Kitobni o'qish: «Невроз и развитие личности»

© Перевод на русский язык, послесловие, оформление – издательство «Смысл», 1998, 2024.

* * *

Карен Хорни родилась в Германии, в Гамбурге, в 1885 году, училась в Берлинском университете, получила степень в области медицины в 1913 году. С 1914 по 1918 годы она изучала психиатрию в Берлине (Ланквице), а в 1918–1932 гг. преподавала в Берлинском психоаналитическом институте. Она принимала участие во многих международных конгрессах, в том числе в исторической дискуссии о любительском анализе под председательством Зигмунда Фрейда.

В 1932 г. К. Хорни переселилась в Соединенные Штаты. В течение двух лет была заместителем директора Психоаналитического института в Чикаго, а в 1934 г. переехала в Нью-Йорк, где преподавала в Нью-Йоркском психоаналитическом институте вплоть до 1941 г., когда она стала одним из основателей Ассоциации развития психоанализа и Американского института психоанализа.

В книге «Невроз и развитие личности» К. Хорни рассматривает невротический процесс как особую форму развития – антитезу здоровому развитию. Она раскрывает стадии этого процесса, описывая невротические претензии, тиранию внутренних диктатов, формы разрешения невротиком вызываемого конфликтом напряжения – доминирование, уступчивость, зависимость, покорность, а также психологические силы, помогающие и мешающие человеку в реализации его возможностей.

От автора

Я испытываю искреннюю благодарность к Хираму Хайдну за его внимательную помощь в организации материала этой книги, конструктивную критику в разъяснении определенных вопросов и за все остальные его активные и потребовавшие времени усилия.

В тексте даны ссылки на авторов, которым я чувствую себя обязанной; я хочу также выразить свою признательность д-ру Гарольду Келману за стимулирующее обсуждение некоторых вопросов, д-ру Айседоре Портной и д-ру Фредерику А. Вайсу за сделанные ими полезные замечания; я хотела бы также поблагодарить моего секретаря миссис Гертруду Ледерер за ее живой интерес и неутомимые усилия по подготовке рукописи.

Введение. Мораль эволюции

Невротический процесс является особой формой человеческого развития и – вследствие вызываемой им траты конструктивной энергии – особенно неудачной формой. Эта форма не просто качественно отлична от здорового человеческого развития, но, в большей степени, чем мы осознавали, противоположна ему во многих отношениях. При благоприятных условиях энергия человека направляется на реализацию его собственных возможностей. Такое развитие далеко от единообразия. В соответствии со своим специфическим темпераментом, способностями, наклонностями и условиями раннего детства и последующей жизни человек может стать мягче или тверже, осторожнее или доверчивее, более или менее уверенным в себе, более склонным к созерцанию или к действиям; он может развить свои способности и таланты. Но куда бы ни вел его собственный курс, он будет развивать именно присущие ему возможности.

Однако под влиянием внутреннего напряжения человек может оказаться отчужденным от своего реального Я. Тогда он обратит большую часть своей энергии на решение задачи превращения себя в абсолютное совершенство с помощью ригидной системы внутренних диктатов. Ничто кроме богоподобного совершенства не может соответствовать его идеализированному образу Я и тешить его гордость теми достоинствами, которые (как ему представляется) у него есть, могут быть или должны быть.

Это направление невротического развития (которое детально рассмотрено в этой книге) выводит наше внимание за пределы клинического и теоретического интереса к патологическим явлениям, потому что оно включает фундаментальную проблему морали – проблему желания, потребности и религиозного долга человека достичь совершенства. Ни один серьезный исследователь, изучающий развитие человека, не усомнится в нежелательности гордости или высокомерия, или потребности в совершенстве, когда гордость становится ведущим мотивом. Но существуют значительные расхождения во мнениях относительно желательности и необходимости системы внутреннего контроля для обеспечения нравственного поведения. Допустив, что эти внутренние диктаты оказывают сдерживающее влияние на спонтанность человека, не должны ли мы, в соответствии с христианским предписанием, стремиться к совершенству? Не будет ли рискованным, поистине губительным для моральной и социальной жизни человека отказ от таких диктатов?

Здесь не место для обсуждения многообразных путей, на которых на протяжении человеческой истории этот вопрос поднимали и отвечали на него, да я и не подготовлена к такому обсуждению. Я просто хочу обратить внимание на то, что одной из основных причин, от которых зависит ответ, является система наших представлений о природе человека.

Подходя широко, можно выделить три основные концепции роли морали, которые покоятся на различных интерпретациях сути человеческой природы. Никто, верящий, в любых вариантах, что человек по природе греховен или влеком примитивными инстинктами (Фрейд), не может отказаться от контроля и сдерживания. Тогда задача морали должна заключаться в укрощении или преодолении природы, а не в ее развитии.

Иной должна быть роль морали в глазах тех, кто верит, что человеческой природе присуще как нечто по сути своей «хорошее», так и нечто «плохое», греховное или деструктивное. Цель в этом случае будет концентрироваться на обеспечении конечной победы присущего человеку хорошего, которое очищают, направляют и поощряют такие элементы, как вера, разум, воля или благодать – в соответствии с конкретной доминирующей религиозной или этической концепцией. Здесь упор не делается исключительно на борьбу и подавление зла, так как имеется и позитивная программа. Однако позитивная программа покоится либо на какой-либо сверхъестественной силе, либо на требующем усилий идеале разума или воли, который сам предполагает использование запретительных и сдерживающих внутренних диктатов.

Наконец, проблема морали вновь выглядит иначе, если мы верим, что самому человеку присущи эволюционные конструктивные силы, которые побуждают его к реализации данных ему возможностей. Такое представление не означает, что человек по самой своей сути хорош – это предполагало бы заданные знания о том, что хорошо, а что плохо. Оно означает, что человек по своей собственной природе и добровольно стремится к самореализации, и что от такого стремления развивается его собственная система ценностей. Очевидно, он не может, например, развить полностью свои человеческие способности, если не доверяет самому себе, если он не активен и не продуктивен, если не устанавливает отношения с другими в духе взаимности. Очевидно, что он не может развиваться, если предается «темному самопоклонению» (Шелли) и, соответственно, объясняет все свои недостатки недостатками других. Он может развиваться в подлинном смысле только если он принимает на себя ответственность за себя.

Таким образом, мы приходим к морали эволюции, при которой критерий того, что мы культивируем или отрицаем в самих себе, содержится в вопросе: способствует ли конкретная установка или потребность способствующей личностному росту или мешающей? Как показывает частота неврозов, любые виды давления легко могут переключить нашу конструктивную энергию в неконструктивное или деструктивное русло. Но при такой убежденности в автономном стремлении к самореализации мы не нуждаемся ни во внутренней смирительной рубашке для сковывания нашей спонтанности, ни в кнуте внутренних диктатов для ведения нас к совершенству. При помощи таких дисциплинарных методов, несомненно, можно преуспеть в подавлении нежелательных факторов, но так же несомненно, что они вредны для нашего роста. Мы не нуждаемся в них, так как видим лучшую возможность для обращения с деструктивными силами в нас самих: действительное перерастание их. Путь к этой цели – вечное возрастание осознания и понимания самих себя. Познание себя – не самоцель, а средство освобождения сил спонтанного развития.

В этом смысле работа над собой становится не просто первичным моральным долгом, но в то же время, в самом реальном смысле, первичной моральной привилегией. В той степени, в какой мы всерьез воспринимаем наше развитие, она будет следствием нашего желания. И поскольку мы утрачиваем невротическую одержимость собой, становимся свободны для саморазвития, мы также освобождаем себя для любви и чувства заботы по отношению к другим людям. Мы хотим дать им возможность для беспрепятственного развития, когда они молоды, и помочь им любыми возможными способами найти и реализовать себя, когда они блокированы в своем развитии. Во всех случаях идеалом для себя и для других является освобождение и культивирование сил, которые ведут к самореализации.

Я надеюсь, что эта книга посредством более ясного описания мешающих нам факторов может по-своему помочь такому освобождению.

1. Поиск славы

Каковы бы ни были условия, в которых растет ребенок, если он не является умственно неполноценным, он выучится взаимодействовать с другими тем или иным способом и, возможно, приобретет некоторые умения. Но в нем заложены и возможности, которые он не может реализовать или развить путем научения.

Действительно, нельзя научить желудь вырастать в дуб, но если дан шанс, будут развиваться его внутренние потенции. Подобным же образом, человеческий индивидуум, получивший такой шанс, имеет тенденцию к развитию своих особых, человеческих способностей. Далее он будет развивать уникальные жизненные силы своего реального Я: ясность и глубину собственных чувств, мыслей, желаний, интересов; способность использовать собственные ресурсы, крепость своей силы воли; особые способности и таланты, которыми он может обладать; дар самовыражения и установления своих взаимоотношений с другими через спонтанные чувства. Все это даст ему возможность вовремя найти свою систему ценностей и свои жизненные цели. Одним словом, он будет развиваться, в основном без отклонений, в направлении самореализации. Именно поэтому я говорю здесь и на протяжении всей книги о реальном Я как общей для всех людей, хотя и уникальной для каждого, центральной внутренней силе, которая является глубинным источником развития¹.

Только сам индивид может развивать присущие ему возможности. Но, подобно любому другому живому организму, человеческий индивид нуждается в благоприятных условиях для своего развития «из желудя в дуб»; он нуждается в атмосфере теплоты, которая придаст ему ощущение внутренней безопасности и внутренней свободы, позволяющие иметь свои собственные чувства, мысли и выражать себя. Он нуждается в доброй воле других, не только ради помощи в удовлетворении многих его нужд, но и для руководства и поощрения, чтобы стать зрелым и реализовать себя. Ему также нужно здоровое взаимодействие с желаниями и волей других. Если он может таким образом расти в любви и взаимодействии с другими, он сможет расти и в соответствии со своим реальным Я.

Но множество неблагоприятных влияний могут не позволить ребенку расти в соответствии с его индивидуальными потребностями и возможностями. Такие неблагоприятные влияния слишком разнообразны, чтобы их здесь перечислять. В общем они сводятся к тому, что люди в его окружении слишком поглощены своими собственными неврозами, чтобы быть способными любить ребенка или даже просто видеть в нем ту уникальную индивидуальность, какой он является; их отношение к нему определяется их собственными невротическими потребностями и реакциями². Проще говоря, они могут быть доминирующими, чрезмерно покровительствующими, запугивающими, раздраженными, чересчур требовательными и снисходительными, непостоянными, пристрастными к другим братьям или сестрам, лицемерными, равнодушными и так далее. Это никогда не является результатом только одного фактора, а всегда – всего созвездия, которое оказывает неблагоприятное влияние на развитие ребенка.

В результате у ребенка не развивается чувство принадлежности, чувство «мы», а вместо этого возникают ощущения глубинной небезопасности и смутного беспокойства, для которых я использую термин базальная тревожность. Его ощущение изолированности и беспомощности в мире воспринимается им как потенциальная враждебность. Ограничивающее давление его базальной тревожности мешает ребенку устанавливать отношения через спонтанность своих реальных чувств и принуждает его искать способы взаимодействия с другими. Он должен (бессознательно) обращаться с ними такими способами, которые не пробуждают и не усиливают, а скорее облегчают его базальную тревожность. Особые установки, вытекающие из такой бессознательной стратегической необходимости, детерминированы как врожденным темпераментом ребенка, так и случайностями окружения. Говоря кратко, он может попытаться привязаться к наиболее могущественному человеку из своего окружения; может попытаться бунтовать и бороться; может попытаться не допускать других в свою внутреннюю жизнь и эмоционально отойти от них. В принципе, это означает, что он может двигаться по направлению к другим, против них или от них.

В здоровых человеческих взаимоотношениях эти направления движения не исключают друг друга. Способность хотеть привязанности и дарить ее или уступать; способность бороться и способность держаться особняком – это дополняющие друг друга способности, необходимые для хороших человеческих отношений. Но у ребенка, который из-за своей базальной тревожности чувствует себя стоящим на зыбкой почве, эти движения превращаются в ригидную крайность. Привязанность, например, превращается в прилипчивость, уступчивость становится податливостью. Подобно этому, его влечет к бунту или к тому, чтобы оставаться в стороне, безотносительно к его реальным чувствам и без учета уместности его установки в конкретной ситуации. Степень слепоты и ригидности в установках ребенка пропорциональна интенсивности базальной тревожности, таящейся в нем.

Поскольку в таких условиях ребенка влечет не только в одном из этих направлений, но во всех сразу, у него развиваются фундаментально противоречивые установки по отношению к другим. Три движения: к другим, против них и от них, следовательно, составляют конфликт, его базальный конфликт с другими. Ребенок пытается разрешить этот конфликт, превращая одну из этих тенденций в главенствующую, вырабатывая доминирующую установку уступчивости, агрессивности или равнодушия.

Эта первая попытка решения невротических конфликтов отнюдь не поверхностна. Напротив, она оказывает определяющее влияние на дальнейшее течение невротического развития. Это касается не только отношений к другим, но и неизбежно влечет за собой определенные изменения личности в целом. В соответствии с преобладающей тенденцией у ребенка развиваются потребности, чувствительность, барьеры и начатки моральных ценностей. Например, преимущественно подчиняющийся ребенок склонен не только подчиняться другим и опираться на них, но и старается быть неэгоистичным и хорошим. Подобным же образом агрессивный ребенок начинает ценить силу и способность терпеть и бороться.

Однако интегрирующее влияние этого первого решения не такое твердое и всеохватывающее, как в невротических решениях, которые будут рассмотрены далее. Например, у одной девочки преобладающими стали черты уступчивости. Они проявлялись в слепом восхищении определенными авторитетными фигурами, в тенденции угождать и умиротворять, в робости выражения своих собственных желаний и в спорадических попытках жертвовать. В возрасте восьми лет она, никому не говоря об этом, раскладывала некоторые свои игрушки на улице для того, чтобы их нашел какой-нибудь более бедный ребенок. В одиннадцать лет она своим детским способом искала мистической самоотдачи в молитве. В фантазиях ее наказывали учителя, которыми она была увлечена. Но к девятнадцати годам она столь же легко могла присоединиться к чужим планам отомстить какому-то из учителей; будучи обычно невинным ангелом, она время от времени становилась лидером бунтарских действий в школе. А разочаровавшись в священнике своей церкви, временно переключилась с внешней религиозности на цинизм.

Причины ослабления достигнутой интеграции, типичной иллюстрацией чего служит этот пример, лежат частично в незрелости развивающегося индивида, а частично – в том факте, что раннее решение нацелено главным образом на унификацию взаимоотношений с другими. Следовательно, здесь есть возможность, а по сути и потребность, более прочной интеграции.

Описанное развитие протекает отнюдь не единообразно. Особенности неблагоприятных окружающих условий в каждом случае отличны, как и возникающие особенности развития и его результаты. Однако всегда нарушается внутренняя сила и связность индивида, а следовательно, всегда налицо определенные витальные потребности в исправлении возникших нарушений. Как тесно они ни переплетены, мы можем выделить следующие аспекты.

Несмотря на ранние попытки разрешения конфликтов с другими, индивид все еще расщеплен и нуждается в более прочной и всесторонней интеграции.

По многим причинам у него не было возможности развить настоящую уверенность в себе: его внутреннюю силу истощили необходимость обороняться, его расщепленность, порожденное его ранним «решением» одностороннее развитие, сделавшее значительные области его личности недоступными для конструктивного использования. Отсюда его отчаянная нужда в уверенности в себе или ее заменителях.

Он не чувствует себя слабым в вакууме – он чувствует себя менее прочным, хуже снаряженным для жизни, чем другие. Если бы у него было чувство принадлежности, то его ощущение неполноценности по сравнению с другими не было бы такой серьезной помехой. Но живя в обществе конкуренции и чувствуя себя «внизу», изолированным и враждебно настроенным, он может только развивать в себе настоятельную потребность возвыситься над другими.

Еще более фундаментальным, чем эти факторы, оказывается начало его отчуждения от себя. Не только реальное Я испытывает помехи прямому развитию, но и потребность вырабатывать искусственные стратегии обращения с другими заставляет его отвергать свои подлинные чувства, желания и мысли. В той мере, в какой первостепенную значимость обретает безопасность, значение его сокровенных чувств и мыслей ослабевает – они, по сути, вынуждены умолкнуть и становятся неразличимыми. (Неважно, что он чувствует, если он в безопасности.) Таким образом, его чувства и желания перестают быть определяющими факторами, он, так сказать, больше не ведущий, а ведомый. Это расщепление в нем самом не только ослабляет его в целом, но и усиливает отчуждение, привносит элемент путаницы; он больше не знает, где он и «кто» он.

Начало отчуждения от себя оказывается более фундаментальным, потому из-за него другие нарушения преобретают опасную интенсивность. Мы можем яснее понять это, если представим, что происходило бы, если бы другие процессы протекали без отчуждения от жизненного центра Я. И в этом случае у человека были бы конфликты, но они не швыряли бы его из стороны в сторону; его уверенность в себе (которая, как указывает само слово, требует наличия себя, в котором человек уверен) подвергалась бы испытаниям, но не была бы лишена опоры, а нарушения его взаимоотношений с другими не означали бы полной утраты внутренней связи с ними. Следовательно, больше всего отчужденный от себя индивид нуждается – было бы абсурдно сказать в «заместителе» своего реального Я, потому что такой вещи нет, – в чем-то таком, что дало бы ему опору, вернуло чувство идентичности. Это могло бы поднять его в собственных глазах, и, несмотря на всю слабость его структуры, дать ему ощущение силы и значимости.

Если внутренние условия неизменны в силу благоприятных жизненных обстоятельств, он может обходиться без перечисленных потребностей. Остается только один путь, на котором он может удовлетворить их, причем одним махом – путь воображения. Постепенно воображение бессознательно приступает к работе и создает в сознании индивида идеализированный образ его самого. В этом образе он наделяет себя неограниченным могуществом, величайшими способностями; он становится героем, гением, сверхлюбовником, святым, богом.

Самоидеализация всегда влечет за собой общее самопрославление и, таким образом, придает индивиду очень нужное чувство значимости и превосходства над другими. Но это отнюдь не слепое самовосхваление. Каждый человек создает свой личный идеализированный образ из материалов собственных особых переживаний, собственных прежних фантазий, своих конкретных потребностей и присущих ему способностей. Если бы не личный характер образа, человек бы не достигал чувства идентичности и единства. Он идеализирует прежде всего свое особое «решение» базального конфликта: уступчивость становится добротой, любовью, святостью; агрессивность превращается в силу, лидерство, героизм, всемогущество; равнодушие делается мудростью, самодостаточностью, независимостью. То же, что – согласно его конкретному особому решению – выступает как недостатки или изъяны, всегда затеняется или ретушируется.

С противоположными тенденциями он может обходиться одним из трех различных способов. Так, они могут превозноситься в глубине души. Например, только в ходе анализа может обнаружиться, что агрессивный человек, которому любовь кажется непозволительной мягкостью, в своем идеализированном образе выступает не только рыцарем в сверкающих доспехах, но и великим любовником.

Во-вторых, помимо восхваления, противоположные тенденции могут подвергаться изоляции в душе человека, с тем чтобы больше не создавать беспокоящих конфликтов. Один пациент в своем воображении был благодетелем человечества, мудрецом, достигшим спокойного просветления, и человеком, который мог без колебаний убивать своих врагов. Эти аспекты – все осознаваемые – были для него не только непротиворечивыми, но и не конфликтующими. В литературе этот способ устранения конфликтов путем изолирования их был изображен Р.-Л. Стивенсоном в «Истории доктора Джекила и мистера Хайда».

Наконец, противоположные тенденции могут превозноситься как позитивные способности или достоинства, так что они превращаются в совместимые аспекты многогранной личности. Я уже приводила в другом месте пример³, в котором один одаренный человек превратил свои тенденции к уступчивости в христианские добродетели, свои агрессивные тенденции – в уникальную способность к политическому лидерству, а свое отстранение – в мудрость философа. Таким образом, эти три аспекта базального конфликта одновременно прославлялись и примирялись друг с другом. Он стал в своем воображении современным эквивалентом «универсального человека» эпохи Ренессанса.

В конце концов человек может прийти к идентификации себя с идеализированным, интегрированным образом. При этом образ не остается лишь лелеемой фантазией, но человек незаметно сам становится этим образом: идеализированный образ превращается в идеализированное Я. И это идеализированное Я становится для него более реальным, чем реальное Я, в основном не потому, что оно более привлекательно, а потому, что отвечает всем его насущным потребностям. Такое перемещение центра тяжести является полностью внутренним процессом; в человеке не происходит очевидного или заметного внешнего изменения. Изменение – в сердцевине его существования, в его ощущении себя. Это любопытный и исключительно человеческий процесс. Вряд ли коккер-спаниелю могло бы прийти в голову, что он «в действительности» ирландский сеттер. И переход в человеке может произойти только потому, что его реальное Я ранее сделалось неразличимым. В то время как здоровое течение этой – и любой – фазы развития является, как правило, движением к реальному Я, он теперь начинает определенно отказываться от него ради идеализированного Я. Последнее начинает рисовать ему, каким он является «реально» или потенциально, чем он мог или должен бы быть, это становится точкой зрения, с которой он смотрит на себя, меркой, которой он себя измеряет.

Самоидеализация в ее различных аспектах – это то, что я предлагаю называть всеобъемлющим невротическим решением – т. е. решением не только конкретного конфликта, но решением, которое неявно обещает удовлетворить все внутренние потребности, возникшие у индивида в данное время. Более того, оно обещает не только избавление от его болезненных и невыносимых чувств (поражения, тревоги, неполноценности и расщепленности), но вдобавок и крайне мистическое осуществление себя и своей жизни. Не удивительно, что когда он верит, что нашел такое решение, он цепляется за него изо всех сил. Не удивительно и что оно – используя психиатрический термин – становится компульсивным⁴. Постоянное наличие самоидеализации при неврозе является результатом постоянного наличия компульсивных потребностей, порождаемых склоняющим к неврозу окружением.

Мы можем рассматривать самоидеализацию с точки зрения двух главных ее преимуществ: как логичный результат предыдущего развития и начало нового. Она непременно имеет далеко идущее влияние на дальнейшее развитие, так как мало что может сравниться по своим последствиям с отказом от реального Я. Но главная причина ее революционного влияния лежит в другом. Энергия, влекущая к самореализации, переключается на цель актуализации идеализированного Я. Это переключение означает не больше и не меньше как изменение течения всей жизни и развития индивида.

В этой книге мы увидим разнообразные способы, которыми такое переключение направления оказывает формирующее влияние на личность. Его более непосредственным влиянием является предотвращение того, чтобы самоидеализация осталась чисто внутренним процессом, и вовлечение ее в весь круговорот жизни человека. Человек хочет – или скорее испытывает влечение – выразить себя. И теперь это означает, что он хочет выразить свое идеализированное Я, проявить его в действии. Оно постепенно проникает в его стремления, цели, образ жизни и взаимоотношения с другими. По этой причине самоидеализация неизбежно вырастает в более всеобъемлющее влечение, которое я предлагаю обозначить с помощью соответствующего его природе и характеристикам термина: поиск славы. Самоидеализация остается его ядерной частью. Другими его элементами, присутствующими всегда, хотя и с разной степенью силы и осознанности в каждом конкретном случае, являются потребность в совершенстве, невротическое честолюбие и потребность в мстительном триумфе.

Среди влечений к актуализации идеализированного Я самой радикальной является потребность в совершенстве. Ее цель не меньше чем трансформация всей личности в идеализированное Я. Подобно Пигмалиону в версии Бернарда Шоу, невротик стремится не только к ретушированию, но и к переплавке себя в совершенство особого вида, предписываемое специфическими чертами его идеализированного образа. Он пытается достичь этой цели с помощью сложной системы долженствований и табу. Так как этот процесс является и решающим, и сложным, мы отложим его рассмотрение до специальной главы⁵.

Самым очевидным и обращенным наружу среди элементов поиска славы является невротическое честолюбие, влечение к внешнему успеху. Хотя это стремление отличиться является разрастающимся и выступает как тенденция к достижению отличия во всем, обычно сильнее всего оно сказывается в тех делах, где отличиться для данного человека в данное время наиболее реально. Следовательно, содержание честолюбивых устремлений вполне может меняться несколько раз в течение жизни. В школе человек может испытывать непереносимый позор, получая не самые лучшие оценки в классе. Позднее его может так же компульсивно влечь к тому, чтобы иметь больше всего свиданий с самыми соблазнительными девушками. И вновь, еще позже, он может быть одержим стремлением делать как можно больше денег или стать наиболее выдающимся в политике. Такие изменения легко порождают определенный самообман. Человек, когда-то фанатически полный решимости быть величайшим героем спорта или героем войны, может в другой период столь же твердо решить быть величайшим святым. Он может верить затем, что он «утратил» свое честолюбие. Или он может решить, что достижение отличий в спорте или войне было не тем, чего он «на самом деле» хотел. Таким образом, ему, возможно, и не удастся осознать, что он все так же плывет на лодке честолюбия, просто изменил курс. Конечно, надо детально проанализировать, что заставило его изменить курс в конкретный момент. Я подчеркиваю эти изменения потому, что они указывают на тот факт, что людям в когтях честолюбия почти неважно содержание того, что они делают. Важно само по себе достижение отличия. Если не распознать этой закономерности, многие изменения будут непонятными.

Для целей данного обсуждения конкретная область деятельности, к успеху в которой толкает специфическое честолюбие, не так уже важна. Черты остаются теми же, стоит ли вопрос о том, чтобы быть лидером в религиозной общине или самым ярким собеседником, иметь высочайшую репутацию в качестве музыканта или исследователя или играть «роль» в обществе, написать лучшую книгу или быть лучше всех одетым. Картина, однако, очень варьирует в соответствии с природой желанного успеха. Грубо говоря, она может больше иметь отношение к власти (прямой власти, власти за троном, влиянию, манипулированию) или к престижу (репутации, бурным приветствиям, популярности, восхищению, особому вниманию).

Эти честолюбивые влечения являются самыми реалистичными из обширных экспансивных влечений. По крайней мере охваченные ими люди прикладывают реальные усилия для достижения превосходства. Эти влечения кажутся более реалистичными и потому, что при достаточной удаче их обладатели могут действительно приобретать желанные привлекательность, почести, влияние. Но, с другой стороны, когда они получают больше денег, больше отличий, больше власти, они также приходят к ощущению всей бесполезности этой гонки. Она больше не обеспечивает спокойствия духа, внутренней безопасности и радости жизни. Внутреннее неблагополучие, для устранения которого они начали погоню за призраком славы, оказывается все так же велико, как и ранее. Поскольку это не случайность, произошедшая с тем или иным человеком, а то, что неизбежно должно произойти, можно определенно сказать, что вся погоня за успехом по сути нереалистична.

Так как мы живем в мире конкуренции, эти замечания могут звучать странно и казаться не от мира сего. Во всех нас столь глубоко укоренилось стремление обогнать соседа и быть лучше него, что мы воспринимаем эти тенденции как «естественные». Но тот факт, что компульсивные влечения к успеху возникают только в мире конкуренции, ничуть не делает их менее невротичными. Даже в подобном мире существует много людей, для которых другие ценности – такие, как развитие человека – важнее, чем достижение превосходства над другими.

И последний элемент в поиске славы, более деструктивный, чем другие, – влечение к мстительному триумфу. Оно может быть тесно связано с влечением к актуальному достижению и успеху, но, если это и так, его ведущая цель – посрамить других или нанести им поражение самим своим успехом либо достичь власти путем возвышения для причинения им страданий, в основном унижений. С другой стороны, влечение к достижению отличия может трансформироваться в фантазии, а потребность в мстительном триумфе – проявляться главным образом в часто непреодолимых, в основном бессознательных импульсах заблокировать, перехитрить или победить других в личных взаимоотношениях. Я называю это влечение «мстительным», потому что его движущая сила вырастает из импульсов отомстить за унизительные страдания в детстве, импульсов, которые поощряются в ходе последующего невротического развития. Эти последние добавления, возможно, ответственны за то, что потребность в мстительном триумфе в конце концов становится постоянной составляющей поиска славы. Как ее сила, так и осознание ее человеком в значительной степени варьируют. Большинство людей либо совершенно не осознают эту потребность, либо замечают ее только в мимолетные мгновения. Однако иногда она откровенно раскрывается и тогда становится лишь чуть замаскированной движущей пружиной жизни. Среди исторических фигур недавнего времени Гитлер – яркий пример человека, прошедшего через унижения и отдавшего всю свою жизнь фанатичному стремлению к триумфу над все возрастающими массами людей. В его случае хорошо различимы порочные круги, постоянно усиливающие эту потребность. Один из них вырастает из того, что он мог думать только в категориях триумфа и поражения. Таким образом, страх поражения делал вечно необходимым дальнейший триумф. Более того, ощущение величия, возрастая с каждой победой, делало все более непереносимым, что кто-либо из людей, или даже какая-либо нация, не признает его величия.

Многие случаи подобны этому, хотя в меньших масштабах. Упомянем только один пример из современной литературы – «Человек, который следил за проходящим поездом» Ж. Сименона. Мы видим добросовестного клерка, подчиненного в домашней жизни и на работе, явно никогда не думающего ни о чем, кроме выполнения своих обязанностей. Вследствие раскрытия обманных махинаций босса, приведших к банкротству фирмы, рушится его шкала ценностей. Разваливается искусственное разделение между высшими существами, которым все позволено, и низшими вроде него самого, которым дозволена лишь узкая тропа правильного поведения. Он понимает, что тоже может быть «великим» и «свободным». Он может иметь любовницу, даже саму обаятельную любовницу босса, и его гордость так раздувается, что когда он действительно подходит к той и она отвергает его, он душит ее. Разыскиваемый полицией, он временами испытывает страх, но его главное побуждение – триумфально нанести поражение полиции. Это движет им даже в попытке самоубийства.

Гораздо чаще влечение к мстительному триумфу скрыто. Действительно, вследствие своей деструктивной природы это наиболее скрытый элемент в поиске славы. Может быть, будет заметно лишь неистовое честолюбие. Только при анализе мы можем видеть, что влекущая сила, стоящая за ним, – потребность наносить поражение и унижать других, возвышаясь над ними. Менее вредная потребность в превосходстве может, так сказать, поглощать более деструктивное компульсивное влечение. Это дает возможность человеку реализовывать свою потребность и при этом чувствовать себя праведником.

Конечно, важно распознать специфические черты индивидуальных наклонностей, вовлеченных в поиск славы, так как всегда существует специфическая их констелляция, которая должна быть проанализирована. Но мы не сможем понять ни природу, ни влияние этих наклонностей, если не рассмотрим их как часть связного целого. Альфред Адлер был первым психоаналитиком, который увидел этот всеобъемлющий феномен и обратил внимание на его значение в неврозе⁶.

Есть различные серьезные доказательства того, что поиск славы – всеобъемлющее и связное целое. Прежде всего, вышеописанные отдельные наклонности постоянно существуют вместе у одного человека. Конечно, тот или иной элемент может настолько преобладать, что заставляет нас говорить, скажем, о честолюбивом человеке или о мечтателе. Но это не означает, что доминирование одного элемента указывает на отсутствие других. У честолюбивого человека будет и грандиозный образ себя; мечтатель будет желать реального господства, даже несмотря на то, что этот последний фактор может быть виден только в том, как его гордость задевают успехи других⁷.

К тому же все вовлеченные индивидуальные компоненты так тесно связаны, что преобладающая наклонность может меняться в течение жизни данного человека. Он может перейти от мечтаний о славе к мечтаниям о том, чтобы быть совершенным отцом и предпринимателем, а потом – чтобы быть величайшим любовником всех времен.

Наконец, у всех у них есть нечто общее – две общие черты, вытекающие из происхождения и функций целого феномена: их компульсивная природа и воображаемый характер. Я уже говорила о них, но важно иметь более полную и сжатую их картину.

Их компульсивная природа вырастает из того, что самоидеализация (и весь поиск славы, развившийся как ее последствие) является невротическим решением. Когда мы называем влечение компульсивным, мы имеем в виду его противоположность спонтанным желаниям и стремлениям. Последние являются выражением реального Я; первые детерминированы внутренними необходимостями невротической структуры. Человек должен выполнять их независимо от своих реальных желаний, чувств и интересов, чтобы не навлекать на себя тревогу, не ощущать того, что его разрывают на части конфликты, не чувствовать себя отвергаемым другими и т. д. Другими словами, различие между спонтанным и компульсивным – это различие между «Я хочу» и «Я должен для того, чтобы избежать какой-то опасности». Хотя человек может осознанно переживать свое честолюбие или свои стандарты совершенства как то, чего он хочет достичь, реально его влечет к их достижению. Потребность в славе держит его в своих когтях. Так как сам он не осознает разницы между тем, чтобы желать, и тем, чтобы быть влекомым, мы должны установить критерии различия между этими двумя вещами. Наиболее существенным критерием является то, что его влечет по дороге к славе с абсолютным пренебрежением к нему самому, к его основным интересам. (Я, например, помню честолюбивую десятилетнюю девочку, которая считала, что лучше ослепнуть, чем не быть первой в классе.) У нас есть основание задаться вопросом, не больше ли человеческих жизней – буквально и фигурально – было принесено на алтарь славы, чем отдано по любой другой причине. Джон Габриэль Боркман умер, когда усомнился в адекватности и возможности реализации своей грандиозной миссии. Здесь в картину включается поистине трагический элемент. Если мы жертвуем собой по причине, которую мы, как и большинство здоровых людей, можем реалистично считать конструктивной с точки зрения ее ценности для людей, это, безусловно, трагично, но осмысленно. Если мы растрачиваем наши жизни по неизвестным нам причинам, порабощенные призраком славы, это приобретает очертания безутешной трагической потери – тем большей, чем более потенциально ценными являются эти жизни.

Другой критерий компульсивной природы влечения к славе – как и любого иного компульсивного влечения – его огульность. Так как реальная заинтересованность человека в деле не имеет значения, он должен быть центром внимания, должен быть самым привлекательным, самым умным, самым оригинальным – требует того ситуация или нет, может он или нет с данными его качествами быть первым. Он должен выходить победителем в любых спорах, независимо от того, где истина. В этом случае его мышление противоположно мышлению Сократа: «…так как, конечно, мы сейчас не состязаемся для того, чтобы одержала победу моя или ваша точка зрения, я полагаю, что мы оба должны бороться за истину»⁸. Компульсивность потребности невротика в огульном превосходстве делает его безразличным к истине, касается ли это его, других или фактов.

Более того, как любое другое компульсивное влечение, поиск славы обладает качеством ненасытности. Человек должен действовать, пока его влекут неведомые (ему) силы. Возможна вспышка восторга от удачного выполнения какой-то работы, от завоевания победы, от любого знака признания или восхищения, но это лишь ненадолго. Успех едва ли может переживаться как таковой, или, по крайней мере, должен вскоре вслед за тем уступить место подавленности, страху. В любом случае неумолимая гонка за растущим престижем, деньгами, женщинами, победами и завоеваниями продолжается с едва ли возможным достижением какого-либо удовлетворения или передышки.

Наконец, компульсивная природа влечения видна в реакциях на его фрустрацию. Чем больше субъективная важность влечения, тем более настоятельной является потребность достичь цели и, следовательно, тем интенсивней реакции на фрустрацию. Это один из способов определения интенсивности влечения. Хотя это и не всегда очевидно, но поиск славы – самое сильное влечение. Его можно сравнить с дьявольской одержимостью, чем-то вроде монстра, поглощающего своего создателя. Такими же тяжелыми могут быть и реакции на фрустрацию, прежде всего боязнь позора, с которой для многих людей связана мысль о неудаче. Реакции паники, депрессии, отчаяния, гнева на себя и на других в ответ на то, что представляется «неудачей», часты и совершенно непропорциональны важности события. Фобия падения с высоты – частое выражение страха падения с высоты иллюзорного величия. Рассмотрим сон пациента со страхом высоты. Он приснился пациенту в то время, когда тот начал сомневаться в своем прежде несомненном превосходстве. Во сне он находился на вершине горы, ему грозило падение, и он отчаянно цеплялся за гребень пика. «Я не могу подняться никуда выше, чем нахожусь, – сказал он, – поэтому все, что я должен делать, – это удерживаться здесь». Сознательно он имел в виду свой социальный статус, но в глубинном смысле это «я не могу подняться никуда выше» содержало истину о его иллюзиях относительно себя. Он не мог подняться выше, иначе чем имея (в его представлении) божественное всемогущество и космическое значение.

Вторая черта, присущая всем элементам поиска славы – большая и своеобразная роль, которую играет в них воображение. Оно служит средством в процессе самоидеализации. Но это настолько решающий фактор, что весь поиск славы обязательно пронизан элементами фантазии. Неважно, насколько человек гордится своей реалистичностью, неважно, насколько действительно реалистично его движение к успеху, триумфу, совершенству, – его воображение сопровождает его и заставляет принимать мираж за реальность. Просто нельзя быть нереалистичным относительно себя и оставаться реалистичным в других отношениях. Когда странник в пустыне под действием усталости и жажды видит мираж, он может делать реальные усилия, чтобы достичь его, но мираж – слава, – который должен прекратить его страдания, сам является продуктом его воображения. В действительности воображение также пронизывает все психические и духовные функции здорового человека. Когда мы чувствуем печаль и радость друга, ощущать это позволяет нам наше воображение. Когда мы желаем, надеемся, боимся, верим, планируем, – это тоже наше воображение, показывающее нам наши возможности. Но воображение может быть продуктивным и непродуктивным: оно может приближать нас к истине о нас (и часто так делает в снах) или удалять нас от нее. Оно может обогащать или обеднять наш актуальный опыт. И эти различия резко разделяют невротическое и здоровое воображение.

Думая о грандиозных планах, развиваемых столь многими невротиками, или о фантастической природе их самопрославления и претензий, мы испытываем искушение поверить, что они больше других одарены великолепным талантом воображения, который по этой самой причине легче сбивает их с пути. Мой опыт не подтверждает этого. Наследственность у невротиков бывает различной, как и у более здоровых людей. Но я не нахожу доказательств того, что невротик сам по себе, по своей природе, обладает более богатым воображением, чем другие.

Это представление является ложным, хотя и основанным на точных наблюдениях умозаключением. Воображение действительно играет при неврозах большую роль. Однако за это ответственны не конституциональные, а функциональные факторы. Воображение действует так же, как и у здорового человека, но вдобавок оно принимает на себя функции, которыми в норме не обладает. Оно включается в обслуживание невротических потребностей. Это особенно ясно в случае поиска славы, который, как мы знаем, побуждается влиянием могущественных потребностей. В психиатрической литературе искажение реальности воображением известно как «пристрастное мышление» (принятие желаемого за действительное). Это уже устоявшееся выражение, и тем не менее оно неправильно. Оно слишком узко: точный термин должен был бы включать в себя не только мышление, но также «пристрастное» наблюдение, убеждение и, особенно, чувство. Более того, мышление – или чувство – детерминируется не нашими желаниями, а нашими потребностями. И именно влияние этих потребностей придает воображению те упорство и силу, которыми оно обладает при неврозах, что делает его плодовитым – и неконструктивным.

Роль, которую воображение играет в поиске славы, можно прямо и безошибочно сравнить с грезами. У подростков они могут иметь откровенно грандиозный характер. Примером служит учащийся колледжа, который, будучи робким и замкнутым, грезит, что является величайшим спортсменом, или гением, или Дон Жуаном. В более позднем возрасте встречаются люди типа мадам Бовари, которые почти постоянно предаются грезам о романтических переживаниях, мистическом совершенстве или таинственной святости. Иногда это принимает форму воображаемых разговоров, служащих произведению впечатления на других или же их посрамлению. Другие, более сложные по структуре грезы касаются позорных или благородных страданий как следствие жестокости и унижения. Часто грезы проявляются не как подробные сюжеты, а скорее как фантастическое сопровождение повседневной рутины. Занимаясь с детьми, играя на пианино или причесываясь, женщина может, например, одновременно воображать себя исключительно нежной матерью, вдохновенной пианисткой или соблазнительной красавицей из кинофильма. В некоторых случаях такие грезы ясно показывают, что человек может, подобно Уолтеру Митти, постоянно жить в двух мирах. В то же время у других людей, столь же озабоченных поиском славы, грезы бывают настолько редки и неразвиты, что они могут со всей субъективной искренностью утверждать, что у них нет воображаемой жизни. Едва ли нужно говорить, что они ошибаются. Даже если они только беспокоятся о возможных неудачах, которые их могут постичь, в конечном счете именно воображение создает образ неприятных последствий.

Но грезы, хотя они бывают важны и эвристичны, – не самый болезненный продукт воображения, поскольку человек в основном осознает тот факт, что он грезит, то есть воображает то, что не происходило и вряд ли произойдет так, как он это переживает в своих фантазиях. По крайней мере, ему не слишком сложно осознать наличие и нереалистичный характер грез. Более вредное действие воображения касается таких всесторонних искажений реальности, которых он не осознает. Идеализированное Я не завершается полностью в простом акте творения: однажды порожденное, оно нуждается в постоянном внимании. Для его актуализации человек должен прилагать постоянные усилия, фальсифицируя реальность. Он должен претворить свои потребности в достоинства и в более чем оправданные страдания, а свои намерения быть честным или внимательным превратить в факт честности или внимательности. Блестящие идеи, которые у него возникают над листом бумаги, делают его уже великим ученым. Его возможности превращаются в действительные достижения. Знание «правильных» моральных ценностей делает его добродетельным человеком, часто прямо каким-то гением нравственности. И, конечно, его воображение должно сверхурочно работать, чтобы перевести все ставящие это под сомнение доказательства в их противоположность⁹.

Воображение также содействует изменению убеждений невротика. Ему надо верить, что другие замечательны или порочны; и вот они выстроены в шеренги доброжелательных или опасных людей. Воображение меняет также чувства. Человек нуждается в том, чтобы ощущать свою неуязвимость – и его воображение, оказывается, обладает достаточной силой, чтобы вычеркнуть из жизни боль и страдания. Ему надо испытывать глубокие чувства – доверие, симпатию, любовь, страдание, и его чувства симпатии, страдания и т. д. преувеличиваются им.

Восприятие искажений внутренней и внешней реальности, причиной которых может быть воображение на службе поиска славы, ставит нас перед нелегким вопросом. Где кончается полет воображения невротика? В конце концов он не теряет полностью свое чувство реальности; где же тогда проходит пограничная линия, отделяющая его от психотика? Если в отношении воображения и существует какая-то пограничная линия, она, безусловно, расплывчата. Мы можем только сказать, что психотики склонны рассматривать процесс в их сознании исключительно как единственную реальность, которая ими учитывается, в то время как невротик – по каким бы то ни было причинам – сохраняет интерес к внешнему миру и своему месту в нем и, следовательно, определенную грубую ориентацию в нем¹⁰. Тем не менее, хотя он и может в достаточной мере оставаться на земле для того, чтобы функционировать без явных нарушений, нет предела для высот, на которые может воспарить его воображение. Действительно, самая поразительная черта поиска славы состоит в том, что он уходит в фантастику, в область неограниченных возможностей.

У всех влечений к славе есть общая черта – стремление к приобретению больших знаний, мудрости, добродетелей или могущества, чем дано человеку; все они стремятся к абсолюту, беспредельности и бесконечности. Ничто меньшее, нежели абсолютное бесстрашие, мастерство или святость, ни в коей мере не устроит невротика, одержимого влечением к славе. Он, следовательно, является антитезой истинно религиозного человека. Для последнего только Бог может все; версия же невротика – нет ничего невозможного для меня. Его сила воли должна быть нечеловеческой, его разум – непогрешимым, его предусмотрительность – не иметь изъянов, его знание – быть всеобъемлющим. Возникает тема договора с дьяволом, которая пройдет через всю эту книгу. Невротик – это Фауст, не удовлетворенный знанием многого; он должен знать все.

Воспарение к безграничному определяется силой потребностей, стоящих за влечением к славе. Потребности в абсолютном и предельном настолько сильны, что попирают ограничения, обычно предохраняющие наше воображение от ухода от реальности. Для здорового функционирования человек нуждается в видении возможностей, перспективы беспредельности и в осознании ограничений, необходимостей и конкретности. Если мышление и чувства человека прежде всего сосредоточены на безграничном и перспективе беспредельности, он теряет свое чувство конкретного, чувство «здесь и теперь». Он утрачивает свою способность жить в данный момент. Он больше не способен подчиняться необходимостям в себе, «тому, что может быть названо его пределом». Он теряет из виду то, что действительно необходимо для достижения чего-то. «Каждой малейшей возможности все же потребовалось бы какое-то время, чтобы стать действительностью». Его мышление может стать слишком абстрактным. Его знание может стать «разновидностью бесчеловечного знания, для производства которого человеческое Я растрачивается почти так же, как попусту губили людей ради строительства пирамид». Его эмоции по отношению к другим людям могут превратиться в пар «абстрактной сентиментальности по отношению к человечеству». С другой стороны, если человек не видит далее узкого горизонта конкретности, необходимости, определенности, он становится «недалеким и мелочным». Вопрос стоит не или-или, а и-и, если говорить о развитии. Признание ограничений, законов и необходимостей предохраняет от улетания в беспредельность и от простого «барахтанья в возможностях»¹¹.

В поиске славы ограничители воображения не срабатывают. Это не означает общей неспособности видеть необходимость и следовать ей. Особое направление в дальнейшем невротическом развитии может заставлять многих людей чувствовать себя безопаснее, ограничивая себя в жизни, а затем они могут рассматривать возможность ухода в фантазии уже как опасность, которой надо избегать. Они могут закрыть свой разум для всего, что видится им фантастическим, быть нерасположенными к абстрактному мышлению и сверхтревожно цепляться за видимое, осязаемое, конкретное или непосредственно полезное. Но хотя сознательное отношение к этим вещам меняется, каждый невротик в глубине души не хочет признать ограничений в том, чего он ожидает от себя, и верит, что этого можно достичь. Его потребность актуализировать свой идеализированный образ настолько императивна, что он должен оттолкнуть ограничители как неуместные или несуществующие.

Чем больше овладевает им иррациональное воображение, тем с большей вероятностью его должно попросту ужасать все, что реально, определенно, конкретно или окончательно. Он склонен питать отвращение ко времени, потому что это что-то определенное; к деньгам, потому что они конкретны; к смерти, потому что она окончательна. Но он может также не выносить определенность желания или мнения. В качестве иллюстрации приведу пример пациентки, которая лелеяла мысль о том, чтобы быть блуждающим огоньком, танцующим в луче лунного света; она могла прийти в ужас, поглядев в зеркало – не потому, что видела возможное несовершенство, а потому, что это заставляло ее осознавать, что она обладает определенными очертаниями, вещественна, «привязана к конкретной телесной форме». Это заставляло ее чувствовать себя птицей с прибитыми к доске крыльями. И как только эти чувства вплывали в сознание, она мгновенно испытывала желание разбить зеркало.

Конечно, развитие не всегда достигает такой крайности. Но каждый невротик, даже если поверхностно он может сойти за здорового, не расположен сверяться с фактами, когда дело доходит до его особых иллюзий относительно самого себя. И он должен быть таким, иначе иллюзии могут разрушиться. Отношения к внешним законам и правилам разнятся, но он всегда склонен отрицать действующие в нем самом законы, отказывается видеть неизбежность причины и следствия в психологических вопросах, или вытекание одного фактора из другого, или усиление одного другим.

Существует бесконечное число способов игнорировать факты, которые невротик предпочитает не видеть. Он забыл; это не считается; это случайно; это было из-за обстоятельств или потому, что другие его спровоцировали; он ничего не мог сделать, потому что это «естественно». Подобно бухгалтеру-мошеннику он идет на все, чтобы завести двойной счет; но, в отличие от него, он приписывает себе только достоинства и отрицает недостатки. Я еще не видела пациента, у которого откровенный бунт против реальности, как это выражено у Гарвея («Я двадцать лет боролся с реальностью и наконец преодолел ее»), не задевал бы знакомую струну. Или, вновь цитирую классическое выражение пациента: «Если бы не реальность, у меня все было бы совсем хорошо».

Остается внести ясность в различия между поиском славы и здоровыми человеческими стремлениями. На поверхности они могут выглядеть обманчиво похожими – настолько, что различия кажутся только в степени. Это выглядит так, как если бы невротик был просто более честолюбивым, более озабоченным властью, престижем или успехом, чем здоровый человек, как если бы его моральные стандарты были просто выше или ригиднее, чем обычно, как если бы он просто был более высокого мнения о себе или считал бы себя более значительным, чем обычно считают люди. И, действительно, кто отважится провести тонкую линию и сказать: «Вот где кончается здоровый и начинается невротик»?

Сходства между здоровыми стремлениями и невротическими влечениями существуют, потому что они имеют общие корни в специфических человеческих возможностях. Благодаря своим психическим способностям человек обладает даром выходить за свои пределы. В противоположность другим животным он может воображать и планировать. Многими путями он может постепенно расширять свои возможности и, как показывает история, реально так и происходило. То же самое верно и для жизни отдельного индивида. Не существует жестко фиксированных границ того, что он может развить, что он может создать. Учитывая эти факты, кажется неизбежным, что человеку точно не известны его пределы, и, следовательно, он легко ставит либо слишком низкие, либо слишком высокие цели. Эта неопределенность является той основой, без которой, видимо, не мог бы развиться поиск славы.

Основное различие между здоровыми стремлениями и невротическими влечениями к славе лежит в их побудительных силах. Здоровые стремления вырастают из присущей человеческим существам наклонности развивать данные им возможности. Вера в присущую человеку потребность развиваться всегда была фундаментальным принципом, на котором основан наш теоретический и терапевтический подход¹². И эта вера крепла с новым опытом. Единственное изменение коснулось уточнения формулировки. Теперь я бы сказала (как указано на первых страницах этой книги), что жизненные силы реального Я побуждают его к самореализации.

С другой стороны, поиск славы происходит из потребности актуализировать идеализированное Я. Отличие является фундаментальным, потому что все остальные различия вытекают из него. Так как собственно самоидеализация является невротическим решением и как таковая компульсивна по характеру, все вытекающие из нее влечения также по необходимости являются компульсивными. Так как невротик, пока он придерживается своих иллюзий относительно себя, не может признать ограничений, поиск славы направлен в беспредельность. Так как главная цель – достижение славы, человек перестает интересоваться процессом ученья, работы или приобретения шаг за шагом и склонен презирать этот процесс. Он не хочет лезть в гору, он хочет быть на вершине. Следовательно, он теряет ощущение того, что значит эволюция и развитие, даже если он может говорить о них. Так как, наконец, сотворение идеализированного Я возможно только ценой правды о себе, его актуализация требует дальнейшего искажения истины, которому с готовностью прислуживает воображение. Таким образом, человек в большей или меньшей степени утрачивает в этом процессе интерес к истине, утрачивает ощущение того, что – правда, а что – нет. Эта потеря, наряду с другими, затрудняет различение подлинных чувств, убеждений, стремлений и их искусственных эквивалентов (бессознательное притворство) в себе и других. Акцент с «быть» смещается на «казаться».

Итак, различие между здоровыми стремлениями и невротическими влечениями к славе – это различие между спонтанностью и компульсивностью, между признанием и отрицанием ограничений, между чувством эволюции и фиксацией на видении главного конечного продукта, между сущим и кажущимся, правдой и фантазией. Таким образом, это различие не тождественно различию между относительно здоровым и невротичным человеком. Первый может не быть полностью вовлечен в воплощение своего реального Я, а второго не полностью влечет к актуализации его идеализированного Я. Тенденция к самореализации действует и в невротике; мы в терапии не могли бы ничем помочь развитию пациента, если бы в нем не было этого стремления. Но, хотя различия между здоровым и невротиком в этом отношении являются просто различиями в степени, различие между подлинным стремлением и компульсивным влечением, несмотря на поверхностное сходство, есть различие качественное, а не количественное¹³.

По-моему, самый уместный символ невротического процесса, порожденного поиском славы, – истории о договоре с дьяволом. Дьявол, или другое олицетворение зла, искушает запутавшегося в духовных или материальных проблемах человека предложением беспредельного могущества. Но могущество тот может получить только на условиях продажи своей души или попадания в ад. Искушение может прийти к любому духовно богатому или бедному ибо оно взывает к двум могущественным желаниям: страстному желанию беспредельного и желанию легкого достижения. Согласно религиозным преданиям, величайшие духовные лидеры человечества, Будда и Христос, прошли через такое искушение. И, благодаря тому, что они имели в себе твердую основу, они распознали это искушение и смогли его отвергнуть. Более того, условия, поставленные в договоре, адекватны цене, которая должна платиться при невротическом развитии. Говоря этим символическим языком, легкий путь к беспредельной славе является также неизбежно путем к внутреннему аду презрения к себе и самоистязания. Вставая на этот путь, человек действительно теряет свою душу – свое реальное Я.

2. Невротические претензии

Невротик в поиске славы сбивается с пути в область фантастического, беспредельного, безграничных возможностей. По всей внешней видимости он может вести «нормальную» жизнь в качестве члена своей семьи и сообщества, делать свою работу и участвовать в развлечениях. Не осознавая этого или, по крайней мере, не осознавая степени этого, он живет в двух мирах – в мире своей потаенной личной жизни и в мире жизни официальной. И они не совпадают; приведем еще раз фразу пациента, цитированную в предыдущей главе: «Жизнь ужасна, она так полна реальности!»

Независимо от того, насколько невротик расположен сверяться с фактами, реальность неизбежно навязывает себя двумя путями. Человек может быть высокоодаренным, но во всем существенном он все же подобен любому другому – с общими человеческими ограничениями и значительными индивидуальными сложностями впридачу. Его актуальное существование не совпадает с его богоподобным образом. А окружающая его действительность не относится к нему так, как если бы находила его богоподобным. Для него час также состоит только из шестидесяти минут; он должен стоять в очереди, как любой другой; таксист или босс могут обращаться с ним так, как будто он простой смертный.

Оскорбления, претерпеваемые им, хорошо символизирует небольшой инцидент, который одна пациентка припомнила из своего детства. Ей было три года, и она грезила о том, что она сказочная королева, когда дядя поднял ее и шутливо сказал: «Вот тебе и на, ну и грязная же у тебя мордаха!» Она навсегда запомнила свои негодование и гнев. Подобным же образом такой человек почти постоянно сталкивается с озадачивающими и болезненными несоответствиями. Что он с этим делает? Как он их объясняет, как реагирует на них или пытается от них отделаться? Поскольку его личное возвеличивание ему слишком необходимо, он не может не заключить, что что-то неправильно в окружающем мире. Мир должен быть другим. И потому вместо того, чтобы пытаться преодолеть свои иллюзии, человек предъявляет претензии к внешнему миру. Он претендует на то, чтобы другие или судьба относились к нему в соответствии с его грандиозными представлениями о себе. Каждый должен обслуживать его иллюзии. Все, что не так, несправедливо. Он имеет право на лучшее.

Невротик чувствует, что имеет право на особое внимание, предупредительность, уважение со стороны других. Эти претензии на уважение достаточно понятны и иногда достаточно оправданны. Но они лишь часть более всеобъемлющей претензии на то, что должны удовлетворяться или должным образом уважаться все его потребности, вырастающие из его подавленных чувств, страхов, конфликтов и решений. Более того, что бы он ни чувствовал, ни думал и ни делал, – все это не может иметь никаких отрицательных последствий. В действительности это означает претензию на то, что психические законы не могут быть применены к нему. Следовательно, он не нуждается в осознании – или, во всяком случае, в изменении – своих трудностей. Стало быть, он больше ничего не должен делать со своими проблемами; это другие должны следить за тем, чтобы его не беспокоить.

Первым из современных аналитиков эти потаенные претензии невротика увидел немецкий психоаналитик Харальд Шульц-Хенке¹⁴. Он назвал их Riesenansprьche (гигантские претензии) и приписал им решающую роль в неврозе. Хотя я разделяю его мнение об их важности, моя собственная концепция во многом отличается от его. Я не думаю, что термин «гигантские» удачен. Он вводит в заблуждение, потому что предполагает, что претензии всегда чрезмерны по содержанию. Верно, что во многих случаях они не только чрезмерны, но прямо фантастичны; однако другие кажутся вполне разумными. И сосредоточение на непомерности требований затрудняет обнаружение в себе и в других тех требований, которые выглядят разумными.

Возьмем, например, бизнесмена, раздраженного тем, что поезд не отходит в удобное для него время. Друг, знающий, что на карту не поставлено ничего важного, может указать ему, что он в действительности слишком требователен. Наш бизнесмен ответил бы новой вспышкой негодования. Друг не знает, о чем говорит. Он занятой человек, и разумно ожидать, чтобы поезд уходил в разумное время.

Конечно, его желание разумно. Кто бы не хотел, чтобы поезд шел по удобному для него расписанию? Но мы не претендуем на это. Это подводит нас к сути явления: желание или потребность, сами по себе вполне понятные, превращаются в претензию. Неудовлетворение ее, далее, ощущается как несправедливая фрустрация, как обида, относительно которой мы вправе испытывать негодование.

Различие между потребностью и претензией очерчено ясно. Тем не менее, если психологические механизмы привели к превращению одного в другое, невротик не только не осознает различия, но на самом деле и не склонен видеть его. Он говорит о понятном или естественном желании, когда реально имеет в виду претензию, и он представляет, что имеет право на многие вещи, относительно которых капля здравого мышления могла бы подсказать ему, что это совсем не обязательно так. Я думаю, например, о некоторых пациентах, яростно негодующих, когда они получают вызов в полицию за парковку машины во втором ряду. Конечно, желание «проскочить» вполне понятно. Дело не в том, знают или не знают они, что нарушили закон. Но доказывают (если вообще это делают), что другие «проскакивают» и, следовательно, несправедливо, что именно они должны быть пойманы.

По этим причинам кажется целесообразным говорить просто об иррациональных или невротических претензиях. Это невротические потребности, которые человек невольно превратил в претензии. И они иррациональны, ибо предполагают право, привилегию, которых в действительности не существует. Другими словами, они чрезмерны уже самим фактом выдвижения их как претензий вместо того, чтобы распознавать их просто как невротические потребности. Специфическое содержание затаенных претензий варьирует в деталях в соответствии с конкретной структурой невроза. Однако, говоря обобщенно, пациенту представляется, что он имеет право на все, что для него важно, на удовлетворение всех его конкретных невротических потребностей.

Говоря о требующем человеке, мы обычно имеем в виду требования, предъявляемые другим людям. И человеческие взаимоотношения действительно составляют одну из важных областей, в которых возникают невротические претензии. Но мы значительно недооцениваем диапазон претензий, если ограничиваем их этим. Они так же точно адресуются и созданным человеком институтам, и даже, более того, самой жизни.

В области человеческих взаимоотношений всеобъемлющие претензии достаточно хорошо выражались пациентом, который во внешнем поведении был довольно робким и замкнутым. Не зная того, он страдал от растущей инертности и был довольно заторможенным в использовании собственных ресурсов. «Мир должен быть у меня на службе, – говорил он, – и я не должен хлопотать».

Столь же всеобъемлющую претензию таила женщина, которая в глубине души боялась сомнений. Она чувствовала за собой право на удовлетворение всех своих потребностей. «Немыслимо, – сказала она, – чтобы мужчина, от которого я хочу, чтобы он полюбил меня, не сделал этого». В ее случае претензия имела обратную сторону. Так как для нее было бы немыслимым поражением, если бы желание не было удовлетворено, она наложила ограничение на большинство желаний, чтобы не рисковать «потерпеть неудачу».

Люди, чья потребность состоит в том, чтобы быть всегда правыми, считают себя вправе никогда не подвергаться критике, сомнениям или недоверию. Те, кто одержим жаждой власти, ощущают право на слепое повиновение других. Те, для кого жизнь стала игрой, в которой они ловко манипулируют другими людьми, чувствуют, что вправе дурачить всех и, с другой стороны, никогда самим не быть одураченными. Те, кто боится лицом к лицу столкнуться со своими конфликтами, ощущают право на то, чтобы «проскочить», «обойти» свои проблемы. Человек, агрессивно эксплуатирующий и запугивающий людей, чтобы ему позволили что-то переложить на них, будет сетовать на несправедливость, если те настаивают на равноправной сделке. Высокомерный, мстительный человек, которого тянет оскорблять других и который при этом нуждается в их признании, считает, что имеет право на «неприкосновенность». Как бы он ни поступал по отношению к другим, он вправе претендовать на то, чтобы никто не возражал против его действий. Другим вариантом этой претензии является претензия на «понимание». Неважно, насколько мрачным и раздражительным является человек, он претендует на понимание. Человек, для которого «любовь» – всеобъемлющее решение, превращает свою потребность в претензию на исключительную и безусловную преданность себе. Отстраненный человек, по-видимому, довольно нетребовательный, настаивает на одном: чтобы ему не надоедали. Он чувствует, что ничего не хочет от других и, следовательно, считает себя вправе настаивать, чтобы его оставили в покое, независимо от того, что поставлено на карту. «Чтобы не надоедали» обычно подразумевает быть освобожденным от критики, ожиданий и усилий, даже если эти усилия в его интересах.

Вероятно, этих примеров невротических претензий, проявляющихся в личных отношениях, достаточно. В более безличных ситуациях, или по отношению к институтам, превалируют претензии с негативным содержанием. Польза от законов и правил считается само собой разумеющейся, но их же находят несправедливыми, когда они становятся невыгодными.

Я до сих пор благодарна случаю, происшедшему во время прошлой войны, потому что он открыл мне глаза на мои затаенные бессознательные претензии и, одновременно, на претензии других. Когда я возвращалась из поездки в Мехико, я была снята с рейса в г. Корпус Кристи; место потребовалось обладателю приоритетных прав. Хотя я считала это правило совершенно справедливым в принципе, я заметила, что яростно вознегодовала, когда его применили ко мне. Меня очень раздражала перспектива трехдневной поездки до Нью-Йорка на поезде. Кульминацией расстройства была утешительная мысль, что, может быть, это особая забота Провидения, так как что-то может случиться с самолетом.

В этом месте я вдруг увидела всю смехотворность своих реакций. И, начав обдумывать их, я обнаружила претензии, во-первых, на то, чтобы быть исключением, во-вторых, на особую заботу со стороны Провидения. С этого момента мое отношение в целом к поездке на поезде изменилось. Сидеть день и ночь в переполненном вагоне не стало более удобным, но я уже не чувствовала себя утомленной и даже начала получать удовольствие от поездки.

Я уверена, что каждый легко может умножить и расширить этот опыт наблюдения за собой и другими. Сложности, испытываемые многими людьми в соблюдении правил уличного движения – в качестве пешеходов и водителей, – часто являются результатом бессознательного протеста против них. Они не должны подчиняться этим правилам. Другие негодуют на «наглость» банка, напомнившего им, что их счет превышен. Опять же, многие страхи перед экзаменами или неспособность подготовиться к ним вырастают из претензии на освобождение. Подобно этому, негодование при виде плохого представления может вытекать из ощущения права на первоклассное развлечение.

Эта претензия на то, чтобы быть исключением, имеет отношение и к законам природы, психическим или физическим. Удивительно, насколько ограниченными могут становиться умные в других отношениях пациенты, когда речь идет о том, чтобы увидеть связь причины и результата в психологических вопросах. Я имею в виду довольно самоочевидные связи вроде таких: если мы хотим чего-нибудь достичь, мы должны вкладывать в это усилия; если мы хотим стать независимыми, мы должны стремиться к принятию ответственности за себя. Или: до тех пор, пока мы высокомерны, мы будем уязвимы. Или: пока мы не полюбим себя, мы не можем поверить, что нас любят другие, и неизбежно должны быть подозрительны к любым проявлениям любви. Пациенты, которым преподносятся такие причинно-следственные связи, могут начать спорить, доводы их становятся расплывчатыми и уклончивыми.

Многие факторы участвуют в формировании этой своеобразной ограниченности¹⁵. В первую очередь мы должны осознать, что охватывание таких причинно-следственных связей означает столкновение пациента лицом к лицу с необходимостью внутренних изменений. Конечно, всегда трудно изменить любой невротический фактор. Но к тому же, как мы уже видели, у многих пациентов есть интенсивное бессознательное отвращение к тому, что они могут быть объектом какой бы то ни было необходимости. Простые слова «правила», «необходимость» или «ограничения» могут заставить их содрогнуться – если они вообще способны понять их. В их личном мире для них все возможно. Следовательно, признание любой необходимости применительно к себе реально выталкивало бы их из собственного возвышенного мира в действительность, где они оказывались бы объектами тех же законов природы, что и любой другой человек. И именно эта потребность устранить необходимость из своей жизни превращается в претензию. При анализе это проявляется в ощущении своего права быть выше необходимости изменений. Таким образом, они бессознательно отказываются видеть, что должны изменить установки в самих себе, если хотят стать независимыми, менее уязвимыми или способными поверить в то, что любимы.

Самыми потрясающими являются некоторые тайные претензии к жизни в целом. Любые сомнения относительно иррационального характера претензий в этой области обязательно исчезают. Естественно, ощущение человеком своего богоподобия было бы разрушено столкновением лицом к лицу с фактом, что для него жизнь тоже конечна и непрочна, что судьба может в любой момент ударить его несчастным случаем, несчастьем, болезнью или смертью – и взорвать его ощущение всемогущества. Потому что (повторим древнюю истину) с этим мы мало что можем поделать. Мы можем избежать определенного риска смерти и можем в наше время защититься от финансовых потерь, связанных со смертью; но мы не можем избежать смерти. Будучи не в состоянии соприкоснуться с непрочностью жизни, невротик развивает претензии на неприкосновенность, или на то, что он является помазанником Божьим, или что счастье всегда на его стороне, или на легкую жизнь без страданий.

В противоположность претензиям, действующим в человеческих взаимоотношениях, претензии к жизни в целом не могут эффективно отстаиваться. Невротик с такими претензиями может делать только две вещи. Он может в уме отрицать, что с ним что-либо может случиться. В этом случае он склонен быть неосторожным: выходить, температуря, в холодную погоду, не принимать мер против возможных инфекций или вступать без предосторожностей в половые сношения. Он будет жить так, словно никогда не состарится и не умрет. Следовательно, если его поразит какое-то несчастье, это, естественно, явится сокрушительным переживанием и может ввергнуть его в панику. Хотя событие может быть незначительным, оно разобьет его горделивую уверенность в своей неприкосновенности. Он может обратиться в другую крайность и стать сверхосторожным по отношению к жизни. Но это не будет означать, что он отказался от своих претензий. Это скорее будет свидетельством того, что он не хочет вновь подвергать себя осознанию собственной ограниченности.

Другие установки по отношению к жизни и судьбе оказываются более ощутимыми, пока мы не узнаем стоящих за ними претензий. Многие пациенты прямо или косвенно выражают чувство несправедливости того, что они страдают из-за тех или иных своих сложностей. Говоря о своих друзьях, они будут указывать, что несмотря на то, что некто тоже является невротиком, он более спокоен в социальных ситуациях, пользуется большим успехом у женщин; другой более агрессивен или более полно наслаждается жизнью. Такие повороты при всей их тщетности кажутся понятными. В конце концов, каждый страдает от своих личных трудностей и, следовательно, предпочел бы не иметь тех конкретных сложностей, которые его беспокоят. Но реакция пациента на пребывание вместе с кем-то из этих вызывающих зависть людей указывает на более серьезный процесс. Он может вдруг проявить холодность или уныние. Рассматривая такие реакции, мы обнаруживаем, что источником беспокойства служит ригидная претензия на то, что он вообще не должен иметь никаких проблем. Он имеет право быть обеспеченным лучше, чем кто-либо еще. Более того, он имеет право не только на жизнь, лишенную личных проблем, но и на преимущества тех, кого он знает лично или, скажем, по экрану: право быть таким же скромным и умным, как Чарли Чаплин, таким же человечным и отважным, как Спенсер Трейси, таким же энергичным и мужественным, как Кларк Гейбл. Претензия на то, что я не должен быть собой, слишком иррациональна, чтобы проявляться как таковая. Она выступает в форме обидчивой зависти к любому, кто лучше обеспечен или более счастлив в своем развитии; в подражании им или обожании их; в адресованной психоаналитику претензии признать за ним все его желаемые, часто противоречивые, достоинства.

Эта претензия на обладание высшими достоинствами влечет за собой травматические последствия. Она не только порождает постоянно тлеющие зависть и недовольство, но и создает реальную помеху психоаналитической работе. Если несправедливо, что у пациента есть те или иные невротические сложности, то, несомненно, несправедливо и ожидать от него работы над своими проблемами. Напротив, он считает, что имеет право на освобождение от своих сложностей без прохождения через мучительный процесс изменений.

Этот обзор разновидностей невротических претензий неполон. Так как каждая невротическая потребность может превращаться в претензию, нам пришлось бы обсуждать каждую отдельную претензию, чтобы дать их исчерпывающую картину. Но даже краткий обзор дает понимание их своеобразной природы. Теперь мы постараемся более ясно определить их общие черты.

Начнем с того, что они нереалистичны в двух отношениях. Человек утверждает право, существующее только в его голове, и уделяет (если вообще уделяет) незначительное внимание тому, возможно ли удовлетворение его претензий. Это ясно видно в откровенно фантастических претензиях на избавление от болезни, старости и смерти. Но это столь же верно и для других случаев. Женщина, считающая, что имеет право на то, чтобы все ее приглашения принимались, обижается на отклонение приглашения кем бы то ни было, независимо от того, насколько существенны причины отказа. Ученый, считающий, что все ему должно легко даваться, негодует на труд, который надо вложить в статью или эксперимент, независимо от того, насколько необходим такой труд, и часто вопреки осознанию того, что это не может быть сделано без усердного труда. Алкоголик, чувствующий, что имеет право на то, чтобы каждый помогал ему материально, считает несправедливым, если помощь не предоставляется немедленно и с радостью, неважно, в состоянии ли другие сделать это.

Эта иллюстрация косвенно указывает на вторую черту невротических претензий – их эгоцентричность. Она часто настолько вопиюща, что поражает наблюдателя как «наивность» и напоминает ему подобные установки у избалованного ребенка. Это впечатление придает вес теоретическим выводам, что все эти претензии – просто черты «инфантильного» характера у людей, которым (по крайней мере, по этой шкале) не удалось вырасти. На самом деле это утверждение ложно. Маленький ребенок тоже эгоцентричен, но только потому, что у него еще не развилось чувство связанности с другими. Он просто не знает, что у других есть собственные потребности, а также ограничения – такие, как потребность матери спать или отсутствие у нее денег для покупки игрушки. Эгоцентричность невротика строится на совершенно иной и гораздо более сложной основе. Он занят собой, потому что его влекут собственные психологические потребности, разрывают собственные конфликты, и он вынужден цепляться за свои своеобразные решения. Здесь, таким образом, два различных феномена, которые лишь выглядят похожими. Отсюда следует, что терапевтически абсолютно бесполезно говорить пациенту об инфантильности его претензий (факт, который психоаналитик может ему продемонстрировать лучшим образом) – это в лучшем случае заставит его задуматься. Без большой дальнейшей работы это ничего не изменит.

Но довольно об этом различии. Эгоцентричность невротических претензий можно показать на примере моих собственных обнаружившихся переживаний; приоритеты в военное время справедливы, но мои собственные потребности должны иметь абсолютный приоритет. Если невротик чувствует себя больным или хочет, чтобы нечто было сделано, все должны бросать все остальное и спешить ему на помощь. Вежливое заявление психоаналитика, что у него нет времени для консультации, просто попадает к глухому или часто встречает гневный или оскорбительный ответ. Если пациенту нужно, то время должно быть. Чем меньше невротик связан с окружающим его миром, тем меньше он осознает других и их чувства. Как однажды сказал пациент, демонстрировавший в то время высокомерное презрение к реальности: «Я свободная комета, мчащаяся в космосе. Это означает, что реально только то, чего хочу я, – другие с их потребностями нереальны».

Третья черта претензий невротика состоит в его ожидании, что все достанется ему без приложения им адекватных усилий. Он не признает, что если он одинок, то может позвонить куда-то; нет, кто-то должен позвонить ему. Простая мысль, что он должен меньше есть, если хочет сбросить вес, часто наталкивается на сильное внутреннее сопротивление; он просто продолжает есть по-прежнему, считая при этом несправедливым, что не выглядит стройным. Другой может претендовать на то, чтобы получить почетную работу, лучшее положение, большее жалованье, не прилагая никаких усилий заслужить это и – более того – не прося об этом. Он даже не обязан иметь ясного собственного мнения о том, чего он хочет. Он должен быть лишь в состоянии отказываться или принимать что-либо.

Часто пациент самыми правдоподобными и трогательными словами может выражать то, как сильно он хочет быть счастливым. Но спустя какое-то время его семья или друзья осознают, что сделать его счастливым крайне трудно. Поэтому они могут сказать ему, что в нем должна быть какая-то причина, мешающая ему достигнуть счастья. Тогда он может пойти к психоаналитику.

Аналитик оценит желание пациентом счастья как хороший мотив для обращения. Но он также спросит себя, почему пациент при всем своем желании счастья несчастлив. У него есть многие вещи, которые доставили бы удовлетворение большинству людей: приятный дом, милая жена, финансовая обеспеченность. Но достаточного удовлетворения он не получает: у него нет какого-либо сильного интереса. В этой картине присутствует большая доля пассивности и снисходительности к себе. В самой первой беседе психоаналитика поражает, что пациент говорит не о своих трудностях, а скорее в какой-то противоречивой манере представляет схему желаний. Следующий час подтверждает первые впечатления. Инертность пациента в аналитическом процессе оказывается первой помехой. Таким образом, картина проясняется. Перед ним человек, связанный по рукам и ногам, не способный использовать собственные ресурсы и наполненный до краев упорными претензиями, что к нему должно прийти все хорошее в жизни, включая душевное удовлетворение.

Другой пример, иллюстрирующий претензии на помощь без усилий, проливает дальнейший свет на их природу. Пациент, вынужденный прервать психоанализ на неделю, был расстроен проблемой, проявившейся на предыдущей психоаналитической сессии. Он выразил желание разрешить ее до перерыва – совершенно законное желание. Поэтому я усердно старалась добраться до корней конкретной проблемы. Спустя какое-то время я заметила, однако, что с его стороны было совсем мало встречных усилий. Это выглядело так, словно я должна тащить его. Шло время, и я ощутила возрастающее раздражение с его стороны. На мой прямой вопрос он подтвердил, что, конечно, он раздражен; он не хочет остаться со своей проблемой на целую неделю, а я еще не сказала ничего, чтобы продвинуть ее. Я обратила внимание на то, что его желание вполне разумно, но что оно явно превратилось в претензию, которая не имеет смысла. Сможем мы приблизиться к решению конкретной проблемы или нет, будет зависеть от того, насколько она доступна в данный момент и насколько продуктивными можем быть он и я. И, что касается его, должно быть что-то, что мешает ему прилагать усилия к достижению цели. После долгих обсуждений, которые я здесь опускаю, он все еще был не в состоянии видеть истинность того, что я сказала. Но его раздражение исчезло; исчезли также его иррациональные претензии и ощущение безотлагательности. И он добавил один объясняющий фактор: он почувствовал, что это я вызвала проблему, так что я и должна исправить ее. В чем, по его мнению, я была ответственна за нее? Он не имел в виду, что я сделала ошибку, просто в предыдущий час он осознал, что еще не преодолел свою мстительность, которую он едва-едва начал воспринимать. В действительности в этот раз он хотел избавиться даже не от нее, а только от определенных, сопровождающих ее неудобств. Так как я не оправдала его претензию на немедленное освобождение от этого, он почувствовал, что вправе выдвинуть мстительные претензии для возмездия. Этим объяснением он обнажил корни своих претензий: его внутренний отказ принять ответственность за самого себя и потребность, чтобы кто-то другой – в данном случае психоаналитик – принял всю ответственность и исправил все для него. А эта потребность также превратилась в претензию.

Этот пример указывает на четвертую черту невротических претензий: они могут быть мстительны по природе. Человек может чувствовать себя обиженным и настаивать на возмездии. Такие случаи сами по себе давно известны. Это имеет место при травматическом неврозе, определенных параноидных состояниях. Существует много описаний этой черты в художественной литературе, среди них – Шейлок, требующий свой фунт мяса, и Гедда Габлер, предъявляющая претензии на роскошь в тот самый момент, когда она узнает о возможности того, что ее муж не получит профессорства, на которое они надеялись.

Вопрос, который я хочу здесь поднять, заключается в том, являются ли мстительные требования частым, если не постоянным элементом в невротических претензиях. Естественно, осознание их человеком очень различно. В случае Шейлока они сознательны; в примере с гневом пациента на меня они были на пороге осознания; в большинстве других примеров они неосознанны. По моему опыту я сомневаюсь в их повсеместности. Но я нахожу, что они встречаются так часто, что я взяла за правило искать их. Как я упомянула в контексте потребности в мстительном триумфе, довольно велико число случаев в основном скрытой мстительности, которую мы обнаруживаем в большинстве неврозов. Элементы мстительности определенно присутствуют, когда претензии выдвинуты со ссылкой на прошлую фрустрацию или страдание; когда они предъявлены в воинственной манере; когда удовлетворение претензий переживается как триумф, а их фрустрация – как поражение.

Насколько люди осознают свои претензии? Чем больше взгляд человека на себя и окружающий его мир детерминирован его воображением, тем в большей мере он и его жизнь в целом просто таковы, какими ему требуется их видеть. В его сознании нет места для видения того, что у него есть какие-либо потребности или какие-либо претензии, и даже простое упоминание возможности наличия у него претензий может быть для него оскорбительным. Люди просто не заставляют его ждать. С ним просто не происходит несчастных случаев, и он никогда не состарится. Погода всегда хорошая, когда он идет на экскурсию. Все действительно происходит так, как он хочет, и ему действительно все удается.

Другие невротики кажутся осознающими свои претензии, так как они явно и открыто требуют для себя особых привилегий. Но то, что очевидно для наблюдателя, может не быть очевидным для самого человека. То, что видит наблюдатель, и то, что чувствует наблюдаемый, – это две вещи, которые нужно четко разделять. Человек, агрессивно отстаивающий свои претензии, может в основном осознавать определенные проявления и следствия своих претензий – такие, как нетерпеливость или нетерпимость к несогласию. Он может осознавать, что не любит просить о чем-либо или благодарить. Однако это осознание отличается от сознания ощущаемого им права на то, чтобы другие делали то, что он хочет. Он может осознавать, что временами бывает опрометчив, но часто он будет выдавать свою опрометчивость за уверенность в себе или отвагу. Он может, например, оставить достаточно хорошую работу, не имея никаких конкретных перспектив на другую, и рассматривать такой шаг как выражение уверенности в себе. Это может быть действительно так, но здесь может присутствовать и опрометчивость, вытекающая из ощущения своего права на везение и удачу на своей стороне. Он может знать, что в каком-то скрытом тайнике своей души он слепо верит, что, скажем, никогда не умрет. Но даже это еще не будет осознанием ощущения своего права на то, чтобы быть выше биологических ограничений.

В других примерах претензии скрыты как от таящего их человека, так и от неопытного наблюдателя. Последний тогда будет соглашаться с любыми причинами, названными как оправдание выдвинутых требований. Обычно он поступает так не столько из-за психологического невежества, сколько из-за собственных невротических причин. Он, например, может иногда находить неудобным, что его жена или любовница предъявляет права на его время, но его тщеславию льстит мысль, что он ей необходим. Или, скажем, женщину могут отличать претензии, основанные на ее беспомощности и страданиях. Сама она будет просто ощущать свои потребности. Сознательно она может быть даже сверхосторожной в том, чтобы не навязываться другим. Однако эти другие могут либо желать играть роль защитника и помощника, либо вследствие собственных тайных причин чувствовать себя «виноватыми», если они не отвечают ожиданиям этой женщины.

Однако даже если человек осознает, что имеет определенные претензии, он никогда не осознает, что его претензии неоправданны или иррациональны. Действительно, любое сомнение в их адекватности означало бы первый шаг к их подрыву. Следовательно, пока они являются для него жизненно важными, невротик должен в уме облечь их в непроницаемый футляр для того, чтобы сделать их полностью законными. Он должен чувствовать себя абсолютно убежденным в их законности и справедливости. Пациент в психоанализе идет на все, чтобы доказать, что он ожидает только то, что приходит к нему. Напротив, для лечения важно распознать и существование особой претензии, и природу ее обоснования. Так как претензии держатся и рушатся вместе с основой, на которой они стоят, эта основа сама становится стратегической позицией. Если, например, человек чувствует, что имеет право на все виды услуг на основании своих заслуг, он должен невольно так преувеличивать эти заслуги, чтобы чувствовать себя оскорбленным праведником, если услуги не оказываются.

Для оправдания претензий часто используются культурные особенности. Потому что я женщина – потому что я мужчина – потому что я твоя мать – потому что я твой работодатель… Поскольку ни одна из причин, служащих для придания претензиям благовидности или обоснования реально не дает права человеку на выдвинутые требования, их важность должна преувеличиваться. Например, в этой стране нет жесткой культурной нормы, согласно которой мытье посуды оскорбляло бы мужское достоинство. Поэтому, если имеет место претензия на освобождение от грязной работы, должно раздуваться достоинство мужчины или кормильца.

Всегда присутствующей базой является идея превосходства. Общий знаменатель на этой шкале таков: так как я нечто особенное, я имею право на… В такой прямой форме это в основном проявляется бессознательно. Но человек может и делать акцент на особой важности своего времени, своей работы, своих планов, на своей постоянной правоте.

Те, кто считают, что «любовь» решает все и дает право на все, должны преувеличивать глубину или ценность любви – не путем сознательного притворства, а действительно испытывая большую любовь, чем есть. Необходимость преувеличивать часто влечет последствия, которые могут способствовать созданию порочного круга. Это особенно верно для претензий, основанных на беспомощности и страданиях. Многие люди, например, чувствуют себя слишком робкими для наведения справок по телефону. Если выдвигается претензия на то, чтобы кто-то другой наводил за него справки, тревожный человек ощущает свои преграды большими, чем они есть на деле, и делает все для того, чтобы утвердиться в них. Если женщина чувствует себя слишком подавленной или беспомощной, чтобы вести домашнее хозяйство, она будет заставлять себя испытывать чувство большей беспомощности или подавленности, чем есть, – и в результате будет действительно больше страдать.

Однако не следует торопиться с выводом, что окружающим не следует мириться с невротическими претензиями. Как согласие, так и отказ могут ухудшить ситуацию, ибо в обоих случаях претензии могут стать еще более настойчивыми. Отказ обычно помогает только тогда, когда невротик начал или начинает принимать ответственность за себя.

Возможно, наиболее интересным основанием для претензий является основание «справедливости». Потому что я верю в Бога, или потому, что я всегда работал, или потому, что я всегда был хорошим гражданином, справедливо, чтобы со мной не случилось ничего плохого и все было по-моему. Житейские блага должны быть следствием доброты или набожности. Свидетельства того, что поощрение не обязательно следует за добродетелью, отбрасываются. Если эту тенденцию раскрыть пациенту, он обычно будет указывать на то, что его чувство справедливости распространяется и на других, что он так же негодует, если несправедливость совершается по отношению к другим. В определенной степени это верно, но это только означает, что его собственная потребность обосновывать свои претензии справедливостью генерализовалась в «философию».

Более того, акцент на справедливости имеет обратную сторону, состоящую в том, чтобы делать других людей ответственными за любые постигающие их несчастья. Прилагает ли человек эту обратную сторону к себе, зависит от степени сознания им своей правоты. Если он в этом ригиден, он будет – по крайней мере, сознательно – переживать каждое свое несчастье как несправедливость, но он будет склонен легче применять закон «карающей справедливости» к другим: возможно, ставший безработным человек «на самом деле» и не хотел работать; возможно, каким-то образом евреи сами ответственны за то, что их преследуют.

В более личных вопросах такой человек считает, что имеет право получить что-то в обмен за то, что он дает. Это могло бы быть правильным, если бы не два фактора, ускользающих от его внимания. В его представлении его собственные положительные ценности обретают преувеличенные масштабы (например, к ним причисляются и хорошие намерения); в то же время он игнорирует сложности, которые сам вносит во взаимоотношения. И, вдобавок, положенные на весы ценности часто неравны. Так, пациент психоаналитика может поместить на свою чашу весов намерение сотрудничать, желание избавиться от беспокоящих симптомов, свой приход и регулярную оплату. На чаше весов психоаналитика находится его обязанность вылечить пациента. К несчастью, две чаши весов не уравновешены. Пациент может выздороветь, только если он хочет и в состоянии работать над собой и меняться. Так что, если благие намерения пациента не сочетаются с эффективными усилиями, ничего значимого не произойдет. Нарушения будут повторяться, и пациент с растущим раздражением будет чувствовать себя обманутым, он будет предъявлять свой счет в виде упреков или жалоб и чувствовать совершенно справедливым свое растущее недоверие к психоаналитику.

Чрезмерный акцент на справедливости может быть, хотя и не обязательно, маскировкой мстительности. Когда претензии выдвигаются в основном на почве «сделки» с жизнью, обычно подчеркиваются собственные заслуги. Чем более ярко выражены мстительные претензии, тем больше подчеркиваются нанесенные повреждения. Здесь также нанесенное повреждение должно преувеличиваться, переживание его культивироваться, пока оно не примет столь преувеличенные размеры, что «жертва» будет чувствовать себя вправе потребовать любой ответной жертвы или наложить любое наказание.

Так как претензии являются решающими для поддержания невроза, важно, конечно, утвердить их. Это относится только к претензиям, адресованным людям, так как у судьбы и у жизни есть способы высмеивания любой адресованной им претензии. Мы будем возвращаться к этому вопросу по нескольким поводам. Здесь достаточно сказать, что в целом способы, которыми невротик старается заставить других согласиться на его требования, тесно связаны с основанием этих требований. Коротко говоря, он может попытаться произвести впечатление на других своей важностью; он может угождать, очаровывать, обещать; он может обязывать других и пытаться получить выгоду, обращаясь к их чувству справедливости или вины; он может, подчеркивая свое страдание, обратиться к жалости или чувству вины; он может, подчеркивая любовь к другим, апеллировать к их жажде любви и к их тщеславию; он может запугивать раздражительностью и угрюмостью. Мстительный человек, который может губить других ненасытными претензиями, старается обвинениями, причиняющими страдание, принудить этих других к уступчивости.

Учитывая всю энергию, вложенную в обоснование и отстаивание претензий, мы ожидаем сильные реакции на их фрустрацию. Существует скрытая тенденция страха, но превалирующей реакцией является гнев или даже ярость. Это гнев особого вида. Так как субъективно претензии ощущаются как честные и справедливые, фрустрация переживается как нечестная и несправедливая. Последующий гнев, следовательно, имеет характер праведного негодования. Другими словами, человек чувствует себя не только разгневанным, но и правым в том, что разгневан, – чувство, которое энергично защищается в ходе психоанализа.

Прежде чем углубиться в различные способы выражения этого негодования, я хочу предпринять краткое отступление в теорию – в частности, в выдвинутую Джоном Доллардом и другими теорию, что мы реагируем враждебностью на любую фрустрацию; что фактически, по существу, враждебность и является реакцией на фрустрацию¹⁶. В действительности довольно простые наблюдения показывают, что это утверждение неверно. Напротив, удивительны масштабы фрустрации, которую человек может вынести без враждебности. Враждебность возникает, только если фрустрация является несправедливой или если на основании невротических претензий она ощущается как несправедливая. И тогда она несет особую печать негодования или оскорбленного чувства. Таким образом, происшедшая неудача или повреждение оказываются преувеличенными иногда до смехотворных размеров. Если человек чувствует себя оскорбленным другим человеком, тот вдруг становится ненадежным, противным, жестоким, презренным – т. е. это негодование радикально влияет на оценку других. Здесь лежит один из источников невротической подозрительности. Здесь также причина, и важная, того, почему многие невротичные люди столь нестабильны в своих оценках других людей, и почему они так легко переходят от положительного, дружелюбного отношения к тотальному осуждению.

Если предельно упростить, острая реакция гнева или даже ярости может принять одно из трех течений. Она может по какой-либо причине быть подавлена и затем – подобно любой подавленной враждебности – проявиться в психосоматических симптомах: усталости, мигрени, боли в желудке и так далее. С другой стороны, она может быть свободно выражена или, по меньшей мере, полностью прочувствована. В этом случае, чем меньше в действительности оправдан гнев, тем больше человек должен будет преувеличивать неправильно сделанное; затем будут ненамеренно сформулированы аргументы против обидчика, выглядящие логически правильными. Чем более открыто мстительным является по какой-либо причине человек, тем более он будет склонен мстить. Чем он более открыто высокомерен, тем увереннее он будет в том, что такая месть вытекает из требования справедливости. Третьей формой реакции является погружение в страдание и жалость к себе. Так, человек чувствует себя крайне задетым или оскорбленным и может стать подавленным. Он переживает: «Как они могли так со мной поступить!» В таких случаях страдание становится средством выражения укора.

Эти реакции легче наблюдать у других, чем у себя, по той простой причине, что убежденность в правоте тормозит исследование самого себя. Однако в наших реальных интересах исследовать наши собственные реакции, когда мы становимся озабочены совершенной по отношению к нам несправедливостью, или начинаем обдумывать ненавистные качества кого-либо, или испытываем импульс отомстить другим. Следовательно, мы должны рассмотреть вопрос, находится ли наша реакция в сколько-нибудь разумной пропорции с совершенной несправедливостью. И если при честной проверке мы обнаружим диспропорцию, мы должны искать скрытые претензии. При условии, что мы желаем и можем отказаться от каких-то из своих потребностей ради особых прерогатив, и при условии, что нам известны особые формы, которые может принять наша враждебность, не слишком сложно распознать острую реакцию на индивидуальную фрустрацию и обнаружить стоящую за ней конкретную претензию. Видение претензий в одном или двух примерах, однако, не означает, что мы избавляемся от них. Обычно мы преодолеваем только те, которые были особенно заметными и абсурдными. Процесс напоминает лечение от ленточного глиста, когда уничтожены лишь его части. Но он будет регенерировать и продолжать истощать наши силы до тех пор, пока не будет устранена голова. Это означает, что мы можем отказаться от своих претензий только в той мере, в которой мы преодолеваем установку на поиск славы и все, что из нее следует. Однако, в отличие от случая с ленточным глистом, в возвращении к самим себе в зачет идет каждый шаг.

Влияние, которое расширяющиеся претензии оказывают на личность и ее жизнь, разнообразно. Они могут создавать у человека диффузное ощущение фрустрации и недовольства, настолько объемлющее, что оно легко может быть названо чертой характера. В такое хроническое недовольство вносят свой вклад и другие факторы. Но среди порождающих его источников ведущими являются расширяющиеся претензии. Недовольство заметно в тенденции в любой жизненной ситуации сосредотачиваться на том, чего нет или на том, что тяжело, и, таким образом, становиться недовольным всей ситуацией. Например, человек занят удовлетворяющей его работой и имеет в основном конструктивную семейную жизнь, но ему недостает времени для игры на фортепиано, что имеет для него большое значение; или, возможно, с одной из его дочерей что-то неблагополучно; и эти факторы настолько вырастают в его сознании, что он уже не может оценить то хорошее, что есть.

Или рассмотрим человека, чей день, в других отношениях приятный, может быть испорчен тем, что вовремя не был доставлен заказанный им товар, или человека, видящего в прекрасной экскурсии или в поездке только неудобство. Эти установки являются настолько общими, что почти каждый должен был встречаться с ними. Имеющие их люди иногда удивляются, почему они всегда все видят в черном свете. Или они от всего отказываются, называя себя «пессимистами». То есть, без какого-либо объяснения, подводят псевдофилософское основание под исключительно личную неспособность переносить несчастья.

Из-за этих установок люди во многих отношениях усложняют себе жизнь. И нужда становится в десять раз острее, если мы считаем ее несправедливой. Мои собственные переживания в общем вагоне хорошо это иллюстрируют. Пока я чувствовала, что это несправедливая ноша, это казалось мне чем-то большим, чем я могу вынести. Далее, после того, как я обнаружила стоящую за этим претензию – хотя сиденья оставались такими же жесткими, и поездка занимала так же много времени, – та же самая ситуация стала сносной. Это приложимо и к работе. Любая работа, которую мы выполняем с губительным ощущением ее несправедливости или с тайной претензией на то, что она должна быть легкой, обязательно окажется утомительной и требующей больших усилий. Другими словами, из-за невротических претензий мы утрачиваем ту часть искусства жизни, которая состоит в преодолении всего без усилий. Безусловно, существуют события настолько тяжелые, что они подавляют. Но они редки. Для невротика второстепенные происшествия превращаются в катастрофы, и жизнь становится сериями огорчений. И наоборот, невротик может фокусироваться на светлых сторонах жизни других; этот имеет успех, тот имеет детей, у третьего больше досуга или он лучше может использовать его; дома четвертого уютнее, его пастбища зеленее.

Описать это значительно проще, чем распознать, особенно в себе. Это кажется настолько реальным, настолько осязаемым – что-то очень важное, чего у нас нет, а у кого-то еще есть. Таким образом, бухгалтерия искажается обоими путями: по отношению к себе и к другим. Большинству людей советовали сравнивать свою жизнь не со светлыми пятнами в жизни других, а со всей их жизнью целиком. Но даже осознавая адекватность этого совета, они не могут следовать ему, потому что их искаженное видение не является результатом оплошности или интеллектуального невежества. Это скорее эмоциональная слепота, т. е. слепота, которая порождена внутренними бессознательными нуждами.

Следствием оказывается смесь зависти и нечувствительности по отношению к другим. Зависть обладает качеством, которое Ницше назвал Lebensneid – зависть, которая касается не той или иной детали, а жизни в целом. Она протекает с ощущением себя единственным исключением, единственным, кто беспокоится, одинок, паникует, ограничен. Нечувствительность также не обязательно свойство полностью бессердечного человека. Она вытекает из расширяющихся претензий и затем приобретает свою собственную функцию – оправдания собственного эгоцентризма. Почему все другие, будучи обеспечены лучше, чем он, должны чего-то от него ждать? Почему он, находясь в большей нужде, чем кто-либо вокруг, он, кого игнорируют и кем пренебрегают больше, чем другими, не должен быть вправе заботиться только о себе! Таким образом, претензии укореняются прочнее.

Другим следствием становится общее чувство неопределенности относительно прав. Это сложный феномен, и расширяющиеся претензии не являются единственным детерминирующим его фактором. Личный мир, в котором невротик чувствует себя имеющим право на все, оказывается настолько нереалистичным, что невротик запутывается в вопросах своих прав в реальном мире. Полный самонадеянных претензий, с одной стороны, он может быть, с другой стороны, слишком робок, чтобы ощущать или отстаивать свои права, когда действительно мог бы и должен был это делать. Например, пациент, который, с одной стороны, чувствовал, что весь мир должен быть к его услугам, стеснялся попросить у меня изменить часы сеансов или карандаш, чтобы что-то записать. Другой человек, сверхчувствительный, когда не удовлетворялись его невротические претензии на уважение, терпел оскорбительный обман со стороны некоторых друзей. Ощущение отсутствия прав, таким образом, может стать фокусом жалоб невротика, даже если он не проявляет при этом беспокойства об иррациональных претензиях, являющихся источником тревоги или, по крайней мере, способствующим ей фактором¹⁷.

Наконец, затаивание обширных претензий служит одним из важных факторов, вносящих свой вклад в инертность, которая в открытой и скрытой форме является, возможно, наиболее частым невротическим нарушением. В противоположность безделью, которое может быть добровольным и приятным, инертность – это паралич психической энергии. Она распространяется не только на действия, но и на мышление и чувства. Все претензии, по определению, заменяют невротику активную работу и, следовательно, парализуют его развитие. Во многих случаях они увеличивают глобальное отвращение невротика к любым усилиям. Бессознательная претензия, таким образом, состоит в том, что простого намерения должно быть достаточно для получения работы, достижения счастья, преодоления трудностей. Он вправе получить все без какой-либо затраты энергии. Иногда это означает, что реальную работу должны выполнить другие: пусть Джордж сделает это. Если этого не происходит, у него есть причина для недовольства. Так, часто случается, что он устает от одной перспективы выполнения какой-то дополнительной работы вроде передвижения или посещения магазина. Иногда в психоанализе конкретная усталость может быть быстро устранена. Например, одному пациенту надо было многое сделать прежде, чем отправиться в поездку, и он почувствовал усталость еще до начала сборов. Я предложила ему рассматривать все, что нужно сделать, в качестве вызова его изобретательности. Это привлекло его, усталость исчезла, и он смог все выполнить без ощущения спешки и утомления. Но, хотя у него возникло, таким образом, переживание своей способности быть активным, и он получил удовольствие от того, что был таким, его импульс прилагать собственные усилия вскоре исчез, так как бессознательные претензии были укоренены еще слишком глубоко.

Чем более мстительные претензии вовлечены, тем сильнее степень инертности. Бессознательные доводы при этом выстраиваются так: другие ответственны за беспокойство, которое я испытываю, – поэтому я имею право на избавление от него. А что это было бы за избавление, если бы все усилия делал я! Естественно, только человек, потерявший конструктивный интерес к своей жизни, может прибегать к такой аргументации. Хватит, теперь не он должен что-то делать со своей жизнью; это должны «они» или судьба.

Упорство, с которым пациент цепляется за свои претензии и защищает их в процессе психоанализа, указывает на значительную субъективную ценность, которую они должны для него иметь. У него не одна, а несколько линий обороны, и он быстро маневрирует между ними. Во-первых, у него вообще нет претензий, он не знает, о чем говорит аналитик; далее, все они рациональны; затем, он защищает их субъективные основания, которые служат в качестве оправдания. Когда, наконец, он осознает, что действительно у него есть претензии, и что на самом деле они неоправданны, то кажется, что он теряет к ним интерес: они не важны или, во всяком случае, безвредны. Но все-таки он не может не заметить вовремя, что дальнейшие последствия их для него разнообразны и серьезны; что, например, они делают его раздражительным и недовольным; что для него было бы гораздо лучше, если бы он сам был поактивнее вместо того, чтобы ждать, когда все придет к нему само; что в действительности его претензии парализуют его психическую энергию. Он также не может закрыть глаза на то, что извлекаемая им из его претензий практическая выгода минимальна. Правда, путем оказания давления на других он иногда может быстро заставить их следовать его выраженным или невыраженным требованиям. Но даже в этом случае, кто от этого станет счастливее? Что касается его общих претензий к жизни, они все равно тщетны. Ощущает он или нет право быть исключением, психические и биологические законы все так же применимы и к нему. Его претензия на обладание всей совокупностью достоинств других не меняет его ни на йоту.

Осознание неблагоприятных последствий претензий и их тщетности не дает настоящего эффекта; оно не влечет за собой осуждения. Надежда психоаналитика на то, что это понимание искоренит претензии, часто остается неосуществленной. Обычно посредством психоаналитической работы интенсивность претензий снижается; но вместо искоренения они уходят в подполье. Оказывая дальнейшее давление, мы обретаем понимание глубины бессознательного иррационального воображения пациента. Несмотря на осознание пациентом тщетности своих претензий, бессознательно он держится за веру в то, что для магии его воли нет ничего невозможного. Если он достаточно сильно настаивает на том, чтобы события шли так, как он хочет, они пойдут. Если это еще не произошло, причина не в том, что он тянется к невозможному – во что аналитик хочет заставить его поверить, – а в том, что он не желал достаточно сильно.

Это убеждение придает какой-то другой оттенок всему феномену. Мы уже видели, что претензии пациента нереалистичны в смысле присвоения им несуществующего права на все виды привилегий. Мы также видели, что определенные претензии откровенно фантастичны. Теперь мы узнали, что все они проникнуты ожиданием волшебства. И только теперь мы уяснили, до какой степени претензии являются незаменимым средством актуализации идеализированного Я. Причем актуализации не в смысле удостоверения его превосходства на пути достижений или успеха, а в смысле обеспечения его необходимыми доказательствами и алиби. Он должен утвердиться в том, что стоит над законами психики и природы. И если даже раз за разом он видит, что другие не соглашаются с его претензиями, что к нему применяются общие законы, что он не оказывается выше общих беспокойств и неудач, – все это не становится свидетельством отсутствия у него неограниченных возможностей, а только доказывает, что пока сделка была несправедливой. Но если он будет придерживаться своих претензий, они однажды сбудутся. Претензии – это его гарантия будущей славы.

Теперь мы понимаем, почему пациент отвечает безразличием на картину вреда, который наносят претензии его актуальной жизни. Он не оспаривает ущерба, но настоящее несущественно для него с точки зрения перспективы славного будущего. Он подобен человеку, верящему, что он обладает гарантированным правом на наследство; вместо того, чтобы предпринимать конструктивные усилия в жизни, он всю свою энергию вкладывает в более эффективное отстаивание своих претензий. Тем временем теряется интерес к реальной жизни; она обедняется; он пренебрегает всем, что могло бы сделать жизнь, стоящей того, чтобы жить. И, таким образом, надежда на будущие возможности все больше и больше становится единственным, ради чего он живет.

В действительности невротик беднее, чем гипотетический претендент на наследство. Потому что у него в основе лежит чувство, что он бы утратил свое право на будущее удовлетворение, если бы стал интересоваться собой и своим развитием. Это логически вытекает из его посылок, так как в этом случае актуализация его идеализированного Я стала бы в действительности бессмысленной. Пока он одержим зовом этой цели, альтернативный путь определенно сдерживается. Он означал бы видение себя таким же смертным, как любой другой, отягощенным трудностями; это означало бы принятие ответственности за себя и признание того, что он сам должен избавляться от своих сложностей и развивать все свои возможности. Этот путь закрыт, потому что он заставил бы его почувствовать себя теряющим все. Он может рассматривать эту альтернативную дорогу – которая является дорогой к здоровью – только став достаточно сильным, чтобы обойтись без решения, найденного им в самоидеализации.

Мы не поймем полностью упорность претензий, пока рассматриваем их просто как «наивное» выражение того, что и как чувствует невротик с его прославленным образом себя, или как понятное желание, чтобы многие его компульсивные потребности удовлетворялись другими. Упорство, с которым невротик цепляется за любую установку, – верный показатель того, что его установка осуществляет функции, ставшие необходимыми в рамках его невроза. Мы видели, что претензии, оказывается, решают для него многие проблемы. Их всеобъемлющая функция – увековечивать его иллюзии относительно себя и перекладывать ответственность на факторы, лежащие вне него. Раздувая свои потребности до размеров претензий, он отвергает собственные неприятности и перекладывает ответственность за себя на других людей, на обстоятельства или на судьбу. Прежде всего, несправедливо, что у него есть какие-либо сложности, тогда как он имеет право на жизнь, устроенную так, чтобы его не беспокоили. Например, его просят о займе или пожертвовании. Он расстраивается и мысленно ругает попросившего его человека. В действительности же он негодует потому, что его претензия в том и состоит, чтобы ему не надоедали. Что делает его претензию столь необходимой? Просьба в действительности сталкивает его с конфликтом внутри себя, приблизительно сводящемся к конфликту между его потребностью подчиняться и его потребностью фрустрировать других. Но до тех пор, пока он так пугается этого конфликта или так не хочет смотреть ему в лицо (по какой-либо причине), он должен держаться за свои претензии. Он выражает это в понятном неприятии того, чтобы ему надоедали. Точнее, это претензия на то, что мир должен вести себя так, чтобы не актуализировать (и заставить его осознать) его конфликты. Мы позднее поймем, почему для него столь существенным является перекладывание ответственности. Но уже сейчас мы можем видеть, что претензии фактически избавляют его от приспособления к своим сложностям и, следовательно, увековечивают его невроз.

3. Тирания долженствования

До сих пор мы обсуждали в основном то, как невротик пытается актуализировать свое идеализированное Я по отношению к внешнему миру: в достижениях, в торжестве успеха, в могуществе или триумфе. Невротические претензии также связаны с миром вне него: он пытается утвердить свои исключительные права в любое время, когда его уникальность заявляет право на них, и всеми способами, какими только может. Его ощущение права стоять над необходимостями и законами позволяет ему жить в выдуманном мире, как если бы он действительно стоял над ними. И в любой момент, когда он терпит осязаемую неудачу в том, чтобы совпадать со своим идеализированным Я, его претензии позволяют ему делать ответственными за такие «неудачи» внешние факторы.

Теперь мы должны обсудить бегло упомянутый в первой главе аспект самоактуализации, в котором фокус находится внутри невротика. В отличие от героя «Пигмалиона», который пытался превратить другого человека в творение, реализующее его концепцию красоты, невротик принимается работать над формированием из себя высшего существа собственного изготовления. Он держит перед своим мысленным взором свой образ совершенства и бессознательно говорит себе: «Забудь о том, каким презренным созданием ты в действительности являешься; вот каким ты должен быть; и важно только то, что помогает тебе быть этим идеализированным Я. Ты должен быть в состоянии все вытерпеть, все понять, любить всех, всегда быть продуктивным». Здесь упомянуто только несколько из этих внутренних диктатов. Так как они неумолимы, я назвала их «тиранией долженствования».

Внутренние диктаты охватывают все, что невротик должен быть в состоянии делать, кем быть, что чувствовать и знать, и табу на то, кем и каким он быть не должен. Я начну с того, что перечислю некоторые из них ради краткости вне контекста. (Более детализированные примеры будут приведены после того, как мы обсудим характеристики долженствований.)

Он должен быть олицетворением честности, великодушия, внимательности, справедливости, достоинства, храбрости, бескорыстия. Он должен быть совершенным любовником, мужем, учителем. Он должен быть в состоянии все вытерпеть, должен всех любить, должен любить своих родителей, свою жену, свою страну; или: он не должен быть связан ни с чем и ни с кем, ничто не должно иметь для него значения, он никогда не должен чувствовать себя задетым и всегда должен оставаться спокойным и ясным. Он всегда должен наслаждаться жизнью, или же должен быть выше удовольствия и наслаждения. Он должен быть спонтанным; он должен всегда контролировать свои чувства. Он должен знать, понимать и предвидеть все. Он должен быть всегда в состоянии моментально решить любую проблему, собственную или чужую. Он должен быть в состоянии преодолевать все свои трудности, как только видит их. Он должен никогда не уставать и не болеть. Он должен быть всегда в состоянии найти работу. Он всегда должен быть в состоянии сделать за час то, что требует два-три часа.

Этот обзор, приблизительно указывающий на размах внутренних диктатов, оставляет у нас впечатление требований к себе, которые, будучи понятными, являются одновременно слишком сложными и слишком жесткими. Если мы скажем пациенту, что он слишком многого ожидает от себя, он часто признает это без колебаний; возможно, он сам уже осознал это. Обычно он добавит, прямо или косвенно, что лучше ждать от себя слишком многого, чем слишком малого. Но говорить о слишком высоких требованиях к себе не означает раскрыть своеобразные черты внутренних диктатов. Они приобретают ясные очертания при более близком исследовании. Они отчасти пересекаются, так как все они вытекают из ощущаемой человеком необходимости стать своим идеализированным Я, и из его убежденности в том, что он может это сделать.

Что поражает нас прежде всего – это то же самое игнорирование осуществимости, которое пронизывает все влечение к актуализации. Многие из этих требований таковы, что ни один человек не может их осуществить. Они откровенно фантастичны, хотя сам человек этого не осознает. Однако он не может не признать этого, как только его ожидания попадут под луч критического мышления. Но такое умозрительное признание обычно немного меняет, если вообще меняет что-нибудь. Скажем, врач может ясно сознавать, что он не в состоянии осуществлять интенсивную научную работу вдобавок к девятичасовой практике и обширной общественной жизни; тем не менее, после безуспешных попыток снизить ту или иную активность, он продолжает действовать в том же темпе. Его требования, чтобы ограничений во времени и энергии для него не существовало, оказываются сильнее его разума. Или взять более тонкую иллюстрацию. На психоаналитической сессии пациентка была удручена. Она беседовала с подругой о ее супружеских проблемах. Моя пациентка знала мужа подруги только по социальным ситуациям. Тем не менее, хотя она подвергалась психоанализу в течение нескольких лет и обладала достаточным пониманием психологических сложностей, вторгающихся в любые взаимоотношения между двумя людьми, ей представлялось, что она должна быть в состоянии сказать своей подруге, прочен или нет ее брак.

Я сказала ей, что она ждет от себя того, что невозможно для кого бы то ни было, и обратила ее внимание на множество вопросов, которые надо выяснить, прежде чем будет возможно иметь сколько-нибудь ясное представление о действующих в ситуации факторах. Оказалось, что она осознавала большинство сложностей, на которые я обратила ее внимание. Но она все еще чувствовала, что должна обладать чем-то вроде шестого чувства, чтобы их все постичь.

Другие требования к себе могут не быть фантастичны сами по себе, и тем не менее они демонстрируют полное игнорирование условий, при которых могут осуществляться. Так, многие пациенты рассчитывают моментально выполнить свой анализ, потому что они так умны. Но прогресс в психоанализе мало связан с умом. Весомость рассуждений, которой обладают эти люди, может в действительности использоваться как препятствие прогрессу анализа. Что важно, так это эмоциональные силы, действующие в пациентах, их способность быть искренними и принимать ответственность за себя.

Ожидание легкого успеха действует не только в отношении продолжительности всего анализа, но равно и в отношении конкретного приобретенного понимания. Например, признание некоторых из их невротических претензий кажется им равным тому, что они их уже переросли. А то, что это требует от пациента усилий, что претензии будут продолжать существовать до тех пор, пока эмоциональная необходимость в них остается, – все это они игнорируют. Они верят, что их ум должен быть высшей движущей силой. Естественно, что далее неизбежно наступает последующее разочарование, обескураженность. Так, учительница может ожидать, что при ее опыте работы ей должно быть легко написать статью на педагогическую тему. Если слова не струятся с ее пера, она чувствует абсолютное отвращение к себе. Она просто проигнорировала или отбросила такие уместные вопросы, как: есть ли ей что сказать? Кристаллизовались ли ее переживания в какие-либо полезные формулировки? И даже если ответы на это утвердительны, статья означает еще работу по формулированию и выражению мыслей.

Внутренние диктаты точно так же, как политическая тирания в полицейском государстве, действуют с полным игнорированием собственного физического состояния человека – к тому, что он может чувствовать или делать в данный момент. Например, одно из сильных долженствований – это долженствование никогда не чувствовать себя задетым. В качестве абсолюта (который подразумевается словом «никогда») любой нашел бы это крайне сложным. Сколько людей было или есть, которые так уверены в себе, так спокойны, чтобы никогда не чувствовать себя задетыми? Это может быть в лучшем случае идеал, к которому мы можем стремиться. Серьезное отношение к этому должно означать настойчивую и интенсивную работу над нашими бессознательными претензиями на защиту, над нашей ложной гордостью – или, короче говоря, над каждым фактором в нашей личности, делающим нас уязвимыми. Но человек, чувствующий, что он никогда не должен ощущать себя задетым, не имеет в виду такой конкретной программы. Он просто отдает себе абсолютный приказ, отрицающий или отвергающий факт его уязвимости.

Давайте рассмотрим другое требование: я всегда должен быть понимающим, сочувствующим и полезным. Я должен быть в состоянии растопить сердце преступника. Опять-таки, это не полностью фантастично. Редкие люди, такие как священник в «Отверженных» Виктора Гюго, достигали этой духовной силы. У меня была пациентка, для которой фигура этого священника являлась важным символом. Она чувствовала, что должна быть подобной ему. Но в этот момент она не обладала ни одной из установок или качеств, позволявших священнику действовать так, как он действовал по отношению к преступнику. Временами она могла поступать милосердно, потому что была уверена, что должна быть такова, но она не чувствовала себя милосердной. Собственно говоря, она не чувствовала ни к кому ничего особого. Она постоянно боялась, как бы кто-нибудь не использовал ее. Всякий раз, когда она не могла найти какой-то предмет, она думала, что его украли. Поскольку она этого не осознавала, ее невроз сделал ее эгоцентричной, ориентированной на свою собственную выгоду – которую полностью скрывал пласт компульсивного смирения и доброты. Хотела ли она в это время увидеть в себе эти сложности и работать над ними? Нет, конечно. Здесь также это был вопрос слепой отдачи приказов, которые могли вести только к самообману и несправедливой самокритике.

В попытке объяснить поразительную слепоту долженствования мы вновь должны оставить немало пробелов. Многие из них, однако, понятны в силу их происхождения из поиска славы и функции переделывания себя в собственное идеализированное Я. Они исходят из предпосылки, что для них не должно быть и нет ничего невозможного. Если это так, то логично, что нет нужды исследовать существующие условия.

Эта черта наиболее очевидна применительно к требованиям, адресованным к прошлому. Относительно детства невротика важно не только пролить свет на влияния, определившие течение его невроза, но и распознать его нынешние установки по отношению к несчастьям прошлого. Это обусловлено не столько хорошим или плохим отношением к нему в прошлом, сколько его потребностями в настоящем. Если у него возникла, например, общая потребность всегда источать нежность и свет, он будет распространять на свое детство золотистую дымку. Если он загнал свои чувства в смирительную рубашку, он может чувствовать, что действительно любит своих родителей, потому что должен их любить. А если он вообще отказывается принимать ответственность за свою жизнь, он может переложить на своих родителей всю вину за свои трудности. В свою очередь, мстительность, сопровождающая эту установку, может выражаться открыто или подавляться.

Наконец, он может впасть в противоположную крайность и явно принимать ответственность за себя в абсурдных размерах. В этом случае он может начать полностью осознавать влияние запугивающих и ограничивающих ранних влияний. Его сознательная установка при этом вполне объективна и правдоподобна. Например, он может обращать внимание на то, что его родители не могли поступать иначе. Иногда пациент удивляется самому себе, почему он не испытывает никакого негодования. Одна из причин отсутствия сознательного негодования – обращенное в прошлое долженствование, которое нас здесь интересует. Хотя он осознает, что совершенного по отношению к нему было бы вполне достаточно, чтобы сломать кого-либо другого, он должен был выйти из этого невредимым. Он должен был обладать внутренней силой и мужеством, чтобы не позволить этим факторам повлиять на себя. Но раз они влияли, это доказывает, что он не был хорош сначала. Другими словами, он реалистичен до некоторого момента; он мог бы сказать: «Уверен, это была клоака лицемерия и жестокости». Но затем его зрение становится расплывчатым: «Хотя я был беспомощен в этой атмосфере, я должен был выйти из нее как лилия из болота».

Если бы он мог принять фактическую ответственность за свою жизнь взамен такой поддельной, он бы думал иначе. Он бы признал, что ранние влияния не могли не сформировать его неблагоприятным образом. И он бы увидел, что, каким бы ни было происхождение его трудностей, они действительно нарушили его настоящую и будущую жизнь. По этой причине он лучше собрал бы свою энергию для преодоления их. Вместо этого все остается на полностью фантастическом и бесполезном уровне его требования, чтобы эти трудности его не затронули. Когда тот же пациент на более позднем этапе меняет свою позицию и воздает себе должное за то, что не был полностью раздавлен обстоятельствами раннего детства, – это знак прогресса.

Установка по отношению к детству – не единственная область, в которой эти ретроспективные долженствования действуют под такой обманчивой маской ответственности и с той же самой безрезультатностью. Один человек утверждает, что он должен был помогать своему другу откровенной критикой, другой – что он должен был вырастить детей не невротиками. Естественно, все мы сожалеем о том, что потерпели неудачу в том или ином отношении. Но мы можем исследовать, почему мы потерпели неудачу, и извлечь из нее уроки. Мы также должны признать, что вследствие невротических сложностей, существовавших во время «неудач», мы действительно делали максимум того, что могли в то время. Но для невротика сделать все для себя возможное – недостаточно хорошо. Каким-то чудом он должен был сделать лучше.

Сходным образом осознание любого наличного недостатка невыносимо для того, кто страдает от диктата долженствований. Какой бы ни была сложность, она должна быть быстро устранена. Как именно – может варьировать. Чем больше человек живет в воображении, тем вероятнее, что он просто сбежит в него от сложностей. Так, пациентка, обнаружившая в себе неудержимое влечение к тому, чтобы быть «серым кардиналом», и которая увидела, как это влечение действовало в ее жизни, к следующему дню была убеждена, что это влечение теперь стало полностью делом прошлого. Она не должна была быть одержима стремлением к власти, поэтому она и не была. После таких часто случавшихся «улучшений» мы осознали, что влечение к реальному контролю и влиянию было всего лишь выражением волшебной власти, которой она обладала в своем воображении.

Другие пытаются посредством одной лишь силы воли устранить сложность, которую они осознали. В этом отношении люди могут идти на удивительные вещи. Я вспоминаю, например, двух молодых девушек, которые чувствовали, что не должны ничего бояться. Одна из них боялась грабителей и заставляла себя спать в пустом доме до тех пор, пока страх не пройдет. Другая боялась плавать в непрозрачной воде, опасаясь, что ее может укусить змея или рыба. И она заставляла себя переплывать кишащий акулами залив. Обе девушки таким образом пытались справиться со своими страхами. Эти случаи вроде бы льют воду на мельницу тех, кто относится к психоанализу как к новомодной чепухе. Разве не видно, что все, что необходимо – это собраться? Но в действительности страх перед грабителями или змеями был только наиболее очевидным, явным выражением общего, более скрытого опасения. И эта распространенная скрытая тенденция осталась не затронутой принятием конкретного «вызова». Она была просто скрыта, вытеснена глубже не затронувшим реального расстройства избавлением от симптома.

В психоанализе мы можем наблюдать, как механизм силы воли включается у людей определенных типов, как только они осознают свои слабости. Они принимают решение и пытаются придерживаться бюджета, общаться с людьми, быть более настойчивыми или более снисходительными. Было бы прекрасно, если бы они демонстрировали такой же интерес к пониманию смысла и источников своих проблем. К сожалению, как это ни печально, такой интерес отсутствует. Уже самый первый шаг, состоящий в том, чтобы увидеть всю степень конкретного нарушения, будет им не по нутру. Это действительно шло бы вразрез с их неистовым влечением сделать так, чтобы нарушение исчезло. Поскольку они чувствуют, что должны быть достаточно сильными, чтобы победить нарушение с помощью сознательного контроля, процесс тщательного распутывания был бы признанием слабости и поражения. Эти искусственные усилия, конечно, раньше или позже обязательно ослабнут, и затем, в лучшем случае, проблема окажется под чуть большим контролем. Уверенным можно быть лишь в том, что проблема загнана в подполье и продолжает действовать в более замаскированной форме. Психоаналитик, естественно, должен не поощрять такие усилия, а анализировать их.

Большинство невротических нарушений сопротивляется даже самым энергичным усилиям по контролю. Сознательные усилия просто бесполезны против депрессии, против глубоко зашедшего паралича работы или против поглощенности грезами. Можно подумать, что это должно быть ясно любому, кто приобрел некоторое психологическое понимание в ходе психоанализа. Но вновь мышление не проникает дальше, чем: «Я должен быть в состоянии справиться с этим». Результатом является то, что он лишь сильнее страдает от депрессий и т. п., поскольку мало того, что это в любом случае болезненно, это становится еще видимым признаком отсутствия у него всемогущества. Иногда психоаналитик может ухватить этот процесс в самом начале и пресечь его в корне. Так, пациентка, обнаружившая размах своих грез и увидевшая, как тонко они пронизали большинство ее действий, пришла к осознанию их вреда, – по меньшей мере, к пониманию того, как они истощают ее энергию. В следующий раз она выглядела довольно виноватой и извинялась, потому что грезы продолжали существовать. Зная ее требования к себе, я передала ей мое убеждение, что было бы невозможно и даже неразумно искусственно прекращать их, потому что мы можем быть уверены, что они еще выполняют важные функции в ее жизни, к пониманию которых мы должны приходить постепенно. Она почувствовала очень сильное облегчение и призналась мне, что решила прекратить грезить, но так как оказалась не в состоянии это сделать, то чувствовала, что я буду ею недовольна. Так ее собственные ожидания спроецировались на меня.

Многие реакции уныния, раздражительности или страха, случающиеся во время анализа, являются не столько реакцией на обнаружение пациентом беспокоящей проблемы в себе (как склонен предполагать аналитик), сколько на его ощущение бессилия немедленно устранить их.

Таким образом, внутренние диктаты, будучи в чем-то более радикальным, нежели другие, способом сохранения идеализированного образа, подобно остальным способам, нацеливаются не на реальное изменение, а на немедленное и абсолютное совершенство. Они имеют целью заставить несовершенство исчезнуть или выглядеть так, как если бы было достигнуто совершенство. Это становится особенно ясным, если, как в последнем примере, внутренние требования экстернализируются. Тогда то, чем человек является, и даже то, что он испытывает, становится неважным. Только то, что видно другим, вызывает сильное беспокойство: рукопожатие, покраснение, неловкость в общении.

Следовательно, долженствованиям не хватает моральной серьезности подлинных идеалов. Люди, находящиеся в их власти, не стремятся, например, к приближению к большей степени честности, но их влечет к достижению абсолютной честности, которая всегда находится почти совсем рядом за углом или достигнута в воображении.

Они в лучшем случае могут достичь совершенства в поведении, такого, как у мадам By – персонажа из «Павильона женщин» Перла Бака. Это портрет женщины, которая, похоже, всегда поступает, чувствует и думает правильно. Нет нужды говорить, что внешний облик таких людей наиболее обманчив. Они сами бывают озадачены, когда, казалось бы, вопреки внешне безоблачному состоянию у них развивается фобия улиц или функциональное сердечное нарушение. Как это возможно? – спрашивают они. Ведь они же в совершенстве управлялись с жизнью, были лидерами в своем классе, организаторами, образцовыми супругами и родителями. Однажды наступает ситуация, которой они не могут управлять в своей обычной манере. И, не обладая другим способом обращения с ней, они испытывают нарушение равновесия. Психоаналитик, познакомившись с ними и с громадным напряжением, с которым они действуют, скорее изумится, что они так долго обходились без серьезных нарушений.

Чем глубже мы осознаем природу долженствований, тем яснее видим, что различие между ними и реальными моральными стандартами и идеалами является не количественным, а качественным. Одна из величайших ошибок Фрейда состояла в рассмотрении внутренних диктатов (некоторые детали которых он разглядел и описал как сверх-Я) как составляющих мораль вообще. Прежде всего, их связь с моральными вопросами не слишком тесна. Достаточно верно, что требования морального совершенства действительно занимают особое место среди долженствований по той простой причине, что моральные вопросы важны в жизни всех нас. Но мы не можем отделять эти особые долженствования от других, столь же настойчивых, которые прямо детерминированы бессознательным высокомерием, от таких как «Я должен быть в состоянии выбираться из субботней послеполуденной дорожной пробки» или «Я должен уметь рисовать, обойдясь без тяжелой учебы и труда». Мы должны также помнить, что во многих требованиях явно отсутствует даже видимость морали, среди них «Я должен уметь всегда выходить сухим из воды», или «Я всегда должен брать верх над другими», или «Я всегда должен быть в состоянии отомстить другим». Только сфокусировав внимание на целостности картины, мы можем получить правильную точку зрения на требования морального совершенства. Подобно другим долженствованиям, они проникнуты духом высокомерия и нацелены на увеличение славы невротика и его богоподобия. В этом смысле они являются невротической подделкой нормальных моральных стремлений. Если добавить к этому подсознательную нечестность, обязательно участвующую в сокрытии недостатков, они оказываются скорее аморальным, чем моральным явлением. Для переориентации пациента с воображаемого мира на развитие подлинных идеалов необходимо ясно понимать эти различия.

Есть еще одно качество долженствований, которое отличает их от подлинных стандартов. Оно подразумевалось в предшествующих комментариях, но само по себе достаточно весомо, чтобы сказать о нем отдельно. Это их принудительный характер. Идеалы также обладают обязывающей властью над нашей жизнью. Например, если в их число входит убеждение в необходимости исполнять обязанности, которые мы признаем таковыми, то мы стараемся сделать все возможное для осуществления этого, несмотря даже на то, что это может быть сложно. Исполнение их – это то, чего мы сами очень хотим или что мы считаем правильным. Это наше желание, мнение, решение. Таким образом, мы достигаем единства с самими собой, усилия такого рода дают нам свободу и силу. С другой стороны, в подчинении долженствованиям примерно столько же свободы, сколько в «добровольных» взносах или овациях диктатору. В обоих примерах, если мы не соответствуем ожиданиям, наступает быстрая кара. В случае внутренних диктатов это вызывает жестокие эмоциональные реакции на невыполнение – реакции, которые охватывают весь диапазон тревоги, отчаяния, самоосуждения и саморазрушительных импульсов. Постороннему они кажутся совершенно не соответствующими величине того, что их вызвало. Но они полностью соответствуют размерам того, что они означают для индивида.

Позвольте мне привести еще одну иллюстрацию принудительного характера внутренних диктатов. Среди неумолимых долженствований одной женщины было долженствование уметь предвидеть все случайности. Она очень гордилась тем, что считала даром предвидения, и тем, что предохраняла свою семью от опасностей своим предвидением и благоразумием. Она разработала подробный план, чтобы уговорить своего сына подвергнуться психоанализу. Однако она потерпела неудачу, так как не учла влияния друга своего сына, который был враждебно настроен к психоанализу. Когда она поняла, что упустила этого друга в своих расчетах, у нее была просто физическая шоковая реакция, и она чувствовала себя так, словно у нее из-под ног убрали почву. В действительности было более чем сомнительно, что друг имел такое влияние, как она думала, и что она в любом случае смогла бы привлечь его на помощь. Реакция шока и краха возникла целиком вследствие внезапного осознания ею того, что она должна была подумать о нем. Подобным же образом, когда женщина, которая была замечательным водителем, слегка толкнула машину впереди себя и была вызвана из машины офицером полиции, у нее внезапно появилось ощущение нереальности происходящего, хотя авария была минимальной, и она никогда не боялась полицейского, чувствуя себя правой.

Реакция тревоги часто ускользает от внимания, так как привычные средства защиты от тревоги – это система, действующая мгновенно. Так, человек, чувствовавший, что должен быть другом, подобным святому, осознал, что был суров со своим другом вместо того, чтобы помочь ему, и ударился в тяжелый запой. Женщину, чувствовавшую обязанность всегда быть приятной и симпатичной, мягко покритиковала подруга за то, что она не пригласила на вечеринку другую подругу. Она ощутила мимолетную тревогу, на мгновение была близка к обмороку и отреагировала на это возросшей потребностью в любви, которая была ее способом контролировать тревогу. У мужчины под давлением неосуществленных долженствований развилось острое желание переспать с определенной женщиной. Для него сексуальность являлась средством почувствовать себя желанным и вновь восстановить понизившееся самоуважение.

Таким образом, неудивительно, что долженствования обладают принудительной силой. Человек может функционировать довольно хорошо, пока он живет в соответствии со своими внутренними диктатами. Но плавный ход его жизни может быть нарушен, если он окажется между двумя противоречивыми долженствованиями. Например, один мужчина чувствовал, что должен быть идеальным врачом и все свое время отдавать пациентам. Но он должен был также быть идеальным мужем и уделять своей жене столько времени, сколько ей надо, чтобы быть счастливой. При осознании, что он не мог быть и тем и другим в полной мере, возникала легкая тревога. Она оставалась легкой, потому что он тут же постарался не развязать гордиев узел, а разрубить его мечом, решив поселиться за городом. Это подразумевало его отказ от надежд на дальнейшее совершенствование и, таким образом, подвергало опасности все его профессиональное будущее.

В конце концов дилемма была удовлетворительно разрешена благодаря ее анализу. Но это свидетельствует о размерах отчаяния, которое может порождаться конфликтующими внутренними диктатами. Одна женщина едва не погибла, потому что не могла совместить роль идеальной матери с ролью идеальной жены, где последнее означало для нее выдерживать все трудности жизни с мужем-алкоголиком.

Естественно, такие противоречивые долженствования делают сложным, если вообще возможным, рациональный выбор между ними, потому что противоположные требования равно принудительны. Один пациент проводил бессонные ночи, безуспешно пытаясь решить, должен он ехать с женой в короткий отпуск или остаться в своем офисе и работать. Должен он соответствовать ожиданиям своей жены или ожиданиям работодателя? Вопрос о том, что больше хочет делать он сам, вообще не приходил ему на ум. А на основании долженствований вопрос просто не мог быть решен.

Человек никогда не осознает ни полного влияния внутренней тирании, ни ее природы. Но существуют значительные индивидуальные различия в установках по отношению к этой тирании и способах переживания ее. Они лежат между полюсами уступчивости и бунта. Хотя элементы таких разных установок действуют в каждом человеке, обычно та или иная превалирует. Предвосхищая более поздние различия, установки по отношению к внутренним диктатам и способы переживания их первоначально задаются определенными жизненными влияниями на человека: властью, любовью или свободой. Так как такие различия будут обсуждаться ниже¹⁸, я здесь кратко укажу только на то, как они действуют по отношению к долженствованиям и табу.

Экспансивный тип, для которого господство в жизни является решающим, склонен идентифицировать себя со своими внутренними диктатами и, осознанно или бессознательно, гордиться своими стандартами. Он не ставит под сомнение их адекватность и старается актуализировать их любым путем. Он может стараться соответствовать им в своем актуальном поведении. Он должен быть всем для всех людей, он должен все знать лучше других, он должен никогда не ошибаться, он никогда не должен ни в чем, что пытается делать, терпеть неудач, – короче говоря, он должен осуществлять все, что он должен. И мысленно он действительно соответствует своим высшим стандартам. Его высокомерие может быть столь велико, что он даже не рассматривает возможность неудачи и отвергает ее, если она случается. Его властная правота так ригидна, что – субъективно – он просто никогда не ошибается.

Чем больше его засасывает воображение, тем менее необходимым оказывается предпринимать реальные усилия. Так, достаточно, что мысленно он в высшей степени бесстрашен или честен, и неважно, насколько его осаждают страхи или как он нечестен в действительности. Граница между «Я должен» и «Я есть» для него неопределенна – в этом отношении она, возможно, не слишком четкая для любого из нас. Немецкий поэт Кристиан Моргенштерн сжато выразил это в одном из своих стихотворений. Человек лежит в больнице со сломанной ногой после того, как на него наехал грузовик. Он читает, что на той самой улице, на которой произошел несчастный случай, проезд грузовиков запрещен, и поэтому приходит к заключению, что все переживание было только сном. Ибо, делает он вывод, «острый как нож», ничто не может случиться из того, что не должно случиться. Чем больше воображение человека превалирует над его рассудком, тем больше исчезает пограничная линия, и он представляет себя образцовым мужем, отцом, гражданином или кем бы то ни было еще, кем он должен быть.

Уступчивый тип, которому любовь кажется решением всех проблем, подобным же образом чувствует, что его долженствования составляют закон, не подлежащий сомнениям. Но пытаясь – тревожно – соответствовать им, он большую часть времени ощущает, что жалко терпит неудачу в осуществлении их. На первом плане в его сознании выступает, следовательно, самокритика, чувство вины за то, что он не является высшим существом.

Доведенные до крайности, обе эти установки по отношению к внутренним диктатам делают для человека сложным анализ самого себя. Склонность к одной крайности – к уверенности в своей правоте – может помешать ему увидеть в себе любой изъян. А склонность к другой крайности – к слишком легкому возникновению чувства вины – влечет за собой опасность, что понимание недостатков окажет скорее уничтожающее, чем освобождающее влияние.

Наконец, отстраненный тип, которого идея «свободы» привлекает больше какой-либо другой, наиболее из всех троих склонен бунтовать против внутренней тирании. Из-за большой важности, которую свобода – или его толкование ее – имеет для него, он сверхчувствителен к любому принуждению.

Он может бунтовать довольно пассивным способом. Тогда все, что, как он чувствует, он должен делать, касается ли это работы, чтения книги или сексуальных отношений с женой, превращается – в его сознании – в принуждение, вызывает осознанное или бессознательное сопротивление и впоследствии делает его безразличным; все, что должно быть сделано, если и делается вообще, то делается с напряжением, вызванным внутренним сопротивлением. Это более активный бунт против долженствований. Он может попытаться выбросить их все за борт и иногда впадает в противоположную крайность, настаивая на том, чтобы делать лишь то, что ему нравится и когда нравится. Бунт может принимать яростные формы и в таком случае часто является бунтом отчаяния. Если он не может быть образцом набожности, целомудрия, искренности, тогда он будет совсем «плохим», развратным, будет лгать, оскорблять других.

Иногда через фазу бунта может проходить человек, как правило исполняющий долженствования. Тогда бунт обычно направлен против внешних ограничений. Дж. П. Маркан мастерски описал такие временные бунты. Он показал нам, как легко они могут подавляться по той причине, что ограничивающие внешние стандарты имеют могущественного союзника во внутренних диктатах. Впоследствии индивид остается тусклым и равнодушным.

Наконец, некоторые могут проходить через чередующиеся фазы самобичующей «доброты» и дикого протеста против любых стандартов. Для наблюдающего их друга такие люди могут представлять неразрешимую загадку. Если временами они неприятно безответственны в сексуальных или финансовых делах, то в другие периоды они демонстрируют высоко развитую моральную чувствительность. Таким образом, друг, только что отчаявшийся обнаружить у них какое-либо чувство порядочности, успокаивается относительно того, что в конечном счете они превосходные люди, но только для того, чтобы вскоре снова быть ввергнутым в тяжелые сомнения. У других людей могут наблюдаться постоянные колебания между «Я должен» и «Нет, я не желаю». «Я должен уплатить долг. Нет, почему это я должен?» «Я должен придерживаться диеты. Нет, я не собираюсь». Часто такие люди производят впечатление спонтанных и ошибочно принимают свои противоречивые установки по отношению к своим долженствованиям за «свободу».

Какова бы ни была превалирующая установка, значительная часть процесса всегда экстернализируется; она переживается как протекающая между мной и другими. Вариации в этом отношении касаются конкретного аспекта, который экстернализуется, и способа, которым это осуществляется. Грубо говоря, человек может прежде всего навязывать свои стандарты другим и выдвигать неумолимые требования относительно их совершенства. Чем больше он ощущает себя мерой всех вещей, тем больше он настаивает – но не на общем совершенстве, а на применении к нему особых норм. Неудача других вызывает его презрение или гнев. Еще более иррационален тот факт, что его собственное недовольство собой за то, что он не является в любой момент и при любых условиях тем, чем он должен быть, может быть обращено вовне. Так, например, когда он не оказывается совершенным любовником или когда его уличают во лжи, он может разозлиться на тех, чьи ожидания он не оправдал, и выстроить обвинение против них.

Он может переживать свои ожидания к себе как исходящие прежде всего от других. И действительно, ожидают ли эти другие чего-либо или он просто думает, что они ожидают, их ожидания превращаются в требования, которые должны осуществляться. В психоанализе ему представляется, что аналитик ждет от него невозможного. Он приписывает психоаналитику свои собственные ощущения, что он всегда должен быть продуктивным, что у него всегда должен быть сон для рассказа, он всегда должен говорить о том, что, как он думает, аналитик хочет, чтобы он обсуждал, и он должен всегда быть признателен за помощь и демонстрировать это своим улучшением.

Если он, таким образом, убежден, что другие чего-то ожидают или требуют от него, он опять же может реагировать двояко. Он может постараться предвосхитить и примерно предугадать их ожидания и стремиться жить соответственно им. В этом случае он обычно также предполагает, что они осудят его или немедленно бросят, как только он потерпит неудачу. Или, если он сверхчувствителен к принуждениям, он ощущает, что они навязывают ему что-либо, вмешиваются в его дела, подталкивая или принуждая его. Затем он горько беспокоится из-за этого или даже открыто бунтует против них. Он может возражать против дарения рождественских подарков, потомучто их ожидают. Он будет в своем офисе или на любом свидании чуть позже, чем ожидается. Он будет забывать о годовщинах, письмах или любых одолжениях, о которых его просили. Он может забыть о визите к родственникам только потому, что мать попросила его посетить их, хотя он их любит и намеревался повидать. Он будет чрезмерно реагировать на любую просьбу. Критика других будет не столько страшить его, сколько возмущать. Его яркая и несправедливая самокритика также упорно экстернализуется. Ему далее кажется, что другие несправедливы в своих суждениях о нем или всегда подозревают у него скрытые мотивы. Или, если его бунт более агрессивен, он будет щеголять своим открытым неповиновением и верить, что его ничуть не заботит, что о нем думают.

Чрезмерная реакция на просьбы – хороший ключ к распознаванию внутренних требований. Реакции, которые поражают нас самих своей несоразмерностью, могут быть особенно полезны для самоанализа. Следующая иллюстрация, отчасти самоанализ, может быть также полезна для демонстрации определенных выводов, которые мы можем сделать на основе самонаблюдений. Речь идет о деловом руководителе, которого я иногда встречала. Его спросили по телефону, не сможет ли он прийти на пирс и встретить приезжающего из Европы писателя-беженца. Он всегда восхищался этим писателем и встречался с ним неофициально во время визита в Европу. Так как его время было забито конференциями и другой работой, ему было действительно невозможно исполнить эту просьбу, особенно потому, что это могло потребовать нескольких часов ожидания на пирсе. Как он осознал позднее, он мог отреагировать двумя путями, оба из которых были бы благоразумны. Он мог сказать, что подумает и посмотрит, сможет ли это сделать, или же он мог, выразив сожаление, отказаться и поинтересоваться, не сможет ли сделать для писателя что-либо другое. Вместо этого он сразу отреагировал раздражением и резко сказал, что слишком занят и никогда не будет никого ждать на пирсе.

Вскоре он пожалел о своем ответе, а позже постарался отыскать, где поместили писателя, чтобы помочь ему при необходимости. Он не только пожалел об инциденте, но и почувствовал себя озадаченным. Был ли он такого высокого мнения о писателе, как считал? Он был уверен в этом. Может, он не был таким дружелюбным и готовым прийти на помощь, каким себя считал? Если так, то не был ли он раздражен потому, что был поставлен в затруднительное положение просьбой доказать свое дружелюбие и готовность помогать?

Здесь он был на верном пути. Простой факт его способности усомниться в искренности своего великодушия был для него немалым шагом – потому что в своем идеализированном образе он был благодетелем человечества. Однако это было больше, чем он мог «переварить» в тот момент. Он отверг эту возможность, вспомнив, что затем он старался предложить и оказать помощь. Но, закрывая один путь в своем мышлении, он вдруг натолкнулся на другой ключ. Когда он предложил помощь, инициатива была его, а в первый раз его попросили сделать нечто. Далее он осознал, что он ощутил просьбу как несправедливое навязывание. Если бы он заранее знал о приезде писателя, он бы непременно рассмотрел свои собственные возможности встретить его на корабле. Теперь он подумал о многих подобных случаях, когда раздраженно реагировал на просьбы об одолжении, и осознал, что, очевидно, ощущал как навязывание и принуждение многие вещи, которые в действительности были просто просьбами или предложениями. Он также подумал о своей раздражительности по поводу несогласия или критики. Он пришел к выводу, что был задирой и хотел доминировать. Я упомянула здесь об этом, потому что реакции такого типа легко принимаются за склонности к доминированию. Самостоятельно он увидел свою сверхчувствительность к принуждению и критике. Он не мог выносить принуждения, потому что в любом подобном случае ощущал себя как бы в смирительной рубашке. И он не мог выносить критику, потому что был сам своим самым острым критиком. В этом контексте мы также можем обратиться к предположению, отброшенному им, когда он ставил под сомнение свое дружелюбие. В большой степени он оказывал помощь, потому что должен был ее оказывать, а не из своей довольно абстрактной любви к человечеству. Его установка по отношению к конкретным людям была гораздо сильнее дифференцирована, чем он осознавал. Любая просьба погружала его во внутренний конфликт: он должен был соглашаться на нее и быть очень великодушным, но он должен был также никому не позволять принуждать себя. Раздражение было выражением ощущения загнанности в дилемму, которая в это время была неразрешима.

Следствия, которые долженствования имеют для личности и жизни человека, в некоторой степени варьируют в зависимости от его способа реагирования на них или переживания их. Но определенные следствия проявляются неизбежно и регулярно, хотя и в разной степени. Долженствования всегда вызывают чувство напряжения, которое тем больше, чем больше человек пытается актуализировать их в своем поведении. Он может ощущать, что все время стоит на цыпочках, и страдать от хронического изнеможения. Или же он может чувствовать себя смутно ограниченным, напряженным или осажденным. Если его долженствования совпадают с установками, ожидаемыми от него в культуре, он может просто ощущать едва заметное напряжение. Однако оно может быть достаточно сильным, чтобы в иных случаях побудить активного человека уйти от деятельности и обязательств.

Более того, вследствие экстернализации эти долженствования всегда тем или иным путем вносят свой вклад в нарушения человеческих отношений. Самым общим нарушением на этой шкале является сверхчувствительность к критике. Будучи беспощаден к себе, такой человек любую критику со стороны других – реальную или просто предвосхищаемую, дружескую или недружелюбную – ощущает такой же убийственной, как его собственная. Мы лучше поймем силу этой чувствительности, если осознаем, как сильно он себя ненавидит за любое отступление от установленных для самого себя стандартов¹⁹. В других случаях виды нарушений в человеческих отношениях зависят от вида превалирующей экстернализации. Они могут делать его слишком критичным или резким с другими, или слишком обидчивым, слишком непокорным, слишком уступчивым.

Важнее всего то, что в дальнейшем долженствования нарушают спонтанность чувств, желаний, мыслей и убеждений, то есть способность переживать свои собственные чувства и выражать их. Человек может в лучшем случае быть «спонтанно компульсивным» (цитирую пациента) и выражать «свободно» то, что он должен чувствовать, желать, думать или чему должен верить. Мы привыкаем думать, что можем контролировать не чувства, а только поведение. Мы можем заставить другого человека работать, но не можем никого принудить любить его работу. Точно так же мы привыкаем думать, что можем заставить себя действовать так, как если бы мы не были подозрительны, но мы не можем заставить себя доверять. Это в основном соответствует истине. И если бы мы нуждались в другом доказательстве, психоанализ мог бы его предоставить. Но если долженствования приказывают чувствам, воображение взмахивает своей волшебной палочкой, и пограничная линия между тем, что мы должны чувствовать, и тем, что мы действительно чувствуем, исчезает. Мы сознательно верим или чувствуем далее так, как мы должны верить или чувствовать.

Это проявляется в психоанализе, когда расшатывается фальшивая безусловность псевдочувств, и пациент затем проходит через период сбивающей с толку неопределенности – болезненной, но конструктивной. Например, женщина, верившая, что она любит всех, потому что должна любить, может затем спросить: «Действительно ли я люблю своего мужа, своих учеников, своих родителей? Или кого-либо еще?» И в этом месте на вопросы нельзя дать ответы, потому что только теперь можно взяться за все страхи, подозрения и обиды, которые всегда мешали свободному течению положительных чувств, но до сих пор были тщательно скрыты долженствованиями. Я называю этот период конструктивным, потому что он представляет собой начало поиска истинного.

Удивительна степень, в которой спонтанные желания могут быть задавлены внутренними долженствованиями. Процитируем отрывок из письма одной пациентки, написанного после того, как она обнаружила тиранию собственных долженствований.

Я увидела, что просто была совсем не способна чего-либо хотеть, даже смерти! И уж конечно – не «жизни». До сих пор я думала, что моя беда только в том, что я была неспособна делать что-либо, неспособна отказаться от своей мечты, неспособна принимать или контролировать свою раздражительность, неспособна стать более человечной с помощью силы воли, терпения или печали.

В первый раз теперь я увидела это – я была буквально не способна ничего чувствовать. (Да, при всей моей сверхчувствительности!) Как хорошо я знала боль – каждая моя пора в течение последних шести лет была забита яростью, жалостью и презрением к себе и отчаянием – снова и снова, опять и опять. Тем не менее, я вижу это теперь – все было негативным, реактивным, компульсивным, все навязано извне; внутри не было абсолютно ничего моего²⁰.

Воображаемые чувства – самое поразительное в тех, чей идеализированный образ лежит в области доброты, любви и безгрешности. Они должны быть внимательными, благодарными, благожелательными, великодушными, любящими, и поэтому мысленно они обладают всеми этими качествами. Они говорят и действуют так, как будто они действительно такие хорошие и любящие. И, так как они убеждены в этом, они даже могут временно убедить других. Но, конечно, эти воображаемые чувства не обладают глубиной и стойкостью. При благоприятных обстоятельствах они могут быть довольно последовательны и тогда, естественно, не подвергаются сомнению. Мадам By из «Павильона женщин» начала сомневаться в подлинности своих чувств, только когда в семье возникли сложности, и когда она встретила мужчину, который был прям и честен в своей эмоциональной жизни.

Чаще поверхностность вызванных по заказу чувств обнаруживается другими путями. Они легко могут исчезать. Любовь легко переходит в безразличие, в негодование или презрение, когда задеты гордость или тщеславие. В этих случаях люди обычно не спрашивают себя: «Почему мои чувства и мнения так легко меняются?» Они просто чувствуют, что другой человек разрушил их веру в человечность, или же что они никогда «на самом деле» не доверяли ему. Все это не означает, что у них нет дремлющих способностей к сильным и живым чувствам, а лишь что-то, что проявляется на более осознанных уровнях – это притворство, в котором очень мало подлинного. В конце концов они производят впечатление чего-то непрочного, неуловимого или фальшивки. Нахлынувший гнев – часто единственное реально искреннее чувство.

На другом полюсе ощущения бесчувственности и безжалостности также могут преувеличиваться. Запреты на чувства нежности, симпатии и доверия могут быть столь же велики у некоторых невротиков, как у других – запреты на враждебность и мстительность. Эти люди чувствуют, что должны быть в состоянии жить без каких-либо близких человеческих отношений, так как верят, что не нуждаются в них. Они не должны ни от чего получать удовольствие, потому что верят, что им все безразлично. В таком случае их эмоциональная жизнь больше обеднена, чем искажена.

Естественно, эмоциональные картины, порожденные внутренними приказами, не всегда столь хорошо выписаны, как в этих двух крайних группах. Приказы могут быть противоречивы. Вы должны быть настолько доброжелательны, чтобы не допускать никаких жертв, но вы также должны быть и столь хладнокровны, чтобы быть в состоянии осуществить любой акт мести. В результате временами человек убежден, что он крайне бесчувственен, а в другие моменты – что он предельно добросердечен. У других людей сдерживается так много чувств и желаний, что отсюда вытекает общая эмоциональная безжизненность. Например, может существовать запрет на желание чего-либо для себя, который кладет конец всем живым желаниям и создает преграду для делания чего-либо для себя. Затем, отчасти из-за этих преград, у них возникают такие же всеобъемлющие претензии, на основе которых они чувствуют себя вправе получать от жизни все на серебряном подносе. А затем раздражение на фрустрацию таких претензий может быть задушено с помощью диктатов, требующих смириться с жизнью.

Мы меньше осознаем вред, который наносят нашим чувствам эти всеобъемлющие долженствования, чем другие их последствия. Хотя это действительно высочайшая цена, которую мы платим за попытку вылепить из себя совершенство. Чувства – это наиболее живая часть нас самих; если они попадут под диктаторский режим, в нашем бытии создается глубокая неопределенность, которая должна неблагоприятно влиять на наши отношения ко всему внутри и вне нас.

Мы едва ли можем переоценить интенсивность влияния внутренних диктатов. Чем сильнее в человеке превалирует влечение к актуализации его идеализированного Я, тем в большей степени долженствования становятся единственной движущей силой, побуждающей его, влекущей его, толкающей его к действию. Когда пациент, еще далекий от своего реального Я, обнаруживает некоторые из ограничивающих влияний своих долженствований, он тем не менее может быть неспособен полностью отказаться от них, потому что без них – как он чувствует – он бы не стал или не смог ничего делать. Иногда он может выражать эту озабоченность как убеждение, что нельзя заставить других людей поступать «правильно» иначе, чем силой, которая есть экстернализованное выражение его внутреннего переживания. Затем долженствования приобретают для пациента субъективную ценность, без которой он сможет обходиться, только когда ощутит в себе существование других спонтанных сил.

Осознав громадную принудительную силу долженствований, мы должны поставить один вопрос, ответ на который обсуждается в пятой главе: что происходит с человеком, когда он понимает, что не может соответствовать своим внутренним диктатам? Коротко предвосхитим ответ: тогда он начинает ненавидеть и презирать себя. Фактически мы не можем понять все влияние долженствований, пока не увидим то, как они переплетены с ненавистью к себе. Именно угроза карающей ненависти к себе, скрывающаяся за ними, поистине превращает их в орудие террора.

4. Невротическая гордость

При всех своих энергичных усилиях по достижению совершенства и при всей своей вере в достигнутое совершенство невротик не получает того, в чем он отчаянно нуждается: уверенности в себе и самоуважения. Даже несмотря на свое воображаемое богоподобие, он все еще ощущает нехватку грубой уверенности в себе простого пастуха. Высокое положение, которого он может достичь, слава, которую он может обрести, сделают его высокомерным, но не принесут ему чувства внутренней безопасности. Он все еще ощущает в глубине души неуверенность в себе, его легко задеть, и он нуждается в постоянном подтверждении своей ценности. Он может чувствовать себя сильным и значительным, пока обладает властью и влиянием и пользуется похвалой и уважением. Но все эти чувства самолюбования легко рушатся, когда в незнакомой обстановке этой поддержки недостает, когда он навлекает на себя неудачу или когда он один. Царство небесное не приходит через внешние жесты.

Давайте посмотрим, что происходит с уверенностью в себе в ходе невротического развития. Очевидно, что для того, чтобы уверенность в себе развивалась, ребенок нуждается в помощи извне. Он нуждается в теплоте, ощущении желанности, заботе, защите, атмосфере доверия, поощрении своих действий, конструктивной дисциплине. При наличии этих факторов у него будет развиваться «базальное доверие», если использовать удачно выбранный Мэри Рэйси термин²¹, включающий доверие и к другим, и к себе.

Напротив, сочетание вредных влияний мешает здоровому развитию ребенка. Мы обсудили эти факторы и их общее воздействие в первой главе. Здесь я хочу добавить еще несколько причин, которые создают специфические сложности на пути достижения правильной самооценки. Слепое обожание может раздуть его ощущение значительности. Он может чувствовать себя желанным, любимым и ценимым не за то, чем он является, а просто как предмет удовлетворения потребностей его родителей в обожании, престиже или силе. Негибкий набор стандартов совершенства может вызвать в нем чувство неполноценности из-за несоответствия таким требованиям. За скверное поведение или плохие отметки в школе могут делаться строгие выговоры, тогда как хорошее поведение и хорошие отметки считаются само собой разумеющимися. Движение к самостоятельности и независимости может высмеиваться. Все эти факторы, вдобавок к общей нехватке подлинного тепла и интереса, создают у него ощущение своей нелюбимости и недостойности – или во всяком случае того, что он ничего не стоит, пока не станет чем-то другим.

Более того, невротическое развитие, запущенное ранним неблагоприятным сочетанием факторов, ослабляет самую сердцевину его существования. Он становится отчужденным от себя и расщепленным. Его самоидеализация – это попытка залечить рану путем мысленного вознесениея себя над грубой реальностью себя и других. И, как в историях о договоре с дьяволом, он получает всю славу в воображении и иногда в реальности. Но вместо твердой уверенности в себе ему дается блестящий дар сомнительной ценности: невротическая гордость. Эти вещи ощущаются и выглядят так похоже, что относительно их различий в большинстве умов возникает понятная путаница. Например, определение в старом издании словаря Уэбстера гласит, что гордость – это самоуважение, основанное либо на реальных, либо на воображаемых достоинствах. Проведено различие между реальными и воображаемыми достоинствами, но и те, и другие названы основой «самоуважения», как будто это различие не имеет большого значения.

Путаница возникает также из-за того, что большинство пациентов рассматривает уверенность в себе как таинственное качество, возникающее из ниоткуда, но самое желательное для обладания. Тогда логично их ожидание, что психоаналитик тем или иным способом вольет его в них; это всегда напоминает мне мультфильм, в котором кролик и мышь получили по уколу храбрости; потом они выросли в пять раз по сравнению со своими обычными размерами, стали дерзкими и полными неукротимого боевого духа. Чего пациенты не знают – и тревожатся, чтобы на самом деле не осознать, – это строгой причинно-следственной связи между существующими личными качествами и чувством уверенности в себе. Эти отношения ничуть не менее определенны, чем зависимость финансового положения человека от его собственности, сбережений и способности заработать. Если все эти факторы удовлетворительны, человек будет испытывать чувство экономической безопасности. Или возьмем другой пример: уверенность рыбака покоится на таких конкретных вещах, как хорошее состояние его лодки, починенные сети, знание им погодных условий и его физическая сила.

То, что рассматривается как личные достоинства, в определенной степени варьирует в зависимости от культуры, к которой мы принадлежим. Для западной цивилизации это такие качества или свойства, как обладание собственными убеждениями и деятельность на основе их, способность полагаться на себя, вырастающая из использования собственных ресурсов, принятие ответственности за себя, реалистичная оценка своих качеств, обязательств и ограничений, сила и прямота чувств и способность к установлению и культивированию хороших человеческих взаимоотношений. Хорошее функционирование этих факторов субъективно проявляется в чувстве уверенности в себе. В зависимости от того, в какой степени они нарушены, уверенность в себе будет больше или меньше поколеблена.

Подобным же образом здоровая гордость базируется на реальных свойствах. Это может быть оправданное уважение, чувство гордости за особые достижения, такие как проявление моральной храбрости или хорошо выполненная работа. Это может быть и более всеохватывающее ощущение своей собственной ценности, спокойное чувство достоинства.

Наблюдая крайнюю чувствительность невротической гордости к обиде, мы склонны рассматривать ее как буйное разрастание здоровой гордости. Однако основное различие, истинность которого мы уже так часто обнаруживали прежде, является не количественным, а качественным. Невротическая гордость оказывается при сравнении непрочной и базируется на полностью отличных факторах, которые все относятся к версии прославления себя или поддерживают ее. Это могут быть посторонние – престижные – ценности или свойства и способности, которые человек безосновательно себе приписывает.

Из разновидностей невротической гордости наиболее нормальной кажется ценность престижа. В нашей культуре типично гордиться обладанием привлекательной девушкой, происхождением из респектабельной семьи, принадлежностью к коренным жителям, южанам, или жителям Новой Англии, принадлежностью к престижной политической или профессиональной группе, встречей с важными людьми, популярностью, обладанием хорошей машиной или квартирой в престижном районе.

Этот тип гордости наименее типичен для невроза. Для многих людей со значительными невротическими проблемами эти вещи означают не больше, чем для сравнительно здорового человека, а для многих из них они значат явно меньше, если вообще что-либо значат. Но есть некоторые люди, для которых они настолько решающи, что их жизнь вращается вокруг них, и они часто растрачивают свои лучшие силы на служение им. Для этих людей абсолютной необходимостью выступает связь с престижными группами или с видными институтами. Конечно, вся их лихорадочная деятельность осознается в понятиях подлинного интереса или законного желания преуспевать. Что-либо подкрепляющее этот престиж может вызывать настоящий восторг; любая неудача группы в попытке увеличить такой престиж человека или любое уменьшение престижа самой группы вызывают все реакции уязвленной гордости, которые мы только что рассмотрели. Например, если кто-либо из членов семьи «поступает нехорошо» или психически болен, это может быть тяжелым ударом для гордости, которая в основном скрыта за поверхностной заботой о родственнике. Опять же, есть много женщин, которые предпочитают лучше не пойти в ресторан или театр, чем пойти туда без сопровождения мужчины.

Все эти взгляды подобны тем, которые, по мнению антропологов, характеризуют определенных так называемых примитивных людей, у которых индивид прежде всего выступает и ощущает себя частью группы. Предметом гордости тогда выступают не личные дела, а деятельность институтов и групп. Но хотя эти процессы кажутся сходными, они существенно различаются. Основное различие состоит в том, что невротик в глубине души не связан с группой, не ощущает себя ее частью, не обладает чувством принадлежности, а скорее использует группу для своего личного престижа.

Хотя человек может быть поглощен мыслями о престиже и гонкой за ним и в своих представлениях поднимается и падает вместе со своим престижем, это часто не видится как невротическая проблема, которую надо анализировать, – либо потому, что это весьма общий случай, либо потому, что это выглядит как культурный паттерн, либо потому, что сам психоаналитик несвободен от этой болезни. Но это болезнь, притом опустошающая, так как она делает людей оппортунистичными и таким образом нарушает их целостность. Далекая от нормы, она указывает на серьезное нарушение. Действительно, она случается только у тех, кто настолько глубоко отчужден от себя, что даже гордость в значительной степени прилагает к чему-то вне себя самого.

Невротическая гордость может покоиться и на свойствах, принадлежащих его конкретному идеализированному образу, которые человек приписывает себе в своем воображении. Здесь своеобразная природа невротической гордости приобретает четкость. Невротик не гордится тем, чем является на самом деле. Зная его ошибочную точку зрения на себя, мы не удивляемся, что его гордость скрывает трудности и ограничения. Но она идет еще дальше. Обычно он даже не гордится своими реальными достоинствами. Он, возможно, лишь смутно осознает их; он может фактически отрицать их. Но даже если он осведомлен о них, они для него не имеют веса. Например, если психоаналитик обращает внимание пациента на его большую работоспособность или на проявляемое им упорство в пробивании себе дороги в жизни, или указывает на то, что – несмотря на его сложности, – пациент действительно написал хорошую книгу, тот может буквально или фигурально пожать плечами и легко, с заметным безразличием обойти похвалу молчанием. Особенно он не ценит все, что есть «просто» стремление, а не достижение. Он, например, отвергает честные старания добраться до корней своих проблем, которые он демонстрирует, осуществляя одну серьезную попытку за другой заняться психоанализом или анализировать себя.

Пер Гюнт Г. Ибсена может служить в качестве знаменитой литературной иллюстрации. Он невысоко ставит свои реальные достоинства, такие как смышленость, дух приключений, жизнеспособность. Но он гордится только тем, чем не является, – «быть самим собой». Фактически он – субъективно – является не собой, а своим идеализированным Я, с неограниченной «свободой» и неограниченным могуществом. (Он поднял свой беспредельный эгоцентризм до уровня жизненной философии своей сентенцией «быть верным себе», которая, как указывает Ибсен, есть прославление идеи «быть самодостаточным».)