По профессиональным причинам и для удобства восприятия зарубежных читателей мы заменили употребляемый только в Германии термин «глубинно-психологически ориентированный» на «психодинамический» и оставили прежний вариант лишь там, где его употребление обусловлено правилами, определяемыми больничными кассами.

Мы благодарим сотрудников издательства Шпрингер за профессиональное курирование всего процесса подготовки книги, особенно Монику Радецки, Клаудию Бауер, а также редактора Соню Хинте.

Ульрих Барке и Карин Нор
Цюрих и Берлин, весна 2018 года

Предисловие авторов к русскому изданию

Мы преисполнены большой радостью в связи с тем, что наше учебное пособие по работе с имагинациями в психодинамической терапии переведено на русский язык и представлено русскоязычной профессиональной аудитории.

В нашем учебном пособии новаторский труд Лейнера о кататимно-имагинативной психотерапии был продолжен и модернизирован, с одной стороны, благодаря четко выстроенной структуре, с другой стороны, благодаря целенаправленному обращению внимания на динамику отношений в работе с имагинациями.

Нас также радует, что этот перевод способствует возобновлению коллегиального обмена между российскими и немецкими психотерапевтами после полувекового перерыва, обусловленного политической ситуацией. Как известно, существует многолетняя традиция плодотворного взаимовлияния между русскими и немцами при изучении душевных взаимосвязей. Зигмунд Фрейд многое заимствовал из великой русской литературы для своего психоанализа, а русский был первым языком, на который были переведены его труды, поскольку психоанализ нашел в русской среде много заинтересованных и одаренных последователей.

Мы с радостью встретили инициативу г-жи Малаховой и ее коллег относительно перевода книги на русский язык и во время работы над переводом находились в постоянном взаимодействии. Мы очень благодарны за точную и плодотворную, иногда очень кропотливую работу и надеемся, что русское издание учебного пособия не только поможет поддержать подготовку специалистов в России, но и будет полезным для развития взаимодействия российских и немецких психотерапевтов.

Мы желаем русскому изданию много заинтересованных читателей.

Карин Нор и Ульрих Барке

Глава 1
Введение

Мы написали новый учебник по кататимно-имагинативной психотерапии (КИП), так как единственный учебник, посвященный данному вопросу (Leuner, 1985), несколько устарел и из-за некоторых неоднозначных формулировок может создать не совсем правильное представление о КИП. К достоинствам этого учебника, не утраченным и по сегодняшний день, следует отнести описание разнообразных методов по работе с имагинациями. Конечно, существуют современные публикации, в которых отражено нынешнее положение дел по этому виду психотерапии, однако в них освещены лишь отдельные аспекты метода. Следует также признать, что эти публикации, имеющие практическую направленность, все-таки не являются систематизированными руководствами и не предлагают описания возможностей и границ психологического применения имагинаций в психодинамической психотерапии (напр.: Dieter, 2001; Hennig et al., 2007; Hennig, Rosendahl, 1999; Kottje-Birnbacher et al., 2005; Kottje-Birnbacher et al., 2010; Salvisberg et al., 2000; Ullmann, 2017; Ullmann et al., 2016; Ullmann, Wilke, 2012).

Лейнер, последователь Юнга в работе с символами, привнес в терапевтическое действие большую активность благодаря так называемым мотивам, стимулирующим течение имагинации (пар. 7.2). Также он разработал особые техники интервенции, с помощью которых имагинация поддерживалась в активном состоянии и разворачивалась между пациентом и терапевтом в форме диалога как часть терапевтического процесса (экскурс 2: Ханскарл Лейнер). Так был создан метод «Кататимное переживание образов» (Leuner, 1955), который нашел свое применение в Германии как специфический способ лечения, относящийся к психодинамической психотерапии и руководствующийся ее основными принципами (Dieckmann et al., 2017). Однако сегодня учебное пособие Лейнера уже не отражает современного уровня психодинамического самосознания психотерапевтов, прежде всего, потому, что в нем, несмотря на различные рефлексии переноса, терапевтический эффект связывается, в первую очередь, с имагинативной силой самих символических процессов, а не с терапевтическими отношениями, исходя из которых к определенным пациентам в определенном месте и для определенных целей применяется та или иная имагинация.

Принципиальное утверждение Лейнера об автономной силе имагинаций при одновременном акценте на их переплетении с психодинамическим развитием конфликта привлекает терапевтов самых различных направлений. С одной стороны, самосознание нынешних КИП-терапевтов в целом следует психодинамическим концепциям психоанализа. С другой стороны, в КИП обнаруживается близость к терапевтическим методам, использующим иные концепции в понимании имагинаций, как, например, поведенческая терапия, гипноз, системная терапия или психодрама.

Экскурс 1. Термин «кататимный»
Необычное по звучанию слово «кататимный» пришло из греческого языка (kata – согласно, соответственно; thymos – душа, эмоциональность) и означает «согласно чувствам», или «исходящее из души, из чувств». Термин появился в немецкой психиатрии в 1912 году благодаря Хансу Майеру и позже был расшифрован Эрнстом Кречмером: «Под кататимией мы понимаем… перестройку душевного содержания под воздействием аффекта» (Kretschmer, 1956, S. 156).
Лейнер принял на вооружение данный термин и определил «кататимный образ» как «выразительный, колоритный и эмоционально наполненный в противоположность простым представлениям повседневной жизни. Кататимные образы вряд ли повинуются воле…». При этом он допускал «промежуточные уровни» между «простыми представлениями» и «полностью развернувшейся имагинацией» (Leuner, 1985, S. 42). Слово «кататимный» подчеркивает кинестетический характер имагинаций (глава 2). Кататимные имагинации насыщены эмоциями, они могут объемно выражать актуальное душевное состояние и тем самым пробуждать прилив новых душевных состояний и эмоций, что важно для терапии.

В данном учебном пособии, ссылаясь на современные терапевтические исследования (напр.: Luborsky, 1995), мы подчеркиваем не только главенство терапевтических отношений как самого мощного фактора воздействия, вызывающего терапевтические изменения, но и важность отношений в процессе формирования переноса, сложного для понимания и нуждающегося в рефлексии (пар. 7.7). С учетом вышесказанного мы рассматриваем работу с имагинациями как специфическое обогащение различных психодинамических терапевтических процессов при краткосрочной и долгосрочной, а также аналитической психотерапии.

Мы, в отличие от Лейнера, не рассматриваем развивающиеся в ходе терапевтического процесса имагинации в качестве «относительно автономного и индивидуализированного… высвобождения материала конфликта» (Leuner, 1985, S. 433), а скорее наблюдаем за тем, что пациент развивает на имагинативной сцене, и воспринимаем это как специфический продукт динамики терапевтических отношений. Лейнер тоже осознавал значимость и пользу динамики переноса, но считал данное знание «обязательным» только для КИП-терапевтов на «средней и высшей ступенях» подготовки. При этом он придерживался мнения, что во многих случаях «данная тонкая форма отношений необязательно должна находиться под наблюдением терапевтов» (Leuner, 1985, S. 413). Такая его позиция способствовала развитию искаженного видения метода КИП как «не затрагивающего» проблем переноса. Особенно это касается негативного переноса, который проигрывается на «холсте имагинаций» и может удерживаться в течение длительного времени или даже полностью исключаться из терапевтического процесса (пар. 7.7, экскурс 10: Проекционный невроз).

На примере трех случаев из практики мы постараемся детально разъяснить, как бессознательные мотивы, конфликты и их защиты символически представлены в имагинациях при развитии переноса, покажем, что имагинации могут эффективно использоваться в различных терапевтических процессах как хорошо зарекомендовавшие себя средства доступа к различным нарушениям при проведении краткосрочной и долгосрочной терапии.

Благодаря тому, что в нашем учебнике приведены иллюстрации примеров из практики и необходимый материал для совершенствования психодинамического теоретического образования, он будет представлять интерес для широкого круга читателей, которые смогут найти здесь ответы на конкретные вопросы. Читателями этой книги могут быть представители классического психоанализа Фрейда и аналитической психологии Юнга, слушатели учебных центров психодинамического и аналитического направления, получающие дополнительное образование, опытные давно практикующие терапевты различных направлений и молодые врачи клиник, для которых эта книга будет стимулом в применении имагинаций в работе, преподаватели различных учебных институтов, которые хотят углубить и расширить свои знания в терапевтической сфере, а также студенты современных недавно основанных психоаналитических университетов или представители магистерских программ, которые хотели бы «почувствовать вкус» к данному направлению.

Соответственно, с одной стороны, эта книга была написана как практическое пособие, в котором можно найти указания, как внедрять имагинации в терапевтический процесс, как с ними работать, как и в каких случаях применять (пар. 3.6). Исходя из этого, мы не ожидаем от читателей, что они обладают какими-то предварительными знаниями или определенной подготовкой. С другой стороны, мы представляем работу с имагинациями с точки зрения психодинамически-аналитического понимания процесса и потому снабжаем иллюстрации из практики пояснениями, касающимися базовых концепций (глава 7). Там где необходимо расширить ход мыслей, мы делаем дополнительные пояснения (см. обзор в приложении). Весь спектр прикладных форм КИП, а также возможности дальнейшего обучения представлены в главе 8. Общие мысли по взаимодействию имагинаций, искусства и философии можно найти в конце данной книги, в главе 9.

Чтобы обстоятельно и доступно продемонстрировать практическую работу с имагинациями в различных терапевтических условиях, а также их проникновение в динамику отношений, мы решили не приводить множество виньеток, а полноценно описать три совершенно разных варианта лечения. Поскольку мы будем неоднократно ссылаться на описание этих случаев, то хотели бы кратко их представить уже сейчас.

Менеджер на распутье. 35-летняя женщина, г-жа доктор Мусат проходила краткосрочный «интенсивный курс» психотерапии в период специально взятого для этой цели тайм-аута в работе. Взрывная сила любви вывела ее жизнь и ее саму из равновесия. Она понимала, куда хотела бы двигаться, но чувствовала, что ее сдерживают на этом пути с трудом осознаваемые внутренние ограничения. Ей была предложена краткосрочная 21-часовая психотерапия.

Измученная спина. 30-летняя г-жа Грюн, продавец по профессии, перенесла уже пять операций по поводу межпозвоночной грыжи.

Боль, страх неудачи, ограничения и высокое внутреннее напряжение привели ее в терапию. Она опасалась, что иначе не сможет закончить курс переподготовки и потерпит неудачу в жизни. Она проходила лечение, состоящее из 50 сессий, в рамках психодинамической психотерапии.

Непрожитая жизнь. 59-летняя г-жа Айхель сначала искала место в балинтовской группе для преподавателей, но в итоге решилась на курс аналитической психотерапии, состоящий из 620 сессий. Г-жа Айхель была совершенно обессилена от немыслимого напряжения в профессиональном и личном плане, работала на износ ради других. Также она потеряла единственного любимого человека, с которым ее разлучила смерть. Ее здоровье, находилось под угрозой из-за гипертонии, что она явно недооценивала.

Таким образом, благодаря практическим, полных рефлексий примерам, а также благодаря содержательным экскурсам мы предлагаем читателю «путеводитель» в страну терапевтических имагинаций. Мы ожидаем, что ввиду такого способа изложения, пользуясь данной книгой, не все читатели будут «протискиваться в одну и ту же дверь». Возможно, вы минуете ненужные этапы или же задержитесь в определенных местах и с пользой для себя пройдете через разные двери.

Мы выражаем свою благодарность в первую очередь трем пациенткам, которые дали согласие на публикацию в данной книге их историй болезни (в анонимной форме). Мы также выражаем благодарность всем остальным нашим пациентам, которые на протяжении десятилетий были откровенны с нами в своих трудных жизненных ситуациях, проводя лечение которых мы сами смогли стать более зрелыми и получить профессиональные навыки и опыт, которые теперь можем передать в этой книге следующему поколению психотерапевтов.

Мы благодарны тем, кто когда-то посвятил нас в КИП, это: Эрдмуте Фикенчер, Хайнц Хенниг и Вальбург Вайске (Ульрих Барке), а также, к сожалению, рано умершие Марианна Ринтель-Лиек и Юрген Паль (Карин Нор); а также КИП-терапевтам-доцентам, с которыми начиная с 2000 года мы находились в постоянном дискуссионном процессе по вопросам теории, самопознания и связанных с этим специфических понятий КИП. Среди них В. Диетер, Л. Коттье-Бирнбахер, В. Розендаль, Х. Зальвисберг, М. Шнелль, Б. Штайнер, Х. Ульманн и Е. Вильке. В результате этой дискуссии возник «программный документ» (Barhke, Nohr, 2005), в котором были изложены основные положения данного учебного пособия. Мы также хотим поблагодарить Барбару Хаулер, Хайнца Хеннига, Манфреда Руста и Барбару Барке за предложения и критические замечания при прочтении рукописи. Наконец, мы хотиим выразить признательность поддерживающим, терпеливым и всегда готовым прийти на помощь сотрудникам издательства Шпрингер Монике Радецки и Зигрид Янке, а за второе издание книги нашему внимательному и всегда готовому помочь редактору – Соне Хинте. Мы также хотим поблагодарить и друг друга: в нашем «совместном проекте» мы проходили различные этапы работы с самого начала и до конца и не смогли бы написать некоторые разделы без взаимной поддержки.

Экскурс 2. Ханскарл Лейнер
Ханскарл Лейнер (Hanskarl Leuner, 1919–1996) является основоположником кататимно-имагинативной психотерапии. После прерванного военной службой обучения медицине в университете (1939–1946) он прошел курс учебного юнгианского анализа у известного ученика Юнга Г. Шмальца во Франкфурте-на-Майне и работал с 1947 года в психиатрической клинике в Марбурге. При поддержке профессора Клауса Конрада он переехал в 1959 году из Марбурга в Геттинген, где защитил диссертационную работу об экспериментальных психозах и занялся развитием области «психосоматики и психотерапии» в психиатрической клинике в Геттингене. С 1975 года и вплоть до ухода на пенсию в 1985 году Лейнер руководил автономным Отделением психосоматики и психотерапии.
Лейнер рано начал интересоваться терапевтическим влиянием имагинаций, изучать предшественников данного метода, а также экспериментировать с представлением образов на практике. В середине 1950-х годов он описал данный метод в первых публикациях под названием «Кататимное переживание образов» (Leuner, 1955). Его интерес к внутреннему миру представлений расширялся: он начал дополнительно применять различные галлюциногены для удержания возникающих образов (психолитическая терапия). Эта работа была остановлена из-за опасности злоупотребления наркотиками после запрета различных психотропных веществ в конце 1960-х годов. Лейнер продолжал интересоваться возможностями расширения сознания, а в 1985 году совместно с другими исследователями создал Европейское общество изучения сознательного (ECBS) и стал его председателем.
В 1974 году по инициативе Лейнера было создано «Общество кататимного переживания образов» (AGKB) (глава 8). Позже в организованном им и его коллегами Институте кататимного переживания образов и имагинативных методов в психотерапии практикующие психотерапевты обучались работе с имагинациями на отдельных семинарах и в психодинамически ориентированных образовательных центрах. Основополагающая роль Лейнера заключалась в том, что в 1985 году он опубликовал «Учебное пособие по кататимному переживанию образов». Теперь учебный процесс становился все более содержательным. Учебное пособие Лейнера, вобравшее в себя богатый опыт и описания значительного количества практических случаев, и по сегодняшний день является настоящей сокровищницей для заинтересованных читателей.
Ханскарл Лейнер в своем уважительном, деликатном и одновременно страстном стиле связал теоретические научные изыскания и большой опыт практической работы. Также он откликнулся на обращение Хайнца Хеннига из ГДР, под чьим руководством в Халле в 1970-е годы была создана рабочая группа по кататимному переживанию образов. В 1985 году Лейнер впервые выступил с докладом по данной теме в местном университете. После объединения Германии он посетил центральный образовательный семинар Среднегерманского общества кататимного переживания образов (MGKB) в Райнхардсбрюне. В июне 1995 года во время посещения медицинского центра Университета Мартина Лютера в Халле-Виттенберг состоялась премьера фильма, в котором основоположник КИП впечатляюще представил будущему поколению свое видение данного метода.

Глава 2
Материал для воображения

Имагинации – это часто встречающиеся, универсальные, кинестетически наполненные представления внутреннего мира, которые способны активизировать переживание более ранних целостных состояний и могут быть символически нагружены.

Универсальность имагинаций основывается на человеческой способности выражать сознательные и бессознательные эмоциональные состояния в символически-образной форме (глава 9). Они возникают спонтанно, могут ограничиваться отдельным образным впечатлением, но могут быть представлены и в широко развернутой форме. При этом развивающееся аффективное состояние может проживаться достаточно интенсивно или мимоходом. Релаксация может способствовать возникновению образов (расслабление как портал для фантазий); имагинации, в свою очередь, могут как усиливать, так и препятствовать релаксации, помогать обрабатывать интенсивные переживания, но также и способствовать уходу от тяжелых жизненных ситуаций; могут облегчать воспоминания, но также и подавлять их.

Имагинации, применяемые в терапевтических целях, которые Лейнер определил как «кататимные» (глава 1, экскурс 2: Термин «кататимный»), кинестетически структурированы. Этот введенный Лейкертом (Leikert, 2008, 2012) термин связывает достижения психологии развития с возможностями человеческого восприятия и выражения. Исследование младенцев (Stern, 1985, 1992) показало, что на ранних довербальных этапах развития чувственное восприятие организовано целостно и амодально. Зрение, слух, обоняние, движение и вкус неотделимы друг от друга, одно взаимопроникает в другое. В вербальном взаимодействии – по аналогии с методом науки о значении слова – Лейкерт описывает семантику ранней амодальной возвратно-поступательной коммуникации, которая физически-чувственно разворачивается в типичных ранних сценах интеракции родитель – ребенок. Решающее значение здесь имеет сам голос; лишь позже человеческая коммуникация попадает под господство слова (экскурс 3: Термин «кинестетический»). Тем не менее телесно переживаемая экспрессивность раннего периода развития сохраняется и тогда, когда на последующих этапах жизни слова расширяют чувственный способ выражения, когда лексические и кинестетические уровни выражения пересекаются. При этом кинестетическая форма выражения и восприятия остается всем нам хорошо знакомой и может быть активирована, даже если в процессе взросления она оказывается в тени доминирующей коммуникации на языковом уровне.

Размышления Лейкерта имеют важнейшее значение для понимания способов достижения успеха в коммуникации при работе с имагинациями. Кинестетический опыт восприятия объекта переживается в слиянии с соответствующим актуальным субъективным чувственным впечатлением. Младенец видит свою мать как отдельный очерченный четкими контурами объект, но не воспринимает ее таковой, она является тем, что целостные чувственные впечатления фиксируют в соответствующих сценах – трансмодальным в соответствующий момент заново синтезированным целостным образом (гештальтом) переживаний. Именно такими целостными образами переживаний являются спонтанно синтезированные пациентом имагинативные сценические впечатления. Например, при представлении дерева пациент воспринимает его тактильно – ощущает кору, одновременно он видит это дерево перед своим внутренним взором и слышит шелест листьев. Такая формы полноценного переживания возможна чаще всего тогда, когда пациенту оказывается терапевтическая поддержка, так как сопровождающие имагинации чувственное восприятие и аффект в рамках вербальной коммуникации с терапевтом часто приносятся в жертву ради удовлетворения других желаний или по причине внутренних преград. Если они все-таки переживаются, то приводят в имагинациях к ранним состояниям связанности или слияния, которые, например, иногда возникают при прослушивании музыки, и, таким образом, к вдохновляющей, обогащающей форме переживаний.

Исходя из этого, доминирующей формой выражения имагинации, как и в сновидении, становится представленный образ, который возникает, развивается, изменяется, бледнеет, исчезает и вновь спонтанно проявляется перед внутренним взором пациента, неважно, происходит это с открытыми или с закрытыми глазами.

Тем не менее имагинации, согласно их кинестетической структуре, ни в коем случае не являются чисто оптическим феноменом. Возникающие картины представляют собой скорее целостно переживаемые сцены. К воображаемому цветку можно, как в жизни, прикоснуться, ощутить его аромат, полить, сорвать, подарить. Пациенты слышат, как журчит вода и шумят деревья, они лежат и расслабляются на лугу, летают на ковре-самолете, пробуют различные блюда или пьют воду из горной реки и т. д. Имагинация, если мы не препятствуем имагинативному погружению пациента, а скорее поддерживаем его подходящими интервенциями (пар. 3.6 и 7.3), охватывает всю чувственную сферу восприятия, благодаря чему может развиваться интенсивное, насыщенное аффектом переживание.

В этом смысле кинестетически организованная способность проживания переживаний имагинаций выражает их центральную характеристику, которая может быть совершенно по-разному терапевтически значимой, особенно там, где речь идет о стабилизации и поддержании структуры (пар. 3.3).

Наряду с аффективной интенсивностью имагинаций их заряженность символами также имеет терапевтическое значение. Имагинативно воспринимаемое впечатление становится символом (глава 7, экскурс 7: Символ) благодаря особой склонности человека придавать эмоционально-личностный смысл тому, что он воспринимает на основе проникновения и переплетения с обнаруженными надындивидуальными символами. Если, например, в образе появляется могила с крестом, то независимо от религиозных взглядов коллективный символ используется наряду с индивидуальным смысловым значением для обогащения сцены, что затем может быть лучше понято в терапевтической беседе.

Благодаря символическим качествам (пар. 7.2, экскурс 7: Символ), имагинации, как и произведения искусства, обладают множеством значений. Они схожи с произведениями искусства как по общей характеристике продукта, обладающего началом, концом и определенными стилистическими признаками, такими как бросающиеся в глаза переломные моменты или ясные нарративы, так и по процессу его возникновения, поскольку формирование мысленного образа демонстрирует черты креативного процесса. Имагинация с ее эмоциональной насыщенностью (пар. 3.3, экскурс 4: Первичный процесс), кинестетически-душевными переживаниями в первичном процессе и измененным восприятием времени сродни известному по исследованиям креативности «потоковому» процессу (Csikszentmihaly, Charpentier, 2007). «Образное путешествие во внутренний мир» может также сценически восприниматься пациентом как «игра», во время которой он отстраняется от терапевтической беседы как от «чего-то очень серьезного и жизненно важного» (глава 9, Шиллер).

Экскурс 3. Термин «кинестетический»
Термин «кинестетический» Лейкерт (Leikert, 2008) определял сначала с психоаналитической точки зрения как особое состояние при прослушивании музыки. Свои размышления на эту тему он затем обобщил в концепции «психоаналитической эстетики». Он исследовал вопрос, «как можно организовать восприятие, чтобы определенный его элемент – например яблоко – обозначал бы не просто существование конкретной вещи, которую можно просто купить или съесть, а мог бы также восхищать как эстетически возвышенный объект искусства» (Leikert, 2012, S. 74). Согласно его представлениям, в кинестетическом опыте объект восприятия переживается слитно с собственным телесным Я – возникает трансмодальная единица, объединяющая восприятие телесного Я (субъективная сторона) и разноплановой чувственной репрезентации предмета (объективная сторона). Такое слияние, например, присуще тому, как младенец воспринимает свою мать: не как отдельный находящийся перед ним объект, а через слияние объекта с собственными изменяющимися чувственными состояниями.
Лейкерт более настойчиво, чем Стерн (Stern, 2005), подчеркивает, с одной стороны, важность формирования физического (телесного) фундамента чувственно-воспринимающей атрибуции значений, особенно опыта слухового восприятия, и, с другой стороны, мимолетного нестойкого, преходящего кинестетического восприятия: «Только на мгновения мы погружаемся в зоны, в которых переживание действительно может регулироваться соприкосновением с кинестетическим опытом» (Leikert, 2012, S. 82). Благодаря возникновению таких «внезапных отправных точек» можно погрузиться в эмоционально заряженное состояние повышенной значимости объекта восприятия. Данное событие, таким образом, делает глубинное внутреннее впечатление более интенсивным. Существуют состояния «большего или меньшего» по времени соприкосновения с кинестетическим опытом, но эти состояния не могут быть стабильными и продолжительными.
Идеи Лейкерта помогли лучше понять особое терапевтическое свойство имагинаций – выступать в качестве внутреннего чувственного поля восприятия. Стало более понятным, каким образом пациенты при представлении, например, образа цветка, могут погрузиться в особое аффективное состояние и переживать отдельные элементы имагинации с высокой степенью интенсивности. Подобное имагинативное переживание может привести к ранним состояниям тесной связанности с тем, что представляется в образе. Мы часто наблюдаем, что пациенты сначала нерешительны в представлении своих внутренних объектов, но в процессе имагинации, усиленной переживанием динамики отношений с терапевтом, благодаря «внезапным отправным точкам» они погружаются в глубину в соответствии с «большим или меньшим» по времени соприкосновением с кинестетическим опытом и вновь возвращаются обратно.
Таким образом, в концепции Лейкерта о «кинестетической семантике» как науке о ранних довербальных чувственных смысловых проявлениях центральными понятиями являются: семантика, кинетика и эстетика.
Под семантикой понимается наука о значении слова. Слова, которые мы используем, участвуют в формировании смысла, который, в свою очередь, соответствует тому, что мы хотим выразить. Лейкерт использует понятие семантики для элементов и структур восприятия и спрашивает: какие невербальные смысловые посылы играют в чувственном восприятии смыслообразующую роль?
Под кинетикой понимается последовательность движений напряжения и разрядки с возникающими при этом эмоциями и чувственным восприятием, относящимися к телу: «Субъект чувственного познания проявляет себя не через абстрагированные элементы, а через телесные переживания, которые связаны с чувственными раздражителями… Значение, которым наделяется солнце – приятное теплое или очень горячее – реализуется за счет связи с телесным Я» (Leikert, 2012, S. 75).
Эстетика относится к объективной стороне чувственного познания. Эстетический объект – картина, музыка, танец или театр – для раскрытия своего особого значения нуждается в определенных условиях: в центре находятся рамки («сцена», временная структура); далее следует трансмодальность (первичный стимул для восприятия, передвигающегося от одного чувственного канала к другому); затем ритуал (внутренняя ритмичная организация); сотворчество (внутреннее соучастие в творчестве); и слияние (скрепление внутреннего кинетического восприятия с внешним эстетическим восприятием).

Эстетическая способность имагинации с ее аспектами избыточности значений, характером продукта творчества, схожестью с потоковым состоянием и игрой, как и способность проживания переживаний, может по-разному применяться в терапии. В зависимости от симптомов и терапевтической картины имагинация и, прежде всего, дополнительное оформление образа, например, рисунок, скульптура, коллаж, текст, открытка и др., могут восприниматься как переходный объект (см. ситуацию с г-жой Айхель). Такой переходный объект может облегчить завершение терапии (см. ситуацию с г-жой Грюн). Также благодаря хорошо воспроизводимому, целостно пережитому образу или благодаря отдельным символам данный переходный объект может облегчить создание привязанности при проведении терапии с низкой частотой сеансов (см. ситуацию с г-жой Мусат). У пациентов с нарушенной структурой личности, которые страдают от страхов фрагментированности, он поддерживает целостность переживания, у пациентов с доминирующей формой защиты, такой как альтруистическое отступление, усиливает вложение в себя (катексис), что вызывает радость от собственного действия. Существуют также пациенты, которые переживают имагинации – картины и другие произведения искусства – как предвосхищение, «обретение» (Bloch, 1980, глава 9) непрожитой ими из-за конфликтов вины или последствий травматизаций жизни. Такие не имеющие внутренней свободы из-за неподатливого Сверх-Я пациенты активируют в воображении ранний поддерживающий кинестетический опыт, испытывают не пережитые до этого возможности Я и обрабатывают ограничивающие импульсы Сверх-Я. Данные аспекты образной динамики, порой переживаемые в имагинациях, полные надежд и ориентированные на будущее, способствуют терапевтической мотивации. Они были впервые описаны Карлом Густавом Юнгом как выражение напряжения между сознательным (Я) и бессознательным (Самостью) в процессе индивидуации. Помимо этого, все психодинамические терапевтические направления исходят из того, что бессознательное знает намного больше, чем наше сознательное Я и что из его форм выражения необходимо извлекать перспективные тенденции.

Таким образом, из-за их эстетического потенциала имагинации, схожие с искусством или сновидениями, являются плотно сконцентрированными, наполненными множеством значений произведениями, которые в конечном счете никогда полостью не исчерпают «бесконечность интерпретаций» (глава 9, Гёльдерлин). Исходя из этого, они представляют собой стимул для самопознания и интроспекции, для контакта с самим собой, который поддерживается терапевтически.

Глава 3
Кататимно-имагинативная психотерапия – от первого контакта до первичных имагинаций

3.1. Перед началом – как начинается терапия

«Вы позвонили в психотерапевтический кабинет г-на/г-жи…». Это соврешенно особый момент, когда пациент берет трубку телефона, чтобы позвонить неизвестному, возможно, рекомендованному ему кем-то или просто найденному в справочнике терапевту. Такому моменту могут предшествовать годы нерешительности, звонок может быть также результатом спонтанного импульса в неожиданно возникшей критической ситуации. Первое, что встречает пациента после принятого решения, – это голос терапевта, часто не «живой», а записанный на автоответчик. Сигналы, которые пациент считывает с голоса, такие как «теплота» или «прохлада», такие его качества как решительность или чуткость, а также сигналы, которые он получает от манеры говорения, тут же улавливаются им и в рамках развивающегося на основе раннего опыта отношений переноса формируют еще недостаточно четкое представление о том, хочет ли пациент доверять этому незнакомцу или все-таки нет.

Из этого переноса, а также ответа терапевта при первом разговоре, равно как и вербализованного сознательного намерения пациента, формируется бессознательная «сцена» (пар. 7.7, экскурс 11: Сцена; пар. 7.7.4), которая очень часто содержит в концентрированной форме психодинамически релевантные паттерны взаимодействия. В силу сложности данного процесса предмету первого контакта посвящено множество статей (напр.: Argelander, 1992; Eckstaedt, 1991).

Из первых впечатлений и наблюдений как у терапевта, так и у пациента возникает представление друг о друге. У терапевта появляются первые гипотезы: какие трудности отношений лежат в основе жалобы пациента? Исходя из этого, как долго может длиться терапевтический процесс? Это вопросы, которые касаются внешней и внутренней «адаптации». Непрерывно наблюдая свою внутреннюю эмоциональную реакцию на пациента, терапевт на протяжении первого разговора проверяет данные гипотезы, дополняет их или отвергает и меняет на другие. Терапевт, получивший образование по психоанализу и психодинамической психотерапии, обращает внимание не только на то, как пациент описывает симптомы, как он говорит, но и на собственное впечатление от его рассказа и свои ответные реакции, то есть на формирование реакции контрпереноса (см. пар. 7.7). Затем, если он может помочь пациенту своими методами, а также хочет сделать это, он предлагает ему по окончании первой беседы следующую встречу.

Что касается пациента, первые беседы либо подтверждают его смутные спонтанные впечатления, либо дифференцируют их, либо вызывают разочарование. Пациент ощутит себя удовлетворенным в том случае, если он почувствовал, что терапевт понял его. Благодаря дополнительным вопросам и разъяснениям он уже при первой встрече может получить инсайт, который до этого был ему недоступен, в результате чего у него появится вера, что вместе с этим терапевтом он сможет выбраться из своих трудностей.

Если первый контакт для обоих прошел удовлетворительно, возникает намерение начать совместную терапевтическую работу. Нормы психотерапии и правила, определенные больничными кассами (Dieckmann et al., 2017; Информационное письмо Федеральной ассоциации врачей больничных касс доступно по ссылке: www.kbv.de/ praxisnachrichten, 2017), предполагают особый важный процесс согласования (предварительная беседа, психодинамическая диагностика с применением клинического интервью), а также предварительные пробные сессии, в конце которых собственно и определяются показания к терапии. Терапевту данные сессии необходимы для сбора подробного биографического анамнеза, который помогает ему связать возникшие или уже давно существующие жалобы пациента с представленными в жизненной ситуации внутриличностными конфликтами как выражением желаний определенных отношений и относящихся к ним психологических защит. Сценическое впечатление, определение «триггерной» ситуации и анамнестические данные помогают терапевту сформулировать психодинамику и подать заявку в больничную кассу на обоснованное покрытие расходов.

Если терапевту заранее становится понятно, что при применяемой терапии имагинации могли бы быть полезны, он проводит ряд имагинаций уже в рамках пробных сеансов (пар. 3.6). Он использует этот опыт для уточнения психодинамических взаимосвязей и обычно включает это в отчет эксперту (как представлено в главах 4–6). Решение работать или не работать с имагинациями зависит от определения показаний и влияет на назначение лечения. Чтобы определить, какие аспекты могут побудить терапевта на таком раннем этапе изменить привычный ход начала психотерапии (Hohage, 1996; Wöller, Kruse, 2010) за счет внедрения имагинаций, необходимо специально изучить процесс определения показаний в тесном переплетении с планированием терапии и терапевтическим формированием структуры отношений.

3.2. Основы определения показаний и планирования лечения

Исходя из указанных в заявке психодинамических гипотез и результатов диагностики, терапевт определяет показания и планирует лечение. После утверждения психотерапевтического запроса лечение согласовывается с пациентом (пар. 3.4).

Психодинамическая диагностика базируется на сценической информации и той оценке, которую дает терапевт, прочувствовав ее изнутри (контрперенос), а также на результатах анамнестического опроса (пар. 3.1), куда добавляется зарегистрированная в ходе клинического интервью симптоматика, ее развитие и влияние на само-рефлексию пациента, а также на его личные и профессиональные отношения. Таким образом формируется представление о степени тяжести страдания, о субъективной концепции объяснения жалоб, о здоровых областях жизни пациента и его ожиданиях от терапии – всех важных факторах мотивации на прохождение психотерапии и предварительного прогноза результата. Для общего понимания психодинамики важно выявить ситуации, являющиеся причиной симптомов, и описать процесс развития жалоб. При анамнестическом опросе в фокусе внимания находятся конфликты, а в отдельных случаях – травмы, которые возникали в различные периоды жизни, способы их преодоления и способы формирования типичных жизненных ситуаций. Из описания повторяющихся паттернов отношений можно сделать вывод, который указывает на уровень структуры, основные конфликты, центральные конфигурации отношений и на применяемые защиты, что и будет служить отправной точкой для формулировки психодинамики (ср.: Rudolf, 2010).

Относительно психодинамических гипотез мы определяем три рабочие модели: модель конфликта, модель патологии развития и модель травмы. Решение относительно выбора той или другой модели ведет к важным различиям в стратегии лечения.

Ключевым диагностическим моментом для выбора последующей техники лечения является вопрос об уровне структуры психики. Оценка структурного уровня, как она, например, описана в систематизированной форме в Оси 4 при диагностике по ОПД (OPD-2, рабочая группа OPD, 2006)², имеет большое значение для определения показаний и планирования лечения, так как позволяет сделать выводы о защитах, приводящих к стабильности, и защитах, имеющих оборонительный характер, а также о способности к интроспекции, как она, например, выводится из способности дифференциации себя и объекта.

При этом следует обращать внимание на то, что эта исходная оценка имеет гипотетический характер, что предполагает готовность терапевта изменить ее в дальнейшем в ходе терапии. Из реакций пациента на терапевтические интервенции можно понять, находит ли психодинамическая гипотеза свое подтверждение или она должна быть модифицирована.

Так, находящаяся на поверхности динамика конфликта может как скрывать элементы нарушений структуры, так и наоборот, эффект нарушения из-за травмы или тема конфликта могут стать известны только на более позднем этапе. При этом следует также учитывать развитие динамики переноса-контрпереноса, так как, например, при негативном переносе оценка уровня структуры может происходить искаженно и провоцировать обходящий защиту ход терапии. В положениях по психотерапии учитывается сложность и предварительность выдвинутых гипотез, в заявке о продлении срока на психотерапию в распоряжении психотерапевта есть место для дополнений по психодинамике.

Несмотря на такие важные гипотетически-выжидательные принципы по отношению к планированию лечения, в психотерапии с применением имагинаций, как и в любой другой психодинамической терапии, возникает необходимость предварительно оценивать нарушения пациента и отмечать в терапевтической заявке, какое значение имеют конфликтно-патологические невротические части, какое – обусловленные развитием структурные части и что понимается под фоном недостаточной проработки травматизации. Само собой разумеется, что подобное схематическое разделение является упрощенным. Чтобы удовлетворительно оценить каждого отдельного пациента, имеет смысл исходить как из континуума между так называемыми зрелым и незрелым структурными уровнями, так и из континуума более или менее дифференцируемых объектных отношений.

Принятию решения о показаниях к терапии могут помочь, например, следующие вопросы:

– Для достижения успеха терапии необходимо ли в первую очередь проработать осознание бессознательных конфликтов? Другими словами, находятся ли в фокусе терапии анализ развивающихся защит и осознание аффективно поддерживаемых внутриличностных конфликтов, как они проявляются в процессе переноса? Что все же пациент предъявляет первоначально, внешние или внутренние условия?

– Может быть, сначала необходима поддержка в разрешении внешних конфликтов? Нужно ли при этом предоставлять вспомогательные эго-функции? И будет ли показана поддержка в регуляции аффекта, чтобы сначала стабилизировать внутрипсихическую ситуацию, на основе которой на более позднем этапе терапии может происходить обработка психодинамических конфликтов?

– Должны ли обрабатываться преимущественно или только структурообразующие дефициты развития через работу над эго-функциями с целью достижения большей интеграции самости? Необходимо ли держать в фокусе терапии формирование нового опыта отношений, при котором особое внимание уделяется оказанию поддержки (холдингу) и переработке аффектов (контейнированию)?

– Должен ли пациент быть изначально освобожден от поддерживающей терапии или необходимо наращивать его ресурсы для разрешения последствий травмы? Например, на первых этапах лечения могло бы быть полезно достичь психической стабильности, работать с защитным механизмом отрицания и с экстернализацией или/и с техниками положительного резонанса?

С опорой на предварительные ответы на эти вопросы возможна более четкая формулировка терапевтической задачи и объяснение выбора фокуса терапии. Теперь можно оценить, сколько понадобится часов и какая должна быть периодичность сеансов для достижения тех или иных целей (главы 4–6). Сложности определения фокуса терапии в условиях множества разнообразных взаимосвязей превосходно описаны Р. Хохаге (Hohage, 1996), поэтому мы не будем останавливаться на подробностях. Это учитывается также для прояснения других деталей, которые психоаналитик или психодинамически практикующий терапевт обсуждает с пациентом перед назначением лечения (напр.: Wöller, Kruse, 2010). В соответствии с установленными правилами психотерапии принимается также решение о выборе между краткосрочной терапией, психодинамической психотерапией или психоаналитической терапией, а также решается вопрос, использовать ли имагинации (да или нет?).

3.3. Определение показаний для внедрения имагинаций в психодинамический терапевтический процесс. Три терапевтические функции имагинаций

Исходя из специфических характеристик имагинаций: их универсальности, аффективной способности проживания переживаний и эстетического измерения (глава 2) – КИП-психотерапевту становится понятно, нужно ли использовать имагинации в терапии и при каких ниже приведенных симптомах и терапевтических ситуациях это наиболее целесообразно.

Мы различаем три терапевтические функции по работе с имагинациями.

• Функция выражения и прояснения

(Ausdrucks- und Klärungsfunktion)

Поскольку имагинации связаны со способностями представлять сознательные и бессознательные внутренние психические состояния и конфликты в символически-образной форме (глава 2), в терапевтической работе они могут быть полезны тем, что наглядно или символически скрыто проносят «перед внутренним взором» вновь ожившие желания отношений, характерные защитные механизмы, а также специфическую силу Я и способность к саморегуляции. Мы обозначаем это функцией выражения и прояснения. Процесс трансформации до сих пор бессознательного или предсознательного материала во внутреннюю картину будет являться промежуточным шагом к языковому обозначению, что в свою очередь станет важным дополнительным материалом для дальнейшего прояснения и рефлексии. По причине их символического облачения имагинации показывают конфликты и Я-состояния часто необычным и выразительным способом, так что тому, кто представляет образ и нередко удивленно реагирует на свои имагинации, помогают спонтанные инсайты и новые возможные ракурсы (см. первичные имагинации во всех трех описанных случаях).

Таким образом, представленное символически образно может служить отправной точкой конфронтации с самим собой на имагинативном уровне, давать дополнительную возможность креативного поиска решения проблемы в форме воображаемого пробного действия или, например, позволять испытывать не прожитые до этого аспекты себя и обрабатывать ограничивающие импульсы Сверх-Я (см. в частности описание случая г-жи Мусат).

• Функция стабилизации (Stabilisierungsfunktion)

Во-вторых, внедрение имагинативного уровня может быть обусловлено также необходимостью поддерживать прочие психические процессы, такие как связывание страха, релаксация и смягчение состояний беспокойства, а также разнообразные формы активации ресурсов. Терапевтические интервенции имагинаций, которые направлены на достижение регрессии на службе собственного Я (Kris, 1952), мы обозначаем понятием функция стабилизации (см. описание всех трех случаев, в особенности случай г-жи Грюн). Прежде всего, стабилизирующими считаются часто связанные с кинестетическим модулем (глава 2, экскурс 3: Термин «кинестетический») психофизические состояния релаксации. Лейнер описывает их как «круговой цикл»: если возникающие имагинации вызывают расслабление, которое повышает «выразительность образов представления», это в свою очередь может вызвать глубокое расслабление (Leuner, 1985, р. 44). Однако следует иметь в виду, что такие «круговые циклы» не создаются автоматически, а зависят как от уровня структуры психики, так и от отношений в переносе и являются совершенно ненадежными. Стабилизирующим, помимо этого, может быть переход от беседы к имагинации, так как он расширяет в терапевтическом процессе возможности регулирования дистанции (пар. 7.4), а также регулирования аффекта (см. пример с г-жой Айхель). В итоге за счет целенаправленного взаимодействия эксплицитной конфронтационной работы и эпизодов стабилизации могут быть подготовлены процессы разрешения конфликтов и преодоления страхов (пар. 7.3).

• Формирующая структуру функция (Strukturfördernde Funktion)

Формирующая структуру функция имагинаций отличается от первых двух функций, хотя и пересекается с ними в некоторых моментах. Сначала она проявляется в стимулировании подробного описания деталей во время представления образа. Наряду с этим в имагинации проявляются терапевтические функции холдинга и контейнирования, способствующие развитию регуляции себя и аффектов, что объединяется с побуждением к более реалистичному восприятию. С опорой на эти процессы в имагинативном пространстве переживаний через побуждение к доброкачественным проекциям могут быть активизированы оказывающие поддержку и доверие репрезентации себя и объекта (например, помогающие персонажи, положительно заряженные места), что способствует укреплению системы самости или частичному преодолению расщепления при помощи определенных техник интервенций (пар. 7.3). В дополнение к этому при помощи побуждения к представлению положительных поддерживающих символических персонажей могут быть инициированы внимание, а также забота относительно находящейся до этого под давлением, нуждающейся части самости.

В зависимости от симптомов и терапевтической ситуации имагинация и, прежде всего, ее дополнительное оформление, рисунок, могут применяться как переходный объект (случай г-жи Айхель) и таким способом именно во время перерывов в терапии способствовать константности объекта, а также облегчать сепарацию с терапевтом при окончании терапевтического курса (случай г-жи Грюн). У пациентов с нарушенной структурой, которые страдают от страхов фрагментированности, поддерживается целостность переживания; у пациентов, у которых доминирует защита – альтруистическое отступление вплоть до развития «ложной самости» (случай г-жи Айхель), при этом может усиливаться самостоятельный катексис себя через однажды допущенную в имагинации радость собственного действия и через целенаправленное стимулирование его к собственной активности.

За счет этих трех функций терапевтические имагинации могут плодотворно применяться в различных вариантах лечения; в этом отношении сфера применения КИП – это терапия, основанная на психодинамической или аналитической психотерапии. Аналогичным образом здесь применяются такие же понятия общих и психодинамически обоснованных факторов эффективности. Попытка разграничить и рассмотреть по отдельности дополнительную терапевтическую эффективность имагинаций, связанную с преобладанием кинестетических переживаний первичного процесса, была предпринята в другом пособии (Bahrke, 2010a). Основания для включения имагинациий в терапевтический процесс касаются, с одной стороны, данных, согласно которым пациентам с определенными симптомами это идет на пользу (Leuner, 1990), а с другой стороны, вне зависимости от симптомов пациента во многих психодинамических или аналитических направлениях существуют фазы и ситуации, в которых представление образа может принести пользу терапевтическому процессу.

Так, например, работа в символически-образной области особенно необходима таким пациентам, которые в силу их шизоидной структуры имеют чрезвычайно развитую защиту-интеллектуализацию, которая помогает им защититься от бессознательно пугающих оценок или ярлыков. Такие пациенты обычно «знают все», много всего прочитали и могут, таким образом, меньше переживать. Эмоциональное в них до такой степени повреждено, что они должны его тщательно защищать. Им бы очень помогло, если бы в имагинативном пространстве как бы защищенные от пугающей их близости со «всезнающим» терапевтом они могли бы допустить и пережить более сильный аффект, что намного вероятнее испытать в терапевтических отношениях, чем в тех, которые у них есть в обыденной жизни (см. ситуацию с г-жой Мусат).

Подобно тому как красноречие может выступать стратегией защиты, так же в качестве защиты могут образовываться речевая и экспрессивная задержки в качестве отражения специфичного слоя стыдливости или других причин переноса. Пациенты с такими задержками из-за противоположного речевого поведения избегают пугающих их смущения или критики и боязливо направлены на то, чтобы «все сделать правильно». Для них применение имагинаций может значительно снизить тревогу и помочь одержать дополнительную победу в выражении аффекта (см. ситуации с г-жой Грюн и г-жой Айхель).

У пациентов с ведущей психосоматической симптоматикой и у пациентов с соматоформными болевыми симптомами работа с имагинациями очень часто является единственной возможностью пережить инсайт по поводу того, что существует связь между душой и телом. Эта возможность может поддержать их в изучении вопроса, почему они вынуждены свою душевную боль выражать языком тела. Для таких пациентов имагинативные образы, благодаря определенным техникам лечения (пар. 7.3), можно рассматривать как «помощь в переходе» от телесных переживаний к их языковому выражению и как образование моста между симптомом, аффектом, конфликтом и переносом.

Травмированные пациенты извлекают особую выгоду из имагинаций, так как эти пациенты могут быть обращены к защищенным имагинативным интроективным диссоциациям (Krippner, 2006). Такая интроективная экстернализация во многих других случаях может служить также для защиты терапевтических отношений от возможного разрушения со стороны с трудом сдерживаемого сверхмощного негативного переноса и в качестве важного промежуточного шага при лечении пациентов с выраженным деструктивным потенциалом (см. ситуацию с г-жой Грюн и г-жой Айхель).

Депрессивным пациентам имагинации помогают облегчить регулирование близости-дистанцирования, которое дается им особенно тяжело по причине внутренних проблем с границами. Таким образом, в рамках терапевтических отношений имагинации в качестве переходного феномена могут помочь им преодолеть ситуацию расставания (например, отпуск терапевта), а также наглядно отобразить как трудности с установлением границ, так и трудности сепарации. Депрессивные пациенты могут настолько непосредственно сталкиваться в имагинациях с их типичной тенденцией к самопожертвованию, что благодаря этому они сами могут инициировать и поддерживать уже запущенную заботу о себе через внимание к той части Я, которая может быть представлена в форме символических образов. Также ярко может быть выражена и конфронтация с находящейся под защитой агрессией (см. ситуацию с г-жой Айхель).

Пациенты с нарушением адаптации извлекают выгоду из стабилизирующих, Я-укрепляющих функций имагинаций. Например, они могут инициировать представление красивого ландшафта или приятного места, чтобы там регрессировать и нарциссически наполняться на службе собственного Я. Таким образом у них появляется возможность отдыхать, и при этом они автоматически как бы «продолжают работать», но уже не в терапевтической беседе, за счет чего давление от «работы» ощутимо снижается.

Пациенты с личностными расстройствами и пограничной патологией, а именно с нарушением структуры психики, также могут получить выгоду от работы с терапевтическими имагинациями, однако для этого им, так же как и травмированным пациентам, необходим дифференцированный подход в выборе техники лечения (пар. 7.3).

Вне зависимости от симптомов существует много терапевтических ситуаций, в которых или в самом начале терапии, или в процессе ее проведения может быть полезным побудить пациента сменить уровень беседы на уровень представления образа. Это такие терапевтические ситуации, как, например, постоянно повторяющиеся описания, «хождение вокруг да около», участившиеся фазы тишины или выраженное стремление к обесцениванию, то есть терапевтические ситуации с очевидным сопротивлением переносу. Но не всегда в таких фазах сопротивления у терапевта бывает подходящая гипотеза для интерпретации, и тогда он беспомощен и «блуждает в потемках». Фантазии терапевта, призванные внести какую-то ясность в этой ситуации, также не могут быть использованы. Замечено, что подобные интервенции «ничего не приносят», и на прямой вопрос нельзя получить никакого прямого ответа. Тогда при помощи имагинаций можно попробовать прояснить текущую динамику переноса и найти ей новую перспективу обработки, поскольку символически что-то может быть проявлено в закодированном виде, то, чего при прямом контакте есть возможность избежать. В поле конфликта между бессознательными, но в терапевтическом отношении мобилизованными и наседающими желаниями и бессознательной внутренней работой по поиску баланса и защиты при помощи сопротивления применение имагинаций может быть полезным не только для толкования переноса. Это также может быть подготовкой и дополнением к последующим интерпретациям (пар. 7.4). Интерпретации должны привести к инсайтам, которые способны сломить сопротивление. Однако по многим причинам интерпретации могут даже усилить сопротивление (пар. 7.7.6). Если в такой ситуации дается импульс для имагинации, то появляется шанс, что благодаря усилению Я и символическому представлению конфликта развития переноса имагинация будет способствовать тому, что пациент позже сможет легче воспринимать соответствующее толкование и самостоятельно его обрабатывать.

Экскурс 4. Первичный процесс
Понятия первичного и вторичного процессов выли введены Фрейдом в 1900 году для обозначения двух способов работы психики, объяснение которых он пытался подогнать к своим измененным тогда, а затем и к новым теоретическим начинаниям (Mertens, Waldvogel, 2000). Мышление вторичного процесса следует правилам логики и синтаксиса и протекает преимущественно вербально. Мышление первичного процесса, напротив, не следует правилам рациональной логики и выражено преимущественно в образной и символической форме. Фрейд воспринимал последнее как типичную форму мышления детского «незрелого» Я и признавал у взрослых регрессию к мышлению первичного процесса во время работы сновидений, ошибочных действий и симптомообразования, а также восприятия искусства. При этом он занимался изучением сходства мышления поэтов и художников с мышлением первичного процесса.
Данная теория считается устаревшей. Она уже полностью пересмотрена; наиболее тщательно было исследовано описанное Фрейдом переплетение первичного процесса и регрессии (Noy, 1969). Сегодняшние теории исходят из того, что представления об опыте сохранены в обеих системах и что мышление первичного и вторичного процессов перемещается в одном континууме. Очевидно, существуют также различные системы дологического мышления (Holt, 1989), по отношению к регрессии они различаются между собой как более адаптивный процесс – регрессия на службе собственного Я в значении Криса (Kris, 1952) – и дезадаптивный процесс регрессии. Данное представление учитывает также исследования возрастной психологии, которые описывают мышление и функции восприятия с младенчества более дифференцированно (Geißler, Heisterkamp, 2007; Posth, 2009; Stern, 1986).
В целом эти новые ориентиры использованы нами для лучшего понимания терапевтического влияния вводимых имагинаций внутри психодинамического процесса. Ход первичного процесса – это больше, чем регрессия; он может быть выражением сценических воспоминаний, а также выступать в качестве защиты или подготавливать прогрессивные решения (глава 2, экскурс 3: Термин «кинестетический»).

Вне зависимости от работы с выяленным сопротивлением существуют терапевтические этапы, в которых пациенты с различными симптомами находятся в постоянном дополнительном стрессе: экзамены, переезд, собеседование о приеме на работу, предстоящие роды, смерть близкого, болезнь или больной в семье, нуждающийся в постоянном уходе. Также существуют пациенты, которые в силу своей депрессивной и травмированной структуры подвергаются длительному перенапряжению, поскольку они не в состоянии определить собственные границы и все время находят себе новые заботы. В этом случае также можно вводить имагинации, как это описано в случае пациентов с нарушением адаптации.

Итак, многообразие описанных терапевтических возможностей для использования имагинаций можно объединить в три основополагающие функции: работа с внутренними конфликтами и их защитой при помощи имагинаций выполняет функцию выражения и прояснения в процессе представления образа; усиливающая Я, помогающая проживать переживания поддержка при регрессии в ситуациях перегруженности выполняет функцию стабилизации; всю работу, укрепляющую систему самости, стимулирующую к дозреванию и преодолению расщепления, выполняет формирующая структуру функция. Эти три общие взаимосвязанные функции: прояснение, стабилизация и формирование структуры – представляют возможности расширения процесса при работе с имагинациями. К их описанию и разграничениям мы вернемся несколько позже (глава 7). Конкретнее и более наглядно это будет отражено при описании трех представленных далее случаев (главы 4–6).

3.4. Основы согласования лечения в психодинамической терапии

После формулировки и представления первичной оценки, которую терапевт делает единолично и результат которой он указывает при подаче заявки, наступает следующий этап – согласование лечения с пациентом. Согласование лечения – это все договоренности, которые обсуждаются и принимаются вместе с пациентом. Они частично основываются на рабочих рамках, частично на особенностях терапевтической коммуникации и обозначают, что после первой беседы и сбора анамнеза должен произойти переход в собственно терапевтическую ситуацию. В этом смысле они представляют собой важный момент – формирование структуры отношений, поскольку способ общения, о котором терапевт договаривается с пациентом – о чем, когда и как он его информирует, каким образом и как он вместе с пациентом прибегает к назначениям, – может как улучшить, так и ухудшить осведомленность пациента о терапевтической форме отношений, их возможностях и границах.

Как правило, мы работаем в одинаковых терапевтических рамках и в краткосрочной, и в психодинамической и аналитической психотерапии. Разница состоит лишь в акценте на тех или иных элементах «рамочных» конструкций.

В частности, пациенту сообщается, как выглядят терапевтические рамки (продолжительность, частота занятий, ответственность при отказе, оплата и т. д.) и что именно будет происходить в рамках данного курса. Пациент получает информацию об основных правилах свободных ассоциаций, о правилах абстиненции (никаких личных отношений с терапевтом, терапевт не отвечает на вопросы о своей личной жизни), а также прочих значимых моментах терапевтической коммуникации; по мере возможности необходимо дополнительно прояснить совместно установленные или исходящие из пожеланий пациента цели и основные задачи работы (краткосрочная терапия) или рекомендовать пациенту заранее нацелить терапию на весомые жизненные решения (психодинамическая и аналитическая психотерапия).

Самим способом, которым мы сообщаем эти условия: все сразу или постепенно, строго фиксировано или с возможными заменами, поясняя и ожидая согласия или просто проинформировав, на базе формуляра или без него – мы показываем свою профессиональную самобытность. Мы ненапрямую сообщаем пациенту: «В этих надежных и добровольно выбранных рамках я могу вам помочь – по-другому нет». (Мы можем ему также сообщить, если чувствуем неуверенно себя или являемся новичками: «С данной позиции мне все понятно, я уверен, а с другой позиции мне уже неясно, здесь я уже меньше уверен». Это необходимо, прежде всего, для урегулирования ситуации отказа и потери гонорара. Реакция пациентов на рамки или «рамочные» конструкции отражает также и их типичную реакцию на нас.)

Каждое изменение рамок включает и изменение в структуре отношений. Благодаря описанию рамок уже в самом начале работы для пациента расширяется спектр внутреннего убеждения (настройка – пар. 3.1) в том, что данный терапевт подходит ему как в личном, так и профессиональном плане. Кроме того, наше общение в заданных рамках дает пациенту первые «проверочные указания на (наши) сознательные и бессознательные намерения и на (нашу) надежность» (Trimborn, 1994, S. 94).

Разъясняющие беседы перед началом непосредственно терапии крайне важны именно потому, что они приводят к выстраиванию прочных терапевтических отношений. Такие беседы должны быть подробными и не иметь временных границ, поскольку они ведут к «договоренности» об определенных правилах, и уже на этом фоне часто возникают являющиеся центральными констелляции конфликта. Именно поэтому потраченное на начальном этапе время ни в коем случае нельзя считать потраченным терапевтически бесполезно.

Такое же важное значение имеют и пояснения относительно терапевтического способа коммуникации. Для пациента этот вид коммуникации полностью новый, непривычный и в некотором роде чуждый. Поэтому, как и все новое и чуждое, это может вызывать страх. Возможность ориентироваться в ситуациях неуверенности поддерживает чувство безопасности, но при этом важно также учитывать терапевтически необходимое состояние нерешительности. В конечном счете должны быть подвергнуты сомнению старый дисфункциональный образ мышления, способ чувствования и поведенческий паттерн. Если терапевт в такой момент молчит, он помогает проживанию необходимой в терапевтической ситуации асимметрии, но в то же время в зависимости от обстоятельств вызывает переживание страха, беспомощности или неуверенности. Это затрудняет выстраивание терапевтических отношений, может приводить к усилению симптомов и в конечном итоге к использованию пациентом защитных механизмов, чего можно было бы избежать.

Поскольку все эти «пояснения» входят в формирование структуры отношений, становится более понятным, что все осознанные пациентом сообщения терапевта, особенно о его личности, а также, возможно, прямые сообщения о его неуверенности могут в ходе терапии «повторяться» сценически или содержательно и чаще всего будут сопровождаться конфликтами. Это не плохо, но неотъемлемо и значимо. Так, например, терапевт, который по причине своей собственной альтруистической защиты показывает неуверенность при сообщении о потере гонорара, может столкнуться с тем, как его пациент позже в зависимости от динамики переноса прямо в этом месте «закроется» из-за соответствующего сценического действия (пар. 7.7, экскурс 11: Сцена). Терапевты все-таки должны понимать, что полностью согласовать лечение в эти пробные часы невозможно, и это совсем не обязательно, поскольку действующая между нашими пациентами и нами специфическая переходящая констелляция как раз из-за пояснений может не аннулироваться, а стать плодотворной частью будущей терапевтической работы.

3.5. Анонсирование имагинаций как часть согласования лечения

Если терапевт хочет работать с имагинациями, это необходимо указать в тех же рамках, что и предложение по содержанию соответствующего лечения. Итак, необходимо включить дополнительно к ниже указанным пояснениям (пар. 3.4) уведомление о том, что пациенту предлагаются не только беседы, но еще и выслушивание, расспрашивание, понимающие пояснения и толкования, а также сообщить о своем желании посвятить время внутреннему миру представлений пациента в форме имагинаций и включить их в терапевтическую работу. В таком уведомлении пациенту сообщается, что КИП-терапия состоит из двух видов работы: бесед и имагинаций. После этого имеет смысл сразу провести первую имагинацию, чтобы наглядно показать пациенту, что под этим подразумевается, каков процесс имагинации «на ощупь», чтобы он получил реальное представление для согласия или для отказа (пар. 3.6).

Очень важно найти понятное и подходящее данному пациенту обоснование, так как процесс имагинации – это нечто иное, чем то, что пациенты обычно ожидают от терапевтического процесса. Включение имагинаций кажется сначала чем-то необычным, что пациенты плохо себе представляют. Сообщение об этом может показаться странным, как и основные правила, с их «странными» требованиями говорить все или переживаемый как «странный» отказ терапевта отвечать на вопросы о личном, например, семейном положении, детях, отпуске и т. д. В качестве рамочной составляющей все эти коммуникативные формы имеют характер чего-то чуждого, так как они значительно отличаются от будничной коммуникации; они подчеркивают асимметричные переживания, поскольку сначала исходят от терапевта. Пока пациент не знает, «как идет процесс», сообщение об использовании имагинаций может звучать неуверенно и наряду с любопытством вызывать легкий страх – и при этом сопротивление. Выраженный по отношению к процессу имагинации «скепсис» будет обязательно распространяться не только на актуальный процесс терапии, но и на терапию в целом. При этом требуется также проясняющая обработка сопротивления, кому и почему важна эта терапия (пар. 7.7.3).

Для терапевта, который не посвящен в процесс работы с имагинациями, сообщение об этом может быть также связано с неуверенностью, которая вступает во взаимодействие с чувствами пациента и затрагивает процесс переноса.

Для того чтобы построить мост с пациентом, исходя из возможной неуверенности вначале, есть несколько точек соприкосновения. Если пациент открыто поддерживает позицию, что сновидения содержат душевные послания, которые могут расширять самопознание, он, возможно, сможет также открыто принять предложение терапевта обогатить терапию за счет «терапевтических дневных сновидений». Для пациентов, которые по причине своей защиты имеют ограниченный доступ к своим сновидениям или совсем их обесценивают, этот вариант не подходит. Здесь указание на метафору может быть использовано как удачный переход: например, можно пояснить, что почти ни одна беседа и тем более ни один терапевтический процесс не проходит без метафорических сравнений, так как мы привыкли описывать наше состояние образно. Мы чувствуем себя, например, «как тигр в клетке», «как белка в колесе», «как чужак в собственном доме» и т. д. В лучшем случае мы приводим примеры с теми метафорами, которые пациент использовал сам в первой беседе или позже. Зная о том, что в этих метафорах речь идет об имагинативном уровне, пациент может открыться для проведения «путешествия по образам». Третья возможность заключается в сравнении имагинаций с «фантазированием» или «сновидениями наяву» (пар. 3.5, экскурс 5: Сновидение наяву и имагинация). В случае, если вызванные терапевтом в КИП-терапии имагинации не идентичны тем мечтаниям, которые имеет каждый из нас, можно все же предложить обратиться к опыту, особенно, если речь идет о боязливых, зажатых или просто эмоциональных пациентах. Терапевт тогда может сказать:

«Вам наверняка знакома ситуация, когда вы едете домой после первого свидания или очень важного собеседования и еще раз проигрываете все перед вашим взором. Это видение вашим внутренним взором может быть очень полезно нам в работе, и поэтому я вам предлагаю, чтобы мы иногда (или один раз сейчас) вплетали это в процесс нашей работы».

Чересчур рассудительным пациентам, напротив, можно указывать на повседневные способности человека выражать чувства и мысли символическим образом. В данном контексте стоит обратить внимание на ученых, которые представляют решение задачи пророчески образно (открытие бензольного кольца). Можно также продолжить следующим образом:

«Люди думают не только посредством мыслей, но и образно. Если открыться своим внутренним представлениям, иногда можно прийти к наблюдениям, которые раньше никогда не приходили в голову. Я хотел бы предложить вам заняться этим в нашей терапии».

Обоснование предлагаемой имагинации совершенно необходимо для точного понимания совместно с пациентом его позиции и опасений, так как во время беседы формируются важные проблемы отношений, например, страх достижений, основанный на жизненных событиях («Я это не смогу») или привычки обесценивания («Это ничего не даст»). Это также подходит пациентам, которые безоговорочно мирятся с таким анонсированием или восторженно с ним соглашаются.

Форма обоснования зависит не только от самого пациента, но и, в частности, от поставленной задачи, то есть от решения терапевта, должны ли имагинации с самого начала присутствовать в процессе терапии или могут быть введены позже в текущий терапевтический процесс по особым причинам. Если имагинации изначально являются составным элементом терапевтического процесса, обоснование можно указать при согласовании лечения. Сформулировано это может быть таким образом:

«Я хотел бы предложить вам на некоторых сеансах расширить и углубить терапевтическую беседу благодаря работе с представлениями образов». Другая формулировка может звучать схоже: «Наш внутренний мир знает не только слова и мысли, но и представления, внутренние образы. Вы часто пытаетесь выразить что-то, что вам еще совсем неизвестно, или представляете что-то хорошо знакомое в новом свете. Это очень важно для нашей с вами работы. Я хотел бы в терапии с вами время от времени применять такие представления, но также вы сами можете, когда захотите, совершить такие путешествия при помощи воображения (образного путешествия во внутренний мир)».

В случае, если имагинации будут предложены терапевтом позднее, уже в ходе терапии, причины будут выглядеть немного иначе в зависимости от оценки терапевтического процесса. Выше приведенные сообщения можно использовать и в этом случае, но надо провести предварительную подготовку:

«Я предлагаю вам сегодня нечто другое, так как у меня такое чувство, что это может помочь (будет полезно, прояснит что-то)…»

Экскурс 5. Сновидения наяву и имагинация
Сновидения наяву – это интенсивно и чаще всего приятно переживаемые внутренние представления, в которых воображаются сцены или ситуации, а также прошлое и будущее, встречи с любимыми людьми, пожелания или предстоящие значимые жизненные события; частично это происходит в реальности, частично выдумано, как мысли об эротических сновидениях наяву или о фантазиях мести. Внимание в сновидениях наяву отвлечено от окружающего мира, но в любой момент этот внешний мир вновь может начать восприниматься. Тот кто представляет сновидение наяву, фокусируется на внутреннем мире представлений, несмотря на то, что его сознание находится в состоянии нормального бодрствования и он может «внезапно выйти» из своего внутреннего погружения. Сновидения наяву широко распространены; они воспринимаются очень «лично» и интимно и чаще всего о них не сообщается никому; обычно они возникают, если человек находится в одиночестве, в свободное время или в момент засыпания. У процесса сновидений наяву есть стабилизирующая функция, но он может также принимать характер поиска и дестабилизировать того, кто это сновидение видит. Диетер (Dieter, 2005) подчеркивает, что процесс сновидения наяву при этом не может помочь индивидууму «избежать чего-то действительно невыносимого»; он (индивид) может только это выборочно «вытеснить» (там же, S. 93), оставаясь с этими переживаниями в одиночестве.
Терапевтические имагинации, напротив, развиваются при участии значимого другого, и это участие пациентом осознается. Они диалогически направлены, и это отличает их от сновидения наяву. Имагинации состоят из того же «материала представлений», что и сновидения наяву, но относятся к «контексту триангуляторной психологической структуры» и разделенного «имагинативного пространства» (Schnell, 2005), ведь имагинации черпают свои образы и характер развития из состояния отношений между пациентом и терапевтом (Pahl, 1982).

В подобных случаях нужно все-таки более тщательно учитывать послания переноса (пар. 7.7) и при применении аналитической терапии их понимающе проблематизировать, так как, если это не учитывается, пациент может воспринять сообщение об имагинации скорее как критику в отношении себя («Я недостаточно, излишне, неверно даю информацию» и т. д.) или он может предположить беспомощность терапевта («Да, он со мной так дальше не продвинется, сейчас он должен попробовать действовать иначе»).

Все описанные возможные варианты неуверенности – это часть необходимой настройки отношений, как они характеризуют терапевтический процесс, а еще источник бесконечных возможностей понимания. Это относится к каждой терапевтической сессии, а также к процессу имагинации. Даже если некоторые имагинации уже были проведены, пациент все еще не знает, что его ожидает на его «внутренней сцене», что он «сейчас представит», то есть некий момент напряжения остается и должен оставаться.

3.6. Особенности первичных имагинаций и рекомендации по практическому применению

Как и когда терапевт проводит первую имагинацию? Вне зависимости от того, договорились ли мы с пациентом о краткосрочной, психодинамической или аналитической психотерапии, рекомендуется провести первую имагинацию уже в рамках пробных сеансов. Благодаря этому происходит знакомство с процессом погружения в образ, кроме того, первичные имагинации могут давать диагностические подсказки (главы 4–6). Для того чтобы облегчить пациенту «вхождение» во внутренний образный мир, мы предлагаем для начала в качестве стимулирующего мотива определенную исходную тему (о рассуждениях по поводу данной терапевтической активности см. пар. 7.2). Для этой цели хорошо зарекомендовал себя мотив «Цветок», так как у него очень приятный горизонт значений, и часто спонтанно он воспринимается пациентом как «моментальная вспышка» желаемого или уже пережитого состояния: «Он такой же, как я! Сверху немного слабый, но очень хорошо укорененный».

Лейнер назвал эту первую имагинацию «тест Цветок» (Leuner, 1985). Обозначение «тест» сейчас не употребляется в данном контексте, так как он не соответствует комплексному сценическому развитию «первичной имагинации» на заданную тему. Кроме того, он сразу вводит в заблуждение, так как «тест» содержит в себе аспект оценки результата. Но при первом знакомстве с имагинацией пациенту может и не стать «лучше» или «хуже», в то же же время содержащаяся в слове «тест» оценка может преградить путь к пониманию. Помимо этого, сегодня мы в отличие от Лейнера исходим из того, что основная способность к процессу воображения, как и все кинестетические формы восприятия, доступна каждому (глава 2, экскурс 3: Термин «кинестетический»), и потому она не должна подвергаться испытанию, даже если используется теми или иными пациентами с различной степенью интенсивности (глава 2). По этой причине обозначение «тест» здесь неуместно. Если мы все-таки будем говорить о «тесте», тогда, скорее всего, о «тестировании отношений»: как и что из своего внутреннего мира пациент может донести в символическом, более неконтролируемом, более приближенном к чувствам виде именно в это время, именно этому терапевту через языковые сообщения, через ранее полученные представления, подвергая это цензуре, или же, по причинам защиты изолируя от аффекта, и как он может «делиться» этим с терапевтом? Эти действительно важные вопросы с их имплицитным значением переноса подвергаются на самом деле «тестированию» (пар. 7.7.2 – интерсубъективная парадигма).

В конце концов все зависит от опыта отношений и ожиданий пациента, как он хочет и может обращаться со своими представлениями и сообщать о них в присутствии другого, а именно в присутствии и при участии «эмоционально сильно действующего на него» чужака, к которому он обратился за помощью. Пациент может испытывать стыд, «делаться маленьким», не получать отражения, чувствовать себя чрезмерно перенапряженным, обесцененным или заброшенным – это лишь несколько возможных переживаний отношений – и начинает бессознательно ожидать от находящегося в терапевтическом переносе лица чего-то подобного, готовясь к обороне (пар. 7.7.4). Если же (что иногда случается) пациент при первичной имагинации «ничего не видит» или видит только «туман», это не значит, что он не может видеть образы, просто он пока еще не может допустить процесс имагинации в актуальной ситуации переноса.

Первой имагинации в психотерапии придается особое значение. Она схожа с первым сновидением пациента, о котором он сообщил терапевту (пар. 3.6, экскурс 6: Первичное сновидение). Она представляет для пациента, как описано в параграфе 3.5, определенный риск. Если однажды он уже получил имагинативный опыт при нашем участии, то весь его последующий опыт будет опираться на предыдущий. Можно предположить, что все пациенты осознанно или неосознанно чувствуют: «Этот терапевт обходится с моими имагинациями так же, так он будет обходиться со мной и с моей душой».

Экскурс 6. Первичное сновидение
Под первичным сновидением в психодинамической терапии понимается первое сновидение, рассказанное пациентом своему терапевту. Так как это сновидение содержит что-то такое, что пациент не вполне понимал и выпускал из-под своего контроля, первичное сновидение интересно не только по своему содержанию, но, прежде всего, по переносному значению (см. момент сообщения в ситуации с г-жой Грюн во время 9-го сеанса) и, как правило, оценивается терапевтом как что-то очень важное. Первичное сновидение может быть рассказано как сразу после первого контакта, так и спустя большое количество сеансов.
Фрейд (Freud, 1911) описывает такое первичное сновидение следующим образом: оно отличается от всех последующих благодаря своей «наивной» представленности, так как сновидец еще не знает, как ему обходиться с материалом своих сновидений. Благодаря этому, говорит Фрейд, первичные сновидения много чего выявляют, часто они базируются «на общем патогенном материале случая». Поэтому он называет их «программными сновидениями», или «биографическими снами». Они являются символическим переводом общего содержания неврозов на язык сновидений и потому окончательно интерпретированы могут быть лишь в конце терапевтического процесса.
Четыре основных свойства первичного сновидения, по Фрейду: наивность, программирование, диагностическая содержательность, ограниченная возможность интерпретации – считаются достойными внимания, причем сегодня признается, что первое сновидение находится в тесной взаимосвязи с процессом переноса: «Они (первые сновидения) часто включают в себя в сжатом виде очень много о виде желаемых отношений с аналитиком и о фантазиях пациента об аналитической коммуникации» (König, 1991, S. 130).
Юнг имел несколько отличную точку зрения относительно первичных сновидений. Он видел «бесконечное разнообразие» содержания первичных сновидений (Jung, 1929) и указывал, как и З. Фрейд, на их диагностическую ценность: «Очень часто уже в начале лечения случается сновидение, которое открывает врачу полную программу бессознательного пациента на долгосрочную перспективу» (Jung, 1931, S. 168). С другой стороны, Юнг находил, что многие первичные сновидения в противоположность поздним сновидениям имеют «поразительно прозрачную и понятную форму» (S. 154) и говорил в связи с этим о «ярких первичных сновидениях».

Для проведения имагинаций большое значение имеют следующие моменты: а) сеттинг, б) введение, в) сопровождение, г) выход, окончание имагинации, а также проведение заключительной беседы (пар. 3.7).

а) Сеттинг

Чтобы подчеркнуть, что имагинация представляет собой что-то отличное от обычной беседы, можно предложить пациенту переместиться в пространстве кабинета, например, попросить прилечь на кушетку во время представления образа, чтобы находиться в физически расслабленном состоянии. Из-за новизны, поскольку пациент еще не знаком с подобной терапевтической ситуацией, в самом начале ему следует сообщить, что представлять образы можно также и в положении сидя. Само собой разумеется, что пациенту всегда, как сейчас, так и в будущем, необходимо давать право выбора самого удобного для него пространственного расположения. (Чаще всего пациенты сначала при проведении процесса имагинации выбирают положение сидя, а когда они уже достаточно хорошо познакомились с этой терапевтической ситуацией, охотно меняют положение и ложатся на кушетку, а терапевт сидит либо рядом с ними в кресле, либо, как во время проведения аналитической терапии, позади них.)

Если пациент сразу во время проведения первой имагинации принимает данные изменения сеттинга (касающиеся местоположения в пространстве), можно предположить, что он внутренне склонен принять предложения терапевта или уже установил с ним хорошие отношения (пар. 3.5). Действительно, пациент должен сначала во многом довериться терапевту относительно того, что его имагинации содержат терапевтическую эффективность, что изменение положения в пространстве должно этому способствовать, что он вообще «в состоянии» представлять образы. Получение подтверждения в результате опыта имагинации является важной составляющей первичной цели и становится значимым этапом дальнейшей стабилизации терапевтических отношений.

С предложением смены положения в пространстве связано также преодоление психологических барьеров. Некоторые пациенты в жизни настолько скромны и зажаты, что они даже опасаются свободно пройти по приемной до кушетки. Рекомендуется лишь отмечать, например, предпочтение пациентом положения сидя или его (чрезмерную) готовность прилечь на кушетку как его психодинамические особенности и ни в коем случае не интерпретировать, так как это может значительно повысить его уровень тревоги и спровоцировать сопротивление.

Если аналитическая терапия проводится в положении лежа, предложение о смене пространственного сеттинга отпадает. Включаются ли имагинации в терапевтический процесс, когда и как они включаются, все это постоянно рефлексируется терапевтом. Осуществление ритуалов, например, вводных инструкций, также может быть полезно. Однако необходимость этого снова и снова проверяется в соответствии с развитием отношений, поскольку анализанды с течением времени могут позволить себе погрузиться в имагинацию самостоятельно (последующие единичные случаи – главы 4–6).

Основные технические задачи процесса сопровождения имагинации состоят в том, чтобы, во-первых, инициировать развитие событий в воображении, а затем удерживать пациента «в образе», не мешать ему в момент эмоционального погружения в представление и, наконец, вывести из образа, когда возникнет подходящий момент.

б) Введение первой имагинации

Вы можете начать с короткой инструкции релаксации и предложить пациенту занять в кресле (на кушетке) физически удобное положение (это важно для пациентов, которые, например, из-за перенапряжения сидят на краешке кресла) и, если ему так более комфортно, закрыть глаза. Вы можете сказать:

«Сейчас важно только то, что в вас, что вы чувствуете. Позвольте мыслям приходить и уходить свободно».

Или что-то подобное.

Применяется ли релаксация и если да, то в какой форме, зависит от динамики переноса-контрпереноса (пар. 7.7). Так, например, слишком растянутая фаза расслабления в противовес осознаваемой цели помочь пациенту погрузиться в имагинацию может бессознательно служить защитой терапевта от его собственной тревоги. Инструкцию релаксации следует опустить, если у вас появляется чувство, что фокусирование на собственном теле для пациента совсем невозможно в присутствии терапевта и ведет к еще большему напряжению.

Далее вводится инструкция:

«Попробуйте увидеть перед вашим внутренним взором какой-нибудь цветок (дерево, ландшафт), и, если что-то представилось, опишите это пожалуйста так, чтобы я тоже мог его представить» (или что-то подобное). Для того чтобы дать понять пациенту, что это только предложение, которому он может, но не должен следовать, можно добавить следующее: «Если перед вашим внутренним взором возникло что-то другое, то просто опишите этот образ».

Более эффективно, как оказалось, говорить во вводной инструкции о «представлениях» вместо «образов», так как некоторые пациенты под «образом» понимают что-то выразительное, они опасаются, что не смогут вызвать в себе что-то яркое, объемное, такое как «образ». Если использовать слово «представление», можно избежать этого лишнего переживания.

Кроме того, к этапу введения относятся такие первоначальные интервенции, которые имеют своей целью помочь пациенту создать полноценный образ. Например, вы можете сказать, что может возникнуть несколько представлений:

«Дайте себе время» или «Опишите их все по очереди». (Если это произошло.) «Который из них в данный момент виден вам отчетливее? Нравится вам больше? Особенно выделяется?» И т. д. Если ничего не появляется: «Не торопитесь!» Или один из следующих вопросов: «Что сейчас открывается вашему внутреннему взору вместо этого?», «Как вы себя чувствуете?», «Что сейчас происходит с вами?», «Хотите еще раз попробовать представить какой-нибудь цветок?», «А у вас есть любимый цветок? Опишите его, как будто он появился перед вашим внутренним взором». Всегда, чтобы смягчить напряжение ожидания, можно вставить или добавить: «Но и любой другой представленный образ приветствуется». Если возникает много цветов или деревьев (например, поле подсолнухов, лес) или бесконечные широкие ландшафты: «Есть ли цветок, дерево, какое-то место в ландшафте, которое по какой-либо причине особенно бросается вам в глаза?». Если представляется только часть образа (только бутон, стебель, ствол) или что-то затуманенное, размытое: «Ничего. Просто опишите то, что у вас перед глазами, даже если это не совсем четко». Как правило, затем образ будет более выразительным и детали будут поддаваться описанию.

Если все же, несмотря на интервенции – такое может быть как исключение, – образы не появляются или же представленные пациентом образы не могут быть им описаны, это не плохо, это просто выражение сформированной в отношениях потребности прояснения.

в) Сопровождение имагинации

Теперь представленный образ немного устоялся. Пациент, например, увидел поле подсолнухов и по вашей просьбе выделил один из цветков, который ему особенно бросается в глаза: «Да, он стоит немного в стороне, прямо на пути». Он делает паузу. В этот момент можно стимулировать его при помощи вопросов об описании образа к совершению следующих действий с этим цветком (пар. 7.3):

«Что именно бросается вам в глаза на цветке? Попробуйте описать все так, как вы это видите своим внутренним взором».

Если пациент это делает, то имагинация становится более выразительной, ближе к эмоциональному переживанию. В дальнейшем для усиления данного процесса полезно во время сопровождения спрашивать обо всех возможных модальностях восприятия. Например, если пациент говорит о том, что вокруг цветка летает шмель, имеет смысл спросить, слышит ли пациент его; если пациент приближается к цветку, можно спросить, пахнет ли он, может ли он прикоснуться к нему и т. д.

Особую функцию вопросов о специфике образа несут «интервенции прикосновений» (пар. 7.3), так как тактильные переживания относятся к самым ранним, внутриутробным ощущениям, а за ними уже идут слуховые (пар. 7.3, экскурс 8: Акустическое измерение имагинации). Поэтому при кинестетическом развитии имагинативных переживаний особенно помогает стимулирование тактильного и слухового восприятия (Nohr, 2006). В зависимости от того, на чем фокусируется в данный момент пациент, можно его попросить, например:

«Попытайтесь дотронуться до стебля/бутона/лепестков. Что вы чувствуете? (Это приятное чувство?)» Если вы замечаете, что пациент не может так быстро приблизиться к цветку и имеет диффузное, целостное представлении образа: «Как выглядит именно то место, где вы сейчас находитесь? Вы можете увидеть что вас окружает?». Или: «Где вы видите цветок? Как выглядит почва у вас под ногами? Чувствуете ли вы какой-либо запах? / Слышите ли вы что-нибудь?».

Если первое знакомство с тем, что представляется в образе, закончено, оно может завершиться очень быстро, менее чем через минуту, или занять несколько минут – было бы важно затем провести интервенцию, используя вопросы о воздействии образа (пар. 7.3): «Как это (цветок, дерево, ландшафт) влияет на вас?» Данная интервенция выделяется среди вопросов, которые направлены на отдельные формы чувствования, имея целью получить информацию о некоей целостности восприятия и эмоционального фона. Происходит фокусировка на актуальном эмоциональном состоянии пациента, которое, находясь в имагинативном режиме, сливается с собственным внутренним восприятием (глава 2 и пар. 3.3). Этот процесс можно углубить или прояснить, если спросить: «А вы воспринимаете сейчас цветок так, будто находитесь рядом с ним?».

При помощи вопроса о воздействии образа как будто открывается новое поле, новое внутреннее пространство, так как не позже и не раньше, а именно сейчас пациент делится с вами своими впечатлениями от эмоционального воздействия, такими, например, как: «Ну, он стоит совсем один». Или: «Он выглядит немного засохшим», или: «Стебель так странно повернут в середине», или: «Он как будто потерян», или: «Он прекрасен. Он возвышается над всеми. Он светится…». В этот момент вы можете почувствовать, идеализирует ли пациент свой цветок или свое дерево, выдавая желаемый образ за действительный, или, может быть, он отражает в цветке картину актуального самочувствия или существования.

Теперь присоединение аффективной составляющей стало более ощутимым, что может побуждать пациента к более активным действиям. У некоторых это происходит спонтанно, других из-за их внутренних ограничений необходимо стимулировать определенными вопросами, побуждающими к действию (пар. 7.3):

«Чего бы вы хотели сейчас больше всего?» («Чего бы вам хотелось именно в данный момент?»), «Что было бы сейчас хорошо?» Если пациенты это подхватывают, например, говорят, что с удовольствием взяли бы цветок домой или полили бы его, или сделали подпорку для стебля, или просто наблюдали бы за ним, то терапевтически было бы плодотворно применить подбадривающую интервенцию (пар. 7.3), например: «Попробуйте все же сделать что-то/пересадить его, чтобы принести вам/цветку пользу». Если это не срабатывает: «Что было бы сейчас полезно?», «Что могло бы помочь?», «Какие возможности приходят вам в голову, чтобы все же это осуществить?».

При этом, например, ситуативно могут быть смягчены обусловленные Сверх-Я запреты и ограничения, что помогает пациенту перемещаться в имагинативном пространстве более естественно.

В заключение можно сказать, что имеют смысл преимущественно те интервенции, которые поддерживают благодаря вопросам об описании образа контакт с объектами (цветком, лугом, зверями и т. д.) или благодаря вопросам о воздействии образа помогают прояснить и усилить эмоциональные переживания. Чем менее суггестивно будет задан вопрос, тем лучше пациент будет переживать развитие своего образа. Должен быть достигнут целостный образ переживания (гештальт) (глава 2). Это удается в том случае, если изначально вырабатывается и сохраняется эмоциональный контакт с объектами (вопросы об отдельных формах восприятия) и на этой основе происходит исследование сопутствующего чувства (вопросы о воздействии образа). Если обращаться к чувствам слишком рано, это может привести к защитным реакциям в виде «размывания» образа и процесс имагинативного погружения будет нарушен. В такой ситуации новый вопрос о чувствах и стимулирование к детальному описанию могут вернуть пациента в образ, например: «В каком окружении находится этот цветок?», «Чем привлекательна земля?». Здесь важно соблюсти баланс между различными интервенциями и наряду с этим понять, какие соответствующие внутренние психические области будут затронуты.

Таким образом, вопросы об описании образа открывают имагинативное пространство, вопросы о воздействии образа помогают при аффективном обогащении и дифференцировании различных чувств, и только потом вопросы, побуждающие к действию, могут дополнить и завершить гештальт (пар. 7.3).

г) Выход, окончание имагинации

Первая имагинация, исходя из опыта, бывает довольно краткой, очень редко она длится более 5 минут. У пациентов, которые воспринимают предложение о введении имагинации охотно и легко (пар. 3.3), она может длиться немного дольше, так как для них это не будет иметь эффект внезапного выхода из интенсивного эмоционального состояния, такого, например, как когда пациент вручает цветок своей возлюбленной/возлюбленному или, просто затаившись, наблюдает приятный или чем-либо беспокоящий образ.

Если все-таки терапевт затягивает окончание имагинации, так как у него есть ощущение того, что «еще не достаточно», или «еще не все» было обработано, или пациент, по его мнению, еще не достиг «хорошего места» или «окончания», возникает сопротивление, обусловленное контрпереносом. Если он может заметить свою тенденцию к замедлению, это, в свою очередь, может защитить его (и пациента!) от реализации его собственной власти или альтруистического мотива. (Затягивание окончания может вызвать у пациента различные, очень сложные переживания, например, ощущение дефицита). Терапевт и пациент быстро и спонтанно погружаются в переносе в ситуацию сговора, в которой пациент, например, «доказывает» себе и терапевту через непринятие побуждающих к действию интервенций, что он «ничего не может» или что он «нехороший» и «деструктивный», или даже «ущербный», или даже что «этот метод» и «этот терапевт» не вполне ему подходят. В рефлексии контрпереноса терапевту может помочь супервизия (пар. 7.7.5). Инструкция выхода из образа может быть представлена одним из способов:

«Образ завершается», «Мы должны медленно подходить к окончанию», «Есть ли еще что-то, что для вас важно?», «Вы хотели бы еще что-то изменить?», «Хотели бы вы еще раз вернуться к начальной точке и описать, как вы себя сейчас там чувствуете?». Затем следует собственно инструкция выхода в следующей формулировке: «Запомните все хорошенько и медленно выходите из образа. Откройте, если вы закончили, глаза (хорошенько потянитесь разок-другой)». Или: «Вернитесь в нашу реальность».

При завершении поведение терапевта, проводящего первую, а также и последующие имагинации, можно описать следующим образом:

Как правило, рекомендуется, с одной стороны, хорошо структурировать границы имагинации, то есть инструкции по вводу и выводу должны четко проговариваться, с другой стороны, необходимо давать пациенту во время представления образа «полную свободу» в отношении темпа, содержательного оформления и пауз и поддерживать это с помощью определенного вида интервенций, например, через абсолютно стандартные (ритуальные) вводные формулировки: «Не торопитесь!», «Также и любой другой образ, который вы представите, приветствуется». Исходя из этого, терапевт в начале и в конце имагинации занимает «доминирующее положение», но передает контроль по ходу и оформлению имагинации пациенту, пока тот «пребывает в образе». Наша главная задача – не мешать и не препятствовать пациенту, а сопровождать его, давать пространство и быть доброжелательным к нему. К этому же относится возможное изменение языкового уровня: многие пациенты начинают выражаться более конкретно, в более разговорной форме, порой недостаточно корректно, или начинают говорить на своем диалекте. Терапевт должен настраиваться на изменение манеры речи пациента.

Интервенции – как рука, которую мы протягиваем пациенту и которую он любым возможным для него способом либо может схватить, либо нет. Они помогают ему ориентироваться, но особым образом. Они отличаются от вопросов и интервенций, которые мы применяем в беседе, так как в беседе терапевт нацелен на ответ в смысле понимания или проясняющей детализации. С другой стороны, интервенции в имагинации сродни небольшим энергетическим подбадриваниям, помогающим пациенту полностью адаптироваться к собственному внутреннему миру и на данный момент воздержаться от желания ориентироваться на терапевта, стараясь уловить его запрос или ответить на него. Так бывает в случае первичной имагинации, когда в первый раз происходит специфическое погружение «пространства в пространство» и возникает новый опыт, отличный от ситуации беседы. Позже это может использоваться пациентом в специфической для него манере как надежный элемент терапевтической рамки. Используя ненавязчивые, ничего, кроме мотива, не предлагающие интервенции (пар. 7.2), а также интервенции, побуждающие к описанию и соприкосновению с чувствами, мы будто ведем пациента к двери, за которой находится пока еще неизвестное ему его внутреннее пространство.

Некоторые пациенты вступают в это пространство свободно, без видимых препятствий, некоторые с осторожностью, задерживаясь какое-то время на пороге, а некоторые сначала закрывают дверь и ищут щель, через которую они могли бы подсмотреть. Как правило, это происходит не потому что такая форма самопознания пугает их, а потому, что, как сказано выше, они могут или способны открыть свой внутренний мир в присутствии «чужого» только в очень контролируемой форме из-за множества возникающих у них страхов и имеющегося негативного опыта.

3.7. Завершающая беседа после первичных имагинаций

Через первичную имагинацию пациента терапевт соприкасается с чем-то новым. Во время имагинации пациент доверяется терапевту, так как находится в особом состоянии. Когда после процесса имагинации он открывает глаза, то видит лицом к лицу своего терапевта, и оба они испытывают много чувств. Пациенту в этот момент необходимо вернуться из своего пространства переживаний и приспособиться к беседе с терапевтом. Пациент при этом может испытывать чувства удивления и легкого стыда. Терапевту, со своей стороны, необходимо снова настраиваться на уровень беседы с учетом того, что он знает о проведении имагинации только те эпизоды, о которых ему сообщил пациент.

Завершающая беседа не просто продолжает диалог, который происходил перед имагинацией. В этом месте требуется коммуникативный переход, при котором пациенту необходимы эмпатия и способствующий переходу отклик. Это можно выразить, спросив, как себя чувствовал пациент в своем путешествии по образу и как он себя чувствует сейчас:

«Как вы себя сейчас чувствуете?», «Как вы себя чувствовали во время имагинации?», «Как у вас дела?», а затем: «Что вас больше всего/особенно впечатлило?».

Пациенты очень различаются в том, как быстро и легко они способны от короткого, насыщенного на события состояния в образе снова перейти к разговору с собеседником.

Они различаются также по степени неуверенности, возвращающей их к пережитому. Некоторые хотят, например, чтобы вновь взять под контроль напирающие эмоции и чувства, точно знать: «А что это теперь значит?». Или: «А что в данный момент с этим делать?». Одни могут недооценивать свои переживания, а другие, напротив, сразу начинают исследовать себя через интерпретацию. Некоторые немного упорствуют и показывают, как они удивлены, обрадованы или же застигнуты врасплох и раздражены.

Мы можем сначала предложить пациенту спокойно рассказать о том, что он только что пережил, и тем самым попытаться смягчить неуверенность у тех, кто очень настаивает на интерпретации. Мы можем также ссылаться на то, что как и у сновидения здесь нет точного толкования и что возникает множество возможных значений, а имагинации помогают лучше понять душевное состояние. Пациенты часто стремятся сами сразу все интерпретировать, потому что они в целях самозащиты думают, что смогут выполнить работу за терапевта. Это стремление к интерпретации, если оно спонтанно возникает у пациента в завершающей беседе, терапевту необходимо осторожно проблематизировать, но он ни в коем случае не должен сам настаивать на интерпретации. Это также касается и работы с рисунком по образу (см. ниже и пар. 7.5).

Если сравнивать с терапевтическим обсуждением сновидения, то здесь пациента также необходимо постепенно приводить к тонкому самоисследованию, которое возможно благодаря имагинациям. Техники работы, направленные на стимулирование свободных ассоциаций относительно деталей образа, аналогичны психодинамической работе со сновидением.

В ходе завершающей беседы должно быть также затронуто исследование импликаций переноса, например:

«Как вы себя чувствовали в имагинации при моем сопровождении?» Дополнительно можно добавить: «Некоторые чувствуют себя сбитыми с толку из-за вопросов, а другие, наоборот, хотят больше вопросов – что чувствовали в такие моменты вы?».

Тема близости—дистанции между пациентом и терапевтом не должна слишком подробно обсуждаться после первой имагинации. Вопрос, как он воспринимает взаимодействие с терапевтом, служит для многих пациентов напоминанием о том, что это также играет важную роль: что терапевт готов приспособиться и что он, как и пациент, имеет влияние на ход дальнейшего течения образа, и его желания также имеют значение.

Все эти аспекты завершающей беседы также могут проявиться и на следующем сеансе. В процессе терапии впечатления от имагинации и завершающей беседы имеют последействие и будут приводить к дальнейшей рефлексии, через которую сеансы терапии будут связываться между собой.

Первичная имагинация – первый совместный продукт терапии, даже в большей степени, чем первичное сновидение (пар. 3.6, экскурс 6: Первичное сновидение). Таким образом, здесь показана форма коммуникации, при которой идет отказ от интерпретаций, но создается благоприятная среда для самоисследования. За первым кататимным «Цветком» необходимо очень добросовестно и бережно ухаживать, как того требуют молодые растения: совместно рассматривать, с интересом поливать, обогащать уточняющими вопросами.

Для этого мы во многих случаях просим пациента, чтобы он нарисовал рисунок к образу и принес его на следующую сессию (пар. 7.5). Данное предложение имеет целью не только сфокусировать пациента на собственных переживаниях, но и содействовать погружению в резонирующее взаимодействие собственного внутреннего мира с «миром терапевта» без интерпретации этого процесса. Предложение нарисовать рисунок выражает также наш интерес к самоисследованию пациента.

Наряду с развитием отношений в первичной имагинации заключен и прагматически-диагностический смысл: терапевт может извлечь из нее важные символически скрытые указания, например, на оставшиеся нереализованными желания отношений пациента, на используемые им защиты, а также и на его силу Я и так называемые «ресурсы» (Rosenberg, 1998). Первичная имагинация представляет собой важное дополнение к выдвинутой до этого психодинамической гипотезе и дает возможность наглядно представить в заявке центральные темы конфликтов (ЦТКО).

Глава 4
Краткосрочная терапия с использованием имагинаций: случай г-жи Мусат

4.1. Запись на прием и первые впечатления терапевта

Моя коллега спросила меня, могла бы я взять на терапию ее родственницу которая работала за границей и в данный момент нуждалась в помощи, поскольку хотела найти выход из жизненного кризиса. Она занимала высокую должность и в ближайшее время планировала взять двухмесячный отпуск, во время которого хотела разобраться в себе.

Учитывая наши коллегиальные отношения, а также испытывая интерес к особым обстоятельствам данной терапии, я дала свое согласие. Я назначила двухчасовую предварительную встречу, чтобы оценить, поможет ли этой женщине интенсивный курс краткосрочной терапии или, наоборот, это ей только навредит.

Несколькими днями позже мне позвонила г-жа Мусат. Я знала ее имя и была готова к звонку. Однако, когда я улышала голос, у меня сложилось впечатление, что звонит мужчина. Голос звучал тепло и очень низко. Это озадачило меня – ко мне же записывалась женщина. Или я что-то неправильно записала? Мы назначили встречу, на которую пациентка приехала из отдаленного большого города.

В назначенное время появилась высокая, стройная, спортивного телосложения, «смелая» и соответствующая своему возрасту 35-летняя женщина в аккуратном строгом брючном костюме. У нее были мягкие женственные черты лица и располагающая улыбка. Ее открытость была мне очень приятна. Описания г-жи Мусат были ясными. На мои вопросы она отвечала точно, почти детально, достаточно обстоятельно, из-за чего возникла атмосфера прохлады и рациональности. Несмотря на это, она волновалась при общении со мной и была эмоциональна, но все же неоднократно ускользала в защитную зону интеллектуализации.

4.2. Планирование терапии

• Текущая проблематика

Г-жа Мусат села в кресло напротив меня, положила ногу на ногу и сообщила следующее. Уже два года она в бешеном темпе работала в должности главного инженера-экономиста в крупном автомобильном концерне в Италии. Эта работа забирала у нее все силы. Вместе с четырьмя коллегами-инженерами она переехала несколько лет назад из Франкфурта в Милан. В Милане в их команде возникла некая атмосфера детского лагеря. Это было даже удобно, поскольку им нужно было держаться вместе. Шеф постоянно следил за ними и контролировал, чтобы они соблюдали сроки поставок. Все находились под давлением еще и из-за публичности в СМИ. Она была довольна своей работенкой, как г-жа Мусат называла свою высокую должность, как бы преуменьшая ее значение, но у нее были проблемы с установлением дистанции по отношению к работе, коллегам и шефу: Давление ответственности съедает меня. Ей было тяжело совмещать свою профессиональную и личную жизнь. Своего мужа (11 лет отношений, 6 лет в браке) она видела только в выходные дни. Но так было всегда.

Между тем у г-жи Мусат развивались любовные отношения с женщиной-итальянкой. Ее и раньше влекло к женщинам, но то были первые интимные отношения подобного рода. С этой женщиной у нее возникло чувство полной свободы и большой дистанцированности от работы. А ее брак? И реакция семьи? В этом была проблема. Она чувствовала себя в тупике, растерянной и порой отчаявшейся, и искала перспективу. Ей было необходимо что-то изменить в профессиональной и личной жизни. Что касалось профессиональной деятельности, то она уже положила начало переменам, запланировав взять в скором времени двухмесячный отпуск, после которого намеревалась вернуться обратно во Франкфурт. У г-жи Мусат уже было хорошее предложение. Во время этого отпуска она хотела также при помощи терапевтической поддержки прояснить дальнейшие шаги в своей личной жизни. После продолжительных колебаний она рассказала мужу о своей подруге и взяла тайм-аут в браке. Муж пытался сохранить брак, но в многочисленных разговорах, инициатором которых снова была она, от него не поступало никаких идей о возможных переменах. Вопрос о том, чтобы завести детей, также переплетался со всеми остальными проблемами и оставался открытым. Из-за пассивности мужа она чувствовала себя подавленной. Он ждет и страдает.

• Биографические данные

Г-жа Мусат была средним ребенком в семье с тремя детьми (брат старше нее на 3 года, зубной врач, женат, трое детей; сестра младше нее на 12 лет, студентка фармацевтического факультета). Ее мать (родила ее в 29 лет) – медицинская сестра, ее отец (ему было 29 лет, когда г-жа Мусат родилась) – инженер-экономист с ученой степенью. Поначалу он изучал католическую теологию, но из-за условий обучения, схожих с интернатовскими, очень страдал. Когда наступала ночь, ему хотелось убежать. Оба родителя выросли в строгом католическом окружении Вестфальской области.

Пациентка была желанным ребенком в семье, но неправильно лежала в животе матери, в связи с чем ее рождение было намного тяжелее, чем рождение брата. Мать рано прекратила кормить ее грудью, у нее быстро закончилось молоко. Вскоре она вновь вышла на работу. На втором году жизни г-жа Мусат из-за падения получила рваную рану на лице, которую ей зашивали под общим наркозом, так как я очень сильно кричала. Она испытывала страх перед снятием швов, поэтому мать снова настаивала на общем наркозе, но отец смог успокоить дочь, держа ее на руках, таким образом удалось избежать повторного наркоза. Пациентка вспоминала, что ребенком мечтала чаще болеть и получать травмы, чтобы ей уделяли больше внимания. Но она росла здоровой.

О времени посещения детского сада Монтессори у нее остались хорошие воспоминания, особенно о спокойной и любящей воспитательнице. Еще будучи ребенком, она была серьезной и ответственной. С детства г-жу Мусат интересовали такие вопросы, как: я спокойная или дикая, зажатая или импульсивная, вдумчивая или спонтанная? Часто ночами ей снились кошмары, от которых она просыпалась. Постоянно снящийся пациентке сон повествовал о борьбе двух цветов, желтого и черного. В этом сне, в этой борьбе она чувствовала себя беспомощной, один на один со своими проблемами: Все перемещалось по туннелю, это было очень опасно, затем я приземлялась на лугу и оказывалась там совершенно одна.

Переломным моментом для пациентки (когда ей исполнилось 7 лет) был переезд в северогерманское бескультурное окружение. Переезд был связан с профессиональной деятельностью отца. Ее активная и интересующаяся музыкой мать не жедала этого, но все-таки неохотно согласилась. Она легко могла найти работу на новом месте благодаря своей профессии медсестры.

Детей поддерживали, но и предъявляли к ним особые требования: спорт и занятия фортепиано. Очень хорошие оценки в школе и самостоятельность стояли на первом месте. Не существовало жестких требований, родители были очень выдержанны. Их не наказывали, но правила были настолько четко разъяснены, что дети просто следовали им.

Свою мать в тот период она описывала как дружелюбную, отзывчивую, спортивную, ответственную женщину. Однако у нее тоже были свои страхи, и она была слегка перегружена. Когда мать, например, приходила с работы, дети ни в коем случае не должны были нарушать ее послеобеденный сон.

По сути, пациентка была больше «папиной дочкой». В выходные дни она проводила с ним вместе много времени. Ее лучшими воспоминаниями были совместные походы в горы и катание всей семьей на лыжах. Брат был для нее идеалом, она ему пыталась подражать. Он с удовольствием играл в куклы и завидовал девочкам, которые могли наводить красоту. Она же, напротив, никогда не играла в куклы и хотела быть мальчиком. Когда г-жа Мусат училась в начальной школе, она играла в футбол, даже в клубе.

Родители начали ссориться, мать выражала недовольство относительно проживания в сельской местности. Пациентка очень страдала из-за этого. Она вспомнила, что в тот период ей очень хотелось иметь брата или сестру. К ее радости, родилась младшая сестра (пациентке было 12 лет), которую она часто нянчила. Пациентка была с ней строга и заботлива.

Когда ей исполнилось 14 лет, родители снова переехали в находящийся восточнее крупный город. В каждом месте, где они жили, она находила себе хорошую подругу, с которой затем продолжала интенсивно общаться по переписке. Такую дружбу на расстоянии г-жа Мусат переживала с большей теплотой и силой, чем те дружеские отношения, которые завязывались на новом месте. Ей было ясно, что таким общением по переписке она компенсировала ощущения оторванности и аутсайдерства. Она сообщила, что при втором переезде – это был однократный инцидент – расплакалась перед родителями, и ей стало легче. Как правило, ей приходилось самой справляться со своей тоской, и она ощущала себя Робинзоном.

В переходном возрасте г-жа Мусат оставалась сдержанной по отношению к мальчикам, но всегда общалась с ними в компаниях и в спортивном клубе. Ее первые интимные отношения были с ее нынешним мужем Юргеном, с которым она познакомилась еще в студенческие годы. Доверие и свобода были основой их быстро развивающихся отношений. Он был щедрым, мягким и всегда был готов ее поддержать. Они оба были очень нетребовательными людьми, которые много работали и могли везде легко вписаться в заданные условия. После обучения в университете они жили от выходных до выходных. У нее была очень хорошая работа на западе Германии, у него – на юге, и они поочередно встречались то тут, то там. Оба были хорошо организованы, замечательно и очень насыщенно проводили выходные дни. Когда они начали задумываться о детях, им не удалось устроить так, чтобы Юрген получил работу неподалеку от того места, где работала г-жа Мусат, хотя они разослали достаточно большое количество анкет. Возможно, он заранее настраивал себя на то, что у него ничего не получится, предполагала она. Но они не хотели это прояснять. Постепенно, в частности также и из-за ее интенсивной нагрузки в Италии, их отношения стали не такими устойчивыми. Пациентка начала отдаляться от мужа. Стало исчезать чувство дома.

Еще до вступления в брак она однажды ходила в поход с большой группой людей. Там она испытала чувства к женщине, но не открылась ей. Франческа, итальянка, с который г-жа Мусат имела отношения, была на несколько лет моложе пациентки. Она очень активно пыталась наладить общение с г-жой Мусат. Сначала это была просто дружба, а затем глубокое эротически-сексуальное переживание. С ней она почувствовала себя такой живой, какой никогда еще не ощущала.

• Контрперенос

Поскольку я была сбита с толку мужественностью ее голоса во время самого первого общения по телефону, я восприняла при нашей первой встрече г-жу Мусат сильной, красивой женщиной, которая скорее преуменьшала свою женскую привлекательность и скрывала мужественностью возможную неуверенность. Параллельно с этим я обдумывала возможность того, что это относилось ко мне как женщине, чтобы ни в коем случае не спровоцировать соперничество. Это впечатление основывалось не только на сигналах языка тела, но и на ее манере высказываться, в которой среди четко структурированных слов и весьма непринужденного способа выражения отчетливо чувствовался полный тоски нежный элемент. Данное несоответствие разбудило во мне интерес, ее внутреннее участие и открытость – симпатию, и таким образом я была готова встретиться с ней снова.

• Психодинамические гипотезы

Исходя из того, что я услышала о состояния г-жи Мусат, я раздумывала, смогу ли в течение двухмесячного отпуска помочь ей вернуться в достаточно стабильное состояние. Мне пришли в голову следующие гипотезы.

Речь шла об очень сильной и целеустремленной женщине, которая, однако, защищала мощные регрессивные потребности своими сильными сторонами – способностью к достижению результатов и автономии. Ее базовая тоска по матери оставалась неутоленной, и вызванное этим разочарование должно было находиться под наркозом (как и ее детские страхи относительно полученной рваной раны). Бессознательно – при обращении к себе самой – она все еще обнаруживала вину за вымышленную боль, которую она причинила матери при своем появлении на свет. Проявлялись также и ее младенческие потребности во внимании и в защищенности «на руках отца», а позже со стороны полной любви воспитательницы в детском саду.

Ее старший брат частично компенсировал нехватку материнской поддержки, но условием этого был ее отказ от женственности, которой он так завидовал. Идеализация брата, ее детская привязанность к отцу и идентификация с отцом с точки зрения раннего стратегического эдипова комплекса (Rohde-Dachser, 1987) – она в определенной степени искала в нем «хорошую мать» – сделали ее неуверенной в собственной половой идентичности. Показывать себя девочкой на фоне ее детских потребностей было неуместно. В связи с этим могла быть также некорректно использована ее собственная эдипова и пубертатная ситуация: «эдипов триумф» над матерью осуществился не в смысле быть «лучшей женой отца», а через ориентацию на мужественность. Идентификация с аспектами материнской женственности была заблокирована. В отношениях с Франческой оба этих основных конфликта нашли актуальное компромиссное решение.

Мне стало ясно, что ни сексуальную ориентацию, имеющую сложное происхождение, ни связанную с ней боль разочарования из-за слишком холодной, требовательной матери и из-за неисполненных ею базовых желаний быть защищенной нельзя было проработать в установленных нами рамках. Также невозможно было всесторонне осветить и тему желания иметь детей с ее многочисленными предпосылками. Внутренне я связывала данное желание с основополагающим «недополучением грудного вскармливания», что также нуждалось бы в проработке. (Так, если бы получила подтверждение недостаточность материнской эмоциональной поддержки, возникли бы дальнейшие вопросы, которые не могли бы быть решены в рамках проведения краткосрочной терапии. Как она могла, не испытывая зависти, дать своему ребенку чувство защищенности, которого была лишена сама? Могла ли быть защита от зависти причиной ее опасного альтруистического перенапряжения? Принимала ли она отказ супруга быть родителем? Ведь она сама бессознательно двигалась в том же направлении, и такие вопросы слишком дестабилизировали ее. Или же через проекцию она «реализовывалась» в нем, для чего он и предлагал ей свою пассивность? Возможно ли было интерпретировать возникшее влечение к женщине как шаг на пути внутренней отработки этих вопросов? Как шаг, который приближал ее к решению, но на самом деле, возможно, и отдалял от него?)

Ее акцент на успехах в карьере долгое время способствовал вытеснению желания быть защищенной. Когда начались отношения с Франческой, она это уже осознавала как что-то дисфункциональное, как то, что жизнь проходит мимо. Чтобы понять биографические причины этой защитной позиции/защиты и найти для нее более подходящую форму, необходимо было, в свою очередь, подобрать соответствующий фокус для краткосрочной терапии. Я должна была проработать с пациенткой, как в детстве и позднее она получала родительское признание через достижение результатов в школьной и спортивной деятельности. Стабильность, благодаря эмоциональной поддержке со стороны ее сверстников, неоднократно прерывалась из-за переездов семьи, что сопровождалось разочарованием. Таким образом, пациентка стала избегать интенсивного участия в близких отношениях. Снова и снова, защищаясь от чувства разочарования, она сохраняла близость с подругами по переписке, которые находились от нее далеко. В итоге она выбрала мужчину, с которым строила отношения от выходных до выходных и могла при этом одновременно продолжать свою профессиональную карьеру.

Еще на один момент я обратила внимание: было нетипично, что в допубертатный период она хотела братика или сестренку. Возможно, это желание было обусловлено ее переживаниями из-за ссоры родителей. (Вспоминается также повторяющийся сон о воюющих друг с другом желтом и черном цветах, в конце которого она оказывалась одна.) Возможно, из-за страха родительских ссор и беспокойства потерять впоследствии любимого отца она приняла на себя роль третейского судьи, хоть и чувствовала себя при этом обремененной. Еще один совместный ребенок ее родителей снял бы с нее нагрузку, что, вероятно, он и сделал.

То, что и в работе г-жа Мусат приняла роль третейского судьи и не могла дистанцироваться от конфликтов и упреков других, привело ее к профессиональным проблемам. Данный аспект был обнаружен мной на уровне обрабатываемого актуального конфликта, хотя он не «раскрывался» в ее биографическом материале.

• Планирование терапии и показания

Из психодинамической картины вытекали следующие основные задачи и цели предстоящей краткосрочной психотерапии. В отношениях с Франческой г-жа Мусат открыла в себе живую, свободную от исполнения обязательств сторону и с радостью приняла это. При проведении краткосрочной терапии была возможность оказать г-же Мусат поддержку в найденном в этих отношениях лучшем для нее способе формирования компромисса между выполнением обязательств и получением удовольствия. До сих пор она не могла признать, что может позволить себе жить в таких отношениях. Поэтому она была в тупике. Мне казалось, что при проведении краткосрочной терапии можно было помочь ей выйти из этого тупика, если бы удалось достаточно хорошо дифференцировать имеющийся конфликт, расслоить его на отдельные глубоко лежащие «пласты».

Мне представлялось, что в расположенном в большей степени на поверхности «конфликте тупика» речь шла не о решении, хотела бы г-жа Мусат жить со своим мужем или с Франческой (по моему впечатлению, это она уже внутренне решила для себя), а о позволении этого себе, то есть о проблеме Сверх-Я, а также о проблеме лояльности по отношению к родителям. Несмотря на ее самодостаточность и проживание за границей, я воспринимала пациентку все еще внутренне очень привязанной к родительской семье. Семья должна была принимать и одобрять ее решения. У г-жи Мусат было повышенное чувство ответственности, особенно по отношению к матери – у нее все должно быть хорошо. Это было обусловлено описанным ею всеобщим невротическим чувством вины, которое требовало наказания. Так, например, она должна была в качестве «пожизненного третейского судьи» расплачиваться за свое смешанное базально-эдипальное «предательство» матери (как папина дочка). Также г-жа Мусат бессознательно чувствовала себя виновной в том, что компрометировала мать «таким ненадлежащим поведением», так как мать не признавала однополых любовных отношений своей дочери. Свой тотальный альтруизм, берущий начало из вышесказанного и пересекающийся с альтруизмом профессиональным, она сама уже частично начала корректировать. Было необходимо и дальше поддерживать ее в этом процессе. Но, помимо этого, как уже говорилось, нужно было также затрагивать и отложившиеся в более глубинных слоях конфликта проблемы, касающиеся чувства вины и давления Сверх-Я по отношению к матери и родительской семье, чтобы через внутреннее позволение она сумела сделать шаг к сепарации. Основой для краткосрочной терапии могла бы стать позиция позитивного сопереживания (резонанса) с акцентом на то, что г-жа Мусат уже сама обнаружила в себе нечто принадлежащее ей, освобождающее и оживляющее ее.

После таких размышлений я почувствовала уверенность в выбранном терапевтическом подходе, который в конечном итоге предложила г-же Мусат. Все три основные задачи планировавшейся терапии: прояснение, фокусирование и ослабление защит за счет поддержки изменений – хорошо прорабатываются при введении имагинаций (пар. 3.3). Именно в силу того, что используемая пациенткой интеллектуализация как психологическая защита препятствовала выражению аффекта, хотя была не совсем от него изолирована, следовало ожидать, что имагинации будут способствовать более простому и ясному выражению ее чувств и желаний. Возможность открыть дорогу этим желаниям привела ее к терапевту. Поэтому на первом этапе терапии, ограниченной временем отпуска, было бы полезно оказать пациентке поддержку в исследовании обнаруженных ею собственных желаний и потребностей и способствовать нахождению баланса между ними и ее сверхсильным стремлением к достижению результатов. Именно в эти сжатые сроки, которыми мы располагали, внедрение имагинативного опыта должно было предоставить возможность для стимуляции котексирования внутренней психической жизни пациентки.

Я понимала, что для г-жи Мусат будет новым опытом обращение к своим потребностям и к себе самой в присутствии женщины (терапевта), ведь до этого было наоборот – она привыкла проникать в материнские объекты и встречать их как третейский судья или как «заботящаяся о них женщина». Исходя из этого, наша половая терапевтическая констелляция обозначала для динамики переноса следующее: сначала в переносе можно было ожидать встречу с заботящейся, щадящей меня пациенткой, которая затем в наших отношениях будет перемещать на меня негативый материнский перенос. Итак, сначала она должна была заботиться обо мне как о терапевте, так как проработка собственно негативного переноса на ее мать, включающего гнев разочарования, была невозможна. При проведении краткосрочной терапии я должна была учитывать опасность развития негативного материнского переноса. Для создания «умеренно положительного материнского переноса», к счастью, можно было использовать имеющиеся в распоряжении замещающие мать объекты. Например, это могла бы быть воспитательница детского сада или позитивно настроенная к ней родственница, которая посоветовала г-же Мусат пройти у меня терапию.

В случае необходимости, позже можно было бы также частично затронуть ее страх сближения, который был связан с описанной ею базовой проблематикой страха зависимости и идентичности. Однако работа с данной базовой проблематикой могла бы быть удовлетворительной и плодотворной для пациентки только в рамках непрерывной аналитической терапии. Мотивирование пациентки к такой работе могло бы стать последним результатом запланированной краткосрочной терапии.

• Согласование лечения

В конечном итоге, исходя из моих размышлений, я согласилась на проведение краткосрочной терапии и обозначила пациентке следующие рамки: За двухмесячный период ее отпуска мы могли бы провести два этапа терапии, сделав перерыв на запланированные мной в этот период четырехнедельные каникулы. Я предложила ей приходить ко мне на сеансы терапии ежедневно во время этих двух этапов, каждый их которых состоял из полутора недель. Г-жа Мусат сразу согласилась с такой интенсивностью сеансов, а также с предложенными ей ранними или поздними часами для проведения терапии, что вновь подтвердило предполагаемую мной линию переноса (а именно, что она, отказываясь от себя, должна была безоговорочно оправдывать ожидания и требования близкого другого).

Чтобы ввести г-жу Мусат, которая была совершенно неопытна в вопросах терапии, в курс дела и оградить ее от завышенных ожиданий, я сказала ей следующее: «Во время данного лечения мы не будем с вами стремиться к достижению больших внутренних изменений. Это поможет нам лучше понять вашу кризисную ситуацию и то, как вы оказались в тупике, что будет способствовать поиску решения. Прежде всего, речь здесь пойдет о прояснении того, что является для вас препятствием в получении ощущения большей свободы в собственной жизни, какие конкретно препятствия и сомнения играют особую роль, откуда они возникают и как их можно преодолеть».

Я связала эти высказывания с предложением ввести в терапию работу с имагинациями (способ был описан в пар. 3.5). Г-жа Мусат – вновь исходя из наметившейся динамики переноса – выразила явную заинтересованность в этом, в связи с чем уже на четвертом пробном сеансе, который явился последним перед началом нашего первого этапа терапии (первый этап терапии должен был начаться только через шесть недель) я предложила ей провести первое погружение в образ.

4.3. Первичная имагинация

После моего предложения провести имагинацию (пар. 3.5) и короткой инструкции на релаксацию (пар. 3.6) я начала так:

– Представьте какой-нибудь цветок.
– Это ирис, цветок белый, нет, фиолетовый. Это одинокий цветок на прямом стебле. Да, это совершенно прямой стебель, четкая форма и очень насыщенный цвет.
– Могли бы вы описать цветок более подробно?
– Да, сам цветок раскрыт в виде воронки и готов раскрыться еще больше. Он чрезвычайно надежно прикреплен к стеблю, он очень хорошо питается от корня через стебель.
– Могли бы вы дотронуться до него?
– На ощупь стебель твердый, не мягкий в отличие от самого цветка. Цветок очень мягкий, бархатистый. Стебель немного ребристый, прямо растущий. Листья прямые и тоже не гладкие.
– Могли бы вы описать, что окружает цветок?
– Сначала я увидела только цветок перед глазами без какого-либо окружения. Сейчас я вижу его, скорее всего, в саду, в саду моего родительского дома в городе N. Он растет на клумбе. Сад немного заросший, есть отдельные клумбы, на одной из них находится этот ирис.
– А как цветок воздействует на вас?
– Я чувствую его значительность и особенность, потому что он стоит совсем отдельно. Он бросается в глаза. Он как яркая точка на чисто-зеленой траве. Он привлекает внимание красотой, яркостью и мощью – но он также немного одинок там.
– Хотели бы вы с удовольствием что-нибудь сделать с ним или около него?
– Я бы хотела смотреть на него долго. Проводить с ним время. Ни в коем случае не срезать его. Я бы хотела оставить его таким… Оставить его таким, какой он есть, не возиться с ним, а просто любоваться.
– Я бы часто приходила к нему. Но все же я бы не смогла оставаться с ним рядом надолго.
– Может быть, я могла бы его выкопать, собираясь уходить, но я не уверена в этом. Мне сложно решиться на это. Не знаю, было бы это хорошо.
– Возможно, вы хотели бы спросить у цветка, устроило бы его, если бы вы приходили чаще, но оставались бы с ним ненадолго.
– Ну что ж, цветок дает мне понять, что он вполне мог бы сменить место. Он мог бы пойти со мной. Он не хочет оставаться в ожидании.

В этом месте я предложила завершить имагинацию, которая длилась шесть минут. В результате короткой завершающей беседы (пар. 3.7) стало ясно, что эта первая имагинация поразила г-жу Мусат своей наглядностью и очевидностью. Этот цветок, будто случайно появившийся из ее внутреннего мира, вызвал не только радость своей красотой, но и удивление, прежде всего, тем, как отчетливо она почувствовала амбивалентность по отношению к нему. Когда она захотела быть с ним долго, ей помешало внутреннее беспокойство – спонтанно у нее получилось воспринять цветок как символ самости: все представленное в имагинации было главным образом связано с ней самой! Г-жа Мусат покинула мой кабинет, будучи слегка возбужденной и задумчивой.

Как можно было понять эту первичную имагинацию? К чему она, проведенная на последней пробной сессии, могла бы побудить пациентку в тот долгий промежуток времени, в течение которого мы с ней не увидимся? Какие импульсы могли исходить из проявившегося в имагинации? Что эта имагинация, которую я связывала также и с биографическими данными пациентки, и со своими психодинамическими рассуждения на предшествующих сеансах, говорила мне как терапевту? Что она, помимо всего этого, обозначала для наших складывающихся отношений?

Для моих диагностических соображений имагинация была чрезвычайно полезна. Первой, очевидной ее особенностью был контраст. Мягкость раскрывшегося цветка контрастировала с очевидной ребристостью стебля. Цветок был восприимчив к движениям наблюдающей за ним пациентки, стебель был упругим и прямым. Белый или фиолетовый? Тональность цвета колебалась из-за нерешительности. Пациентка назвала цветок ирисом (die Iris), не используя при этом немецкий аналог слова (die Schwerlilie), решившись на использование женского имени – Ирида. Имя die Schweirtlilie также включало бы в себя контрастное значение: оружие войны и символ беспорочной чистоты. Мотив контраста был продолжен, когда сначала был представлен лишь один-единственный цветок. Цветок выделялся из однородной зеленой травяной массы благодаря своему размеру и яркому цвету. Он стоял отдельно в саду родителей, где было много различных клумб, которые появились, в свою очередь, в контрасте с дикими зарослями. Наконец, нашли свое выражение контрастирующие стремления по отношению к цветку: пациентка хотела его долго разглядывать, но не могла там оставаться слишком длительное время. Она не хотела его срезать и хотела оставить таким, какой он есть, но, с другой стороны, она также хотела взять его с собой (например, выкопать).

У этой имагинации были и другие, хотя и менее выраженные особенности. Например, определенные языковые формулировки: крепко держаться, быть надежно прикрепленным к стеблю. Слово четко использовалось многократно. По содержанию привлекали внимание темы чего-то особенного (цветок особенно красив, возвышался над простой травой) и «одиночества/автономии» против «связи/пребывания на исконном месте». Цветок хотел бы пойти с ней, но должен был быть оставлен здесь, оставлен таким, какой он есть. Сначала она увидела его одиноко стоящим и лишь затем среди других растений.

Благодаря такому своеобразию данная имагинация обрела особенное, неповторимое лицо, она показывала что-то. Содержательная насыщенность и форма представления имагинации позволили сделать гипотетические предположения о пациентке, которые дополнили мое терапевтическое понимание ее личности и сферы ее внутренних конфликтов.

Таким образом, я пыталась установить связь имагинации с полученными ранее анамнестическими данными и сценическими сообщениями пациентки. Я проверяла, как образ цветка сочетался с этой информацией и на чем, возможно, следовало бы сделать несколько иной акцент. Мой диагностический взгляд охватывал несколько направлений: представленную структуру личности (а), сферу внутренних и внешних конфликтов (б) с сознательными и бессознательными желаниями отношений (в) и их защиту (г), возможности пациентки обходиться с этим («ресурсы», «сила Я») (д), а также разворачивающийся процесс переноса (е).

Представленный пациенткой образ цветка отражал, прежде всего, определенные аспекты ее структуры личности (а): ее прямую, лаконичную манеру поведения, которая выражалась в таком же прямом, ребристом стебле, ее ориентированность на потребности других – в бархатистом, раскрывшемся в форме воронки цветке, который как будто «прислушивался» к ожиданиям других. Необыкновенная работоспособность пациентки, которая имела ученую степень и занимала очень высокую и ответственную должность, обнаруживалась в теме Значительности, и в том, что цветок был таким же прекрасным и активным, как и высокомотивированная, хорошо выглядящая пациентка, даже несмотря на то, что она не делала акцента на своем женском обаянии.

Но также осознавались и внутренние конфликты (б): в то время как мягкий цветок был надежно прикреплен к стеблю и хорошо питался через него, ощущался интрапсихический конфликт между «женской» (мягкой, ярко выраженной, «страстно» обращенной, эмоциональной) и традиционно называемой «мужской» (хорошо ориентированной, целенаправленной, ясной, с четкими контурами) частями самости. Символ цветка объединял в себе, в бутоне и в стебле, эмоциональный мир и жизненную активность пациентки. Обе эти стороны приводили в результате к взаимодополняющей целостности. Как это можно было соотнести с жизнью пациентки? Моменты целостности наступали редко, половая идентичность была неустойчивой. Доминировали мысли о выгоде и результатах. Все было подчинено профессиональной деятельности и достижению успеха до тех пор, пока ее жизненные силы бунтовали против брака, желания иметь детей, потребности в свободном времени, радости и наслаждения жизнью. Как уже было сказано, пациентка влюбилась и оказалась в жизненном кризисе, поскольку не понимала, как можно было совместить это сильное чувство любви и верность мужу, которого она ценила. Еще одной четко проявившейся в имагинации, хотя и мало осознаваемой проблемой была лояльность к родителям. Благодаря тому, что образ разворачивался в родительском саду, откуда она и брала свои «корни», в первичной имагинации «определился» фокус, о котором, как о ЦТКО³, на первом этапе краткосрочной терапии могла и должна была пойти речь. Это был вопрос внутреннего ухода из родительского сада. Могла ли она выкопать себя, могла ли разрешить себе сделать это: цветок дает мне понять, что он вполне мог бы сменить место… что я могла бы его выкопать, но мне сложно решиться на это. Не знаю, было бы это хорошо.

Психодинамически, исходя из образа цветка и анамнестических данных пациентки, а также той информации, которую она сообщила относительно своих проблем, можно было определить ее центральное желание (в): с точки зрения самости пациентки это было желание самого лучшего разрешения конфликта: поскольку у нее доминировало желание успеха и она стремилась осуществить интериоризованные требования, она отодвигала тоску по проживанию чувственных желаний и в итоге из-за их нехватки оказалась в ситуации стресса. Было трудно заметить, что в основе здесь лежал базовый депрессивный конфликт, который находился под защитой. В результате возник лежащий на поверхности классический конфликт между Я и Сверх-Я, который стоял на службе защиты чувства вины. Если обратиться к ее партнерским отношениям, ее желание прожить с партнером и то и другое (мужское и женское) и не встретить преград (как это было с ее мужем, который ставил работу на первое место) также было наполнено конфликтным содержанием.

Если бы желания пришли в движение – и терапия привела бы к тому, что пациентка захотела уступить им, но была бы не в состоянии сделать это одна, то закономерно следовало бы ожидать, что начнут приводиться в движение защиты, которое были призваны заботиться о недопущении чрезмерной интенсивности этих желаний. Так, если предположить, что заглушавшиеся на протяжении долгого времени желания начали бы выплескиваться через край, они бы дестабилизировали самость, сделав ее восприимчивой для страхов, гнева разочарования, скорби по непрожитому, а также для конфликтов между чувствами вины и стыда (пар. 7.7.3). Защита (г) желания получить внимание и признание особенно ощущалась во второй части имагинации. То, на чем пациентка делала акцент (оставить цветок таким, радоваться этому, долго рассматривать), не могло остаться незамеченным, но она не позволяла себе наслаждаться этим. Появилась обеспокоенность, что цветок может стать избалованным; в образе также возник встречный импульс отката назад или дозирования внимания к себе (пациентка будет часто к нему приходить, но задерживаться у него ненадолго). В этом особенно четко выражалось напряжение амбивалентности между желанием и защитой от него, доминировал бессознательный процесс.

Поскольку в ходе терапии интрапсихические конфликты перетекали в интерпсихическую динамику переноса (д) (пар. 7.7.2), которая действовала как двигатель изменений, можно было прогностически оценить определенные аспекты имагинации. Пациентка хотела бы увидеть во мне внимание к ее личности в целом, она хотела бы, чтобы я посмотрела на нее не только через ее способность достигать результатов, важность которой она сама скорее преуменьшала. Одновременно с этим она боялась утратить собственную стабильность из-за такого пристального внимания и потому, возможно, нашла терапевта в другом городе и наметила проведение только краткосрочной терапии. Возможно, она хотела бы также выявить причины своего жизненного кризиса и найти перспективы для выхода из него, которым потом могла бы следовать в одиночку, рассчитывая на свое проверенное надежное умение работать, без какой-либо дополнительной помощи – и, прежде всего, без эмоциональной зависимости от опасных для нее переживаний из прошлой жизни. Ее фразу: Я бы часто к нему приходила, но все же я бы не смогла оставаться с ним рядом надолго – я могла понять как относящееся ко мне проявление переноса (пар. 7.7.4) – она хотела сочувствия, но в то же время защищалась от когда-то перенесенного неблагоприятного расставания: цветок не хочет быть в ожидании.

Наконец, имагинация пациентки давала информацию, какими «ресурсами», то есть Силой Я (е), она располагала, чтобы взаимодействовать с собственными конфликтами. В г-же Мусат привлекало внимание следующее: она могла сфокусироваться на цели (сразу появился объемный цветок), она также могла обратиться к внутреннему объекту и полностью концентрироваться, тактильно ощущать и чувственно воспринимать его. Г-жа Мусат, в конечном итоге, смогла вступить с цветком в эмоциональный контакт, взаимодействовать с ним, осуществить в конце имагинации предложенную мной смену ролей. Все это опять же отражало сложившееся за четыре пробные сессии положительное отношение ко мне в переносе. Я же, в свою очередь, пока еще оставалась в ожидании новой встречи.

4.4. Первый этап терапии

Спустя шесть недель г-жа Мусат пришла на свой первый из восьми запланированных в течение последующих полутора недель сеансов терапии, в общей сложности на ее пятый (5) сеанс (при описании психотерапевтического случая в скобках будет указываться, о каком сеансе терапии идет речь).

Она сообщила, что прилетела только утром. Вчера она совершила перелет из Милана во Франкфурт, а сегодня – из Франкфурта в Берлин. И теперь она в течение семи недель будет в отпуске. Со своим преемником г-жа Мусат сработалась, другие же коллеги ничего не знали о ее решении сменить работу и думали, что она вернется, то есть это было похоже на «тихое прощание». В перспективе пациентка хотела бы «совмещать Франкфурт и Милан» и решить для себя, наконец, где бы она могла окончательно обосноваться…

Я заметила, как торопливо г-жа Мусат рассказывала об этом, но сначала мне хотелось обратить внимание на содержание ее рассказа. Я задала вопрос, будет ли ей недоставать признания ее заслуг в работе. Она ответила утвердительно, однако продолжила, что на данный момент для нее важнее ощущение свободы. На самом деле больше всего пациентку сейчас занимала встреча с мужем, которая рано или поздно должна была состояться. Он хотел ее удержать, но она хорошо себя чувствовала с Франческой и видела свое будущее скорее с ней. Она уже «решила» это для себя, но муж ее ждал. Из-за этого г-жа Мусат ощущала давление. Я спросила, как в данный момент происходило ее общение с мужем. Она ответила, что иногда они созваниваются по телефону, обсуждая практические вопросы. О чувствах они не говорили. Он постоянно повторял, что ждет ее решения, и при этом «ничего не предпринимал».

Во время рассказа пациентки в контрпереносе (пар. 7.7.5) я ощущала себя обеспокоенной и ищущей, что, конечно же, отражало мое внутренне желание не поддаваться этому состоянию и не дать затронуть себя эмоционально. Я воспринимала ее еще «очень дистанцированно» и наблюдала, как она постепенно, ни на что не отвлекаясь, направлялась вперед к намеченной терапевтической цели. Эмоции находились «еще вне процесса», и мне казалось, что она как будто что-то выжидала. Затем возникла небольшая пауза, во время которой я, немного помедлив, спросила: «А где вы сейчас внутренне?» Сначала пациентка продолжила говорить о внешнем, но постепенно дала больше пространства эмоциям. Как она нервничала из-за отъезда, как взяла с собой велосипед, как ее целиком захватили воспоминания о времени принятия решений после учебы в университете…

Я заметила, что г-же Мусат требовалось время, чтобы снова освоиться и наладить контакт со мной. Она еще не могла прямо и открыто говорить о своем внутреннем беспокойстве. Поэтому я начала с вопроса: «Как бы она хотела провести время в Берлине?» У нее здесь было несколько друзей, которые снимали жилье поблизости. Она хотела осмотреть город, посетить выставки, хотела почитать. Также она взяла с собой несколько незавершенных дел по работе…

Затем при помощи открытого вопроса, побуждающего к действию, я попробовала вернуть г-жу Мусат к имагинации на мотив «Цветок». Я спросила, как все то, что она сейчас описала, соотносится с представленным ей в образе, а также принесла ли она рисунок. (В качестве поддержки, после первичной имагинации, чтобы ей было легче сохранять внутренний контакт со мной во время шестинедельной паузы, я предложила ей нарисовать рисунок – пар. 7.5.) Она ответила, что часто думала об этом, но только вчера его нарисовала. «Это было похоже на домашнее задание?» Она улыбнулась: Возможно, немного. У нее уже давно сложилось четкое представление, что она хотела бы изобразить, а потом появилось желание это сделать.

Вместе с г-жой Мусат мы посмотрели на рисунок: симметричные лепестки бутона, стебель с асимметричными, неравномерно расположенными, выглядящими достаточно естественно листьями. Клумба круглой формы хорошо ухожена, задний фон значительно смазан. Пациентка на рисунке объединила нечто противоположное. Она высказала мысль, что хотела бы предоставить ирису большую свободу действий – остаться там или уйти вместе с ней, но, возможно, она и сама нуждалась в большей свободе.

Затем она спонтанно вспомнила ночное сновидение:

Я ехала со своими итальянскими коллегами на небольшой незнакомый горнолыжный курорт по направлению к Словении, который вдруг оказался местом, где все встретились. Там было много друзей из моего студенческого времени. Мы хотели поставить пьесу. Это была простая пьеса о сельской жизни, содержание которой немного смешалось с реальностью. Царили хаос, суматоха, ничего не было отрепетировано. Я не знала, когда будет мой сюжет и когда мне нужно выходить. Я должна была играть одну сцену вместе с Франческой. Затем был провал в сновидении, я оказалась на работе. Кто-то принес пирог. Мой начальник сказал: у нас 13 кусков, но нас 15 человек. Он сказал, что пирог нужно разделить. Все занервничали. Затем снова провал, и я очутилась на вечере с нашими поставщиками. Мы смотрели спектакль. Я сидела между поставщиком и коллегой. Первый совершал попытки сближения, я их отклоняла. В то же время с коллегой у меня был доверительный, подобающий телесный контакт.

Вдруг я подумала, что и в данный момент в моем кабинете речь шла о поиске подобающего контакта и о сближении, но не высказала свои мысли вслух. (Такая интерпретация переноса в психоаналитической терапии, сделанная слишком рано, могла быть понята как неподходящая «попытка сближения» и вызвать сопротивление – пар. 7.7.6.) Я просто спросила пациентку, какие у нее есть идеи на этот счет. Ее ассоциации показали в итоге, что на работе незадолго до прощания она чувствовала себя «на грани» и не понимала, что на самом деле ее так эмоционально захватывает. Она даже не смогла попрощаться со всеми, как хотела. Г-жа Мусат всегда была той, кто при дележе следил за соблюдением справедливости. Она ни перед кем не хотела «быть виноватой». Пациентка четко осознавала: она была ужасно измучена тем, что ей нужно было всегда всех собирать вместе, обо всем заботиться и стараться всем угодить – это было так же, как в детстве, прежде всего, в отношениях с матерью. Но фактически она обнаружила себя сидящей в одиночестве, истощенной, испытывающей скорбь – где она была на самом деле?

Сеанс подходил к концу. Мой вышеописанный контрперенос и осторожное дозированное сближение через интервенции, а также активно поддерживаемая взаимосвязь с имагинацией 6-недельной давности через нарисованный рисунок – все это позволило г-же Мусат рассказать мне ее ночное сновидение – первичное сновидение в нашем терапевтическом процессе (пар. 3.6, экскурс 6: Первичное сновидение). Содержащиеся в нем размышления (например: Все это только спектакль? Какова моя роль?) и возникшая натянутая живость пациентки, противоречащая моей попытке осторожных прояснений в беседе, а также ее воспоминания о юношеском возрасте вновь способствовали нашему сближению: я смогла почувствовать ее и ее потребности, которые она принесла с собой, а также ее потенциал.

После сеанса я размышляла, как первая имагинация могла повлиять на г-жу Мусат за те недели, что мы не виделись. Как она сама сказала, она часто о ней думала, но все время откладывала момент рисования на потом. Возможно, пациентка ощущала внутреннее давление необходимости показывать только хорошие результаты? Этого следовало ожидать, исходя из гипотезы переноса. В выражении «домашнее задание» содержались оба аспекта: достижение и умение приспосабливаться.

Возможно также, что г-жа Мусат, с одной стороны, использовала образ цветка для собственного нарциссического усиления («Мой цветок красивый, яркий, мощный, – возможно, и я тоже? Или я тоже могу быть такой?»), с другой стороны, чтобы подойти к теме амбивалентности и к исследованию самости («Откуда у меня столько противоречий, как будто уже знаю о них из моего прежнего опыта отношений?»). Таким образом, я могла бы ожидать, что г-жа Мусат, высказывая такие мысли, приближалась к разговору о собственной биографии, особенно к теме достижения высоких результатов, которых требовали от нее родители. Я надеялась, что кратковременно испытанный в имагинации опыт приятного аффективно сбалансированного состояния при наблюдении цветка (в начале имагинации) мог бы стимулировать ее к большей свободе подобных переживаний в жизни и дал бы возможность поразмышлять, почему она этому внутренне сопротивлялась. Имагинация и рисунок как «совместный терапевтический продукт» (пар. 3.7 и 7.5) также способствовали бы «установлению отношения» ко мне как к терапевту и поддержке мотивации и надежды.

На следующий день (6) г-жа Мусат показалась мне совсем другой: она выглядела отдохнувшей и свободно начала сеанс с рассказа о своем сновидении:

Я была у коллеги в горах. Была весна. У меня с собой оказалось два свежих авокадо. Мы были у нее дома. Она ждала ребенка. Все уже было подготовлено для него. Там была еще винтовая лестница. У меня было чувство, что она благодаря беременности могла уделить себе время.

Она сказала мне, что ощущала весну и здесь, в Берлине. Вчера она каталась на велосипеде, наслаждалась пением птиц и чувствовала себя как будто ожившей. В то время как она торопливо рассказывала об этом, я размышляла, что ее ощущение весны было обусловлено несколькими факторами: снижением уровня стресса, гордостью за то, что она смогла взять отпуск, благодаря полученному в терапии нарциссическому усилению. Но она пока еще внутренне не могла осознанно сосредоточиться на этих «источниках». Она продолжала: коллега из сновидения была женщиной, которая организовала свою жизнь таким образом, чтобы она ее устраивала. Она «нашла свою золотую середину» и, к слову сказать, на самом деле была беременна в данный момент. С ней пациентка не хотела бы прерывать контакт, у нее даже возникло желание поговорить с этой коллегой об отношениях с Франческой. У меня проскользнула мысль (пар. 7.7.4), что подруга воплощала желание пациентки найти золотую середину. Скорее всего, г-жа Мусат пыталась в терапии донести это до меня. Возможно, при помощи положительного катексиса коллеги она пыталась установить с ней параллельные терапевтичским отношения, исходя из переноса, так как все еще очень боялась усиления близости со мной. С другой стороны, она была «в интересном положении», вынашивая своего «терапевтического ребенка», что можно было «прочесть» в сновидении на субъектном уровне (пар. 7.4, экскурс 9: Субъект-объектная дифференцированная интерпретация сновидения).

Возвращаясь к упомянутым ранее авокадо, г-жа Мусат вспомнила, как во время недельного отпуска на Мадейре она с удовольствием ела авокадо и как по возвращении домой посадила в горшок привезенные оттуда косточки, хотя это было совсем нетипично для нее. Подобный горшок с посаженной в землю косточкой она отдала на прощание Франческе. Как символ надежды, что что-то сможет развиться. И как то, за чем Франческа должна была ухаживать. Я спросила, обрадовалась ли этому Франческа. На самом деле она, похоже, отреагировала немного сдержанно и явно была удивлена. И как будто извиняясь, г-жа Мусат добавила: Было видно только землю. «А какими в вашем сновидении были плоды авокадо?» Они были крупными, как манго, и разбитыми, как будто упали с дерева, но они упали еще незрелыми.

Затем пациентка заговорила о том, что Франческа мечтает иметь детей. Я заметила, что она как будто чего-то испугалась (Созрели ли отношения с Франческой для этого?) и почувствовала, что была застигнута врасплох, поскольку эта значимая для пациентки тема упала на меня «как недозревший плод с дерева». В анамнезе этот вопрос был бегло затронут в рамках проблем ее брака. В моей последующей рефлексии я ощущала эти «мысли о детях» все-таки как что-то символически отсылающее меня к началу терапии: к ее надежде, что терапия поможет ей открыть в себе что-то новое, живое.

Г-жа Мусат стала рассказывать о своих многочисленных фантазиях на тему родительства и задавать возникающие по этому поводу вопросы. Когда она была с супругом, тема детей была для нее не просто словами. Она в принципе хорошо ладила с детьми, могла взять на себя ответственность за них, но могла ли она сама выносить ребенка? И насколько хорошо это было бы для ребенка, если бы он рос в семье с двумя матерями, а не в семье с отцом и матерью? Если бы, например, Франческа стала вынашивать ребенка, так как каждая женщина видит себя матерью и хочет иметь собственного ребенка, привело бы это к конфликтам? Кроме того, очевидно, что невозможно смешение генетического материала между Франческой и г-жой Мусат, как это происходит между женщиной и мужчиной. Это было очень печально, ведь оба родителя многое передают своим детям генетически…

Г-жа Мусат все больше сбивалась на монолог, свободный от эмоциональных переживаний. Если бы я работала в рамках психоанализа, я могла бы сфокусироваться на «убегающем вперед» сопротивлении (пар. 7.7.6) или в дальнейшем соотнести тему детей с развивающимся переносом. (Что она хотела бы здесь со мной «выносить»? Какие у нее были страхи по поводу того, как «смешивались бы наши гены», смогли бы мы вместе «выносить» наше терапевтическое дитя и т. д.) Однако в этот момент я предложила г-же Мусат провести имагинацию как иную форму дозированной работы с сопротивлением, тем более что, благодаря рассказанному ей сновидению, мы уже приблизились к имагинативному уровню, и у нас оставалось достаточно времени для представления образа.

Как обычно, в качестве следующего побуждающего мотива (пар. 7.2) на начальном этапе терапии я выбрала мотив «Луг».

– Я вижу горный луг, где раньше часто бывала весной со своей семьей. Снег совсем скоро растает, начинает расти трава, местами она уже сочная и зеленая. Сейчас вторая половина дня, и солнце уже согревает своим теплом. Вокруг лес, видно только несколько небольших хозяйственных построек. За долиной открывается чудесный вид. На заднем фоне видны горы, покрытые снегом. Кроме меня, здесь никого нет, и это здорово.
– Вы можете описать то место, где вы находитесь?
– Да, я сижу, нет, сейчас уже лежу, чувствую теплые лучи солнца, сплю, немного дремлю. Я воспринимаю все очень насыщенно: свежий воздух, птицы.
– Вы слышите пение птиц?..
– Да…
– Какое воздействие это все оказывает на вас?
– Я воспринимаю это как единое целое и являюсь частью этого. Но одновременно я здесь как будто непрошенный гость. Но я не мешаю. Все сочетается друг с другом. Меня тоже можно воспринимать как часть этого целого. Я чувствую, что здесь я забираю, а не отдаю.
– Это приятное чувство?
– Да, я все это впитываю. Я глубоко дышу, расцветаю при этом. Вбираю воздух, аромат, тепло.
– А какой аромат вы ощущаете?
– Это аромат свежего горного воздуха. Он пахнет лесом вперемешку с сухим лугом. Почти как солома.
– Как будто аромат приятно укутывает вас?
– Да. Он оживляет и дает энергию. То, что есть солнце, очень важно.
– Как вы его ощущаете?
– Я чувствую его тепло на лице, на голове, также на животе. Но больше всего на голове… Вокруг растут горные цветы: крокусы, примулы. Они все распускаются, тянутся к солнцу. Я сплю, это такой чуткий сон, наполовину сон, а наполовину грезы. Мне очень приятно, хоть я и не знаю содержания сновидения. Какое прекрасное состояние – спать и грезить!

Эта имагинация сначала продолжила актуальную в данный момент тему «весеннего» отпуска и приезда в Берлин, а также отразила тему развивающихся между нами отношений (снег – который еще местами ощущался во время вчерашнего сеанса – совсем скоро растает, все уже начало мощно расти) и открыла перспективу, что в дальнейшем, не касаясь конфликтных моментов, удастся заново поднять тему связи с родителями (время, проведенное вместе с родителями на каникулах). Одновременно с этим переживание одиночества в образе было для г-жи Мусат как «подпитка», и я отметила, что она выделяла в теме регулирования близости/дистанции более предпочтительное для нее сейчас состояние – быть одной (пар. 7.7.3): Кроме меня, здесь никого нет, и это здорово. Она хотела бы почувствовать себя автономной – она могла взять что-то от природы, солнца, то есть воспринять атмосферу сеанса терапии подобным образом и противопоставить ее своей обычной поспешной жизни. Только в конце пациентке снова потребовалось контролировать предоставленность самой себе, и она отступила немного назад: наполовину сон, а наполовину грезы, мне очень приятно, хоть я и не знаю содержание сновидения. Этим она демонстрировала, как жаждала узнать это содержание хотя бы в общих чертах.

Я проводила данную имагинацию исключительно в технике вводного сопровождения (пар. 7.3). Такой тип интервенций способствовал вхождению в процесс имагинации и одновременно его углублению. Это было возможно благодаря выражающим интерес вопросам об описании образа, поворачивающим пациентку к чувственному восприятию, в особенности слуховому и обонятельному (пар. 7.3, экскурс 8: Акустическое измерение имагинации). Это было важно для г-жи Мусат, которая, как и многие другие пациенты в начале терапии, находилась «исключительно в своей голове» и была отстранена от целостного восприятия себя. В этом случае совершенно целесообразно было затрагивать тактильные ощущения, слух и обоняние. Это помогало, с одной стороны, самовосприятию пациентки, а с другой стороны, получению «согласия» ее Сверх-Я на погружение в состояние регрессии. Данный стиль интервенций можно было бы также обозначить как «способствующий регрессии». «Регрессия на службе Я» (Kris, 1952) усиливала самость, но и побуждала при необходимости к защитным реакциям в системе этой самости (пар. 7.3). Такая защитная реакция присутствовала в незначительной дозе и имела место только в последнем эпизоде этой имагинации.

Данное состояние – ощущение каникул и отпуска – усиленное представленной имагинацией, пробудившей чувства и эмоции, еще шире раскрылось на следующем сеансе (7): Сегодня я наслаждалась утром! Это бывает так редко! Вчера она много гуляла по городу и встречалась с подругой. Вечером того же дня она хотела сходить в театр, но почувствовала усталость и осталась дома. Вместо этого она разговаривала по телефону, эти звонки она давно откладывала. Своим родителям г-жа Мусат сообщила, что здесь у нее все замечательно. Но во время телефонного разговора вновь появилось раздражение по отношению к матери. Это было такое же чувство, которое она испытывала прежде, когда мать в письмах выказывала недовольство по поводу ее отношений с женщиной в Милане. По мнению матери, она должна была приложить все усилия, чтобы снова сойтись к Юргеном. Пациентка была в растерянности, почему у нее возникает такое сильное раздражение на мать.

Это сообщение порадовало меня. Она наконец-то отошла от отвлекающих ее театральных постановок и сконцентрировалась на своем «внутреннем представлении»: благодаря нашим предыдущим сеансам и тому, что имагинация укрепила ее, через концентрацию на себе самой пациентка смогла принять конфликт таким, каким он уже был непосредственно «отображен» в образах «Цветка» и «Луга»: и Ирис, и горный луг были связаны с родителями. Внешне это выглядело так, что она вынуждена была принять конфронтацию с матерью в разговоре по телефону, однако она тут же затронула тему своего внутреннего конфликта. (К слову сказать, метафора горы часто бывает связана с темой вызова (пар. 7.2); в данном случае вызов был причиной конфликтного разговора с родителями.)

Чтобы позволить г-же Мусат больше следовать аффективным переживаниям в нашей совместной терапевтической работе, я сначала стимулировала ее к освобождению от чувства раздражения, а затем к пониманию того, чем было вызвано это чувство, и прояснению, по какой причине это происходило. Благодаря этому пациентка обнаружила что она снова потеряла свою четкую позицию. После предыдущего сеанса ее целый день не покидало ощущение ясности наряду с «ощущением весны»: Я хотела бы жить вместе с Франческой в Милане. Эта ясность вновь пошатнулась из-за замечаний матери, что вызвало в ней раздражение. Ее угнетало, что она лишалась «поддержки матери». У пациентки появился страх, что она делала ей больно, оставаясь при своем решении. Это было включено в конфликт, как и ее давнее стремление угодить матери.

Я спросила г-жу Мусат, как она справилась при разговоре с матерью с упомянутым конфликтом. Она сказала, что отметила упреки матери, но оставила их без ответа, также она проигнорировала и свою внутреннюю реакцию. Она не стала спорить. Для нее как будто только теперь прояснилось, что она должна была решиться на конфликт. Ведь после этого разговора пациентка почувствовала себя одиноко и подавленно.

Я предполагала, что об имеющемся внутреннем конфликте сепарации речь пойдет только на втором этапе терапии. Сначала было важно рассмотреть внешнее противоречие как таковое и вынести наружу, что она по этому поводу испытывает, вместо того, чтобы переживать это в себе и чувствовать себя одинокой и подавленной (так же как и в ее детском сновидении о борьбе двух цветов). Я остановилась на этом и спросила, замечала ли она, что, воспринимая что-то конфликтное, она сначала пропускает это через себя и предъявляет свои эмоции другим намного позже или удерживает их в себе.

Да, она хорошо об этом знала. Поэтому она всегда внешне казалась более сдержанной и спокойной, чем была на самом деле. Ей во многом приходилось договариваться с самой собой. Чаще всего она скрывала свое недовольство по отношению к матери и старшему брату. Я увидела, что г-жа Мусат стала очень задумчивой и внутренне обеспокоенной. Она молчала.

Я предложила ей посмотреть рисунок луга. Возможно, она смогла бы обнаружить там только что затронутую тему. С помощью данной интервенции я попробовала вовлечь г-жу Мусат в беседу, так как в контрпереносе ощутила, что в своем задумчивом молчании она снова «пыталась договориться с собой».

Луг, который был изображен на рисунке, был знаком ей с детства, еще с тех времен, когда они с родителями на Пасху совершали совместные выезды. В переходном возрасте она любила там бывать. Это давало ей ощущение «удовлетворения от состояния одиночества». Пациентка снова резко остановилась, как будто не хотела это анализировать. Я предложила ей еще раз посмотреть на рисунок таким образом, будто его нарисовал кто-то другой: «Вы открыли книгу и натолкнулись на этот рисунок. Что бросилось вам в глаза?» (При помощи установления такой дистанции иногда удается рефлексия, которая меньше подвержена реакциям защиты – пар. 7.5).

Г-жа Мусат решилась начать:

Луг, окруженный лесом, выглядит как крепость. Это внутренний круг. Здесь есть внешняя и внутренняя стороны, виден горизонт, все четко отделено друг от друга. Хозяйственную постройку она изобразила на рисунке как непригодный для жилья дом. Тропинка внезапно обрывалась у леса. Человек (то есть она) как будто шел неверной дорогой. Также было неясно, вела ли эта тропинка к дому. Дом мог бы символизировать ее тоску по домашнему очагу. Но в то же время он скорее находился здесь потому, что так полагается. На символическом уровне можно было наблюдать, что г-жа Мусат погрузилась во внутренние конфликтные переживания своего детства. Я обратила ее внимание, что у дома как будто бы есть «лицо». Да, оно смотрит совсем в другую сторону. Это не очень-то располагает и выглядит негостеприимно.
Я спросила ее, могло ли это быть похоже на ее внутренние переживания, связанные с «родительским домом», где ее мать всегда находилась рядом, но была негостеприимной. Да, и она хотела бы уйти от этого, сказала она решительно. Во всяком случае, это было изображено на рисунке. Как будто ей еще предстояло найти свой путь, который на рисунке обрывался у леса. Лес она воспринимала как стену: Тенистую, неизвестную, прохладную, неровную, густо заросшую травой (лес часто ассоциируется с бессознательным, однако в данный момент я не стала заострять на этом внимание – пар. 7.2).

Когда г-жа Мусат размышляла об этом «человеке» (как она некоторое время, дистанцируясь, называла себя), ей было непонятно, отдыхал ли он или хотел продолжить свой путь. Его стопы были подозрительно маленькими. Человек выглядел как пятнадцатилетний мальчик.

По окончании сеанса мне еще были непонятны некоторые моменты. Но я размышляла о том, что было совершенно очевидно: г-жа Мусат при помощи данной имагинации регрессировала и возвратилась назад к вопросам идентичности и сепарации. Данные вопросы были типичными для периода юности и полового созревания: необходимость разобраться в привычном «родительском укладе», а также обрести собственный «внутренний дом», найти свой путь. Сейчас она снова решала эти проблемы.

В начале сеанса (8) г-жа Мусат заявила: вчера она решила, что на выходные останется в Германии и поедет к Франческе только в следующую среду, после окончания первого этапа терапии. Приоритеты поменялись. Сейчас ей было важно поговорить с родителями и объяснить им, куда она двигалась в жизни. У нее было много мыслей, почему отношения с мужем умерли. Мы никогда открыто не обсуждали наши конфликты, потому что я и сама недостаточно их осознавала. Она пыталась донести до мужа, что должно быть что-то объединяющее их, например, жизнь вместе с детьми в общем доме. Однако он продолжал бездействовать. Г-жа Мусат начинала понимать, насколько ее ранило, что он оставался пассивным, не занимался поиском дома, не хотел ничего менять: Жить вместе только в выходные дни, а остальное время пребывать в ожидании. Пациентка снова вернулась к теме желания иметь детей. Даже здесь он не проявлял активности: Скажи мне, когда ты забеременеешь. Она же всегда считалась с ним и старалась принимать его и его интересы, ведь он не мог иначе. Однако и она не могла долго сдерживать свои желания.

Слушая г-жу Мусат (пар. 7.7.6), я отметила, что она впервые выразила раздражение по отношению к мужу. На меня навалилась тяжесть понимания: как можно было расценить ее острую необходимость «конфронтации с родителями»? Как с этим было связано впервые так ощутимо возникшее раздражение по отношеню к Юргену? Перенесла ли она на него то, что обычно было обращено к родителям и, возможно, даже к Франческе, к которой она теперь впервые не хотела ехать? Размышляла ли г-жа Мусат, находясь в этом переносе, как ей выстраивать отношения со мной, чтобы разобраться в конфликте с родителями? Идеализировала ли пациентка Франческу, обесценивала ли Юргена? Что означала тема желания иметь детей?

Я понимала, что для предстоящего в выходные дни разговора с родителями ей необходимо было «собраться» и запастись «энергией для сепарации». Поэтому в данный момент я не стала делиться с нею своими размышлениями обо всех этих сопоставлениях: в условиях проведения краткосрочной терапии особенно важно было сфокусироваться на попытке стабилизировать пациентку эмоционально. К тому же мне стало понятно, что она выстраивала «защиту в виде оправдания», поскольку ей было очень тяжело представлять отличную от родительской позицию, не испытывая при этом чувства вины. Я решилась на то, чтобы до выходных дней использовать время терапии для подготовки к конфронтации с родителями. Опираясь на ее негативные переживания отношений в браке и на последний сеанс, я спросила: «Как давно вы проявляете эту сдержанность, с которой вы высказываетесь о своих желаниях?».

Да, г-жа Мусат очень хорошо знала это с ранних лет. Она часто чувствовала себя непонятой, но никогда не говорила, чего хочет. Иногда она и сама этого не знала. Например, пациентка довольно часто должна была присматривать за своей младшей сестрой, так как все остальные хотели куда-нибудь пойти, то есть они точно знали, чего хотят, она же – не знала, и ей ничего не оставалось, кроме как выполнять порученное задание.

«А что вам мешало выразить свои желания, постоять за себя?»
Это был страх услышать критику и отрицательную оценку. Возможно, с Юргеном тоже такое случалось. Часто он казался безучастным. Если он вдруг говорил что-то, что мне казалось неверным, он отказывался от своих слов раньше, чем я успевала сказать об этом. «То есть было что-то, что вас объединяло и что вы ценили, и, возможно вы думали, что это могло бы помочь вам обоим избежать конфликта».
Г-жа Мусат подтвердила это и добавила, что он списывал все на ее стресс от работы и скорее игнорировал существовавший в их отношениях конфликт.
Ценным было чувство общности, из которой каждый черпал что-то свое. Оно непременно должно было сохраниться, дабы избежать разногласий. Я хотела расширить ее взгляд и спросила: «А как обстояли дела с разногласиями в вашей семье?».

Г-жа Мусат обратила внимание на то, что все конфликты вращались вокруг ее матери, которая была единственной в семье, кто в скрытой или явной форме выражал свои ожидания и предъявлял завышенные требования. Если вдруг кто-то нарушал ее послеобеденный сон, у нее были приступы ярости. Брат пациентки очень часто ссорился с матерью, сама же пациентка, напротив, принимала во внимание ее особенности и хотела ее поддержать. Также г-жа Мусат знала, каково это – испытывать состояние всеобъемлющей, бессильной ярости по отношению к брату, ведь он часто унижал ее. Когда он в одном из телефонных разговоров услышал от нее смутное намерение развестись, он начал призывать ее «в качестве воплощения социальной совести» не делать этого и пытался пробудить в пациентке чувство вины. Ведь он был шафером на их свадьбе. С тех пор она стала держаться на определенной дистанции от брата.

На следующем сеансе (9) пациентка продолжила тему, которая ее волновала: Как сделать так, чтобы родители услышали меня? С недавнего времени они точно знают, что я хочу развестись, но все время говорят, что я должна попробовать еще раз. «И вы снова начинаете оправдываться? А могли бы вы спросить родителей, из чего они исходят, говоря это?» Да, я в самом деле все время оправдываюсь, задумчиво сказала г-жа Мусат. Раньше ей не казалось это таким явным. Да, она обязательно должна была попробовать спросить их об этом. Она надеялась, что этот вопрос помог бы продолжить разговор.

«А что вас побудило поехать в выходные дни к родителям, а не полететь к Франческе, как вы планировали это сделать ранее?» Этим вопросом я попыталась затронуть «неявную» тематику последнего сеанса.

Ей было важно прояснить ситуацию с родителями, но она чувствовала себя «истощенной». Она испытывала страх, но ощущала его на телесном уровне и не могла поначалу четко описать связанные с ним эмоции, поэтому я спросила: «А как вы ощущаете истощенность? Г-жа Мусат начала размышлять вслух: ей было непонятно, было ли это душевное или телесное состояние. Возможно и то, и другое. Она ощущала тошноту. Может быть, она слишком много времени провела на солнце, катаясь на велосипеде? Вообще-то она хотела бы увидеть и брата тоже. Но почему? Чего она хотела? Пациентка сама была удивлена, как важно ей было найти понимание семьи. Она хотела туда, где она чувствовала себя под защитой и в безопасности, хотя ей и приходилось там всегда оправдываться.

«Похоже, для вас ощущение безопасности связано с родителями и братом, и чтобы не лишиться этого вы полагаете, что обязательно должны оправдывать их ожидания? Как будто это ваша внутренняя модель общения с ними». Она согласилась с этим.

На этом месте я решила прервать нашу беседу и предложила ей продолжить затронутую тему в имагинации, выбрав побуждающий мотив «Семья животных». Я ожидала, что имагинация стабилизирует достаточно напряженную для г-жи Мусат ситуацию, а выбранный мотив наглядно продемонстрирует конфликт.

– Это далекий ландшафт Северной Фризии⁴, много зелени, песок у моря неровный, в углублениях. На лугу пасутся коровы. Нет, сейчас на передний план выходит семья овец. Они прижимаются друг к другу, ласкаются друг с другом. Это мать – овца, рядом с ней баран и ягненок. Мать излучает спокойствие. Малыш стоит рядом с ней и пьет, ему больше ничего не интересно. В это время баран и овца заботятся друг о друге. Малыш теперь требует внимание от матери, а отец продолжает ходить вокруг нее.
– Что он этим демонстрирует?
– Так он ее оберегает, она же ласково трется своей головой о его голову. Он выполняет функцию защитника, внешне показывает свою силу, следит за тем, что происходит вокруг. Однако вокруг ничего не происходит.
– Да, а что их окружает?
– Тут только они втроем и зеленые просторы. В общем – то все происходит перед сараем, перед ограждением, там много овец. Мать как будто бы защищает малыша от других – отец тоже. Но сплоченного образа семьи не получается.
– Что вы чувствуете по отношению к этим трем овцам?
– Я чувствую себя ближе всего к матери – она дает защиту, ограждает. Баран выглядит немного беспомощным, почти лишним. Малыш находится в безопасности. Он открывает для себя окружающий мир, хотя и немного неуверенно. Ему необходима защита.
Иногда он получает толчки от других ягнят.
– Как вы себя чувствуете, когда наблюдаете все это?
– Тошноту. Чувство тошноты связано с ягненком, когда он вместе с другими уходит из – под защиты. Это такая борьба: сильные семейные отношения – и выход в мир. Также чувство тошноты возрастает, когда ягненок находится рядом с матерью. Отец здесь не имеет значения. Ягненок и отец никак не связаны друг с другом.
– Хотели бы вы спросить ягненка, что для него сейчас было бы хорошо?
– Он хотел бы сделать свои первые неуверенные шаги. Хотел бы открывать мир. Он сейчас в стае, где ягнята соприкасаются своими телами. Все еле стоят на ногах, они падают и снова поднимаются. Спотыкаются о камни. Ласково трутся друг о друга, а также немного играют. Один снова падает. Это повторяется раз за разом. Но ягненок не стремится вернуться обратно к матери. Все очень близко друг к другу, как маленькая группка.
– Как себя чувствует ягненок?
– Он чувствует себя принятым, ему хорошо.
– Вы не могли бы вернуться в начало образа? Вы видели коров. Что с ними стало?
– Да, картина изменилась. Сейчас я вижу корову и ее теленка. Теленок стоит очень близко к матери. Это образ поиска и предоставления защиты. Он инстинктивно пьет, стоит под выменем и ласкается. Мать поворачивает голову к теленку.
– Насколько искренне они ведут себя друг с другом?
– Да, они очень естественные. Они заботятся друг о друге, это не вызывает сомнения.

После имагинации мы смогли провести лишь короткую заключительную беседу, так как время сеанса подходило к концу. Во время беседы г-жа Мусат отметила ключевой момент глубокой связи и назвала его «прекрасным».

Имагинация была для меня очень противоречивой. С одной стороны, г-жа Мусат выразила в ней свои регрессивные желания: найти идеальную, оказывающую поддержку семью и чувствовать себя под защитой матери, что не вызывало бы сомнений. С другой стороны, был понятен ее страх перед предстоящим разговором с родителями: ощущение тошноты, с которым г-жа Мусат уже пришла на сеанс, возрастало, когда ягненок находился рядом с матерью. Группе малышей оказывалась поддержка, и это ощущение возвращало пациентку к тому времени, когда она на неустойчивых ногах совершала первые попытки выхода в мир. В то же время в выбираемых ею словах заключалось что-то агрессивное, так, в стае, например, живут враги овец – волки. Также было заметно, как много места занимали отношения с матерью в отличие от отношений с отцом.

То, что в самом начале имагинации образ с коровами был заменен на образ с овцами, я восприняла как реакцию защиты: как стремление сместиться из конфликта с матерью в первоначальном образе с коровами в мир регрессивных желаний в образе с овцами, которые являлись однородным, сглаживающим все различия стадом. В конце имагинации, когда в этот защищенный мир начало проникать что-то конфликтное, я при помощи интервенций попыталась вернуть пациентку к первоначальному образу, чтобы сделать это более явным (пар. 7.3). Но ситуация не прояснилась; вместо этого пациентка представила в образе отношения коровы и теленка совсем иначе, чем в начале. Это была более эмоциональная, глубокая сцена взаимодействия между матерью и ребенком. Теперь я вновь была заинтригована: каким будет рисунок г-жи Мусат к данному образу, проявится ли на нем более отчетливо то, что она защищала (пар. 7.5)?

В понедельник (10) пациентка пришла ко мне, светящаяся от счастья: Я снова вернулась в Берлин, это не просто еще один приезд, это действительно возвращение! Она рассказала о том, что совершила «коммуникативный тур» к родителям. Они встретили ее так же, как тогда, когда она приезжала, чтобы сообщить о свадьбе с Юргеном и познакомить его с ними уже в качестве будущего мужа. Встреча со старшим братом, на что она рассчитывала, не состоялась, он не смог приехать.

Вчера она еще хотела поговорить с Юргеном по телефону, но не смогла до него дозвониться. Я должна была… хотела ему… «Хотела или должна?» Она должна была из-за своей порядочности, но она и хотела этого: сказать ему перед началом запланированной им монастырской недели⁵, что она видит свое будущее с Франческой, а ни в коем случае не с ним: Чтобы он уже сам смог с этим разобраться. Я спросила, как она восприняла разговор с родителями. Родители встретили ее на вокзале. Они начали с очень прямых вопросов, и это было похоже на допрос. Сначала она только отвечала и ничего не спрашивала в ответ. Отец интересовался, как обстояли дела с работой. Позже, во время прогулки мать задавала не очень приятные вопросы: Значит ты зачеркнула тему семьи для себя? Ты не хочешь иметь детей? Пациентка опровергла это и сказала, что сейчас есть возможность, чтобы две женщины могли осуществить свое желание иметь детей. Мать остановилась и заплакала. Слезы матери она перенесла как-то иначе, чем прежде. Она не пыталась успокаивать ее. Лишь позже она подошла к матери и спросила, что из сказанного ей было тяжелее всего принять. Благодаря этому вопросу разговор стал более душевным. Мать – таково было впечатление г-жи Мусат – печалилась, что ощущение спокойной нормальной жизни находится под угрозой, и беспокоилась, что ее дочери придется снова что-то доказывать окружающим. Ведь она и сама всегда должна была что-то доказывать, особенно в сложные моменты, которые возникали в начале брака. Мать воспринимала это очень тяжело. Г-жа Мусат по-новому почувствовала себя в своей старой роли и теперь пыталась обходиться со своей матерью с большим пониманием, но все еще оправдывалась и избегала ссоры. Я сказала:

«Я воспринимаю это как „мир наизнанку“: вы находитесь в кризисной ситуации, но вместо того, чтобы ваша мать занималась вами и помогала бы вам справиться с вашими проблемами, вы занимаетесь ей». Да, это было странно. Но она чувствовала себя после поездки как будто окрепшей. На ней лежало тяжелым грузом, что родители очень надеялись на продолжение ее брака.

Я спросила ее о том, как себя вел отец в этой ситуации. Отец был более открытым, он сказал: Это твое дело. Но все же ему тоже было тяжело. Он был привязан к Юргену, к его семье и беспокоился, что она делала слишком поспешные шаги, о которых потом могла пожалеть. Отец был первым человеком, кому она несколько месяцев назад рассказала о кризисе в браке. Тогда он поведал ей о проблемах, которые происходили в их семье, когда пациентка была в возрасте от двух до пяти лет: оба родителя завели отношения на стороне и затем по предложению матери прекратили их. В то время она, конечно, ничего не знала об этом. («Да нет же», это не так, подумала я и вспомнила о ее повторяющемся сне о борьбе двух цветов.) Кроме того, пациентка упомянула, что в период полового созревания ей казалось ужасным, когда во время каникул дома, на глазах у всех главврач больницы ухаживал за матерью, флиртовал с ней, в то время как отец, выполняя общественное поручение, был занят проблемами какой-то захудалой женщины. Тогда она пыталась серьезно поговорить с родителями, но не получила удовлетворительного ответа.

К сожалению, только после разговора с отцом она задалась вопросом, почему он тогда согласился с предложением матери. Действительно ли он этого хотел. Я спросила о ее соображениях на эту тему. Собственно говоря, отец был очарован матерью и ее креативным образом жизни, но он должен был во многом ей уступать и мириться с ее страхами, например, с боязнью летать. Как только проявлялась ее аэрофобия, он тут же рассматривал другой вариант отпуска. Он с удовольствием бы снизил уровень притязаний, переехал бы в город и нацелился бы на старость, мать же – нет. Он во многом ограничивал себя ради нее. Только сейчас пациентка осознала это по-настоящему. Сколько всего он делал ради матери, сколько прожил не для себя! Я обратила внимание г-жи Мусат на параллели между ней и ее отцом. Да, беспокоиться о других и даже не ощущать этого. «Как вы себя чувствуете, фантазируя об этом? Что вы об этом думаете?» Задумчиво она сказала, что внешне больше похожа на мать, но внутренне – на отца. Было очевидно, что она брала на себя ответственность и всегда была готова уступить дорогу другим, возможно, даже отдать первенство. Она точно так же заботилась и о Франческе. С Юргеном же она могла чувствовать себя более надежно. Но я просто не могла с ним сблизиться. Она испытывала горечь по этому поводу.

Я спросила ее: «Откуда вам знакомо чувство невозможности сблизиться?». Еще с детства. Я это чувствовала от моей женщины, видимо, матери. Невозможно было с ней по-настоящему сблизиться.

Г-жа Мусат сказала (11), что вчера после сеанса она была в расслабленном состоянии. Оговорка в завершении прошлой сессии, как ага-переживание, углубила проработанную ранее параллель с отцом. Это было как восклицательный знак! Ей все больше становилось понятно: конфликты с родительской семьей имели для нее наиболее важное значение. Тяжесть принятия решения в ее собственных отношениях отходила на задний план. Телефонный разговор с Юргеном прошел плодотворно. Он начал работать над собой, но было слишком поздно.

Она принесла с собой рисунки по проведенной в пятницу имагинации, которые она, однако, нарисовала только после посещения родителей. На них были изображены овцы и коровы. На рисунке с коровами обнаружилось, что отец отсутствовал. Несмотря на то, что коровы были вдвоем, обе казались одинокими. На рисунке же с овцами хозяйственная постройка превратилась в дом бывшего одноклассника. До этого дома она часто доезжала на велосипеде, когда еще училась в начальной школе.

Сначала она нарисовала теленка, который вообще-то должен был быть коровой, но в итоге получился слишком маленьким. В этом прослеживался конфликт в отношениях с матерью, очередное ненормальное положение вещей (мир наизнанку); так же, как и в имаги-нации (Я чувствую себя ближе всего к матери), она начала рисовать не себя, а мать. Контраст с теплыми и глубокими переходами в имагинации был особенно заметен на рисунке с коровами, который получился довольно холодным. Напротив, рисунок с овцами был выполнен в более теплых цветах.

Я предложила следующее толкование: на рисунке с коровами был показан конфликт, на рисунке с овцами – скорее то, чего она желала. Г-жа Мусат подхватила это и упомянула о взглядах теленка и коровы, уходящих в никуда. Она не могла вспомнить моментов нежности с матерью, когда была ребенком. Она была ее первой девочкой, но воспитывалась как брат. Младшая сестра, кстати, тоже. Если речь заходила о воспитании, она лишь горько пожимала плечами. Ведь ответственность за младшую сестру в основном несла она. Своей телесности она не придавала значения. С отцом у нее был хороший душевный контакт. В период половой зрелости пациентки они ходили вместе пить кофе. Свои проблемы она обсуждала с ним, а не с матерью. Отец был для нее главным близким человеком, сейчас же она вдруг начала видеть его границы.

Сеанс подходил к концу. Связав в один контекст нехватку матери и ее отношение к телесности, я спонтанно спросила, как она воспринимала нарисованное вымя коровы. Г-жа Мусат посмотрела на рисунок и сказала, что вообще-то оно здесь только намечено. Очень неявно. Размыто.

Когда пациентка ушла, мне стало как-то неуютно (пар. 7.5.5). Я призналась себе в том, что ее мысли и мои образные ассоциации соблазнили меня все-таки затронуть область конфликта, которую я, однако, по понятным причинам, не хотела сейчас поднимать: более глубокую проблематику отношений с матерью и с ее собственным материнством. С одной стороны, была мать, которая «не кормила ее грудным молоком», с другой – связанный с этим вопрос второго плана о ее собственном желании иметь детей. И это случилось на последнем сеансе перед моим отпуском! Возможно, за моим «спонтанным» вопросом могло быть скрыто желание продолжить работу с пациенткой за пределами краткосрочной терапии. Или же я бессознательно хотела подтолкнуть ее к этому? В любом случае я чувствовала потребность еще раз отрефлексировать свой контрперенос.

На последнем сеансе (12) нашего первого этапа терапии г-жа Мусат поначалу чувствовала себя достаточно неуверенно. Она задала мне вопросы, полные сомнений: что действительно было скрыто в этих рисунках? что в них можно обнаружить? что там было бессознательного? В этих вопросах с критическим подтекстом обозначился негативный момент переноса, а именно сопротивление (пар. 7.7.3) относительно моей интервенции в конце прошлой сессии, затронувшей сложную область конфликта. Я хотела открыто разрешить этот момент переноса и спросила: «Какие мои высказывания во время последнего сеанса привели вас к сомнениям и вопросам?».

Высказывания на тему женской идентичности. О том, что у коровы не хватало вымени. Но ведь она же нарисовала теленка, который изначально на рисунке должен был быть коровой, значит, это могла быть просто «техническая проблема» рисования! Просто случайность?

Как правило, рисунки и сновидения всегда имеют множество значений (глава 2 и пар. 7.2, экскурс 7: Символ), поэтому я могла полностью согласиться с г-жой Мусат, что в этих интерпретациях нет однозначности. Также я отметила, что рисунки являются, прежде всего, средством для самоисследования. Они скорее стимулируют к дальнейшим вопросам, но не дают однозначных ответов (пар. 7.5). Мы также пришли к согласию, что до сих пор что-то похожее происходило и в наших отношениях: мы осуществляли совместный поиск того, что «соответствовало действительности», и преимущественное право интерпретации было не у меня, а у пациентки. Затем я спросила ее (пар. 7.7.6), выражали ли сомнения, которые возникли сейчас перед нашим расставанием и перерывом в терапии, желание отойти назад, потребность в защите, которую она выражала своими вопросами, направленными на методику работы с рисунком. Да, возможно, так оно и было. Она заметила, что достигла предела того запроса в терапии, который себе разрешила. Это касалось, прежде всего, темы родительской семьи. Я сказала ей, что воспринимаю это как проявление выросшего между нами доверия, если она уже может говорить о возникающих сомнениях, и что, скорее всего, это шаг вперед с ее стороны. Ведь теперь она совсем иначе, чем прежде, могла говорить о конфликте между нами и могла разрешать возникающие сомнения не только наедине с самой собой, но и в моем присутствии.

1.Садальская Е. В. Перспективы развития кататимно-имагинативной психотерапии: от сновидений наяву к психодинамической образной психотерапии // Кататимно-имагинативная психотерапия как психодинамическая образная психотерапия: Сборник статей / Под ред. Е. В. Садальской. Вып. 1. М.: ИД «Атмосфера», 2008. С. 10–25; Малахова Н. В., Садальская Е. В. Основные положения имагинативной психодинамической психотерапии // Всероссийский конгресс «Отечественная психотерапия и психология: Становление, опыт и перспективы развития (к 85-летию отделения неврозов и психотерапии Национального центра психиатрии и неврологии им. В. М. Бехтерева)». 30–31 марта 2018 года. СПб., 2018. С. 121–122.

2.См., напр.: Операционализированная психодинамическая диагностика. Руководство по диагностике и планированию терапии. М.: Академический проект, 2017. – Прим. ред.

3.ЦТКО – центральная тема конфликтных отношений (CCRT, Luborsky, 1990. – Прим. ред.).

4.Район в Германии, находящийся в Федеральной земле Шлезвиг-Гольштейн.

5.В Германии существует возможность проводить отпуск в монастыре и на протяжении этого времени жить по традициям и обычаям монахов. – Прим. пер.

Bepul matn qismi tugad.