Kitobni o'qish: «Мы умираем навсегда!»

Глава 1

Охранник плюнул в миску Фила Роудса, закрыл решетку и поплелся прочь по коридору с каменными стенами.

Темнота вернулась в узкую, похожую на гроб камеру. Роудс потянулся за миской с кашей. Она была еле теплой. В камере было очень холодно. В квадрате света, на короткое время проникшего через открытую решетку, Роудс увидел дыхание большого, неопрятного охранника, – облачко дыма в холодном воздухе. Он также видел, как охранник плюнул в миску с кашей.

Это не было прихотью со стороны охранника. Роудс криво усмехнулся, осознал, что делает это, и призвал свои лицевые мышцы к действию. Ничто здесь не было прихотью. Абсолютно ничего. Все это было частью плана, целью которого было сломить Роудса.

Дано: один землянин.

Проблема: унизить его с помощью тонких психологических пыток.

Цель: большой, жирный вопросительный знак, которого самого по себе было почти достаточно, чтобы свести Роудса с ума.

Он съел кашу. Он задержал дыхание и каким-то образом справился с этим, справился, потому что должен был.

Прошло некоторое время с момента последнего допроса, и Роудс ожидал, что его вызовут с минуты на минуту.

– Почему я? – подумал он в сотый раз.

Это тоже было частью плана. Почему именно Роудс? Он был всего лишь студентом Земного университета на Денебе III, теперь здесь, на Кедаке – это был Денеб IV – для полевой работы по внеземной антропологии. И кедаки пришли за ним однажды ночью, как давно это было? Роудс понятия не имел, как долго это продолжалось, и это тоже было частью плана. Его сон был нерегулярным, обычно его нарушал тот или иной охранник в рамках общей схемы психологических пыток.

Роудс начал дрожать. Внезапно стало холодно. Естественно, это не было случайностью. Камера была очень маленькой и такой формы, что Роудс не мог ни полностью откинуться, ни встать, не повредив себе позвоночник. Очевидно, он не мог заниматься большой физической активностью, чтобы согреться. Кедаки знали это: это было частью сводящего с ума плана.

Роудс дрожал от холода, чувствовал, как немеет кожа на лице, слышал, как стучат его зубы. Резкий холод теперь был всей его вселенной. Он сделал усилие воли

– Тебе тепло, – сказал он себе, – тебе тепло.

Его губы приобрели то странное ощущение онемения, которое, как он знал, означало, что они посинели от холода. Затем он почувствовал долгожданную летаргию, как будто ужасный холод был постелью отдыха, самой удобной, самой замечательной постелью, которая у него когда-либо была. Он хотел снова погрузиться в нее, отдаться ей.

Если бы он это сделал, если бы он сдался леденящему кровь холоду, он бы умер.

Нет, сказал он себе. Это было бы неправильно. Они хотели, чтобы он думал, что умрет. Но об этом не могло быть и речи. Если бы они хотели убить его, были более простые способы. Чего они хотели, так это душевного состояния. Им нужен был ужас, простой животный страх смерти.

– Ты не умрешь, – сказал себе Роудс. – Ты им нужен – для чего-то. Им очень хорошо удается заставить тебя так думать, но ты не умрешь.

Внезапный порыв горячего воздуха ворвался в морозильную камеру.

Стало жарко, как в турецкой бане, и холод сразу рассеялся. Стало душно. Роудс, который сидел в неудобной позе, потому что камера была сконструирована с минимальным комфортом, открыл рот и жадно втянул горячий влажный воздух. Его легкие нуждались в большем количестве кислорода; голова кружилась от потребности; пульс учащался.

Он погрузился в беспокойный сон, прислонившись плечами к грубому камню. Он проспал полчаса, пока невидимые вентиляционные отверстия в камере обдавали его теплом.

Послышался скрежещущий звук и шаги. Что-то твердое толкнуло Роудса в спину. Он открыл глаза. Тяжелый ботинок ударил снова, глухо ударив его по почкам. Он откатился от стены.

– Выползай оттуда, – сказал охранник на языке кедаки.

Роудс, который изучал цивилизацию кедаки, прекрасно понимал этот язык. Но даже если бы это было не так, тон голоса был безошибочным. Роудс на четвереньках подполз к решетке. Потолок камеры был таким низким, что он едва мог ползти. Это было скорее скользящее движение. Часть плана, сказал себе Роудс, способный переносить это лучше, потому что он понимал цель. Часть процесса деградации. Превратите человека в животное, и он сделает все, что вы пожелаете.

– Еще вопросы? – спросил Роудс на языке кедаки, когда он встал за пределами камеры, разминая сведенные судорогой мышцы спины, плеч и ног.

– А ты как думаешь? – ответил охранник и подтолкнул его вперед по ярко освещенному коридору.

В комнате было очень чисто. Она была безупречно чистой, возможно, антисептически чистой. Это тоже было частью плана. Камера Роудса была грязной. Одежда Роудса была жесткой от его собственного вонючего пота. Кожа Роудса зудела от въевшейся грязи.

– Садитесь, – вежливо сказал кедаки.

Роудс вздохнул. Это была самая вежливая просьба. У него было два следователя, один жестокий, жестокий, суровый, другой вежливый и обходительный, как шелест шелка. Чтобы заставить Роудса гадать....

Он сел за металлический стол напротив следователя. Мужчине, по мнению Роудса, было за тридцать. У него была слегка пурпурная кожа кедаки – не совсем пурпурная, но такая же пурпурная, как красная кожа американского индейца. Он был худощавого телосложения, с гладкой кожей, почти безбородый. Его глаза были очень дружелюбными, но почему-то очень смертоносными.

– Вы здесь уже три месяца, – сказал он непринужденно.

– Три месяца! Вчера они сказали мне....

– Вчера? Действительно? И откуда вы знаете, что это было вчера?

– Ну, я подумал....

– Видите ли, у вас нет способа узнать.

– Но три месяца! Вы даже не сказал мне, почему я в плену. Если бы я мог просто позвонить, – сказал Роудс, его голос поднялся до почти истерического хныканья, хотя он пытался сохранить его ровным. – Всего один звонок земному консулу....

– Мистер Роудс, – мягко произнес следователь. – Вы студент, всего лишь студент. Я говорю это не с осуждением, а просто для того, чтобы указать, что вы не являетесь слугой вашего правительства и как таковой не должны подвергаться пыткам, потому что считаете это, э-э, патриотическим поступком. Сколько вам лет, Роудс?

– Мне двадцать один, – сказал Роудс.

– Очень молодой человек, но упрямый.

– Слушай! – закричал Роудс, его голос снова вышел из-под контроля. – Я даже не знаю, что ты хочешь знать! Каждый день вы меняете свои вопросы! И каждый день ты меняешь свою реакцию на мои ответы. Я не знаю, чего ты хочешь! Я думаю, вы все сумасшедшие!

– Ты действительно так думаешь?

– Нет, – признался Роудс приглушенным голосом.

– Я скажу тебе кое-что, Роудс. Мы, кедаки, – эксперты по психологическим пыткам. Ты знаешь это, не так ли, как изучающий нашу культуру? Да? Хорошо. В конце концов, мы получаем то, что хотим. Поскольку ни один кедаки не боится смерти, потому что он знает, что будет перевоплощен. Ни один кедаки не сомневается в этом факте. Другие существа не перевоплощаются, но кедаки перевоплощаются. Как следствие, кедаки бесстрашны. Страха смерти для нас не существует, и поэтому страх боли и насилия также сведен к минимуму. Из кедаки, как ты знаешь, получаются замечательные солдаты. Я рассказываю тебе все это только для того, чтобы доказать, что мы являемся самыми искусными практиками психологических пыток в галактике, что является необходимостью. Я рассказываю тебе все это только для того, чтобы избавить тебя от дальнейших неприятностей.

– Но я все еще не знаю, чего ты хочешь.

– Ты и не узнаешь, никогда. Даже когда мы закончим с тобой. Я скажу тебе, Роудс. Мы хотим получить ответ на один вопрос. Мы задаем тебе сотни вопросов. Когда мы полностью сломаем тебя, тогда ты ответишь на каждый вопрос так, как мы хотим, чтобы на него ответили, и ты ответишь на один важный вопрос. Ты готов?

– Нет, – сказал Роудс.

– Что значит "нет"?

– Я никогда не могу сказать заранее, хочешь ли ты правды или лжи. Потому что в любом случае я ставлю себя в трудное положение. Послушай: просто задай мне один вопрос. Может быть, я буду не против ответить на него.

– Ты будешь против. Кроме того, когда мы все здесь закончим, мы не хотим, чтобы ты знал. Какой работой ты занимаешься, Роудс?

– Ты знаешь. Я уже говорил тебе, пятьдесят раз.

– Какой работой ты занимаешься, Роудс?

– Я изучаю внеземную антропологию в Университете Денеба, провожу полевые работы здесь, на Кедаке....

– Хорошо.

Хорошо, подумал Роудс. Сегодня они принимают истину, а не отвергают ее. Он откинулся на спинку стула и почти автоматически ответил на неважные первоначальные вопросы. Его семья вернулась на Землю. Мать, отец, младшая сестра. Что он думал о Денебе III и тамошнем университете. Почему он хотел стать внеземным антропологом. Конкретно какую полевую работу он проводил на Кедаке.

– Реинкарнация, – сказал Роудс. – По крайней мере, общепланетная вера в реинкарнацию. Насколько нам известно, она уникальна в галактике и задает образец для цивилизации Кедаки.

– Ты проводишь исследование по всей планете?

Роудс покачал головой. Ему уже много раз задавали эти вопросы, но это была тема, которую он любил.

– Это не общепланетное исследование, – сказал он. – Только этот город. Просто Джанкшен-Сити. Но если вы сможете узнать, как социальный институт контролирует один населенный центр, тогда....

– Я понял, – сухо сказал следователь.

– Кроме того, за городом есть руины.

– Действительно, там есть руины.

– Потому что антрополог интересуется историей своего предмета так же, как и его эфемерным настоящим. И есть те, кто верит, что руины Балата-кай содержат источник вашей веры в метемпсихоз....

– А ты, Роудс?

– Да.

– Ты нашел что-нибудь, что укрепило бы это убеждение?

– Да.

– Что ты нашел?

– Книгу мертвых Балата-кай. О, на самом деле это не книга. Это какие—то таблички, которым пять тысяч лет.

– Ты видел эти таблички?

– Да, – сказал Роудс.

– Где?

– Храм Золотого Купола, Балата-кай.

– Они сейчас там?

– Нет, – сказал Роудс. – Я взял их.

– Куда ты их отвез?

– Ну, я их спрятал.

– Где?

Роудс ухмыльнулся.

– Я не собираюсь отвечать на этот вопрос, – сказал он. Он размышлял: пусть продлит допрос, старина Фил. Потому что здесь чисто, не слишком тепло и не слишком холодно, и можно удобно сидеть или стоять, если хочется.

– Почему ты не собираешься отвечать на него?

Роудс снова ухмыльнулся.

– Я понимаю, что это не очень важно для тебя....

– Все важно для меня, пока я делаю свою работу.

– Ну а это очень важно для меня, потому что "Книга мертвых" – это антропологическая находка, вот почему. Потому что я намерен иметь эксклюзивный доступ к ней, пока не закончу здесь свою работу.

– Почему ты думаешь, что Книга мертвых не очень важна для нас?

– Только не говори мне, – недоверчиво сказал Роудс, – что я в тюрьме и меня пытают, потому что я не скажу вам, где я спрятал антропологический курьез, который, возможно, даже не является подлинным!

– Нет, я не скажу тебе. Теперь, что касается подлинности Книги мертвых....

Роудсу вдруг захотелось спать. Его разбудили, чтобы он пришел сюда. Его всегда будили, чтобы прийти сюда, иногда после того, что он считал полноценным ночным сном, а иногда после того, что казалось всего лишь несколькими мгновениями. Он сонно слушал, как следователь продолжал, на удивление ведя большую часть разговора. Он едва расслышал слова, изо всех сил стараясь не уронить голову на стол. Это просто было не очень важно. Это было прелюдией к тому, что действительно имело значение, к вопросам об истории Земли, социологии, инженерии, экономике, которые всегда следовали за этим.

Но почему я? Роудс задумался. Моя тема – внеземная антропология....

– …следовательно, Роудс, – говорил следователь, – "Книга мертвых" – не только древнейший известный письменный документ на Кедаке, но и, очевидно, подлинный. Ты согласен?

Роудс встал и принялся расхаживать взад-вперед. Следователь допускал это, даже поощрял. В камере Роудса не было места ни для того, чтобы стоять, ни для того, чтобы ходить взад и вперед, что не давало Роудсу что-либо делать, кроме как полностью сотрудничать со своим следователем.

– Ну, а почему бы мне не сотрудничать? – он задумался. – Если я буду сотрудничать, они выпустят меня отсюда. Выпустят меня отсюда? Нет, как они могут это сделать? Они незаконно удерживают некедакийца, и они это знают, и я это знаю, и они знают, что я это знаю. Боже мой, внезапно подумал Роудс, они собираются убить меня, когда закончат со мной? Это казалось единственным логичным исходом всего этого.

– …рост населения земной колонии на планете Марс?

Роудс дал ответ, зная, что его можно найти в любом учебнике о марсианской колонии в Солнечной системе. Все это, подумал он, для чего? Потому что Кедак сопротивляется его включению в Галактическую лигу? Потому что правители Кедаки хотят, чтобы их оставили в покое, опасаясь, что их доктрина перевоплощения будет дискредитирована общением с другими мирами?

Но оставался один сводящий с ума вопрос: почему Роудс?

– …месторождения титана на спутниках Юпитера?

– Извините, – сказал Роудс, – я не знаю ответа на этот вопрос.

В этот момент комната содрогнулась.

Приученный со времени своего тюремного заключения ожидать неожиданностей, Роудс считал, что это часть плана. Но следователь, казалось, был удивлен.

Раздался сильный грохот, который, казалось, поднимался из самых недр планеты. Комната снова затряслась. Роудс почувствовал, как его с силой швырнуло через нее, и он врезался в дальнюю стену. Голова следователя ударилась о металлический стол, затем следователь встал, его лицо было в крови.

– Стража! – крикнул он. – Немедленно отведите этого человека обратно в камеру!

Комната содрогнулась в третий раз, с потолка посыпалась штукатурка, а над головой Роудса появилась большая трещина. Сквозь нее он увидел дневной свет – первый дневной свет, который он увидел за три месяца, если верить следователю.

– Охрана! – закричал следователь, его самообладание исчезло.

Роудс знал, что Кедак – планета, подверженная землетрясениям. Все молодые миры были такими, и Кедак был молодым миром. Значит, это было землетрясение?

Комната закачалась, накренилась. Роудс, пошатываясь, поднялся обратно к столу, ухватившись за его край, чтобы не упасть. Под ногами раздался раскатистый, гулкий звук. Вы могли не просто услышать его, вы могли его почувствовать. Он доносился издалека, приближаясь с каждой секундой, как отдаленный грохот тысячи пушек, выпущенных с интервалом в доли секунды.

Дверь открылась, и на пороге появился охранник. Следователь указал на Роудса, выкрикивая что-то, что было полностью поглощено раскатистым, гулким звуком. Охранник что-то прокричал в ответ, не расслышав в шуме, затем направился к Роудсу.

Он так и не добрался до Землянина.

Комната покачнулась. Пол внезапно резко поднялся, а потолок обрушился.

Охранник стоял там с выражением ужаса на лице.

– Не страх смерти, – подумал Роудс в последние несколько секунд.

Кедаки, верившие в метемпсихоз, не боялись смерти. Но удушающий, ослепляющий страх любого человека за долю секунды до личной катастрофы.

Затем, буквально, обрушился потолок.

Охранник медленно повернулся, как будто у него было все время в мире, чтобы вернуться к двери. Он сделал один маленький шаг, и потолок обрушился на него. Это было записано не на одном листе, а по частям, Роудс поймал себя на том, что размышляет с удивительной объективностью, потому что – видите? – охранника сейчас бьют, но меня не трогают....

Охранник упал, и потолок обрушился на него сверху. Роудс увидел голову охранника, очень близко к полу, согнутую под прямым углом к его телу, которое было вытянуто и скрыто осколками штукатурки и камня. Из носа охранника сочилась струйка крови. Его глаза были широко открыты, но глазные яблоки закатились в глазницы.

Следователь закричал, и Роудс едва расслышал этот звук сквозь оглушительный грохот, прежде чем на них обоих обрушились тонны штукатурки и камня.

Глава 2

Он встал.

– Я мертв, подумал он. – Как я могу стоять, если я мертв?

Было тускло, но не совсем темно. Он глубоко вздохнул и поперхнулся штукатурной пылью. Он услышал отдаленный вой сирены и бодрый, деловой звук потрескивающего неподалеку пламени.

Груда каменной кладки покрывала разбитый, потрепанный стол. Автоматически он нащупал за ним. Там кто-то был. Он вспомнил, что они разговаривали.

Он нашел этого человека, кедаки.

– Я что, кедаки? – он задумался. Он не знал. Он ничего не помнил о себе.

Шок, подумал он достаточно разумно. Ты прошел через ад, так что просто успокойся, и все вернется к тебе. Человек за столом был мертв, его череп расплющился сверху и превратился в мякоть. Мужчина, стоявший ближе к двери, тоже был мертв, у него была сломана шея. Он обошел труп и подошел к двери, которая открывалась в комнату. Он открыл ее, но был отброшен назад стеной пламени.

Он захлопнул дверь, но не раньше, чем его брови были обожжены. Он быстро прошел в центр комнаты и почувствовал запах чего-то похожего на запах горящих перьев, прежде чем почувствовал боль. Затем, инстинктивно, он ударил себя руками по голове. Его волосы загорелись. Он закричал от боли, поднял глаза и увидел дым и колеблющуюся яркость пламени, и к тому времени, когда он потушил огонь, он знал, что все его волосы сгорели. Он осторожно ощупал свой скальп. Было больно, но, похоже, никаких волдырей не было. Ожог третьей степени – ему повезло. Только на мгновение, понял он. Потому что огонь все еще был снаружи, и хотя дверь казалась огнестойкой, она не могла сопротивляться вечно.

Он должен был найти какой-то другой способ выбраться отсюда, если не хотел погибнуть в огне.

Он быстро обошел комнату. Другой двери не было. Здесь не было окон. На мгновение его охватила паника, но он все еще мог мыслить объективно.

– Видишь? – сказал он себе. – Ты боишься. Боишься умереть. Итак, ты знаешь, по крайней мере, вот что: ты не кедаки, кем бы ты ни был. Ибо кедаки не боятся смерти, это несомненно.

Вернувшись к двери, он приоткрыл ее. Пламя было ослепительным, ревущим, танцующим. Он закрыл дверь и ощупал ее поверхность. На ощупь она была неприятно горячей. Он подождал несколько мгновений, прислушиваясь к звукам пламени и все еще воющей сирене. Затем он снова коснулся двери. Безошибочно можно было сказать, что становилось все жарче. Он стоял у двери и звал на помощь, а потом рассмеялся. Никто его не услышит. И, конечно, никто не мог пройти через огонь, чтобы спасти его.

Он еще раз прошелся по комнате. Ничего.

Затем что-то зашевелилось над головой. Он поднял глаза, и смех заклокотал в его горле, почти истерический.

Балки, каменная кладка и небо.

Потолок обрушился. Или, по крайней мере, большая его часть. Выход был, и он не искал его, не нашел сначала, потому что не ожидал, что найдет его над головой.

Он прыгнул, упал.

– Что со мной такое? – задумался он. – Это выше моего понимания. Я веду себя как сумасшедший.

Он посмотрел на дверь. Теперь она светилась тускло-красным. Раздался сухой звук горения. Пламя осторожно лизнуло дверь.

– Нужно поторопиться, – подумал он.

Груда каменной кладки, покрывавшая стол, казалась достаточно высокой. Он взобрался на нее, встал там, протянул руки вверх. Низкий, несколько футов. Он посмотрел на дверь: голодное пламя пожирало ее. Он присел, напрягая мышцы, затем прыгнул. Но неплотно уложенная каменная кладка не давала никакой возможности удержаться, и была сдвинута его ногами. В результате его ощупывающие пальцы даже близко не дотянулись до балок над головой.

Он попробовал второй раз, и на этот раз щебень под ногами сдвинулся, и его швырнуло на пол.

– Так не пойдет, сказал он себе. Это вообще никуда не годится. Если ты не уберешься отсюда, и не уберешься быстро – тебя поджарит.

Теперь далекий вой сирены стал ближе. Снаружи что-то громыхнуло, и в следующее мгновение его окатило водой. К этому времени пламя уже проедало себе путь вдоль стены по обе стороны от двери. Они прыгнули к обломкам на полу, нашли там что-то горючее и подожгли. Он начал задыхаться от дыма и пара, когда вода зашипела и закипела на каменной кладке.

– Они потушат пожар, все в порядке, – подумал он. – В конце концов, они возьмут все под контроль. Но если я не поджарюсь на огне, меня сварят в их противопожарной воде, так какая разница?

Он снова попробовал взобраться на стол, но не смог подпрыгнуть достаточно высоко. Он стоял там, тяжело дыша от усилий набрать в легкие достаточно кислорода. Языки пламени игриво плясали вокруг него. Тот факт, что в комнате было так много всего, что могло сгореть, удивил его.

Он снова прыгнул. У него едва хватало сил, чтобы очистить пол ногами. Его левая лодыжка онемела, и когда он спустился, то понял, что больше не сможет прыгать.

Вот и все.

В его глазах внезапно появился лукавый блеск.

– У тебя истерика, – подумал он и был прав.

Но это не имело значения. Он встал на четвереньки, потом лег на живот.

– Прохладнее у пола, – сказал он себе, все еще хитро улыбаясь. – Ты перехитришь огонь, старина. Ты хитрый дьявол.

Прижавшись к полу, он мог дышать. Но было жарко, и пламя окружало его, казалось, выжидающе, как будто оно прожгло всю тюрьму только для того, чтобы добраться до него.

Язык пламени осторожно лизнул его руку. Он смахнул его, как вы смахиваете насекомое. Он вернулся, игриво. Казалось, это было почти не больно, но он все равно закричал.

Когда пожар был, наконец, взят под контроль, они нашли его. Его кожа была красной и покрытой волдырями там, где она не была черной и хрустящей. Его тюремная форма была полностью уничтожена пламенем, как и все волосы на теле. Каким-то чудом он все еще был жив. Сердцебиение было медленное, нерегулярное, и они не ожидали, что оно продлится долго, но послушно отвезли его на станцию скорой помощи.

Там ему повезло.

Среди врачей, дежуривших для лечения тысяч жертв землетрясения в Джанкшен-Сити, был арктурианин по имени Котис. Котис, в отличие от кедаки, высоко ценил человеческую жизнь. Ибо Котис не верил в реинкарнацию, поскольку Котис не был кедаки. Другие врачи посмотрели на обгоревшее тело, которое когда-то было человеком, и покачали головами, а один из них сказал:

– Это безнадежно, мой друг, – похлопав Котиса по спине и подмигнув остальным.

Но Котис, пожав плечами, ответил:

– Этот человек все еще жив, и если он жив, то моя работа – сохранить ему жизнь. Врач из Кедаки указал, что в другом месте нужно вправлять кости, лечить шоковые состояния и зашивать рваные раны, но Котис и слышать об этом не хотел.

Этот случай заинтриговал его. Этот человек должен был быть мертв, но все еще был жив. Кроме того, он был кедаки, не так ли? А кедаки очень мало заботились о смерти. Поэтому, радостно сказал себе доктор Котис, он сможет применить свои новые теории возрождения кожи на раненых кедаки. Но ему нужно было поторопиться, потому что потеря половины эпидермиса обычно приводила к летальному исходу, а этот кедаки потерял его полностью из-за ожогов первой или второй степени. Да ведь нигде не было видно даже слегка фиолетового оттенка кожи....

Если бы он умер во время лечения? Котис пожал плечами. Никакие методы лечения не могли его спасти. И все же на большинстве цивилизованных планет ответ был бы отрицательным. Но на Кедаки? На Кедаки все было по-другому. Улыбающийся и нетерпеливый, Котис отдал приказ, по которому умирающего доставили в больницу рядом со станцией скорой помощи. Из местных больниц Кедаки, конечно, не было ни одной. Твердо веря в метемпсихоз, кедаки не тратили время и силы на поддержание жизни умирающих людей. Раненые, да: но раненых можно было лечить, как того требовала ситуация, в пунктах оказания помощи, подобных тому, который был создан после землетрясения в Джанкшен-Сити.

Больница, в которую доктор Котис отвез своего пациента, была арктурианской больницей в Джанкшен-Сити, учреждение, необходимое из-за того, что многие граждане Арктуриана жили на Кедаке, особенно в Джанкшен-Сити, который был не только местным, но и межпланетным торговым центром.

Пока пациента готовили, Котис думал:

– Вы не можете пересадить кожу человеку, у которого не осталось кожи. Ибо единственный эффективный трансплантат – это собственный эпидермис человека или его идентичного близнеца, если таковой существует. Тогда почему бы не поставить совершенно новую кожную ткань? – счастливо подумал арктурианин, полностью погруженный в свою научную отстраненность. – Непостоянный, конечно. Но это не имело значения. Это сохранит пациенту жизнь и будет стимулировать рост новой кожи до того, как она отслоится. Скажем, месяц. Один чертов месяц. Новая кожа будет идентична искусственной коже, а не бывшему эпидермису пациента, но это не имело значения. Жаль, что у меня даже нет фотографии, по которой можно было бы судить, – подумал арктурианин. – Возможно, там есть родинка или какой-то другой дефект, который он по глупости захотел бы воспроизвести. Ну, не важно. По крайней мере, слабую фиолетовую пигментацию кедаки сделать легко, да, очень легко. Арктурианин с его ярко-оранжевой кожей стал бы чем-то другим, – признал Котис, – или землянин с едва заметными оттенками бледного загара. Но это может произойти позже. На данный момент было бы достаточно спасти эту единственную жизнь с помощью революционной разработки в области восстановления кожи.

– Пациент готов, доктор, – сказала оранжевая арктурианская медсестра.

– Все еще жив?

– На данный момент, да.

– Ты даешь ему....

– Боюсь, всего несколько минут.

– Тогда нам нужно поторопиться, – сказал Котис и бросился в операционную.

Глава 3

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Котис.

– Все еще холодно, – сказал пациент.

– Но в остальном?

– В остальном все в порядке. Они рассказали мне, как вы спасли мне жизнь, доктор, – сказал пациент на арктурианском.

– Я удивлен, насколько хорошо ты говоришь на моем языке.

– Похоже, у меня дар к языкам. Я могу говорить на земном, арктурианском, сирианском, фомальгаутском и, естественно, на моем родном кедаки. На всех я говорю без акцента.

– Сегодня мы снимем повязки. У тебя все еще нет волос, но они должны отрасти позже. Ты жив, и это главное. Ты можешь поверить, что каждый квадратный дюйм твоей кожи исчез, когда они нашли тебя в прошлом месяце?

– Это то, что медсестры продолжают мне говорить. Как вы думаете, доктор, после того, как бинты будут сняты, они смогут узнать обо мне?

– Мы надеялись, что твоя память вернется сама по себе. В противном случае, – Котис пожал плечами, – есть другие способы. – Тысячи твоих собратьев кедаки все еще числятся пропавшими без вести после землетрясения. Большинство из них, вероятно, никогда не будут найдены, так что здесь должны быть тысячи людей, чтобы посмотреть на тебя, когда ты будешь достаточно здоров. Не бойся, один из них тебя узнает.

– Но тюремный офис? Разве то, что меня нашли в тюремном кабинете, ничего не значит?

– Возможно, но тюремные власти сообщают, что все их люди учтены: выжившие, убитые, раненые – никто не пропал без вести. А что, ты помнишь, как работал в тюрьме?

– Нет, – сказал Роудс, – я ничего не помню.

– Расслабься! Пожалуйста, расслабься. Кто-нибудь тебя узнает. Кто-то сможет вызвать твое воспоминание. Расслабься, если хочешь....

– На мне не было никаких опознавательных знаков?

– Нет, никаких. Твоя одежда сгорела дотла. Ты был не только голым, но и полностью ободранным, – сказал Котис, сияя. – Замечательное лекарство. Замечательное. На Арктуре, когда я вернусь, я удивлю медиков. Здесь, на Кедаки, к сожалению, нет такой организованной профессии. Ну, а теперь о твоей новой коже....

– А как насчет отпечатков пальцев? – настаивал Роудс. – Моя личность может быть не важна для вас, доктор. Но для меня это важно.

– Я понимаю, я понимаю. Я не хотел быть таким черствым. Но подумай. У тебя нет отпечатков пальцев. Пройдет некоторое время, прежде чем завитки восстановятся на твоей новой коже. Сразу после операции, перед тем как тебя перевязали, мы взяли образец твоей сетчатки, но ни в Центре идентификации Джанкшен-Сити, ни в местной полиции нет никаких записей. Нет абсолютно никакого способа опознать тебя, кроме как с помощью твоей собственной памяти или усилий твоих друзей и родственников кедаки найти тебя. Я уверен, что со временем все наладится. А пока, – сказал Котис, улыбаясь, – если ты готов, мы можем снять повязки с твоего лица. Завтра, с остальной части твоего тела. Если есть какие-то недостатки, не волнуйся. В конце концов, искусственная кожа, которую мы тебе дали, слезет, когда нарастет твоя старая кожа. Я имею в виду буквально. Например, если мы по незнанию упустили из виду родинку или пятно, они появятся снова по прошествии шести или семи месяцев. Твои отпечатки пальцев тоже, как я уже говорил, восстановятся. Если мы сделали твою пигментацию слишком светлой или слишком темной, твой истинный цвет также проявится через несколько месяцев.... Ну что ж, ты готов? Готов к первому взгляду на себя? Знаешь, это может помочь. Это может что-нибудь спровоцировать! – с энтузиазмом воскликнул Котис.

Еще во время разговора он начал снимать повязки с лица Роудса.

– В комнате будет темно, – сказал он. – Постепенно мы будем увеличивать свет. Твои глаза долгое время были во тьме.

– Мои глаза… – сказал Роудс с внезапным страхом.

– Ты беспокоишься о них? Не нужно. Их обследовали, когда брали образец сетчатки. Чудесным образом, так же чудесно, как и то, что ты жив, с твоими глазами все в порядке. Итак, вот мы и закончили! Видишь – ммммм, нет, ты еще не видишь. Здесь темно. Вот, еще немного света. Еще немного. С глазами все в порядке?

– Он кажется ужасно ярким.

– Поначалу так было бы от любого света. Вот, еще немного. Но ты молодец! Ты немного старше подростка, насколько я могу судить. Пурпур твоей кожи – да, пурпур выглядит прекрасно.... Ни следа, ни следа. Мой мальчик, на тебе даже шрамов не останется.

Его лицо все еще было напряженным, но очень холодным. Контакт с воздухом был очень кстати, и мягкое шевеление потоков воздуха, когда руки доктора в последний раз поправляли бинты, которые все еще покрывали его от шеи вниз, заправляя их обратно на место.

Первое, что он увидел, был доктор, маленький человечек в очках с ярко-оранжевой кожей чистокровного арктурианца. Доктор улыбался во весь рот, и это вполне понятно. Потом он увидел зеркало. Его держали перед его лицом, и он почувствовал, как доктор слегка втянул воздух, ожидая реакции, надеясь, что сработает какое-нибудь забытое воспоминание.

Он посмотрел в зеркало.

– Я—я фиолетовый! – Роудс вытаращил глаза.

Доктор нахмурился.

– Конечно, пурпурный. Цвет кедаки.

– Мне жаль. Я не знаю, почему это меня испугало.

– Ну, я могу тебе сказать. Я арктурианец. Это арктурианская больница, и мы говорим на арктурианском. Даже если бы ты не мог видеть до сегодняшнего дня, все, что связано с этим местом, ассоциировалось бы у тебя с Арктуром. Вероятно, – и доктор Котис рассмеялся, – ты ожидал увидеть апельсиновую кожуру.

– Возможно, – сказал Роудс и засмеялся вместе с ним.

– Что ж, достаточно волнений для одного дня. Если ты достаточно силен, завтра у нас могут быть первые посетители, люди, пытающиеся опознать тебя. Я предупреждаю, их будут сотни, тысячи.

– В любое время, когда вы скажете, – с готовностью ответил Роудс. Но за этим рвением скрывалось некое смутное замешательство. Почему пурпурные оттенки его новой кожи так странно взволновали его? Фиолетовый. Цвет кожи кедаки. Чего еще он ожидал?

Директор бюро "Пять", Тайной полиции Кедаки, сказал:

– Пожалуйста, перестаньте вести себя как дурак.

– Но, сэр, – причитал тюремный надзиратель. – Я говорю вам, тело землянина не было обнаружено в том, что осталось от тюрьмы.

– Что это значит? – презрительно спросил директор. – У меня здесь окончательный отчет о жертвах землетрясения в Джанкшен-Сити. Мне зачитать его вам? Более шести тысяч человек все еще числятся пропавшими без вести, мой дорогой. Шесть тысяч.

– Да, я знаю, – настаивал тюремный чиновник. – Но не кажется ли вам странным, что из всех заключенных и охранников тюрьмы пропал только земной археолог?

– Тем не менее, мы можем предположить, что практически все пропавшие без вести мертвы, навсегда погребены под обломками муниципальной катастрофы.

– Тем не менее, вы знаете, насколько важен этот землянин, какие неприятности он может причинить…

– Я знаю, – высокомерно отрезал директор, – Но знаете ли вы?

– Ну, мне сказали…

– Сказали! Рассказали все, что вам нужно было знать, велели предоставить землянину камеру строгого режима и так далее. Ты ничего не знаешь!

– Я все еще....

Взмахом руки директор отпустил надзирателя. Затем, сидя в одиночестве за своим столом, он закурил сигарету. Это была земная сигарета, и хорошая.

– Эти вещи, – размышлял директор, – мы принимаем от инопланетян. Их маленькая роскошь. Но их образ жизни, – сказал он себе, – никогда. Все, что угрожает нашему образу жизни, мы ищем и уничтожаем.

Он оперся на угол стола, и через мгновение в комнату подобострастно вошла служанка с подносом. Игриво похлопав ее по крупу, как вы могли бы погладить собаку по голове, директор выбрал с подноса бутылку, которую он хотел, указав, что она должна приготовить ему напиток. Он ждал, наблюдая за ее грациозными движениями, пока она ставила поднос и наливала жидкость в изящный бокал из реганского хрусталя. Напиток, пьянящий и вкусный, был альдеберанским огненным вином. Он медленно смаковал его, затем жестом показал, что девушка, на которой не было ничего, кроме юбки, прикрывающей наготу ее чресел, должна уйти. Он откинулся назад и подумал:

– Это тоже – не вино, а женщина. Потому что женщина была бы невозможна, если бы образ жизни кедаки изменился. Система, – продолжал он размышлять, – основана на фундаменте, таком же прочном, как притяжение между планетами. Метемпсихоз.... Вы верите в реинкарнацию? – спросил он себя. Он усмехнулся, звук застрял глубоко в его горле. Он не был дураком и не придерживался дурацких убеждений. Но остальные? Классы слуг, рабы? Да, они верили. Всю их жизнь им внушали, что они должны верить. Реинкарнация была материалом, из которого были сделаны их мечты, и поэтому они приняли тяжелую участь пожизненного рабства с надеждой, что в своем следующем рождении, если они будут вести хорошую, верную жизнь, они родятся на более высоком уровне.

– Изменить это? – подумал директор. Он медленно и мрачно покачал головой. Но землянин Роудс был проблемой, потому что в древних руинах Балата-кая он наткнулся на рукопись Книги мертвых, документ пятитысячелетней давности, в котором впервые были изложены верования о метемпсихозе. Книга мертвых была опасным документом, документом, который мог разжечь в Кедаке революционный пожар, поскольку он ясно показал, что так называемые боги самой ранней цивилизации кедаки вовсе не были богами, а их так называемое откровение о метемпсихозе вовсе не откровение, а хитрый трюк, рассчитанный на победу и легкую жизнь за счет доверчивых подданных.

– О чем я думаю? – спросил себя директор. – Землянин Роудс, конечно, мертв. Он не мог бы выжить. Я такой же дурак, как и надзиратель, но надзиратель – идиот, который ничего не знает.... Тем не менее, даже если смотритель дурак, а Роудс мертв, Книга мертвых все равно пропала. И если есть один шанс из миллиона, что Роудс жив, то каждый камень на этой планете должен быть перевернут, чтобы найти его....

Глава 4

– Устал, мой юный друг? – спросил доктор Котис.

– Наверное, разочарован, – признался Роудс.

– Я знаю, что ты чувствуешь. В течение трех дней люди приходили сюда, чтобы повидаться с тобой в надежде, что ты, возможно, пропавший родственник. Но…

– Но никто из них не узнал меня, – мрачно закончил Роудс. – А вчера они шли всего лишь струйкой.

– Все, что нужно – один человек.

– Доктор, мне не нужно говорить вам, что я обязан вам своей жизнью, но… ну, я беспокоюсь.

– Ты молод, – сказал Котис с улыбкой.

– Я должен уйти и найти потерянные нити моей жизни. Я достаточно здоров, вы сами вчера так сказали.

– Но человек в твоем положении…

– Амнезия? Ну и что? Я вполне в состоянии сама о себе позаботиться. Это не так страшно, как если бы я был в чужом мире или что-то в этом роде. Кедак – мой дом. Кедак – это…

– Ты веришь в реинкарнацию? – резко спросил Котис.

Некоторое время Роудс не отвечал. И когда он, наконец, это заговорил, то задал свой собственный вопрос.

– Почему вы спрашиваете об этом?

– Потому что это может дать тебе ответ по крайней мере на один вопрос: высокого ты происхождения или низкого. Если низкого, то....

Роудс сказал с улыбкой:

– Поскольку я не запрыгнул вам на спину и не начал вырывать вам глаза, я думаю, что я не был низкорожденным Кедаки.

– Вы, высокородные кедаки, конечно, не пытаетесь скрыть свою непочтительность!

– Ну, а почему они должны это делать? – сказал Роудс. – В конце концов, система явно та, которая....

– Они? Ты сказал "они"?

– Я думаю, что да.

– Тебе это не кажется довольно странным?

Роудс пожал плечами, затем сказал:

– Послушайте, я совсем запутался. Я просто хочу выбраться отсюда, найти свою жизнь и начать ее с того места, где я остановился.

– Но ты ничего не знаешь о своем прошлом. Куда ты пойдешь?

– С таким же успехом я мог бы начать с тюрьмы. Там они меня и нашли, не так ли?

Котис решительно покачал головой, и его обычно мягкий голос обрел неожиданную силу.

– Не будь дураком, парень! – прикрикнул он. – Мы уже связались с тюрьмой. Никто из их персонала не пропал без вести. Однако я не знаю, проверяли ли они заключенных в то время. Разве ты не понимаешь?

– Вы имеете в виду, что если я вообще принадлежу тюрьме, то только как заключенный?

– Вот именно.

– И все же, если я хочу узнать что-нибудь о себе… может быть, несколько осторожных расспросов…

– Что никогда не должно быть сделано тобой, мой юный друг, по крайней мере, лично. Если ты останешься здесь и позволишь мне разобраться с этим вопросом для тебя, я бы счел это частью лечения.

Роудс покачал головой, сказав:

– Я ценю это, доктор. Я ценю все, что вы для меня сделали. Но с этого момента я начинаю платить по счетам сам.

Котис покосился на него.

– Оплачиваешь свой собственный путь? Это идиома, не так ли? Конечно, не арктурианская, поскольку она так плохо переводится на арктурианский язык. Кедаки?

– Я не знаю, – признался Роудс.

– Ну, я сомневаюсь, что это Кедаки. Язык кедаки – не самый изощренный в галактике. В нем меньше идиоматических фраз, чем в любом другом. Мог бы я это сделать… нет! Нет, забудь об этом.

– Что вы хотели сказать?

– Нет смысла сбивать тебя с толку еще больше, когда Господь знает, что ты и так достаточно сбит с толку.

– Но вы должны сказать мне, если это что-то, что может помочь мне узнать свою личность. Разве вы этого не понимаете, доктор?

– Я тут подумал… ну, возможно ли – едва ли возможно, заметь, – что ты не кедаки?

– Не кедаки? Но моя кожа! Моя кожа фиолетовая!

– Потому что я сделал ее фиолетовой. Это не ответ. Если ты твердо решил уехать отсюда, ты должен хотя бы это знать. Ты абсолютно ничего не знаешь о себе. Ты можешь ошибаться во всем, что думаешь. Например, ты, вероятно, кедаки, но ты считаешь себя высокородным кедаки, хотя вполне можешь быть низкородным. В этом есть смысл, не так ли? Всю свою жизнь, будучи низкорожденным кедаки, ты ждал смерти и возрождения, надеясь, что получишь свой шанс занять более высокое положение в жизни. Теперь, после близкой смерти, твое подсознание не желает принимать возвращение к твоему статусу низкого происхождения, поэтому ты больше не веришь в реинкарнацию и, следовательно, обманываешь себя, думая, что ты высокородный. Это могло бы объяснить и амнезию.

Роудс покачал головой.

– Это отличная теория, за исключением того, что, если это правда, я не понял бы ни слова из того, что вы сказали. Во-первых, я, вероятно, не знал бы никакого внекедакийского языка. Во-вторых, я бы не стал слушать такие непочтительные разговоры, не впав в бешенство. В-третьих, я бы не понял таких терминов, как подсознательный разум и даже метемпсихоз. – Роудс ухмыльнулся. – Но в любом случае, вы подали мне идею.

– Какую?

– Мне нужно имя. В каком-то смысле я умер и родился заново, как это случается со всеми хорошими кедаки. Итак, как насчет Мэтлина?

– Мэтлин? Это означает Возрожденный, не так ли?

– Возрожденный, – сказал Роудс, кивая. – Что ж, док, Возрожденный собирается одеться и убраться отсюда. И спасибо за все.

– Смогу ли я связаться с тобой, если что-то узнаю?

– Я свяжусь с вами, когда устроюсь.

Час спустя Роудс подписал бланк выписки из арктурианской больницы. Он подписал бланк своим новым именем, Мэтлин.

Декан факультета археологии филиала колледжа Кедаки в Джанкшен-Сити вошел в больницу через двадцать минут после того, как Мэтлин вышел под ослепительное денебское солнце. Декан, которого звали Гаврой, вряд ли походил на академика. Ибо Гаврой был коренастым низкорослым кедаки, который совершил почти невозможное: Гаврой поднялся в жизни до довольно важного положения среди своего народа. Он был крупным парнем с огромными плечами и аппетитом к жизни, уступавшим только его аппетиту к еде. Но Гаврой, несмотря на весь свой гедонизм, не был мягким. Он был твердым, способным человеком, который страстно верил в учение Кедаки о перевоплощении.

– Этот директор Пятого бюро, – подумал он с восхищением. – Умный. Он умен, все верно. Он наконец-то напал на след этого землянина, Роудса. Но он не посылает сотрудника Пятого бюро. Почему он должен это делать? Экстра-кедакианец вроде пластического хирурга Котиса с Арктура с подозрением отнесся бы к Оперативнику Пятого бюро, не так ли? Тайная полиция Кедаки – конечно, у него возникнут подозрения. Но о коллеге-ученом, археологе? Никогда!

Гаврой восхищенно ухмыльнулся, затем подождал, пока ухмылка не исчезла, подождал, пока его большое серьезное лицо не приняло самое серьезное выражение, и вошел в кабинет Котиса. Котис, как он заметил, был маленьким арктурианцем в очках с ярко-оранжевой кожей. Котис, сияя, бросился вокруг своего стола, чтобы пожать правую руку Гавроя в земном жесте, который охватил галактику.

– Гаврой! – воскликнул он. – Я слышал о вас. Это удовольствие, настоящее удовольствие.

Гаврой сел, успокаиваясь и пытаясь скрыть свое нетерпение, пока Котис рассказывал о различных открытиях в археологии Кедаки.

– Котис – словоохотливый парень, – подумал он.

Возможно, все арктурианцы были болтливы; он мало что знал об арктурианцах: у него вряд ли было какое-либо желание изучать не кедакский народ, любого из них.

– Но вернемся к вашему делу, – наконец сказал Котис. – Я прошу прощения, мой друг. Вы должны были остановить меня. Я уверен, что вы пришли сюда не для того, чтобы слушать разговоры старика.

Гаврой заверил его, что ему было очень приятно слушать, а затем сказал:

– В Колледже был мой коллега-землянин, умный молодой парень по имени Роудс – вы слышали о нем?

– Нет. А должен был?

– Мистер Роудс пропал без вести после землетрясения, доктор Котис. Он был направлен в Колледж своим домашним офисом для того, чтобы провести исследование внеземных условий содержания в тюрьмах, в данном случае условий содержания здесь, на Кедаке, в Джанкшен-Сити. Он был в тюрьме во время землетрясения, и поскольку все остальные люди там были учтены, живые или мертвые, а Роудс нет....

– Почему вы пришли ко мне?

– Потому что Пятое бюро сообщило нам, что сюда доставили сильно обожженного человека, которого вы лечили. Скажите мне, доктор, он был землянином? Выжил ли он? Он сейчас здесь?

– Если бы он выжил, – медленно произнес Котис, – разве он не связался бы с вами?

Гаврой сказал:

– Мы думали, что травма, удар по голове…

– Человек, которого я лечил, был кедаки.

– Да?

– Да.

– Вы говорите в прошедшем времени, – сказал Гаврой. Слова пришли автоматически. Он думал: "Ты дурак, Гаврой. Это было ошибкой. Ужасная ошибка. Естественно, если бы Роудс был твоим другом, Роудс связался бы с тобой после несчастного случая. Как ты мог думать, что это была амнезия, когда полная амнезия – такая редкая вещь? Видишь? Увидеть арктурианского доктора? Теперь он что-то подозревает. Означает ли это, что этот человек был землянином?

– Я лечил его, – сказал Котис. – Теперь он ушел.

– Лечение прошло успешно, доктор? Но это замечательно. Я слышал, что этот человек сильно обгорел. У вас есть его фотография?

– Нет, – быстро ответил Котис.

– Вы могли ошибиться?

– В чем?

– В планетарной принадлежности этого человека? Скажите мне, доктор, мог ли он быть землянином?

– Его кожа была полностью сожжена. Его память исчезла. Он мог быть кем угодно, – неохотно признал Котис.

Гаврой подумал:

– Это прорыв. У этого человека действительно была амнезия. Он сказал, – вот, видите, все так, как я и думал. Но скажите мне, доктор: он страдал амнезией, и вы его отпустили?

– Он взрослый. Это было его решение. Я этого не одобрял.

– У вас есть клиническое описание этого человека?

– Конечно.

– Вы можете переслать его в мой офис?

– Я сделаю это. Если вы можете сказать мне, почему этот землянин так важен для вас…?

– Почему? Почему Филипп Роудс так важен? – прогремел Гаврой. – Потому что он был моим другом, доктор Котис! Я хочу найти своего друга! Разве это странно?

– Нет, – признался Котис.

– Хорошо, Роудс оставил адрес для пересылки?

– Он этого не сделал. Он может связаться со мной. Я скорее думаю, что он так и сделает.

– Великолепно, доктор. Великолепно. Когда он это сделает, я предполагаю, что есть некоторая вероятность того, что это тот же самый человек, скажите ему, чтобы он немедленно связался со мной. С моей помощью он сможет продолжить нить своего прежнего существования, – с энтузиазмом закончил Гаврой. Но он думал: в камере пыток Пятого бюро, где ему самое место, этому экстра-кедаки, этому инопланетянину, который осмелился подделать свою собственную преступно неточную версию Книги мертвых.

– Я дам вам знать, – сказал Котис. – Если у вас случайно есть фотография этого землянина Роудса, я, возможно, смогу сказать свое мнение сейчас.

Гаврой кивнул.

– Я могу оказать вам услугу в этом.

Он порылся в кармане своей туники большими, умелыми руками. Он протянул доктору Котису маленькую глянцевую фотографию. На нем был изображен молодой улыбающийся землянин, в цвете, на фоне зеленой растительности резко выделялся слегка загорелый, почти белый землистый цвет лица.

Изучая фотографию, Котис размышлял вслух:

– Это возможно. Это, конечно, возможно. Черты лица кажутся одинаковыми, Гаврой. Но как я могу быть уверен? Мэтлин…

– Мэтлин? Он называл себя Возрожденным? Он посмел!

– Я думаю, для него это было символично.

– Символично? Но он посмел....

– Гаврой, вы ученый. Вы должны контролировать свои эмоции. И вам не следует быть таким самоуверенным. Разве высокородные кедаки не смотрят с подозрением на доктрину метемпсихоза?

– Вам, экстра-кедаки, нравится так думать, – сказал Гаврой, с усилием понижая голос. – Я… я прошу прощения за вспышку гнева, доктор.

Но больше, чем когда-либо, он был убежден, что человек, называвший себя Мэтлином, был землянином Роудсом, чужаком, который хотел разрушить пятитысячелетнюю традицию кедаки, якобы стремясь к истине.

– Мэтлин, как я уже говорил, – наконец продолжил Котис, – был совершенно лысым. Видите ли, его волосы не отрастут, пока фолликулы не привыкнут к новой коже. Без волос лицо приобретает другие пропорции. Нос кажется больше, лоб более благороднее. Кожа Мэтлина фиолетовая, и это тоже имеет значение. И все же я признаю: это мог быть один и тот же человек.

– Я так и думал! – торжествующе сказал Гаврой. – Доктор, я искренне хочу найти своего друга. Вы поможете?

– Если Мэтлин свяжется со мной, да. Иначе я ничего не смогу сделать.

– У него была полная амнезия?

– Да, полная амнезия.

– Даже если для него было что-то очень важное, например, что-то, над чем он работал и во что очень сильно верил, – он не мог бы этого вспомнить?

– Нет, но если он наткнется на это, это может пробудить его память.

Гаврой встал, еще раз пожал руки, несколько минут дружески поболтал с арктурианским врачом, затем вышел на улицу. День был ослепительно яркий и жаркий. Большая часть Джанкшен-Сити все еще лежала в руинах, огромные кучи щебня выстилали улицы, разрушенные здания – их стены разрушены, внутренности обнажены, но еще не снесены, пункты оказания помощи только расчищались. Но Гаврой думал не об этом. Он думал о Книге мертвых и о землянине Роудсе.

Где-то Роудс спрятал Книгу – или свою версию Книги. Роудс проделал, по общему признанию, великолепную работу по подделке документов, по крайней мере, так сказали в Бюро Пяти. Книга Роудса выглядела как настоящая и, поскольку массы были невежественны, могла бы повлиять на них. Естественно, Гаврой знал, что это не может быть достигнуто в одночасье, но семена раздора могут быть посеяны умным экстра-кедаки, таким как Роудос, в ночь невежества и недовольства. Роудса нужно было найти, остановить, при необходимости убить.

Но сначала Роудс должен был привести их к своей Книге мертвых. Огромные руки Гавроя сжались. Он лично проследит, чтобы это было сделано.

Глава 5

Человек, недавно получивший имя Мэтлин, что означало "Возрожденный", стоял в баре отеля "Денеб". Мэтлин был одет в недорогую тунику, предоставленную ему арктурианским госпиталем, и в кармане у него все еще было несколько серебряных денебов, также любезно предоставленных арктурианским госпиталем. Мэтлин не был пьян, но хотел бы, чтобы он был пьян.

Ему не следовало приходить сюда. Теперь он это знал. Было неправильно вот так сдаться выпивке, прежде чем у него было время подумать, бродить по разрушенным улицам и искать знакомое в мире, который казался совершенно чужим, потому что его разум затерялся где-то в разрушенном здании тюрьмы. Был ли он пьяницей в своей прошлой жизни? или, по крайней мере, не очень сильный человек, который легко терял себя в той или иной форме лет, когда его проблемы тяжело ложились на его плечи? Действительно ли это был тот слабый характер, который он пытался воскресить?

Лета. Он подумал: лета. Но что такое лета? Это не слово кедаки, но в своих мыслях ты используешь его. Разве не сказано, что человек склонен думать хотя бы часть своих мыслей на родном языке, независимо от того, где он живет или как долго он был вдали от дома?

Лета. Это означало: забывчивость. Воды… нет, реки забвения. Лета. Это означало, что все в порядке. Но на каком языке? Этого Мэтлин не знал.

Бар отеля "Денеб", поскольку отель был лучшим в Джанкшен-Сити, обслуживал экстра-кедаки и высокородных местных жителей. Вы всегда могли отличить высокородных по богато выглядящим туникам, которые они носили, отличить их дам по тому, как можно было видеть их грудь и чресла сквозь прозрачные облегающие одежды, и отличить оба пола среди высокородных по их высокомерному отношению к низкорожденным кедаки и ко всем внеземным народам.

– Ты мог бы, также, – в отчаянии подумал Мэтлин, – но почему я так думаю? Низкорожденный Кедаки не стал бы этого делать: он надеялся бы когда-нибудь переродиться как высокородный. И высокородный? Но высокородный никогда бы не признался в этом, даже самому себе.

Мэтлин заказал еще один стакан сирианского виски с содовой. Сирианец? Почему сирианский? Похоже, ему нравился огненный напиток, но Сириус находился в межгалактическом пространстве пятьсот с лишним лет. Был ли он сирианцем? Это казалось маловероятным, поскольку сирианцы были шовинистами и редко покидали свой родной мир....

Шовинистический. Другое слово, вроде "лета". Ни слова на языке кедаки. Слово откуда-то еще, но Мэтлин не мог вспомнить, откуда. Как оказалось, у него не было времени заняться этим вопросом, потому что голос у его локтя сказал:

– Я повторю это еще раз. Ты смотрел на мою женщину с вожделением.

Это потрясло Мэтлина, пока он не понял, что обращаются не к нему. Слова были произнесены дорого одетым высокородным Кедаки слева от него, но лицо мужчины было отвернуто. Мэтлин понял, что он разговаривал с низкорослым кедаки, сидевшим дальше, которому, судя по его тунике, вероятно, здесь было нечего делать.

Между ними с веселым выражением на лице стояла женщина-кедаки. Она была невероятно красива с чрезвычайно высокомерной красотой, свойственной высокородным дамам кедаки. Ее лицо было изнеженным, но дерзким, а ее тело, красота линий, изгибов и оттенков которого скорее подчеркивалась, чем скрывалась прозрачными складками ее похожего на вуаль одеяния, было великолепно. Она сказала глубоким, хриплым контральто:

– Теперь серьезно, Фелг. Тебе не кажется, что этого достаточно?

________________________________________

Человек по имени Фелг был крупным парнем, ростом с Мэтлина, но тяжелее, с дуэльными шрамами на каждой щеке. Мэтлин знал, что дуэли на Кедаке были обычным делом, как билеты на вертолетную зону на других мирах, потому что в поединке вам нечего терять, кроме своей жизни, и какое это имело значение по сравнению с возможной потерей чести, если ваша смерть немедленно возвестит о, возможно, лучшем возрождении?

– Я не думаю, что этого достаточно, – сказал Фелг. – Этот низкорожденный пялился на тебя, он не должен пялиться на чужую женщину.

– Я не твоя женщина и не чья-то еще, – холодно ответило прекрасное создание.

Это разозлило Фелга. Если и был шанс предотвратить дуэль, то теперь этот шанс был упущен, растоптан в пыль из-за дерзких слов этой женщины.

– Что ж, тогда, – медленно произнес Фелг, – ты моя женщина, по крайней мере, до тех пор, пока я твой эскорт. Эй, ты! – взревел он, снова поворачиваясь к низкорожденному кедаки, который стоял и ждал спокойно, терпеливо и почти равнодушно.

– Ты вооружен?

– Я вооружен, господин, – сказал низкорожденный.

Это был маленький, худой кедаки с писклявым, но недружелюбным голосом. Мэтлин инстинктивно посочувствовал ему. Меньше ростом, слабее, с меньшим количеством воспоминаний и меньшим нетерпением, ставший жертвой системы, едва ли стоящей выше рабства, он был вынужден по традиции ждать удовольствия высокородного Фелга, даже если это удовольствие означало смерть в неравном поединке с шипастыми булавами Кедаки.

Фелг хрипло рассмеялся.

– Никакого кинжала, дурак. Я имею в виду булаву.

– У меня нет булавы, – признался низкорожденный.

– Бармен! – взревел Фелг, но бармен, такой же высокородный, как и сам Фелг, медленно покачал головой, сказав:

– Мы здесь подаем экстра-кедаки, видишь? В этом месте их полно. Дуэли здесь не будет ни сегодня, ни в любую другую ночь.

– Но это законно, – упрямо сказал Фелг.

– Законно или нет… – начал бармен. Затем красивая женщина улыбнулась Фелгу, улыбкой, предназначенной не ему, а ему, обнажив зубы в насмешливом презрении. И она прошипела:

– Фелг, клянусь, ты варвар.

Фелг хлопнул ладонью по поверхности бара.

– Это законно. Я требую своих прав! Принесите булавы!

– Я жду тебя, повелитель, – сказал низкорожденный.

– Не здесь, – тихо сказал бармен, не желая создавать беспорядок. Затем он посмотрел в глаза Фелгу. Глаза Фелга сказали ему, что Фелга выставили дураком перед женщиной, но они не сказали ему того, чего Фелг не знал: Фелга выставил дураком он сам. Однако глаза говорили, что если Фелг не получит удовлетворения от низкорожденного, он получит его от самого бармена. И голос, ревущий, громоподобный рев, подтвердил это.

– Я буду драться с ним здесь! – крикнул Фелг. – Здесь и сейчас я это сделаю! – Он добавил мягко, почти мурлыча, – или я буду драться с тобой на улице, друг. Ты веришь в метемпсихоз, друг?

Мэтлин понял, каким был невысказанный ответ бармена, по пепельному выражению, появившемуся на лице мужчины. Он, несомненно, не верил. Он боялся умереть. Он не хотел драться на дуэли с Фелгом, хулиганом и, вероятно, экспертом по обращению с булавой. Он вздохнул, пожимая плечами. Он посмотрел на низкорожденного и покачал головой. Он сказал:

– Я принесу булавы.

– Место! – проревел кто-то с волнением в голосе. – Дайте им место!

Кедаки и инопланетяне отошли от стойки, образовав неровный квадрат в дюжину шагов в поперечнике. Бармен нырнул в дверной проем, и Мэтлин услышал, как туристка из Полариса сказала, почти визжа:

– Это так волнующе.

Тон ее голоса вызвал у него отвращение. Экстра-кедаки, подумал он. Возможно, они тоже были виновны. По крайней мере, если им нравились фантастические нравы Кедака, если они каким-то образом поощряли их, то они разделяли вину с высокородными кедаки.

Но не равное чувство вины. Нет, не это. Ибо ясно, что человек по имени Фелг был здесь главным образом виноват. Большой, мощный на вид Фелг – убийца. Потому что, мрачно сказал себе Мэтлин, это было бы убийством. У меньших кедаки, низкорожденных, не было ни единого шанса. Глядя на его лицо, Мэтлин понял, что этот человек знал об этом. А Фелг? Фелг тоже знал об этом. В случае с низкорожденными осознание не принесло ужаса, поскольку практически все низкорожденные кедаки верили в реинкарнацию. Таким образом, столкнувшись лицом к лицу со смертью, жертва Фелга была почти уверена, что возродится на более высоком жизненном посту. Но Фелг не поверил. Фелг был опытным булавником: шрамы на его щеках – белая рубцовая ткань над раздробленными скулами – доказывали это. Фелг убил бы низкорожденного, и это было бы хладнокровным убийством с моральной точки зрения, если не с точки зрения закона Кедаки.

Восторженный гул пронесся по толпе, когда бармен вернулся с традиционным мелгастом – металлическим прутом, с которого на крюках свисали две дуэльные булавы. Булавы были длиной в ярд, их стебли были чрезвычайно легкими и достаточно толстыми у основания, чтобы человек мог удобно держать их, их головки были круглыми, тяжелыми, черными и усеянными десятком или около того шипов длиной в полдюйма. Когда бармен вынес мелгаст вперед, булавы закачались взад-вперед на своих крюках.

Женщина с Поляриса, которая была взволнована, ахнула. По толпе пробежал шепот.

– Дайте мне взглянуть на них, – холодно потребовал Фелг и осмотрел булавы, в то время как бармен обеими руками поднял мелгаст над стойкой.

– Вы все еще можете передумать, – предложил бармен.

Фелг смерил его взглядом.

– Ты бы хотел, чтобы я это сделал?

Бармен не мог долго смотреть на него.

– Нет, – сказал он. – Нет, если ты не хочешь.

– Я готов, господин, – сказал низкорожденный.

Фелг поклонился ему, насмехаясь над ним.

– Тогда выбери свое оружие и скажи мне свое имя, чтобы я мог использовать его для отчета, который я должен подать после нашей дуэли.

Красивая женщина холодно посмотрела на него.

– Ты уже умертвил и кремировал этого человека, не так ли, Фелг? – презрительно спросила она.

– Он будет жить! – воскликнул Фелг с притворным благоговением. – Все мы. Мы живем вечно – как и умираем вечно! Продолжайте цикл! Ура жизни! Ура смерти! Ты готов, низкорожденный? Готов к переходу на более высокий уровень?

Женщина яростно прошептала:

– Ты не веришь ни единому слову из этого, не так ли?

Вместо того, чтобы ответить ей, Фелг поднял свою булаву и стал ждать ответа низкорожденного.

– Меня зовут Ранмут, – раздался писклявый голос другого. И снова он сказал, – я готов, господин.

Он держал булаву неуверенно, неловко. Всем присутствующим было очевидно, что он едва знает, как ей пользоваться, и у него не будет шансов против опытного Фелга. Но все же у него хватило смелости....

Нет, подумал Мэтлин, его храбрость основана на лжи! Книга мертвых – сплетение лжи, сфабрикованное тысячи лет назад и до сих пор удерживающее низкорожденных кедаки в ужасном рабстве у высокорожденных. Но… но откуда, дико удивлялся Мэтлин, я это знаю? Как....

Он был очень искусен в обращении с булавой Кедаки. Он тоже внезапно понял это, и поначалу это знание удивило его. Потом пришло воспоминание. Это было первое ясное воспоминание о времени, предшествовавшем землетрясению, которое он пережил. Это была единственная картинка-воспоминание, лишенная всяких связей, лишенная какого-либо реального смысла. Он был в комнате. Стены были обиты мягкой обивкой, а пол – мягкой обивкой. Он пришел туда для тренировки. Это был… это был спортивный зал. Ты дрался булавами Кедаки в этом спортзале, но видишь? видишь? это были не настоящие булавы. Они были с подкладкой, а не с шипами, и если бы ты размахнулся изо всех сил, ты, возможно, мог бы лишить своего противника чувств, как это было бы в боксе в стиле Земли, но не более того. И, по воспоминаниям, Мэтлин обычно выигрывал.

Также в воспоминаниях кожа Мэтлина была коричнево-белой, как у землян!

– Подождите! – выпалил он, и тишина, как саван, опустилась на большую комнату.

Фелг и низкорожденный по имени Ранмут сражались с булавами. Фелг рявкнул:

– Что?

Снова пелена молчания. Булавы с подкладкой, подумал Мэтлин. Это было воспоминание, смутное, тревожное, неясное воспоминание. Возможно, я был очень хорош в обращении с булавами с набивкой, но в их набивке не было смерти, той смерти, которую этот человек Фелг принес шипастыми булавами и принесет снова....

– Ну, давай, парень, давай! – нетерпеливо крикнул взволнованный Фелг. Ранмут просто посмотрел на Мэтлина, не радуясь и не сожалея о временной отсрочке, ожидая конца, который, как ему сказала пятитысячелетняя выдумка, был только началом.

Навсегда мы умираем! – таковы были первые слова Книги мертвых. Но – жить снова? Авторы книги солгали, потому что они не знали. "Никто не знал", – подумал Мэтлин.

________________________________________

Сирианское виски бурлило в его венах. Его зрение затуманилось, затем прояснилось.

– Я Мэтлин, – сказал он.

Кедаки поблизости ахнул, и Фелг закричал:

– Возрожденный! Ты смеешь так себя называть?

– Это не имя, – прошептал Ранмут странным голосом.

– Я Мэтлин, для протокола, который ты должен предоставить, – сказал Мэтлин Фелгу, его слова прозвучали как раскаты грома в тишине большого зала. – Я больше, чем этот человек Ранмут, и я могу использовать булаву. Я бросаю тебе вызов, Фелг.

Фелг смерил его оценивающим взглядом, затем сказал:

– Позже, если у тебя есть претензии. Но я не знаю тебя, Мэтлин.

– Нет! Сейчас же. Я хочу занять место Ранмута.

Не думай, сказал он себе. Не думай, что в воспоминаниях твоя кожа была белой, как у землянина. И не думай, что ты сражался только с подбитыми булавами.

Чей-то голос произнес:

– Это было бы гораздо справедливее.

Другие голоса подхватили это, и красивая спутница Фелга повернулась и холодно, а затем с растущим интересом посмотрела на Мэтлина. Она улыбнулась ему, и эта улыбка была подобна всепожирающему пламени. Она сказала со смехом:

– О, Фелг! Бедный Фелг, теперь тебе предстоит драка.

Ранмут уставился на Мэтлина. Кто-то толкнул Ранмута вперед, и Мэтлин забрал булаву у него из рук. Он похлопал маленького человечка по плечу, потому что Ранмут все еще выглядел сомневающимся, а затем кто-то выкрикнул предупреждение. Мэтлин едва успел понять, что это была женщина, а затем – краем глаза он увидел, как Фелг бросился на него!

Фелг подошел так быстро, что Мэтлин едва успел повернуться к нему лицом. Фелг прилетел как ракета, его большое жестокое лицо исказилось от ненависти. Фелг пришел с диким ревом, предназначенным для того, чтобы остановить Мэтлина как вкопанного. Фелг пришел с порывом, и этот порыв принес смерть. Затем Фелг взмахнул своей булавой.

Все это произошло за долю секунды. Мэтлин бросился на пол, не успев поднять свою булаву, чтобы парировать неожиданную атаку. Булава пролетела в нескольких дюймах над его головой, когда он падал, и он понял, что она расколола бы его череп, как спелую дыню, если бы он все еще стоял. Усеянная шипами, она врезалась в стойку бара, расколов богато обработанную древесину, как если бы это был тонкий лист плетеной ткани.

Шипы зацепились и удержались в дереве, но Фелг рывком освободил их прежде, чем Мэтлин смог подняться на ноги. Фелг снова замахнулся, подставляя под удар все свое тело. Он замахнулся вниз, и смертоносный наконечник булавы расколол пол так же, как расколол деревянный брус. Это было так близко, что некоторые шипы зацепились за тунику Мэтлина. Когда он поднялся на ноги, он был наполовину обнажен, а от подмышки до нижней части грудной клетки виднелся рубец.

Он замахнулся своей булавой, но Фелг ловко поймал ее рукоятью своего оружия, внезапно повернувшись и едва не вырвав булаву из рук Мэтлина. Затем Фелг двинулся вперед, нанеся молниеносную серию коротких, резких ударов своим оружием. Мэтлин принял их все на себя, но от удара у него заболели руки, и они онемели. На другом конце комнаты он пошатнулся под мощным натиском. При ударе между булавами проскакивали искры; звуки были как в адской кузнице.

Фелг был большим, сильным. Мэтлин знал, что должен призвать на помощь память, чтобы пережить атаку, потому что его руки уже так устали, что он едва мог держать булаву крест-накрест перед собой обеими руками, чтобы выдержать дождь ударов. Что-то, что он должен помнить … должен был помнить … должен вспомнить, чтобы спасти свою жизнь....

Он резко упал на одно колено, и полярная туристка вскрикнула от ужаса и удовольствия. Ухмыляясь, пот струился по его лицу, Фелг занес булаву для удара. И Мэтлин опустил другое колено на пол.

Лицо Фелга безмолвно говорило о том, что Фелг знал об этом движении, но тяжелая булава уже опустилась, и ее нельзя было остановить. Булава проскользнула по плечу Мэтлина, шипастая головка расколола деревянный пол позади него. На мгновение Фелг склонился над ним, беспомощно вырывая булаву и обнажая свой живот.

Медленно, сознавая, что у него есть все время в мире, Мэтлин поднял свою булаву.

– Я убью этого человека, – подумал он. – Я могу убить этого человека прямо сейчас. Мне просто нужно вонзить наконечник булавы ему в живот, разрывая мышечную стенку до трепещущих внутренностей под ней. Он закричит, потечет кровь, булава выпадет из его ослабевших пальцев, и они будут приветствовать меня здесь как героя. Но я спас жизнь Ранмуту, так почему я должен убивать этого человека? Эта мысль поразила его: это была не мысль Кедаки....

Символизируя свой триумф, он приставил наконечник своей булавы к животу Фелга и толкнул. Большой Кедаки пошатнулся. Он рухнул на пол, и его булава, все еще торчащая из дерева, задрожала там. Мэтлин подошел к нему, уперся обеими ногами, напряг спину и вытащил его наружу. Затем он взял обе булавы и вернул их бармену.

– Нет! нет! – закричал Фелг, к нему вернулось дыхание. – Убей меня! Убей меня, дурак!

Ранмут сказал, но тихо:

– Убей его, повелитель. Он бы убил меня. Он ожидает, что его убьют. В противном случае его честь погибнет. Убей его, повелитель.

Мэтлин посмотрел на бармена, который пожал плечами и промолчал. Лица толпы ничего ему не сказали. А женщина Фелга? Она не испытывала любви к Фелгу: она была спутницей Фелга на ночь, не более того. На ее прекрасном лице было выражение Сфинкса, и когда она увидела, что Мэтлин наблюдает за ней, улыбка, которую она ему адресовала, была улыбкой только рта. Ее глаза были холодными и отстраненными, но прекрасными.

Мэтлин взял у бармена одну из булав. На шипах была кровь, к ним прилипли кусочки содранной кожи и плоти. Так вот какую булаву использовал Фелг, потому что из ребер Мэтлина текла кровь. С этой булавой Мэтлин подошел к человеку, которого он победил. Фелг так и не поднялся с пола. Он сидел там и смотрел на Мэтлина, который не сделал ни малейшего движения, чтобы использовать булаву, и он сказал, его голос теперь был напряженным шепотом, едва слышным:

– Ты убьешь меня? Я не могу больше ждать.

– Я где-то читал, – услышал Мэтлин свой голос, – что в момент перед смертью жизнь настолько драгоценна, что человек будет жаждать ее, даже если это жизнь, полная мучений, истязаний, ужасной боли. Но жизнь, любая жизнь, а не черный сон смерти. Жизнь в рабстве, и бесконечный труд, и струящийся пот, смешанный с кровью, но жизнь! Это я читал, но, конечно, это было не на Кедаке, потому что здесь, на Кедаке, смерть ничего не значит. Ну, не так ли?

– Убей меня сейчас, – неуверенно сказал Фелг.

Мэтлин медленно поднял булаву.

– Здесь, на Кедаке, как смерть может таить в себе такой ужас? Смерть – это не неизвестность. Смерть – это не вечный сон, сон без пробуждения или недоказанное ожидание разделить сон о бессмертии с богом. Смерть здесь, на Кедаке, – всего лишь промежуточная станция в течении жизни, многих жизней. Так почему же мы должны бояться смерти? Вы верите в это, не так ли? Верите записям из Книги мертвых, которые читают наши религиозные учителя?

– Я верю, – быстро сказал Фелг, без страсти, без убежденности.

Булава теперь была высоко над головой Мэтлина. Толпа подошла ближе, наблюдая. Кто-то дотронулся до единственной булавы, оставшейся на крюке, и булава медленно качнулась. Раскачивающееся движение привлекло внимание Фелга, и он зачарованно наблюдал за ним. Но булава была вне досягаемости, и он, должно быть, знал это. Все, кроме смерти, теперь было вне досягаемости, навсегда вне досягаемости.

– Что смерть – это не холодный сон, от которого нет пробуждения?

– Да, да!

– Что реинкарнация придет к тебе? Зачем я это делаю? – недоумевал Мэтлин. Это должно было доказать какую-то точку зрения, но он не знал, какую точку зрения он хотел доказать.

– Да, да....

– Потеря жизни должна быть перенесена до потери чести?

– Да. Клянусь священными страницами Книги мертвых, убей меня!

– Ты во все это веришь?

Свет отразился от шипов булавы. Они вспыхнули. Кто-то должен был отнести полярную туристку на стул и усадить ее там. От пота ее одежда прилипла к телу, открывая фигуру, похожую на фигуру свиньи. Пот выступил у нее на лице, но ее маленькие уродливые глазки смотрели на Мэтлина так, словно он занимался с ней любовью.

– Изложи свои убеждения, – сказал Мэтлин.

– Убей меня. – Едва слышный шепот.

– Изложи свои убеждения, Фелг.

Взгляд Фелга был прикован к булаве. Его лицо было серым. Его глаза умоляли булаву, как будто холодный металл, смертоносный металл, мог прислушаться к посланию, которого Мэтлин не услышал. Тишина была стеной между этой комнатой и остальным миром.

И Фелг закричал:

– Я не хочу умирать! Я не хочу умирать!

Его глаза моргнули. Слезы потекли по его щекам, и он перевернулся, чтобы упасть на колени перед Мэтлином.

– Если бы ты убил меня сразу, – горько рыдал он. – Если бы ты убил меня. Черт бы тебя побрал, я не верю, я не верю…

– Тогда живи, – равнодушно сказал Мэтлин, которому сразу стало все равно, жив Фелг или умер.

Из толпы экстра-кедаков поднялся рев, но сами кедаки были угрюмы. Высокородные, как и Фелг, они тоже не верили в реинкарнацию. Они видели себя на полу, трусливыми перед тем, кто казался низкорожденным представителем их расы, с сохраненными жизнями и уничтоженной честью.

Красивая женщина, которая была с Фелгом, взяла Мэтлина за локоть.

– Теперь они страшны, – сказала она. – Тебе лучше убраться отсюда.

– Какая тебе разница?

– Разница? Никакой разницы. Фелг дурак, а ты доставил мне удовольствие.

– Пойдем со мной, – импульсивно сказал Мэтлин.

На улице было очень жарко, и впервые, когда они вышли на улицу, Мэтлин понял, что был близок к смерти.

Глава 6

– Послушай, – сказал Мэтлин. – Тебе не обязательно идти со мной.

– Ты сам мне сказал.

– Это было раньше.

Они долго шли в жаркой влажной тишине ночи Кедаки. Они не разговаривали. Мысли Мэтлина бесцельно блуждали; женщина была довольна тем, что разделяла его молчание.

– Послушай, – снова сказал он, когда они проезжали мимо ярко светящихся огней автобусной станции Джанкшен-Сити, где большие автобусы с газотурбинным приводом рычали, вывернув из потока машин. – Я собираюсь кое-куда.

– Да, ты идешь пешком.

– Я не это имел в виду. Куда-то. И я даже не знаю твоего имени.

– Хаазахри. Куда ты идешь?

Мэтлин сказал:

– Балата-кай.

– Руины Первого Города? Зачем....

– Я не знаю зачем. Не имеет значения, зачем. Что-то во мне говорит пойти туда, чтобы открыть гробницы памяти.

– Ты потерял память"

– Землетрясение, – сказал Мэтлин. – Я ничего не помню до этого дня.

– Ну, ты не можешь пойти в Балата-кай.

– Тебе не обязательно идти со мной.

– Я не это имела в виду. Это противозаконно.

– С каких это пор? – потребовал Мэтлин.

– После землетрясения. Пока все не будет восстановлено, руины – не место для туристов. Пока все не будет восстановлено, руины – прекрасное место для воров. Поскольку записи о рождении нашей цивилизации находятся среди этих руин, у полиции есть приказ убивать любых нарушителей границы. Вот почему ты не можешь пойти. Это ужасно важно для тебя?

– Я чувствую, что это так. Я не знаю почему. Как будто… как будто что-то ждет меня там.

– Ты не должен мне говорить. Я должна сообщить о тебе. Я…

– Ты сделаешь это? – равнодушно спросил Мэтлин.

– Я не буду, – быстро сказала Хаазахри. – Я пойду с тобой.

Мэтлин ошеломленно покачал головой. Он не мог поверить своим ушам. Его проблемы были его проблемами. Почему прекрасная Хаазахри должна сопровождать его? Почему она должна этого хотеть?

– Почему?

– Потому что ты доставил мне удовольствие.

Мэтлин почувствовал разочарование.

– Тебе понравилось избиение, которое получил Фелг? Тебе понравилось его позорить?

– Нет, я не это имела в виду. Это твое имя и как … как ты соответствуешь его предположению о ереси. Религия – это хорошая вещь в других мирах, Мэтлин. Я разговаривала с людьми. На планетах Антареса, где люди добровольно принимают пантеизм абсолютной божественности, это хорошо; на Земле, где несколько религий свободно провозглашают поклонение одному великому божеству под разными именами, это хорошо. Но разве ты не видишь, здесь, на Кедаке, – но, конечно, ты видишь. Я хочу сказать, что ты говоришь то, во что веришь. Если другой....

– Но я не верю. Я атеист.

– Если другой чувствует то же, что и ты, но ничего не говорит…

– Ты, Хаазахри?

– Я. И поэтому ты доставляешь мне удовольствие. Ты странный человек, Мэтлин, но храбрый. Если ты потерял память, является ли Мэтлин новым именем, которое ты себе дал?

– Да.

– Интересно, – задумчиво произнесла Хаазахри, глядя на него и улыбаясь. Она была высокой женщиной, ее лицо было почти на одном уровне с его собственным. Она откровенно посмотрела ему в глаза, смело, все еще улыбаясь. – Интересно, есть ли у тебя семья, женат ли ты…

– Я далеко от дома, – резко сказал Мэтлин.

– Итак, что это значит? Что твой разум пытается тебе сказать?

Мэтлин удивленно покачал головой.

– Слова только что пришли!

Хаазахри все еще улыбалась.

– Нет, ты не был женат.

– Почему нет?

– Потому что, – сказала Хаазахри, – до этого дня ты меня не встречал.

– Хаазахри, послушай… – начал он.

– Не начинай это снова. Я иду с тобой в Балата-кай.

– Хаазахри....

Но она резко повернулась к нему, вцепившись в его тунику и прижимаясь к нему.

– Мэтлин, – дрожащим голосом выдохнула она. – Мэтлин, любимый…

Они находились в развлекательном районе Джанкшен-Сити, огни бешено кружились и вспыхивали, толпы были шумными, пьяными, беззаботными.

Они стояли вместе, как каменные. Но кровь кипела в их жилах, и их сердца не были каменными.

– Хаазахри, – сказал он. Затем он поцеловал ее.

Глава 7

Кабинет Гавроя в колледже Кедаки был обставлен по-домашнему, с низкими скамейками и центральной циновкой вместо стульев и письменного стола. Домашняя обстановка, несмотря на ее простую красоту, не пользовалась популярностью здесь, на Кедаке. Типично, сердито подумал Гаврой. В течение пяти тысяч лет домашний стиль был достаточно хорош для кедаки. В течение пяти тысяч лет ни один бестолковый агитатор не ставил под сомнение ценность домашнего стиля, его красоту или его функции. Затем волна ложного галактического братства захлестывает Кедаки, и большие, неуклюжие столы и стулья с каждым днем загромождают все больше офисов, так что человеку трудно передвигаться, не ударяясь телом о какой-нибудь острый край или что-то еще.

И эмоционально? Эмоционально это то же самое. Религия Кедаки – это религия Кедаки. Краеугольный камень, на котором покоится всемирная структура, являющаяся зданием культуры Кедаки. Утроба знания и сумма знаний. Но теперь под вопросом. Некоторые из высокородных втайне сомневаются в этом, как будто они получают мазохистское удовлетворение, полагая, что их боги фальшивы, а их вера в метемпсихоз в пятидесяти поколениях – это попытка их собственного класса держать низкорожденных в рабстве. Да ведь это было просто смешно!

– Входи, входи, мой дорогой друг! – прогремел Гаврой, указывая гостю на одну из низких скамеек. – Так ты и есть Фелг.

– Я пришел, как только увидел ваше объявление, – сказал Фелг, неловко усаживаясь на низкую скамейку.

– Расскажи мне об этом, Фелг. То, что ты сказал по телефону, может быть очень важным.

Фелг нервно облизнул губы.

– Вы понимаете, что обычно я не доносчик, но когда я увидел, что заведующий кафедрой археологии в Колледже и полиция оба ищут этого Мэтлина....

– Полиция была не моей идеей, – прорычал Гаврой. И это было не так, но не по той причине, по которой он хотел, чтобы этот Фелг подумал. Если Бюро Пяти решило позвонить в полицию, он предположил, что это дело Бюро Пяти. Но полиция может заставить Мэтлина – землянина Роудса, он был уверен – насторожиться. – Ты говоришь, что знаешь местонахождение Мэтлина?

– Я думаю, да.

– Могу я спросить, Фелг, почему ты.... – Гаврой позволил своему голосу затихнуть, надеясь, что Фелг прервет его. И Фелг так и сделал.

– Почему я донес на этого человека? Потому что это мой долг как верного кедаки, как слуги моего мира и мировой идеи, которая управляет нами на протяжении пяти тысяч лет, начиная с Балата-кай.

– Хорошо, – сказал Гаврой. – А теперь скажи мне.

– Прошлой ночью человек по имени Мэтлин сел на автобус до Хаатока.

– На северной окраине города?

– Да, Хааток. Это настолько близко к Балата-каю, насколько может доставить общественный транспорт.

– Он едет в Балата-кай?

– В автобусе было темно ночью. Я был в автобусе. Я вышел из автобуса в Хаатоке, как и он. Он был в компании женщины по имени Хаазахри.

– Хаазахри, – сказал Гаврой, записывая имя. – Продолжай.

– В автобусе он и женщина Хаазахри говорили тихо, но я слышал некоторые их слова. Утром, то есть сегодня, они собирались в Балата-кай.

– Зачем? Они сказали, зачем?

– Я не расслышал их. Зачем вам нужен этот Мэтлин?

– Разве его незаконного проникновения в Балата-кай недостаточно?

– Вы этого не знали, – сказал Фелг, – пока я вам не сказал.

– Я задам тебе вопрос, Фелг. Почему ты хотел донести на Мэтлина?

– Я уже сказал вам....

– И я спрашиваю снова. Каковы были твои личные причины?

– У меня нет никаких личных причин.

– Ну, не то чтобы это имело значение.

Фелг внезапно сказал:

– Ты хочешь убить Мэтлина, не так ли?

– А? Что?

Гаврой, пораженный, посмотрел вниз на лежащего человека. У него возникло желание пнуть ухмыляющуюся физиономию. Затем он с усилием взял себя в руки и сказал:

– Но это же смешно! У меня есть основания полагать, что человек, называющий себя Мэтлином, на самом деле является землянином по имени Роудс, жертвой амнезии, пострадавшей во время землетрясения. Видишь ли, Роудс был моим коллегой, и…

– Я ненавижу Мэтлина! – сказал Фелг мягким, но полным ненависти голосом. – В этой комнате есть брат моей ненависти, я знаю, что он есть, и что бы ты ни сказал, это того не скроет. Но разве ты не видишь, Гаврой? Тебе не нужно рассказывать мне о своей ненависти. Ты можешь держать это в секрете. Важным фактом является то, что ты ненавидишь. Ты хочешь убить этого человека. Я ненавижу его. Я хочу уничтожить его. Я ненавижу этого человека.

– Роудс… – мягко начал Гаврой.

– Роудс? Хорошо, хорошо, Роудс. Может быть, Мэтлин – землянин, каким-то образом носящий фиолетовую кожу. Мне все равно. Это ничего не значит, ничего. Вместе, если мы сможем найти Мэтлина там, в Балата-кай....

________________________________________

Гаврой думал: возможно, я смогу использовать ненависть этого человека. Потому что теперь, когда Бюро Пяти сочло нужным вызвать полицию, это было очень опасно. Полиция может стать проблемой. Полиция не работала тайно. Что бы ни делала полиция, это будет открыто для общественного контроля. Так что, если полиция поймает Мэтлина-Роудса, он может сбежать, сохранив свою жизнь – и даже свою тайну. Секрет! Знания, которые Мэтлин-Роудс носил в своей голове, потерянные для всего мира, потерянные даже для него самого, – это было важно!

Роудс сказал, что это была Книга мертвых. Настоящая Книга мертвых. Теперь Гаврой и любой лояльный Кедаки знали лучше; это была не Книга мертвых; это была фантастически хитроумная подделка; и это могло принести Кедаки множество адов неопределенности, если бы Роудсу дали шанс найти, где он спрятал ее, и шанс обнародовать ее содержание. Роудс рассказал ему об этом.

– Книга мертвых, Гаврой, – сказал он перед землетрясением. – Я расскажу тебе об этой твоей святая святых, Гаврой, и если я непочтителен, я не могу не быть непочтительным. Чувак, оглянись вокруг! Должны ли низкорожденные оставаться низкорожденными, не имея шанса стать лучше, поколение за поколением? Вам действительно нужны человеческие подставки для ног, чтобы поддерживать подошвы и пятки вашего тщеславия? Они думали так в течение пяти тысяч лет, и они дали вам наследие. Они дали вам Книгу Мертвых, с ее ложью, преувеличениями, измышлениями и обманом. Реинкарнация! Авторы этой книги знали о реинкарнации не больше, чем я! Но низкорожденные проглотили свою историю на пять тысяч лет. Что ж, пора это прекратить....

И Гаврой сказал:

– Какое тебе до этого дело? Ты, землянин?

– Конечно, я землянин, – ответил Роудс. – Но я в первую очередь ученый. Я ищу правду, Гаврой, и я нашел правду. Она не будет долго скрыта.

– Скрыта? – недоверчиво спросил Гаврой. – Она спрятана?

– Черт возьми, да, она скрыта. Ты думаешь, я не знаю, в чем дело? Меня бы избили, если бы это было необходимо, за хранение этой книги.

Избит – это еще мягко сказано. На следующий день Роудс был заключен в тюрьму. Его ошибка, холодно подумал Гаврой, заключалась в том, что он доверился мне. Однако я был коллегой-ученым, а такие люди, как Роудс, составляют большую часть научного братства. Ну, во-вторых, я ученый, во-первых, кедаки.

А теперь вот это. Теперь Фелг. Через Фелга и с помощью Фелга он, возможно, смог бы добраться до Мэтлина-Роудса раньше полиции. И позаботиться о том, чтобы фальшивой Книге мертвых и ее фальсификатору не позволили отравить умы целого народа.

Он спросил Фелга:

– Почему ты не обратился в полицию?

– Сначала, – сказал Фелг, – я думал, что пойду в полицию. Однако там, в Хаатоке, я передумал. Послушай, Гаврой, я рассудил, что если полиция разыскивает его, и ты тоже разыскиваешь его, то твоя причина должна быть не просто академической. И, пока этот Мэтлин провел ночь в хаатокской гостинице с женщиной Хаазахри, я сказал себе: Гаврой – мужчина для тебя. Иди к Гаврою, потому что ни твоя личная причина ненавидеть Мэтлина, ни его, не должны склоняться перед волей полиции. Полиция, способная, но равнодушная, может ошибиться. Но Гаврой и ты сам…

– Этого достаточно, – сказал Гаврой. – Я понимаю, что ты имеешь в виду. Фелг, послушай меня. Если мы сделаем это вместе, если мы объединим усилия, мои мотивы никогда не должны подвергаться сомнению.

– И мои тоже.

– Хорошо. Очень хорошо, Фелг. Я ненавижу этого Мэтлина. И ты… ты хочешь, чтобы Мэтлина убили?

– Убили, – повторил Фелг.

– Одно обещание. Его нельзя убивать, пока он не приведет меня к кое-чему.

– Где? Мы не можем гоняться за ними по всему Кедаку.

– Вероятно, в Балата-кай. Вот почему он отправился туда.

– Он действительно землянин по имени Роудс?

– Я так думаю. Разве это имеет значение?

– Для меня это не имеет значения. Но это может иметь значение для полиции.

– Вот именно. Ты больше никому не рассказывал?

– Нет.

– А женщина с Роудсом? Хаазахри? Что с ней?

– Ты оставляешь Хаазахри мне, – сказал Фелг.

Гаврой пожал ему руку, сожалея о необходимости земного жеста, охватившего галактику. Он испытывал инстинктивную неприязнь к Фелгу, но считал Фелга именно тем человеком, который поможет ему, именно тем человеком, который присоединится к нему в Балата-кай, именно тем человеком, который позаботится о том, чтобы Мэтлин-Роудс никогда не вернулся в Джанкшен-Сити живым....

Глава 8

Балата-кай!

Даже это слово было подобно пьянящему вину.

Балата-кай!

Где пять тысяч лет назад на Кедаке зародилась цивилизация – и ложь. Там, где сейчас руины казались призрачными в свете раннего рассвета, стоя, как мрачные часовые, на фоне все еще темного неба, вырисовываясь силуэтами на известняковой скале над дном пустыни.

– Ты не поверишь, Мэтлин, – сказала Хаазахри, – я родилась в Джанкшен-Сити, но я никогда не видела руин Балата-кай?

– Конечно. Так происходит повсюду. Только туристы интересуются тем, что делает место, где ты живешь, знаменитым, – сказал Мэтлин и улыбнулся. Он был счастлив. Впервые после несчастного случая он почувствовал себя счастливым. Женщина? Она была частью причины, но не большей частью. Любил ли он ее? Он едва ли знал ее и не стал бы настаивать на этом, пока не вспомнит. Потому что это было несправедливо ни по отношению к Хаазахри, ни к тому, кем он был, кем бы он ни был, в "потерянной памяти".

Это был Балата-кай. Его место здесь. Каким-то образом он это почувствовал. Центр своего народа, была ли в этом причина? Потому что любой кедаки чувствовал бы себя как дома там, где пятьдесят веков назад родилась мировая идея, правившая его планетой?

Но не Мэтлин. Мэтлин был иконоборцем. Мэтлин не верил, Мэтлин хотел разбить идолов, Мэтлин хотел....

Так ли это? Он не знал, чего хотел. Он пришел сюда импульсивно. Разрушитель идолов? Но почему? А какие идолы?

– Смотри, – сказал он, указывая на известняковую скалу. В пятитысячелетних плитах и колоннах, возвышавшихся там, было что-то одновременно невыразимо безмятежное и бурно волнующее. Были истории, которые они могли рассказать, истории поколений, давно превратившихся в прах, истории о прошлом и о том, как из прошлого пришло настоящее, дитя истории, сраженное силами, которые оно понимало лишь наполовину, беспомощное, страстное, живое настоящее, момент, ради которого, признаем ли мы это или нет, мы все живем, эфемерные, едва ощутимые, волнующие, а затем исчезающие, мертвые, история, пупок завтрашнего дня, который есть сегодня....

– Красиво, – медленно произнесла Хаазахри.

Поднялся ветер, закручивая маленькие облачка песка у их ног, у их одежды, даже у их лиц. Солнце уже сильно припекало, и скоро станет еще жарче. Ослепительно белый Денеб, гораздо ярче Солнца....

– Солнце!

Но Солнце было дневной звездой планеты Земля, расположенной далеко на другом краю этого маленького нитевидного рукава галактики. Итак, почему Солнце? Посмотри на свою кожу, Мэтлин. Мэтлин, Возрожденный! Гордое, наглое имя! Но посмотри на свою кожу. Посмотри на нее. Ты кедаки. Конечно, ты кедаки. Кем еще ты мог бы быть?

– Ты когда-нибудь бывал здесь раньше? – спросила Хаазахри.

– Да, я так думаю.

– Вероятно, именно поэтому ты хотел прийти.

– Я был здесь. Я знаю, что это так, Хаазахри. Много раз. Прямо перед тобой, видишь, куда я указываю? Раньше там была лестница, высеченная в живой скале. Для туристов, чтобы подняться на вершину, чтобы увидеть руины. Видишь теперь нагромождение камней? Нам придется карабкаться, но это не будет похоже на подъем по лестнице. Мы будем…

– Ложись! – внезапно Хаазахри закричала, бросилась к нему и унесла их обоих на песок, где они лежали неподвижно. – Куда ты показывал, – прошептала она. – Смотри, но не поворачивай голову. Не двигайся. Там, наверху, кто-то есть.

Они находились в сотне шагов от подножия известняковой скалы, неясной в полумраке ее ранней утренней тени. Скала была, возможно, еще в сотню шагов высотой, и на вершине, где стояли три самые высокие колонны Балата-кая, пронзающие небо на половину высоты скалы или больше, маршировала фигура.

– Полицейский, – прошептала Хаазахри. – Он видел нас?

– Нет, – сказал Мэтлин. – Здесь внизу темно. Я думаю, все в порядке.

– В руинах есть сокровище, – сказала ему Хаазахри. – Это то, на что в основном приезжают посмотреть туристы. Но после землетрясения доступ к руинам закрыт. Воры были здесь в темноте ночи, оскверняли храмы и....

– Осквернение?

– Осквернение, если кто-то верит.

– Ты веришь, Хаазахри?

– Ты странный человек, Мэтлин. Мы лежим на животе в песке, прячемся от полиции, и все же ты задаешь такой вопрос. Я… я не знаю, верю я или нет. Я верю, что людям нужно что-то, какая-то вера…

– Ты веришь в реинкарнацию? Веришь ли ты, что каждый бедный трусливый низкорожденный, если он ведет кроткую, рабскую жизнь, будет вознагражден в новом воплощении, поднявшись на ступеньку социальной лестницы? Ты веришь?

Хаазахри медленно покачала головой.

– Нет, – сказала она, в ее глазах было замешательство. – Я никогда раньше не могла признаться в этом самой себе, Мэтлин. Но с тобой… ты так просто все изложил. Нет, Мэтлин. Я в это не верю.

– Хорошо, потому что иначе мы были бы осквернителями.

– Я не понимаю.

– Я тоже не уверен, что понимаю. Но мы идем туда. Мы можем пробраться наверх среди скал, когда охранник скроется из виду. Мы можем…

– Это будет опасно.

– Я должен рискнуть. Ты туда не пойдешь.

– Я пойду с тобой. Я уже говорила, Мэтлин. Но почему мы будем осквернителями?

– Потому что там, наверху, что-то есть. О, я не знаю, что именно. Хотя кое-что ждало меня. Моя голова, Хаазахри! Моя память! Как будто я был разделен, развоплощен, и часть меня находится там, наверху. У меня… у меня это было однажды, эта штука. У меня это было, и я потерял это. Нет… подожди. Она была у меня, а потом я ее спрятал. Это было нечто – динамит, Хаазахри. Что-то настолько взрывоопасное, что я не знал, что с этим делать, но знал, что должен что-то сделать. Как игра с огнем, говорит память.

– Какого рода взывчатка?

– Взрывчатка для кедаки. Культурный взрыв. Идолопоклонничество, иконоборчество…

– Но что ты не помнишь?

– Нет.

– И то, как ты говоришь о нас, кедаки. Как будто ты, как будто ты – инопланетянин.

Мэтлин ничего не сказал. Его голова болела от обрывков воспоминаний, мыслей-снов. Ветер стих, и он глубоко вдохнул чистый горячий утренний воздух. Когда он поднял глаза и увидел силуэт руин Балата-кая на фоне светлеющего неба, он не увидел стражника.

– Пойдем, – сказал он и встал, помогая Хаазахри подняться на ноги. Она на мгновение прислонилась к нему, ее девичья гибкость прижалась к его плечам и груди. Он обнимал ее, и она дышала ему в ухо, касаясь губами его мочки.

– Я люблю тебя, Мэтлин, – сказала она. – Кем бы ты ни был, кем бы ты ни был. Ты знаешь это, не так ли?

– Хаазахри, – сказал он, мягко отталкивая ее. – Ты можешь только навредить себе. Я не знаю. Я не знаю! Я не могу ничего сказать, не могу ничего думать об этом, пока не узнаю. Меня зовут не Мэтлин. Я даже не знаю своего имени.

Слабая, задумчивая улыбка заиграла на ее губах, когда она сказала:

– Хорошо, веди к тому, что осталось от твоей лестницы.

Они сделали полдюжины шагов к подножию известняковой скалы.

– Известняк. В пустыне, где мало воды, способной размыть его, как долго продержится известняк? Дюжина вечностей, – подумал Мэтлин, – и даже больше. Балата-кай – навсегда....

Внезапно он побежал. Что-то двигалось в тени у подножия утеса. Поскольку оно не окликнуло, что бы это ни было, он надеялся, что ничего не произойдет. Он бежал бесшумно, быстро.

Он добрался до места. Там ничего не было. Он огляделся вокруг. Тени были темными.

Что-то прямо над его головой издало звук. Камешек сдвинулся с места, упал ему на плечо и упал на песок. Он не поднял глаз. По пути он увидел выступ, его плоская поверхность была примерно на высоте, до которой могла дотянуться его рука. Уступ, узкий, едва достаточный для того, чтобы на нем мог стоять человек, теперь не был пустым.

Его рука потянулась к нему, схватила что-то, что поддалось, затем попыталось вырваться. Он потянул, и голос взмолился:

– Господи, я упаду!

Рывком он стащил мужчину с выступа. Он схватил мужчину за лодыжку, затем отпустил ее и прыгнул на мужчину, когда тот упал на песок. Произошла короткая потасовка, и он схватил мужчину за горло. Он на мгновение разжал руки и прошипел:

– Кто ты такой?

– Пожалуйста, господин. Я не хочу причинить тебе вреда.

– Кто ты такой?

Как раз в этот момент подошла Хаазахри.

– Ну, я знаю этого парня, – сказала она. – И ты тоже, Мэтлин.

Он посмотрел еще раз. Это было лицо, порожденное горем, кроткое, невзрачное, с глазами, полными ужаса. Его владелец сказал:

– Я Ранмут низкорожденный, господин.

– Ранмут! – воскликнул Мэтлин.

– Вчера ты занял мое место и победил, хотя я не знаю, почему ты не убил Фелга.

Он с надеждой улыбнулся, когда пальцы Мэтлина не вернулись к его горлу.

– Господин, я искал тебя.

– Ты следовал за нами всю дорогу сюда от Джанкшен-Сити прошлой ночью? – изумленно спросил Мэтлин.

– Это было самое меньшее, что я мог сделать. Ты спас мне жизнь, господин, и хотя жизнь ничего не значит, это всего лишь один путь из многих, тем не менее, у этого низкорожденного, как и у многих, есть семья, и даже если я перейду на более высокий путь, это не поможет моей жене и детям, которые, вероятно, умерли бы с голоду. Поэтому, господин, я благодарен тебе.

– Ты последовал за мной только для того, чтобы сказать мне это?

– Нет, господин. Прошлой ночью Фелг был очень зол. Когда ты вышел из бара с этой милой леди, Фелг последовал за тобой.

Мэтлин посмотрел на Хаазахри. Она кивнула и сказала:

– Он бы так и сделал.

– Всю дорогу до Балата-кай? – спросил Мэтлин.

– Не так далеко, господин. Этот человек, Фелг, дошел до Хаатока.

– Только не говори мне, что ты ехал с нами в одном автобусе?

– Да. И Фелг тоже. Затем, прошлой ночью, прочитав газету, Фелг помчался обратно в Джанкшен-Сити. Я взял газету, господин, – гордо сказал Ранмут.

– Сохранил ее?

– Я взял на себя смелость последовать за Фелгом обратно на автобусную станцию. Он выбросил газету в мусорное ведро. Он что-то пометил.

– Дай мне взглянуть на это, – настаивал Мэтлин, услышав шорох бумаги. Ранмут расстелил перед собой на песке скомканный лист и увидел, что небольшая часть первой колонки обведена красным.

Он прочел, чувствуя, как сердце колотится о ребра: “…профессор археологии в колледже Кедак. Сэр Гаврой считает, что этот Мэтлин и есть пропавший ученый с Земли Филипп Роудс. В то время как полиция утверждает, что Роудс укрывает какой-то неуказанный материал, который считается не отвечающим интересам Кедака, сэр Гаврой не стал комментировать это. – Роудс, – сказал археолог, – был моим коллегой. Если Роудс болен и ему нужна помощь, нам придется его найти. Не было указано никаких причин, по которым предполагаемый землянин был замечен на улицах Джанкшен-Сити прошлой ночью, похожий на уроженца Кедака. Его имя, по словам Гавроя, – Мэтлин. Если у кого-нибудь есть какие-либо сведения о....”

Затем Хаазахри взяла газету и прочитала ее. Дрожащей рукой она вернула ее Ранмуту.

– Ты знаешь Гавроя? – спросила она Мэтлина.

– Нет.

– Землянин? Как ты думаешь, это ты – фиолетовая кожа или нет?

– Не смотри на меня так, – сказал Мэтлин, улыбаясь. – Земляне тоже люди. Я такой же человек, как Кедаки.

– Я знаю, но…

– Да, я думаю, что я землянин. Я думаю, что я и есть этот Филипп Роудс. Я…

– О, Мэтлин! Тогда ты помнишь?

– Нет, но были и другие вещи – сейчас нет времени вдаваться в них… – подумал он. – Арктурианский доктор. Там не было никакого упоминания о Котисе, но оно должно было быть. Это выглядело так, как будто власти Кедаки и этот Гаврой хотели убрать Котиса из игры, и Мэтлину это не нравилось. Почему? Почему нельзя было связаться с Котисом? Котис знал о Мэтлине больше, чем кто-либо другой. Гаврой беспокоил его больше, чем полиция. Он почувствовал, что знает археолога Кедаки. Кроме того, если бы цель Гавроя найти Роудса не была зловещей, разве он не обратился бы к Котису за любой помощью, которую мог предложить арктурианец?

– Это что-то значит для тебя, господин? – спросил Ранмут, указывая на газету.

Когда Мэтлин ответил, его слова были адресованы Хаазахри.

– Скажи мне, твой друг Фелг пошел бы в полицию или к этому Гаврою?

– Фелг избежал бы полиции, если бы мог. Ты доверяешь этому Гаврою?

– Нет, – быстро ответил Мэтлин, не потрудившись объяснить причину.

– Значит, ты думаешь, что Фелг и археолог теперь в сговоре против тебя?

Мэтлин кивнул и схватил Ранмута за плечи.

– Ранмут, – сказал он, – мне не нужно говорить тебе, что ты и так сделал для нас достаточно. Ты проделал весь этот путь, чтобы помочь, и…

– Я ничего не сделал, господин. Прошлой ночью ты спас мне жизнь, ради моей семьи.

– Ты хочешь остаться в Балата-кай?

– Нам, низкорожденным, говорят, что Балата-кай – ужасное место, – сказал Ранмут, печально качая головой. – Нам, низкорожденным, говорят, что приближаться к этому святилищу очень опасно.

– И все же ты пришел, – изумился Мэтлин. – Ты сейчас уйдешь?

Ранмут пошаркал ногами по песку.

– Я останусь, если господин Мэтлин пожелает.

Но Мэтлин покачал головой.

– Во что бы то ни стало – возвращайся.

– Если я нужен господину…

– Нет, ты можешь передать сообщение для меня в Джанкшен-Сити. В арктурианской больнице, доктору Котису. Скажи ему, что его пациент Мэтлин ищет свою потерянную память в Балата-кай. Покажите ему газетную статью и скажи, что по определенным причинам Мэтлин не доверяет археологу Гаврою. И скажи ему, что Мэтлин не пошел в полицию, потому что сначала он должен найти что-то, чего полиция не хочет, чтобы он нашел. Попроси Котиса связаться с земными властями в Джанкшен-Сити, если он сочтет это наилучшим. Ты сделаешь это?

– Конечно, господин, – просто ответил Ранмут и поклонился.

– И не делай этого. Не кланяйся. Ты мужчина, Ранмут. Ты такой же хороший человек, как я, или Фелг, или кто-нибудь еще.

– Да, господин, – с сомнением сказал Ранмут. Он застенчиво улыбнулся Хаазахри, затем Мэтлин протянул руку, Ранмут торжественно пожал ее и поплелся обратно по пескам в свой долгий путь к Хаатоку.

Ранмуту повезло, потому что как раз подходил автобус, который вскоре должен был отвезти его обратно в Джанкшен-Сити. Он позвенел несколькими оставшимися денебами в кармане, с гордостью думая о том, что не просил у Мэтлина денег. Он был многим обязан странно говорящему высокородному кедаки: он доставил бы послание инопланетному Котису ценой своей жизни, если бы это было необходимо, и казалось нелепым просить за это денег, даже на проезд на автобусе до Джанкшен-Сити.

Он стоял в пыльной толпе на приподнятом тротуаре рядом с автобусом, пока его пассажиры выходили, потягивались и забирали свой багаж. Внезапно он замер. Двое мужчин вместе вошли в широкие двери автобуса. Очень крупного мужчину он не знал, но достаточно крупного – знал. Довольно крупным из них был Фелг, и Ранмут быстро отвернулся, пытаясь протолкнуться сквозь толпу. Но Ранмут был маленьким, стройным человеком, и руки, ноги и тела могли легко задержать его. Там было очень жарко, и он начал потеть. Он чувствовал, как пот струится с его лица, увлажняя подмышки, стекая по бокам. Он толкался и боролся в напирающей толпе, и ряды равнодушных, словно в сговоре с его врагами, сомкнулись.

– Осторожнее, низкорожденный! – прощебетала возмущенная женщина из кедаки, и Ранмут одарил ее подобострастной улыбкой, затем беспомощно почувствовал, как нахлынувшая толпа проталкивается вперед, чтобы найти места в автобусе, поворачивая его так, чтобы он оказался лицом к лицу с Фелгом и человеком, который, должно быть, Гаврой.

Двое высокородных кедаки как раз выходили из автобуса, их ноги касались части пандуса, который был натянут для высадки пассажиров. Гаврой что-то сказал, и Фелг ответил. Они были очень близки. Они были гораздо ближе, чем предполагал Ранмут. Затем Фелг указал, и его палец, не дрогнув, пронзил воздух в направлении Ранмута. Ранмут попытался стать совсем маленьким. Пот выступил у него на лбу, защипал глаза. Он хотел исчезнуть в своей убогой одежде. Фелг снова указал и быстро пошел с Гавроем в тыл толпы, где Ранмут потерял их.

Несколько минут спустя толпа подтащила его к дверям автобуса. Он держал свои три денеба над головой в мокрой руке, ожидая, пока кондуктор обменяет их на билет до Джанкшен-Сити. Повсюду были головы выше его. Он не мог видеть кондуктора. Затем что-то вырвало три денеба из его руки, и улыбка облегчения на мгновение осветила его искаженное горем лицо. Он ожидал, что почувствует, как автобусный билет просунут между его пальцев, где он будет сжимать его почти с любовью. Не имело значения, что автобус уже был переполнен, и у него не будет свободного места на всем обратном пути в Джанкшен-Сити. Имело значение только то, что Фелг не указал в его сторону, что к этому времени Фелг и археолог Гаврой ушли с остановки, и....

Чья-то рука сомкнулась на его локте. Голос прошипел ему в ухо:

– Сюда, Ранмут.

Он узнал этот голос и отчаялся. Это был Фелг.

Они быстро отвезли его с автобусной станции, а оттуда по жарким пыльным улицам Хаатока в маленькую гостиницу, где их впустил заспанный портье, дал им большой медный ключ и вернулся к тому, чтобы абсолютно ничего не делать и желать, чтобы он мог делать меньше, даже не видя их лиц. Ранмут хотел позвать на помощь, но служащий отеля ничем не мог помочь. Ранмут позволил им, Фелгу и человеку Гаврою, отвести его наверх, в маленькую, темную комнату с ободранными стенами, грязным полом и слегка неприятным запахом. Гаврой, который держал его за локоть всю дорогу от автобусной станции, швырнул его через всю комнату, когда Фелг закрыл дверь. Он упал на кровать, и весил он не так уж много, но кровать рухнула под ним. В другое время это было бы очень забавно.

– Что ты делаешь в Хаатоке? – рявкнул Фелг.

Он встал. Фелг толкнул его, и он упал на матрас и остался там.

– Что ты делаешь в Хаатоке?

Он не был бойким. Он никогда не был бойким. Он не мог придумать абсолютно никакого ответа, никакой выдумки, чтобы заменить правду. Он продолжал молчать. Что-то зашуршало, когда он неловко наклонился на левый бок. Это была газета со статьей, обведенной кружком. Если бы Фелг нашел ее, Фелг бы знал. Значит, Фелг не должен ее найти. Он перенес свой вес на другую сторону, пытаясь прикрыть предательский край бумаги, торчащий из его кармана.

– Что ты делаешь? – сказал Фелг.

Он перевернулся на другой бок. Зашуршала бумага. Ему хотелось кричать.

Фелг схватил его за руку и рывком поставил на ноги. Другой мужчина, Гаврой, просто стоял и наблюдал. Ранмут знал, что Фелг собирался достать газету. Он вырвался и побежал к двери. Фелг выставил ногу, и Ранмут упал на нее головой вперед, проехав по грязному полу к двери, где и растянулся на полу. Прямо перед его лицом был большой ботинок Гавроя, носок которого находился у него под подбородком. Но ботинок Гавроя не сдвинулся с места.

Фелг нагнулся и взял газету. Его лицо потемнело от крови, когда он увидел ее. Он рывком поднял Ранмута на ноги, потряс бумагой перед его лицом и проревел:

– Где ты это взял?

– На автобусной станции, господин.

Фелг толкнул Ранмута обратно к сломанной кровати и показал газету Гаврою.

– Я отметил это. Это моя статья, – признался он.

– Это было глупо с твоей стороны, не так ли? – сказал Гаврой.

У него был сильный голос, но, казалось, в нем было очень мало беспокойства, как будто все, что происходило, вообще не имело для него значения.

– Итак, теперь Роудс знает, что ты за ним охотишься.

– Ты думаешь, этот раб рассказал Роудсу?

– Посмотри на него. Покрыт пылью. Разве ты не видишь, что он побывал в пустыне, Фелг? Ты что, ничего не видишь?

– Да, – проворчал Фелг. – Тогда что мы можем сделать?

Вместо ответа Гаврой сказал Ранмуту:

– Ты понимаешь, что мы можем делать с тобой все, что пожелаем. Никто не знает, что мы привезли тебя сюда. Служащий отеля ничего не видел. Что за поручение ты выполняешь для Роудса?

– Кого? – спросил Ранмут, – кто такой Роудс?

– Для Мэтлина.

Ранмут ничего не сказал.

Фелг зарычал:

– Мы можем переломать тебе кости по одной, дурак!

– Да, господин, – кротко сказал Ранмут, говоря, чтобы набраться смелости от звука собственного голоса.

– Но мы не будем делать ничего подобного, – сказал Гаврой. – Почему мы должны? Послушай.

На улице послышался грохочущий звук. Он превратился в рычание, а затем в громкое ровное мурлыканье силы.

– Автобус до Джанкшен-Сити, – сказал Гаврой. – Единственный автобус. Что этот парень может сделать здесь, в Хаатоке?

– Он может обратиться в полицию.

– Кто ищет Мэтлина? Не будь смешным.

– Ну, я ему не доверяю.

– Разве я сказал, что доверяю ему? Но это не имеет значения, если он совершенно беспомощен.

– Живой, он не беспомощен.

Гаврой сказал:

– Насилие удовлетворяет в тебе определенную потребность, не так ли? Ты хочешь навредить этому малышу? Это то, чего ты хочешь? Меня это не интересует, но я готов отправиться в Балата-кай.

– Живой, он не беспомощен, – повторил Фелг.

Ранмут не позволил облегчению отразиться на своем лице. Теперь слова, просто слова. Они собирались отпустить его. И почему-то впервые в жизни ему захотелось жить. Было очень важно, чтобы он выжил. У него не было желания умирать. Потому что он не верил? По правде говоря, он не мог сказать себе этого. Потому что он всегда был хорошим человеком, хотя и низкого происхождения, и не имел желания перевоплощаться, если высокородными были такие люди, как Фелг и Гаврой? Что-то из этого промелькнуло у него в голове, но не совсем ясно.

– Я буду жить, – подумал он. В конце концов, я собираюсь жить. И он позволил себе роскошь медленно улыбнуться. Улыбка сползла с его лица, когда Гаврой сказал:

– Хорошо, Фелг. Делай, как хочешь. Я не буду мешать твоему удовольствию. Но я собираюсь спуститься вниз. Я арендую машину, чтобы отвезти нас в Балата-кай. Я встречу тебя снаружи.

– Живой, он…

– Не пытайся рационализировать это в моих интересах. Делай, как хочешь. Меня это совершенно не интересует.

Гаврой бросил на Ранмута последний, совершенно равнодушный взгляд и вышел из комнаты. Этот взгляд сказал Ранмуту, что его судьба предрешена.

Он был маленьким и слабым, а Фелг был рослым, сильным высокородным. Фелг сказал, когда дверь закрылась:

– У тебя был лишний день жизни, потому что ты должен был умереть от моей булавы.

Ранмут ничего не сказал.

Фелг спросил:

– Ты счастлив? Ты, вероятно, вел образцовую жизнь из-за отсутствия значимости, как и подобает низкорожденному. Ты должен быть счастлив – твое следующее воплощение будет более высоким.

– Пожалуйста, убей меня, если ты собираешься это сделать, господин, – сказал Ранмут.

– Ты не веришь? Разве ты не рад возможности умереть? Для чего тебе жить?

Капли пота выступили на лбу Фелга, и Ранмут ничего не понял.

– Убей меня, господи. Я не буду сопротивляться, я не буду продлевать это.

– Значит, ты действительно веришь? – потребовал Фелг мягко, страстно, его пальцы сомкнулись на хрупком горле Ранмута, не оказывая давления.

– Нет, господин, – сказал Ранмут. – Я не верю.

– Ты должен верить в реинкарнацию! – Фелг закричал.

– Я больше не верю.

– Ты должен! Разве ты не видишь, что ты должен?

– Я знаю только, что моя вера увядает, как листья осенью в глубоком южном климате.

– Верь! – закричал Фелг.

Для Ранмута все это было безумием. Он ждал, что пальцы сомкнутся на его горле, сдавят его. Но они этого не сделали.

– Верь!

Руки разжались, сжались в слабые кулаки и бессильно ударили Ранмута в грудь, умоляюще ударили.

– Мне нужна твоя вера! – закричал Фелг, а когда заговорил в следующий раз, он рыдал от горечи и страха. – Мне нужна твоя вера, пожалуйста, о, пожалуйста, она нужна мне, чтобы укрепить мою собственную веру. Мне это нужно, ты мне нужен, Ранмут, пожалуйста, ты должен поверить, потому что ты низкорожденный, и тебе не для чего жить, и если ты не веришь, то, конечно, я тоже не могу верить, и тогда ничего не остается.... Ранмут, Ранмут, я не хочу умирать, Ранмут…

Несмотря ни на что, Ранмут почувствовал, как его захлестывают волны жалости. Он тихо сказал:

– Но ты не умрешь, господин.

Фелг ударил его, и у него защипало глаза и нос, из ноздрей потекла горячая кровь. Затем Фелг всхлипнул и больше не смотрел на Ранмута. Сидя на сломанной кровати, Ранмут смотрел, как здоровяк, рыдая, ковыляет из комнаты.

Снаружи раздался сигнал клаксона. Гаврой ждал, и Ранмут чувствовал, что если Фелг был слаб, то Гаврой был силен. Вместе они направлялись в Балата-кай за Мэтлином, и он, Ранмут, ничего не мог сделать, чтобы предупредить своего друга о том, что опасность и, возможно, смерть приближаются через выжженные солнцем пески.

Глава 9

Стены светились.

Они проделали долгий путь, Мэтлин и Хаазахри, по туннелям, вырубленным в мягкой известковой породе под руинами Балата-кай. Последние указатели для туристов давно исчезли за ними, и путь был бы совершенно темным, если бы не странно светящиеся стены. Мэтлин уверенно шел собачьей рысью. Иногда он останавливался, пока Хаазахри отдыхала, и она видела выражение его лица и никогда не задавала ему вопросов.

Он знал, куда идет, сам не зная, откуда ему это известно. Но он и раньше был таким – искал… нет, прятал. Он нашел что-то в руинах, в герметичном ящике, который сохранил все так, как будто это было оставлено там вчера, а не пять тысяч лет назад, и он проделал этот путь, чтобы спрятать это, потому что это нужно было сохранить, пока он не будет готов к этому....

Если бы он только мог найти ящик!

Так как он знал, что в нем хранится ключ к его памяти. Арктурианский врач, Котис, однажды сказал ему, что одного удара по голове недостаточно, чтобы уничтожить память. Удар был всего лишь спусковым крючком. Подсознательно жертва амнезии хотела уничтожить свою память, забыть что-то невыносимое, что-то скрыть....

Что-то скрыть. Тюрьма. Темные, мокрые стены. Пытка. Тонкая психологическая пытка. Он выстоял, но долго продержаться не смог. Пожар, падающие балки, ужасное горение. И с радостью отдал память, потому что каким-то чудом он не умер. Отдал память, чтобы скрыть то, что лежало перед ним в этих пещерах! Один взгляд, думал он на бегу, на мгновение оставив Хаазахри позади, и все это нахлынет на него, как море во время отлива. Один взгляд, и я узнаю не только то, что я здесь спрятал, но и секреты самого себя.

– Хаазахри, – сказал он.

Внезапно он остановился. Он был здесь, и стены светились, и он мог видеть, но для этого ему не нужно было зрение.

– Хаазахри, – повторил он, и она подошла к нему. – Мы здесь, Хаазахри, – сказал он.

Проход выглядел так же, как и все остальные. Он инстинктивно прокладывал путь к нему и знал, что если он потеряет то, что инстинктивно направляло его ноги, они навсегда заблудятся в этом лабиринте. Но сейчас это казалось не очень важным. То, что было важно, было спрятано здесь, в этой пещере.

– Где? – спросила Хаазахри. – Где это, что бы ты ни искал?

Он коснулся стены рядом с ее головой, и она услышала движение, скрежет тяжелых камней. Часть стены медленно отъехала в сторону, открывая темное углубление, нишу со стенами, которые не светились. Мэтлин сунул руки в нишу и достал большую, тяжелую книгу в черной обложке без опознавательных знаков. Когда он вытащил ее из ниши, он мгновение смотрел на нее в мерцающем свете пещеры, и его глаза стали большими и круглыми, и книга выпала из его рук на пол пещеры. Он стоял там, схватившись за голову руками, а Хаазахри заплакала:

– Что это? Что случилось, Мэтлин?

Боль от возвращения воспоминаний пронзила его, как острый нож, но не была невыносимой. Он вспомнил! Он вспомнил!

– Роудс, – сказал он как во сне. – Меня зовут Роудс. Фил Роудс, я землянин. Они схватили меня и пытали, и я почти сломался. Должно быть, я знал это подсознательно. Поэтому я приветствовал амнезию, как единственный способ не раскрывать, где я это спрятал. Однажды я рассказал Гаврою о том, что нашел это, прежде чем сообщить земным властям. Власти Земли все еще не знают, но когда они узнают, когда они увидят, что было найдено....

– Но что это такое? – спросила его Хаазахри.

Он наклонился, поднимая книгу.

– Земля не хочет диктовать вашим людям, поймите это. Вы – суверенный народ. Но если в вашем суверенитете небольшой процент вас использовал ложь и измышления, чтобы поработить пятьдесят поколений вашего народа, и если Земля решит что-то с этим сделать…

– Но что это такое?

Обеими руками Роудс держал большую книгу над головой. Его лицо сияло торжеством, и он сказал тихо, почти шепотом:

– Книга мертвых, Хаазахри.

Она посмотрела на книгу и на него. Затем она резко упала на колени и коснулась лицом пола.

– Книга, – сказала она. – Книга? Ты это серьезно?

– Хаазахри, послушай. Ты очень важна для меня. Ты очень важна. Я знал, что приходить сюда будет опасно. Может быть, инстинктивно, именно поэтому я позволил тебе пойти со мной, потому что ты так важна. Ты кедаки, разве ты не видишь? С реакцией кедаки. Я знаю об этой Книге. Это святое. Ей пришлось скрываться пять тысяч лет, чтобы стать священной. Даже ваши сегодняшние правители, вероятно, не знали, где она была. Только отрывки, ключевые отрывки, вырванные из контекста, остались с тех дней, когда книга была спрятана, остались, чтобы держать большую часть кедаки в рабстве, прикованными к лжи метемпсихоза. Я знаю, Хаазахри. Я знаю, на что это должно быть похоже. Эта книга – центр всего, во что вы верите. Твоя любовь, мечты и надежды. Прямо сейчас ты, должно быть, говоришь себе, что должна остаться тут навсегда, повергнув свое лицо в прах перед ней. Книга мертвых, Хаазахри! Что ж, Книга – это ложь, ты понимаешь? Ложь! И я могу это доказать, земные ученые здесь, на Кедаке, могут доказать это всему вашему народу. Послушай меня, Хаазахри. Эта книга не объясняет чудеса реинкарнации, как вы могли бы подумать. Нет, Хаазахри! Хотя, вне контекста, то, какие материалы были у ваших лидеров, может указывать на то, что это так. Эта книга – книга наставлений для правящих классов Кедака, через нерожденные поколения. Ложь объяснена, кодифицирована, систематизирована. Нет никаких сомнений, ничего не осталось для интерпретации. Держите их на уровне, говорится в книге. Держите их в узде и обещайте им лучшую жизнь в их следующем воплощении, и они будут повиноваться вам. Это циничное послание Книги мертвых, Хаазахри! Разве вы не видите разницы между этим и истинными религиями, во многих их формах, других миров? Да, хорошее поведение вознаграждается и должно быть вознаграждено. Но что такое хорошее поведение для низкорожденного кедаки? Хорошее поведение – это просто рабство, рабство. И награда, которую предлагают рабовладельцы, – это награда, в которую в начале, в этой книге, они даже сами не верили. Это выдумка, Хаазахри! И они так говорят. Здесь так говорят. Ты мне веришь?

Долгое время Хаазахри не отвечала. Когда она это сделала, ее голос был сдавлен рыданиями.

– Ты… ты землянин. Ты привел меня сюда, чтобы… проверить меня с помощью Книги и посмотреть… не потому, что ты хотел меня… не потому, что ты любишь меня. Мэтлин, Мэтлин…

Роудс сказал:

– Встань, Хаазахри, и покажи мне свое лицо. Встань, Хаазахри, и позволь мне поцеловать твои слезы. И не плачь, Хаазахри. Нет никаких причин плакать. Да, я землянин. Но я люблю тебя, Хаазахри, я люблю тебя…

Она быстро встала, и каким-то образом он почувствовал, что пять тысяч лет догм и суеверий ускользают, как со временем, возможно, с уходом поколения, и с пониманием и терпением остальной галактики, они ускользнут для всех народов Кедака. Она смело встала перед Книгой, но казалась застенчивой. Она спросила:

– Значит, Мэтлина больше нет?

– Я Мэтлин и больше, чем Мэтлин. Мэтлин был всего лишь частью меня. Но ты можешь называть меня Мэтлин, если хочешь. Всю нашу жизнь.

– Ты хочешь?

– Это не мое имя.

– Фил Роудс?

– Принято, – сказал он, улыбаясь, – используй одну половину или другую.

– Фил? Фил? – дрожащим голосом выдохнула она и бросилась в его объятия. Затем, через некоторое время, он сунул Книгу мертвых под мышку, а ее руку – под другую, и отправился в долгий путь обратно к солнцу.

Дневной свет был очень ярким, ослепляя их.

– Вот они! – крикнул чей-то голос, и Хаазахри закричала:

– Это Фелг!

Родс сказал:

– Следи за Книгой, – и отбросил ее в сторону. Они вышли на дневной свет на высоком известняковом утесе, который выступал над поверхностью пустыни, и Роудс пока мог видеть только тени на фоне яростного солнца. Тени разделились, и одна направилась к Хаазахри и Книге, а другая – к Роудсу. Слезы брызнули из глаз Роудса, когда он попытался что-то разглядеть. Ни один из мужчин не был вооружен. Почему-то казалось правильным, что они сражаются за Книгу, которая родилась с рождением цивилизации, голыми руками.

Затем он приблизился к Фелгу и услышал крик Хаазахри и понял, что шум их борьбы вызовет стражников, которые заберут у него Книгу.

– Моя жизнь! – истерически закричал Фелг. – Ты разрушил мою жизнь!

Эти слова много значили для Фелга, но ничего не значили для Роудса. Фелг был безумен – и силен силой безумия.

Он заставил Роудса медленно отступить назад, а "назад" означало к краю пропасти, и Роудс быстро увидел это, когда его развернуло, мир там, далеко внизу, крошечная машина, поблескивающая на солнце, и длинные полосы песка, и вдали скопление каменных строений. Это был Хааток, сверкающий на солнце. И затем, все еще вынужденный отступить, он увидел Хаазахри, распростертую на песке перед одной из трех огромных колонн руин Балата-кая. Кровь сочилась у нее изо рта, и она не двигалась. Из-за Книги мертвых и Гавроя он ничего не видел.

Затем его собственное безумие сравнялось с безумием Фелга и превзошло его. Хаазахри, подумал он, Хаазахри. Его руки нашли горло Фелга и задержались там на мгновение, но ненадолго. Он сдвинул их и перенес вес Фелга вверх, и Фелг издал тонкий звук в высоком воздухе, а затем он отправил тело Фелга вниз, крик затих, над пропастью.

Он не стал ждать, пока Фелг приземлится, а побежал к Хаазахри. Он коснулся ее груди, и она была теплой, теплой! Ее бьющееся сердце....

– Хаазахри, – пробормотал он.

Ее веки затрепетали.

– Иди за ним! Быстро, потому что Книга у него. Я пойду вами.

Он развернулся и побежал к сломанной, разрушенной лестнице на склоне утеса. Он спустился по ней, кувыркаясь, падая, скользя со скалы на скалу. Лестница, то, что от нее осталось, поворачивалась и изгибалась, и он не мог видеть Гавроя под собой.

Когда, наконец, он ступил на горячие пески пустыни, то увидел впереди фигуру Гавроя. Гаврой, быстро бежал с Книгой, направляясь к машине, быстро, быстро… И если бы Гаврой выиграл гонку, народ остался бы в рабстве. Как долго? Еще пять тысяч лет?

Гаврой один раз оглянулся через плечо и удвоил свои усилия. Песок был горячим, и ветер швырял его в лицо Роудсу, но он быстро сокращал отставание от грузного Гавроя. И все же времени не было. Расстояние было слишком велико.... Гаврой споткнулся, перевернулся, выронил Книгу, схватил ее и снова побежал. Роудс был ближе, ближе…

И Гаврой бросился в машину.

Двигатель зарычал, заглох. Колеса вращались в песке, поначалу не поддаваясь сцеплению. Но вскоре их большие протекторы набрали сцепление, и машина рванулась вперед с приливом мощности.

Поражение....

Но машина развернулась и понеслась на Роудса. В последний момент он понял, что пытался сделать Гаврой. Он знал слишком много, и Гаврой хотел убить его.

Гаврой собирался сбить его.

Машина с визгом неслась к нему по песку, визжа шинами и завывая перегретым мотором, а мрачное лицо Гавроя все росло, росло....

Роудс отскочил в сторону, затем прыгнул. Его руки вцепились в борт открытой машины, вцепились в нее, хотя казалось, что его руки вот-вот вывернутся из суставов. Он мельком увидел точку, которая была Хаазахри, спускающейся по лестнице на склоне утеса, а другая – охранник – преследовала ее. Затем он забрался в машину и сцепился с Гавроем.

________________________________________

Они дрались, забыв о руле. Машину мотало из стороны в сторону по песку. Утес расплывался перед ними. Как быстро они ехали? Семьдесят миль в час? Восемьдесят? Если они врежутся с такой скоростью....

Гаврой был одержимым человеком. Ему было все равно. Если катастрофа уничтожит Книгу Мертвых, уничтожит Роудса, который знал о Книге, этого будет достаточно.

Роудс прижимался боком к боку открытой машины на узком переднем сиденье. Руки Гавроя рвали его лицо, сдирая кожу и плоть. Все, что нужно было Гаврою, – это несколько секунд, и все будет кончено. Гаврой боролся за идею, боролся за сохранение пятитысячелетней лжи. И Роудс, который боролся за то, чтобы люди могли жить, спустя пять тысяч лет....

Внезапно Гаврой выпал из машины, хватая воздух и крича, прежде чем с ужасной скоростью ударился о песок, катаясь и кувыркаясь, и остановился с головой под невозможным углом.

Роудс боролся с машиной, и в течение времени, которое, казалось, растянулось на зияющую пропасть бесконечности, он не знал, сможет ли вовремя взять ее под контроль. Впереди показалось основание утеса. Он не мог видеть дальше. Он нажал на тормоз, но скала все еще расплывалась перед ним. Он почувствовал, как его швырнуло вперед....

Он уставился на каменную стену в двух футах перед неподвижной машиной.

В оцепенении он наблюдал, как Хаазахри садится рядом с ним. Рядом что-то кричал охранник; в машине Хаазахри что-то говорила о своем порезанном и кровоточащем лице.

Охранник найдет Фелга, его тело разбилось при падении; найдет Гавроя со сломанной шеей. Охранник позовет на помощь.

Но Роудс знал, что к тому времени "Книга мертвых" будет в надежных руках. С момента землетрясения воры грабили Балата-кай. В глазах стражи они были ворами, и только. Особых причин для преследования не было, и на машине Гавроя они доберутся до Джанкшен-Сити. И страницы Книги мертвых будут распахнуты для обозрения для всех миров. Может пройти поколение, прежде чем кедаки смогут занять свое законное место в цивилизованном сообществе миров, поколение, в котором должно быть искоренено мышление, которое привело Роудса в тюремную камеру.

Но, в конце концов, кедаки познали бы свободу и смешались с народами других миров.

Он завел машину. Хаазахри улыбнулась ему и поцеловала его окровавленное лицо. И любовь между ним и этой девушкой из Кедаки была символом....