Kitobni o'qish: «Буду твоим облаком»
К. Е.
Буду твоим облаком
Короткий роман
Глава 1. Книга с мокрыми углами
В первый день моего последнего свободного лета я уронила море на чужие ботинки.
Море было нарисовано акварелью на листе размером с открытку. Я держала его вместе со стаканом лимонада, телефоном и ключом от бабушкиной лавки, когда дверь решила, что четырёх предметов для одного человека слишком много. Колокольчик звякнул, локоть ударился о косяк, стакан опрокинулся. Открытка, ещё влажная после утреннего рисунка, спланировала следом.
Парень на пороге посмотрел вниз. На его левом кеде расплывалось жёлтое пятно, у правого лежал мыс с сосной.
— Там сахар, — сказала я вместо приветствия.
— Я надеялся на обычный дождь.
Я подняла открытку. Синяя краска потекла к самому краю. Чужая рука удержала дверь, пока я пыталась подобрать ещё и телефон.
— Подожди. Я сейчас принесу салфетки.
— Я никуда не тороплюсь. У меня стул.
Только тогда я увидела деревянный стул, который он держал за спинку. Одна ножка была обмотана полоской ткани. На перекладине осталась старая зелёная краска.
— Это объясняет, почему ты стоишь, — заметила я.
Он улыбнулся, и мне стало чуть менее ужасно.
За два дня до этого я приехала в Светлый Берег с чемоданом, планшетом и папкой рисунков, которую мама несла до самой двери поезда, хотя та почти ничего не весила. Перед посадкой она поправила мне воротник и спросила, точно ли я всё взяла. Мы обе понимали, что она спрашивает про другое.
Весной родители разъехались. Мама сняла квартиру рядом с новой работой, папа остался в прежней. В обоих местах мне выделили полку. Своей комнаты у меня теперь оказалось две, а понимания, в какой хочется проснуться, — ни одного.
Бабушка позвонила в тот вечер, когда я третий раз переделывала один и тот же рисунок для портфолио.
«Приезжай. Мне нужен человек, который разберёт открытки. Я уже дважды продала Рыбинск как наш маяк».
Я приехала помогать. По крайней мере, так было написано в семейном чате.
В лавке пахло прохладной штукатуркой и бумагой. Солнце делило пол у витрины на четыре жёлтых прямоугольника. Над кассой висела надпись «Тёплый переплёт», вырезанная дедушкой ещё до моего рождения. Дедушки не стало пять лет назад, а буква «ё» по-прежнему держалась на другом гвоздике: он всё собирался её поправить и всякий раз находил занятие интереснее.
— Матвей! — позвала бабушка из подсобки. — Ставь возле окна.
— Сначала мы спасаем обувь, — ответил он.
Я протянула ему салфетки. Он поставил стул и присел на корточки.
У него были тёмные волосы, которые, видимо, отказывались лежать даже из уважения к утреннему времени, царапина на запястье и джинсовая рубашка с закатанными рукавами. Я заметила всё это, пока старательно смотрела только на кеды.
— Это Ася, — сказала бабушка, выходя с коробкой. — Моя внучка. А это Матвей. Месяц уже обещает мне вернуть стул.
— Три недели.
— В моём возрасте округляют.
— Клей должен был просохнуть.
— А остальные двадцать дней?
— Собирался с духом расстаться.
Бабушка проверила ножку, покачала стул и удовлетворённо села. Матвей продолжал оттирать обувь. Я принесла ему мокрую тряпку, после чего убрала лимонад с пола. Хотелось сделать что-нибудь ещё, желательно такое, что отменило бы первые тридцать секунд нашего знакомства.
— У тебя мыс поплыл, — сказал он, кивнув на открытку.
— Я вижу.
— Можно посмотреть?
Я протянула лист. Он взял его за сухой угол.
— Теперь похоже, что под водой тоже есть сосна.
— Там должна быть тень.
— Значит, есть.
Он вернул открытку так бережно, словно я нарисовала что-то ценное. Я сунула её между страницами своего блокнота, чтобы больше не смотреть на расплывшееся дерево.
Матвей получил от бабушки книгу в мягкой обложке и пакет с двумя булочками.
— За работу, — объяснила она.
— Книгу я куплю.
— А за стул сколько?
Он назвал сумму. Бабушка назвала стоимость книги и выпечки. Они встретились почти посередине, причём каждый выглядел обманутым в свою пользу.
Перед уходом Матвей задержался у двери.
— Если ещё захочешь кому-нибудь устроить море, я завтра зайду за полкой. Папа её доделал.
— Лимонад закончился.
— Тогда мне повезёт.
Колокольчик звякнул. Я смотрела, как он идёт по узкой улице, перепрыгивает трещину в плитке и вдруг останавливается возле соседней калитки. Достаёт из кармана маленькую чёрную штуку. Открывает калитку. Закрывает. Ещё раз открывает.
— Он что делает? — спросила я.
— Записывает, — ответила бабушка. — У калитки хороший голос.
Я решила, что ослышалась.
Через час, разбирая открытки, я нашла конверт с квитанциями. Между ними лежала распечатка объявления: «Сдам помещение под мастерскую. Долгосрочно». На обороте бабушкиным почерком были записаны наш адрес, площадь торгового зала и номер телефона.
Я держала лист достаточно долго, чтобы буквы перестали складываться в смысл.
— Ба?
Она обернулась от чайника.
— Что это?
Бабушка посмотрела на бумагу, потом на меня.
— Один из вариантов, Асенька. Ещё не решила.
На улице Матвей снова закрыл калитку. Она тонко пропела, будто кто-то провёл пальцем по краю стакана. Я впервые услышала этот звук.
Глава 2. Открыто до дождя
У лавки был двор, который в детстве казался мне огромным. Там помещались все мои летние страны: пустыня за водосточной трубой, лес под смородиной и порт возле железного таза. Теперь я могла пересечь его за двенадцать шагов.
На тринадцатом стояла веранда с мутными стёклами. По четвергам здесь собирался книжный клуб, а в остальные дни бабушка ставила чайник для покупателей и продавала выпечку из соседней пекарни. Прежде во дворе не хватало стульев. Этим летом половина оставалась у стены.
— Ты хочешь закрыть магазин? — спросила я за завтраком.
Бабушка разрезала помидор. Мы ели на маленьком столе между смородиной и старой бочкой для дождевой воды.
— Хочу перестать доплачивать за него из пенсии.
— А если сделать рекламу?
— Рекламу тоже надо на что-то делать.
Я намазала масло на хлеб с такой силой, что образовалась дырка.
— Здесь же столько людей бывает.
— В августе. Иногда в июле. В феврале я знаю по именам всех, кто заходит погреться.
Она сказала это без жалобы. От её спокойствия мне было ещё обиднее.
— Дом и помещение твои.
— Электричество почему-то всё равно платное.
Я посмотрела на наши окна второго этажа, на виноград, который не давал ягод, зато исправно карабкался по стене. В детстве мне казалось, что бабушка живёт над книжной лавкой потому, что в мире так устроено. Как море в конце улицы. Возможность изменить это устройство в мои планы не входила.
— У Лиды печатная мастерская, — продолжила бабушка. — Она ищет место побольше. Можно оставить книги в передней комнате, а дальнюю сдать ей. Только сначала надо понять, как мы там уместимся. И захочет ли она сюда переехать. Я не собираюсь запирать дверь завтра утром.
Мне стало легче, но я уже успела представить заколоченную витрину и бабушку среди коробок.
— Почему ты не рассказала?
— Ты экзамены сдавала. Потом приезжала. Потом спала четырнадцать часов. Мы только третий день вместе завтракаем.
Я насупилась. Бабушка положила мне второй кусок хлеба, целый.
В половине одиннадцатого пришла Даша. Когда-то мы строили во дворе гостиницу для жуков. Теперь она училась в колледже на организатора мероприятий, работала на выдаче заказов в пекарне и называла сумку «мобильным штабом».
— Я принесла тебе завтрак и трудоустройство, — объявила она.
— Я уже поела.
— Значит, осталось трудоустройство.
В сумке лежали абрикосовые слойки и рулон бумажных ценников. Даша была на год старше меня и умела входить в любое помещение так, словно её там назначили ответственной. С детства это одновременно успокаивало и немного раздражало.
— У тёти Веры в пекарне место для местных открыток освободилось. Покажешь рисунки?
— Они ещё не готовы.
— Какие? Все?
— Те, которые можно показать.
Даша посмотрела на меня, доела слойку и смела крошки в ладонь.
— До конца лета восемь недель. Ты в курсе?
Я была в курсе. Тридцать первого июля заканчивался приём портфолио на годовую подготовительную программу иллюстрации в областном художественном центре. Я нашла её зимой, сохранила требования и с тех пор создала папку «финальное», внутри которой лежали «финальное2», «точно» и «это_переделать».
Показать Даше хотелось примерно так же, как выйти в центр города в пижаме.
Матвей спас меня от ответа, появившись с полкой. Он принёс её вместе с отцом, широкоплечим человеком в серой футболке. Тот представился Андреем, пожал мне руку и сразу спросил, куда ставить инструмент.
— Туда, где Ася не утопит, — сказал Матвей.
Даша подняла брови. Я молча отдала ему слойку.
Пока Андрей крепил полку, Матвей вышел во двор. Я пошла за ним с бутылкой воды. У калитки он опять достал свой прибор.
— Правда записываешь?
— Нет, делаю вид. Соседи уважают человека с техникой.
— Очень смешно.
Он повернул экран ко мне. По нему пробегала зелёная линия.
— Калитка. Велосипед у пекарни. Пустые стаканы, когда их собирают в стопку. Всё, что интересно звучит.
— А потом?
— Монтирую. Делаю музыку, если получается. Хочу заниматься звуком в кино.
Я представила, как кто-то в тёмном зале слышит нашу калитку и не знает, где она на самом деле.
— Можно послушать?
Он дал мне наушники.
Внутри зашуршала улица. Сначала ничего особенного. Потом я услышала шаги, дальний велосипедный звонок, гулкий удар двери, почти невесомое стрекотание. Калитка пела прямо у меня в голове.
И вдруг чей-то бас спросил:
— Нин, а у тебя стремянка не гуляет?
Я рассмеялась раньше, чем успела снять наушники.
Матвей закрыл лицо ладонью.
— Папа. Лучшая реплика дубля.
— Оставь.
— В фильм про стремянку?
— Про город. Я могла бы нарисовать калитку. А ты — дать послушать, как она звучит.
Я сказала это просто так. Но Матвей перестал улыбаться, посмотрел на меня внимательнее и спросил:
— А что ещё ты могла бы нарисовать?
В тот момент из окна лавки высунулась бабушка.
— Кто украл все слойки?
Даша подняла пустой пакет.
— Искусство, Нина Павловна. Всё искусство.
Глава 3. Атлас без больших дорог
Мы начали с листа, на котором Даша написала: «Что именно вы собираетесь делать?»
— Выставку, — сказала я.
— Это я поняла. Вопрос для тех, кто придёт.
Она сидела за столом на веранде, поджав ногу. Матвей устроился на починенном стуле и крутил карандаш. Я положила перед собой блокнот, раскрытый на чистой странице. Рисунки были в другой половине, прижатой локтем к столу.
Мне хотелось, чтобы идея выглядела взрослой. За ночь она успела превратиться из калитки в проект, способный вернуть лавке покупателей. И пока никто не произнёс это вслух, я ещё могла верить, что мы всё исправим за месяц.
— Рисунки и звуки мест, которые обычно проходят мимо, — сказала я. — Дворы. Окна. Пекарня утром. Может быть, пристань.
— Без лодок с чужими названиями, — добавил Матвей. — Их моторы всё портят.
— Ты против лодок или против названий?
— В зависимости от мотора.
Даша записала «рисунки + звук».
— Сколько?
— Двадцать, — быстро ответила я.
Матвей перестал крутить карандаш.
— За четыре недели?
— Я могу.
— А я не знаю, могу ли двадцать записей. У меня ещё работа с папой.
Я уже собиралась сказать, что справлюсь сама, и только потом вспомнила, что сама не умею записывать звук.
— Двенадцать? — предложила я.
— Восемь хороших, — сказала Даша. — Девятая в запас. Дата — двадцать седьмое июля. Воскресенье. Вечер, чтобы не мешать пекарне. Где?
Я показала на двор.
Матвей посмотрел на стеклянную крышу веранды, где высохшее прошлогоднее пятно напоминало коричневую медузу.
— Если дождь, в торговом зале. На веранде капает.
— Я помню.
— Декорации не вешаем на эту балку, — продолжил он. — Папа посмотрит крепления, но крышу за месяц не переделаем.
Бабушка, до этого молча читавшая у окна накладную, отложила очки.
— И ещё кое-что. Я рада вашей затее. Но не надо писать «спасём магазин».
Я подняла голову.
— Почему?
— Потому что покупатель не должен чувствовать себя виноватым, если ему не нужна книга.
Даша кивнула и вычеркнула фразу, которую я не успела прочитать.
— Мы можем пригласить Лиду, — сказала бабушка. — Она покажет свою печать. Проверим, как ей здесь. Без обещаний.
— А деньги? — спросила я.
— За открытки и книги. За вход брать не будем. Ваши работы — ваши, расходы запишем. Если вы заработаете себе на мороженое и мне на часть счёта, я буду довольна.
В голове у меня всё ещё стояла очередь до перекрёстка. Я почувствовала себя маленькой из-за того, как легко бабушка заметила эту очередь.
— Я не думаю, что мы волшебники, — сказала я.
Она погладила меня по плечу.
— Тогда хорошо.
После обеда Даша ушла на смену. Мы с Матвеем остались придумывать название. Он предложил «Калитка и прочие». Я написала «Город, который мы не слышим» и тут же зачеркнула: рисунки в такое название не помещались.
— А что у тебя в блокноте? — спросил он.
Я прижала локоть крепче.
— Рабочее.
Он отвёл взгляд, не потянулся за обложкой и не сказал «да ладно тебе». Я почему-то приготовилась именно к этому.
— У тебя на первой странице карта? — спросил он вместо этого.
На форзаце действительно была крошечная карта двора, которую я нарисовала в тринадцать лет. Я подвинула блокнот так, чтобы показать только её.
Матвей наклонился.
— Что такое «место хорошего одиночества»?
— Под лестницей. Туда взрослые не помещались.
— Разумно. А это?
— Бабушкина смородина. Раньше была джунглями.
— Значит, у нас атлас.
Я написала слово в углу листа.
— Маленьких мест?
— У калитки обидится самооценка.
— Маленьких чудес.
Он помолчал, потом кивнул. Я не стала сразу ничего вычёркивать.
На обратной стороне листа мы составили список. Восемь мест, восемь рисунков, восемь записей. Общий доступ только к тем файлам, которые готовы показывать. Я сама предложила это правило. Матвей записал его у себя в телефоне рядом с датами рабочих смен.
Первым пунктом была калитка. Вторым — пекарня в семь утра.
— Ты умеешь вставать в семь? — спросил он.
— Конечно.
— Твоя бабушка сказала, что вчера проверяла, дышишь ли ты.
— Это был восстановительный сон.
— Тогда завтра в шесть сорок. Восстанавливайся заранее.
Когда он ушёл, я открыла другую половину блокнота. Там лежал вчерашний мыс, у которого теперь было две сосны. Нижняя высохла красивее верхней.
Я приклеила открытку за уголок. Внизу написала: «День первый. Море на ботинках».
Bepul matn qismi tugad.