Kitobni o'qish: «Книжный магазинчик на острове»

Name: Книжный магазинчик на острове
Author: Джули Питерс
ISBN: 9785006310131

Джули Питерс

Shrift:

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Арт-директор: Юрий Буга

Руководитель проекта: Елена Холодова

Литературный редактор: Анна Синицына

Корректоры: Мария Стимбирис, Татьяна Редькина

Дизайнер: Денис Изотов

Верстка: Павел Кондратович

Иллюстрация на обложке: Наталья Лобанова

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout^®

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Глава 1

Фрике терпеть не могла сюрпризы. Но коллег и друзей она любила. Тем дождливым майским утром понедельника она отправилась в редакцию газеты только ради них – чтобы попрощаться с теми, кто стал ей так дорог за десять лет работы внештатным корреспондентом. Выйдя из дома, она подняла лицо и немного вызывающе посмотрела на серое гамбургское небо: «Не возьмешь меня, слякоть проклятая, через неделю я отсюда наконец-то уеду».

По дороге она заглянула в пекарню и купила два больших пакета францбрётхенов – ее угощение на стол прощальной вечеринки, которая, как она надеялась, не состоится в редакции. И с чего бы ей состояться? Фрике ничего не планировала: все эти прощания – глупость. К тому же она даже не состояла в штате, хотя в последнее время ей иногда и приходилось работать в офисе: она участвовала в большом журналистском расследовании офшорных счетов футболистов и немецких бизнесменов. Но это не значит, что сегодня вокруг нее должна кружиться вся редакция.

Так, ладно, о чем не думаешь – того и не случится. Точка.

В ожидании лифта она вытащила из кармана смартфон и сфотографировала пакеты из пекарни.

«Зашла в “КОМЕТ” попрощаться с ребятами – спасибо им за эти десять лет. Завтра собираю чемоданы, а в выходные – лечу за океан!»

Она опубликовала пост и положила телефон обратно. Ее тысяча четыреста подписчиков вряд ли как-то отреагируют на эту запись. Разве что гамбуржцы – те непременно затеют спор о том, где пекут лучшие францбрётхены в городе. На четвертом этаже ее встретила Эмма; из-за выпячивающегося живота она была похожа на сухогруз, который заходит в гамбургский порт, толкая перед собой огромную палубу, заставленную контейнерами.

– Господи, и когда это все кончится? – спросила Фрике.

Эмма ухмыльнулась:

– Надеюсь, через шесть-восемь недель – с появлением двоих здоровых малышей.

– Я тут кое-что принесла. – Фрике неловко приподняла пакеты. Рядом с Эммой любой чувствовал себя неловко. Лучшая подруга Фрике работала в бухгалтерии и занималась оформлением командировочных расходов репортеров и журналистов, которые разлетались по всему свету, чтобы написать для «КОМЕТ» самые лучшие политические статьи и путевые очерки. Возвращаясь из командировок, Фрике постоянно с ней пересекалась, и чисто рабочие отношения со временем переросли в настоящую дружбу – хотя трудно было найти двух более разных людей. Эмма была воплощением рассудительности, она ничего не оставляла на волю случая. Педантичная до мелочей, обладающая врожденной элегантностью, которой Фрике была начисто лишена, она наверняка не только тщательно спланировала свою беременность, но и к жизни после родов подготовилась еще несколько месяцев назад.

А Фрике явилась на прощание с коллегами, с которыми проработала много лет, с двумя пакетами францбрётхенов… Если бы на ее месте был кто-то другой, на него можно было бы и обидеться, но для нее и это – уже достижение.

– О, мне этого до обеда хватит. – Эмма, несмотря на свой огромный живот, каким-то чудом оставалась худой и могла без зазрения совести есть что угодно и сколько угодно. – Ты что, хочешь оставить их на кухне? Налетят – и сметут, не успеешь глазом моргнуть.

Фрике растерянно посмотрела на пакеты. Это должен был быть просто милый прощальный жест, не более того. К тому же этот день и так обещал быть напряженным: нужно было сходить на летучку, чтобы сдать свою последнюю статью. После совещания ее ждала встреча с Флорианом – шеф-редактором и по совместительству ее лучшим другом, – тот написал вчера вечером, что хочет кое-что с ней обсудить. А потом она собиралась выпить с Эммой по бокальчику безалкогольного просекко на крыше. Слишком много прощаний – больше, чем она способна вынести. Зато потом она распрощается с Гамбургом. Раз и навсегда.

– Давай так: я отнесу булочки на кухню, а ты иди на летучку.

– Уже пора? – Фрике торопливо начала шарить в кармане в поисках смартфона, который заменял ей часы, но Эмма уже подхватила ее под руку и потянула к переговорной.

– Ты что, не видела письма? Флориан перенес начало на пол-одиннадцатого.

– М-м-м, нет. Странно…

Коридоры между кабинетами, к ее удивлению, оказались совершенно пусты. Обычно тут кипела жизнь, как в улье. Казалось, редакция не знает покоя.

Только когда Эмма открыла дверь переговорной, погруженной в полную темноту, до Фрике наконец дошло, что все это может значить. А главное – она вновь вспомнила, что терпеть не может сюрпризы. Ведь тысячу раз сказала им: пожалуйста, в мой последний день никаких торжеств, никаких прощаний, никаких вечеринок и уж точно никаких вечеринок-сюрпри…

– Сюрприз! – прокричали в унисон десятки голосов, и в зале тут же загорелся свет.

Не успела Фрике опомниться, как ее уже обступили коллеги. Над их головами красовался розовый транспарант «Пока, Фрике!». На всех были дурацкие праздничные колпаки; блестящее конфетти, вылетевшее из хлопушек, оседало на заставленном едой праздничном столе, под который коллеги приспособили длинный стол для совещаний.

– Но…

Договорить ей не дали: Флориан обнял ее и прошептал на ухо:

– Знаю, знаю. Я пытался их отговорить – бесполезно. Просто улыбайся и терпи.

Фрике улыбнулась. Натянуто, но все-таки улыбнулась. Кто-то сунул ей в руку розовый картонный стаканчик с игристым вином. Эмма тут же нахлобучила ей на голову бирюзовый колпак и затянула резинку под подбородком. Откуда-то донеслось скандирование: «Речь! Речь! Речь!» – это сгрудились несколько коллег и требовали прощального слова. Фрике метнула гневный взгляд на Флориана, потом на Эмму, но оба лишь виновато пожали плечами: «Прости, ничего не поделаешь, придется потерпеть. Ты тут прижилась, хочешь ты того или нет».

Фрике откашлялась. Достала смартфон и стала снимать смеющиеся лица обступивших ее со всех сторон с пожеланиями удачи коллег – тех самых, которые все-таки стали ей дороги.

– Ого, – сказала она. – Ну вы, ребята, и чокнутые. Вы классные, правда. Спасибо вам.

Она выложила видео на свою страницу, залпом осушила первый стаканчик игристого – и только тогда начала говорить.

Фрике терпеть не могла сюрпризы. Но еще больше она не любила прощаться. С кривой усмешкой она обвела глазами лица вокруг и ничего не могла с собой поделать: она любила этих людей – именно из-за них ей было так тяжело уезжать.

Через пять часов вечеринка уже подходила к концу. На кухне вокруг последних францбрётхенов собрались самые стойкие – Флориан, Эмма и еще несколько человек. После пива и фрикаделек с картофельным салатом сладкие булочки – то, что нужно. Прекрасное завершение фуршета.

– Так когда вылетаешь? – спросил Даниэль, запихивая в рот сразу половину францбрётхена. Большая удача, что он вообще оказался сегодня здесь: Даниэль разъезжал по миру еще больше, чем Фрике. Он работал репортером в горячих точках и только два дня назад вернулся из Северного Ирака.

– Через неделю.

– Значит, будешь жить и работать в Трампленде.

Она пожала плечами.

– Зато репортажи твои точно не будут скучными: времена там сейчас интересные.

Переехать в Америку Фрике предложил Харальд. Ее бойфренд признался, что устал мотаться по свету. Он много лет проработал в другой газете, для которой писал репортажи из горячих точек – в общем, занимался тем же, чем и Даниэль. Теперь он хотел вместе с Фрике открыть в США агентство, которое объединяло бы журналистику и издательское дело – и печатное, и онлайн. За этим будущее, твердил он. А чтобы выйти на американский рынок, нужно находиться в Америке. Европейские агентства там никто всерьез не воспринимает, к тому же США – главный рынок в мире. Харальд мыслил масштабно.

Фрике поначалу сомневалась. Но потом все решилось само собой: Флориан дал понять, что готов и дальше публиковать ее материалы. Он предложил создать «Вести из Америки» – постоянную еженедельную рубрику с заметками из страны, которая изменилась до неузнаваемости и которую даже в спокойные времена европейцу было непросто понять. Да и какая, в сущности, разница, откуда писать репортажи – из Гамбурга или из Бостона?

Так что сомнения остались позади, и Фрике с нетерпением ждала начала новой главы в ее жизни.

– Зайдешь потом ко мне? – Флориан протиснулся к ним с Даниэлем. – Надо обсудить твое последнее задание.

– А, я думала… – Фрике запнулась. Игристое ударило в голову: она успела выпить с каждым, и это уже давало о себе знать.

– Что, думала, я это выдумал, лишь бы ты не сбежала от прощания?

Она смущенно кивнула.

– Нет, задание и правда есть, – Флориан усмехнулся: он прекрасно знал, о чем она думает. – И это кое-что, с чем справишься только ты.

– Ну, бывай, – Даниэль кивнул ей на прощание. – Если понадоблюсь – пиши, не стесняйся.

– Нет, Даниэль, – Фрике ухватила его за рукав застиранной рубашки. – Это ты пиши. Если вдруг устанешь от всего этого риска. Хорошо? Обещай мне.

Даниэль крепко ее обнял. В этом объятии она почувствовала так много всего – и его храбрость, и усталость от тяжелой работы. Попрощавшись, он направился к выходу. Протиснулся в узком проходе мимо Эммы: две коллеги благоговейно поглаживали ее живот и радостно взвизгнули, когда один из близнецов пнул ножкой. Даниэль скользнул по ним взглядом – пренебрежительно, почти брезгливо.

– Через полгода обе тоже забеременеют, – пробормотал Флориан. Они с Фрике вышли из зала.

– Что, все так плохо? – спросила Фрике. Они направились к его кабинету. По дороге то и дело попадались коллеги, которые хотели попрощаться с ней лично, так что Флориан ответил, лишь когда дверь кабинета закрылась за ними.

– Да не то чтобы плохо. Я бы сказал, незаменимых людей не бывает. Сама видишь – толковым специалистам не нужен декрет, чтобы уйти.

Фрике опустилась в одно из широких клубных кресел, стоявших перед стеклянным столом. Кабинет Флориана представлял собой сплошную эклектику: стеллажи из IKEA, дизайнерский стол и старые кожаные кресла. Черное офисное кресло, в которое он сейчас сел, по слухам, стояло еще в его комнате в студенческом общежитии, а до того – в детской.

Флориан откинулся на спинку и долго смотрел на Фрике.

– Ну? – не выдержала она. – Что за задание?

– Сколько мы уже знакомы, Фрике?

Она пожала плечами:

– Не знаю, лет пятнадцать?

– Восемнадцать, – он кивнул.

Она удивленно моргнула.

– Черт, мы стареем, – пробормотала она.

– Тебе было шестнадцать, помнишь? Практикантка в «Абендблатт», юная идеалистка…

– Идеализм ты из меня быстро выбил.

В те годы Флориан, который был немного старше нее, только начинал в местной редакции. Именно он научил ее ремеслу, и, когда через несколько лет, уже после школы и журфака, она снова обратилась к нему, он тут же предложил ей первое задание для «КОМЕТ».

– Вместе мы многого добились.

Флориан выдвинул ящик стола и достал два стакана и бутылку своего лучшего «пойла», как он его называл.

– Мне хватит, – Фрике подняла руки. – Больше не могу.

– Так просто не отделаешься.

Она сдалась.

– К тому же такими молодыми мы уже не соберемся.

Не успела она закатить глаза – Флориан говорил это всякий раз, когда предлагал выпить, – как он уже пододвинул ей стакан. На дне плескалась янтарная жидкость – пара капель, не больше.

Сколько раз они вот так сидели. Поздно вечером, а бывало, и под утро – после удачного материала. Или просто когда одному из них нужна была поддержка другого. Развод Флориана. Рак у мамы Фрике. Гибель коллеги в Сирии. События, которые оставляют след и не дают так просто вернуться к обычной жизни.

Она взяла стакан, но пить не стала.

– За голос свободы. – Он поднял свой стакан и сделал большой глоток.

– За будущее.

– И за него тоже. – Он допил и налил себе еще. Фрике позволила себе лишь крошечный глоток и внимательно наблюдала за Флорианом. Молча. Иногда друзьям лучше ничего не говорить, да и ссориться с Флорианом перед самым отъездом ей не хотелось. Имеет же она право на маленькую слабость.

– Так что за задание? – спросила она, меняя тему.

– Да, сейчас. – Он вытащил красную папку из невероятно высокой стопки бумаг, которая уже угрожающе накренилась.

– Шпикерог. Ты ведь там бывала?

Она пожала плечами:

– Ты и сам знаешь.

– Да, точно. Мы же недавно об этом говорили.

Он явно потерял мысль, и Фрике воспользовалась этой заминкой – пока он разглядывал папку в руках, – чтобы посмотреть в окно у него за спиной.

Шпикерог… Они и правда говорили об этом маленьком курортном острове всего несколько дней назад. Воспоминание было не из приятных – тогда речь зашла и о ее отце. С тех пор Фрике старалась не думать ни о том разговоре, ни об отце.

– И что там у тебя? Восстание фризов? Новая звезда на политическом небосклоне? – спросила она, нарушая затянувшееся молчание.

Флориан усмехнулся:

– Ни то ни другое. Орнитолог.

– Птицевед? Серьезно? Не сказать, чтобы захватывающе.

– Ты вечно рвалась на захватывающие задания, знаю. Но если бы я отправил тебя в Алеппо, Харальд бы меня придушил.

Вместо нее в Сирию полетел Даниэль, и она видела, что с ним стало за эти месяцы. Дрожащие руки. Изможденное лицо.

То, что Флориан не подпускал ее к по-настоящему опасным заданиям, объяснялось, видимо, каким-то странным инстинктом защитника. Порой он вел себя так, будто она его младшая сестра.

– Орнитолога зовут Бенгт Герьетс. Я подумал о тебе, потому что этот птицевед живет на острове без интернета и телефона. В своем роде «анти-Фрике».

Она вздохнула. Флориан знал, чем ее зацепить.

– С тебя необременительный маленький репортаж. Считай, отпуск перед переездом в Америку. Съездишь, поговоришь с ним, сделаешь пару красивых снимков – и вот тебе три полосы отменной Фрике-прозы.

Когда Флориан чем-то или кем-то увлекался, он сыпал такими смешными словечками. Анти-Фрике, Фрике-проза – это была его особенная манера.

– М-м-м, – протянула она. – Если честно, у меня нет на это времени. Через неделю…

– На репортаж уйдет три дня максимум, – перебил он. – А если задержишься, перебронируем рейс за счет редакции.

– И это, конечно, никак не связано с тем, что пару недель назад кто-то прислал в «КОМЕТ» письмо – мол, мой отец живет на этом острове?

Письмо, разумеется, в газете не напечатали – слишком уж оно было бредовое. Формально это была критика статьи Фрике о магазинах, продающих продукты без упаковки, которые в последнее время открывались по всей Германии. Но на деле автор две страницы распинался о том, что дети обязаны заботиться о родителях и как это вяжется с тем, что журналистка, заботящаяся об экологии, совсем не печется о собственном отце. Просто бред очередного сумасшедшего. Тем не менее Флориан показал ей письмо, и Фрике сразу отмахнулась от критики. С отцом все просто: тот в свое время не заботился о ней. С какой стати ей теперь заботиться о нем?

Флориан картинно развел руками:

– Ты же меня знаешь.

– В том-то и дело, – сказала она. – Ты вечно хочешь осчастливить людей насильно.

– А что тут такого? Скорее всего, вы с ним даже не встретитесь. Задание как будто для тебя придумано. И хороший отель я тебе выбью.

Возразить было нечего. Флориан прекрасно знал, что ей нравится. Она уже не раз писала о чудаках, которые отгородились от двадцать первого века. Однажды она целую неделю прожила у одного отшельника на ферме под Бранденбургом, но уже через два дня сбежала в ближайшую деревню – зарядить телефон и макбук. Там, в глуши, сеть не ловила. Но Фрике неустанно искала ее в самых немыслимых местах – и в итоге нашла на навозной куче, от чего в восторг пришел даже тот самый отшельник.

– Даже не знаю. Я уже собрала чемоданы.

– Тем лучше. Не будешь последние дни торчать в пустой квартире. Ты же терпеть не можешь сидеть без дела. Чем ты вообще собиралась заняться?

По сути, Флориан был прав, и оба это понимали. И все же почему-то в глубине души Фрике противилась этому заданию, хотя сама не могла толком объяснить почему.

– Ну вот и договорились. – Флориан покрутил остатки виски в стакане и осушил его. Фрике забрала красную папку и встала. К своему стакану она почти не притронулась.

По дороге к выходу она заглянула на кухню. Там уже никого не было, кроме Эммы, – вечеринка закончилась. Подруга загружала посудомойку, потирая ноющую поясницу.

– Что-то случилось? – спросила она, увидев Фрике в дверях с папкой в руках.

Фрике покачала головой:

– Странная какая-то история. Флориан подкинул мне еще одно задание. Ну, знаешь, такое пустяковое дельце, какое дают тому, кто вот-вот уволится. Типа прощального подарка. Понимаешь, о чем я?

Эмма нахмурилась:

– Понимаю. Как с Рональдом, которого он отправил на Репербан напоследок.

– А, Рональд на Репербане…

Это еще одна легенда редакции. Незадолго до пенсии Рональда отправили написать материал об одном чудаке – о расходах сказали не париться: редакция покроет любые затраты. Предполагалось, что он оторвется напоследок. Судя по всему, он и правда хорошо развлекся: через два дня стало известно, что во время «сбора материала» у него случился инфаркт. Он умер.

– Зато повеселился под конец, – Фрике задумчиво листала тонкую папку. Об орнитологе там было негусто. – И что мне делать три дня на Шпикероге? Флориан преподнес это как великое одолжение, а я думаю, что это задание – тоска смертная.

– Но это же твоя тема, разве нет? Ты напишешь отличную статью. В этом твой талант: тебе дают что-то скучное, а ты превращаешь это в конфетку.

– Да зачем мне это? Неохота перед курортным сезоном толкаться на крошечном острове среди толп туристов.

– Мы с Торбеном как-то ездили на Юст, было здорово. Правда, через два дня мы уже все обошли и радовались тому, что оба взяли с собой побольше книжек.

– Вот и я о том же – скука. – Фрике глубоко вздохнула. «Зато легкие деньги», – подумала она. А деньги ей пригодятся. Конечно, Харальд брал на себя бóльшую часть расходов: это была его идея, его агентство, его деньги. Но и ей пришлось раскошелиться. Одно только хранение мебели здесь, в Гамбурге, влетало в копеечку.

– Зато быстрее вернешься. Увидимся на следующих выходных?

– Да, конечно, – Фрике рассеянно махнула рукой на прощание и вышла. Папку она так и прижимала к груди.

Долбаный Шпикерог. Почему ей казалось, что это не просто очередное задание?

Глава 2

Харальд был совсем не в восторге.

– Мы через неделю летим в Бостон, – сказал он.

Они ужинали дома у Фрике: сидели за кухонным столом среди упакованных коробок и ели спагетти с чесноком и оливковым маслом. На что-то большее у нее просто не хватило продуктов, но с бутылкой красного – тоже последней – вышло очень даже вкусно. Ужин напомнил ему студенческие времена, когда он еще ничего не знал о жизни, хотя был уверен, что знает все.

– В пятницу вернусь. Завтра уеду, пару дней похожу с этим птицеведом по острову, в пятницу буду дома. Тут и так все готово. В субботу приедут грузчики, заберут мои вещи. Не вижу никакой проблемы.

– Я думал, ты поможешь мне собраться. – Он аккуратно накрутил спагетти о край тарелки, выстроив идеальную башенку.

– Ты еще не собрался? – Она уставилась на него так, будто он только что объявил, что в Бостон она полетит одна. – Господи, с чем там помогать? Побросал вещи в сумку – и все. Тоже мне трагедия.

Харальд пожал плечами:

– Я на тебя рассчитывал. – Он был несколько раздражен.

Неужели она не видит, какая у него изматывающая работа? Как тяжело ему дается все пережитое? Он военный корреспондент, а не банковский клерк. Работа не отпускает его, даже когда он закрывает ноутбук и откладывает в сторону спутниковый телефон. Он такого насмотрелся в горячих точках… Этого ему не забыть. Никогда.

Фрике была его спасением.

Нет, он не был совсем уж безнадежен в бытовых делах, просто не замечал таких мелочей. В Бостоне они собирались открыть совместное дело. Фрике загорелась его идеей – отчасти потому, что тогда ему больше не придется ездить в горячие точки. Ей нравилась сама мысль: объединять истории, авторов, фотографов, творческих людей. Звучало увлекательно.

– В пятницу помогу тебе собраться. – Фрике убрала со стола и принялась мыть посуду. Потом вытерла тарелки, завернула в газету и уложила в последнюю незаклеенную коробку. Работала она быстро и молча. Молчание у Фрике всегда было дурным знаком. И эта несвойственная ей педантичность тоже должна была его насторожить. Харальд разлил остатки вина по бокалам, встал и подошел к ней.

– Хочешь поговорить?

Она удивленно подняла на него глаза.

– О чем это?

– Думаешь, я тебя не знаю? – Он легонько щелкнул ее по носу. – Когда ты так мрачнеешь, значит, что-то тебя беспокоит.

Фрике взяла бокал, отпила, поставила его на стол и скрестила руки на груди.

– Может быть, – сказала она.

– Ну, выкладывай.

– Мне кажется, это последнее задание… не знаю, как сказать. Глупо звучит, но, похоже, Флориан дал его мне не просто чтобы сделать мне приятное. А чтобы я поехала на Шпикерог, – она вздохнула.

– А что там, на Шпикероге? Ты же вроде никогда там не была? Сама говорила – скучный семейный курорт для обывателей.

– Там живет мой отец.

Харальд окончательно перестал что-либо понимать.

– Погоди, я думал, что твой отец сейчас сидит с твоей мамой на диване и наслаждается заслуженным отдыхом.

Родители Фрике ему нравились. Спокойные, открытые люди. Мать – учительница, отец на пенсии, в прошлом директор филиала банка «Хаспа» – звучит, конечно, ужасно пафосно, но на самом деле они – вполне земные люди. Мартин выращивал бонсаи и писал акварелью – казалось бы, стандартный набор увлечений буржуа, но поговорить с ним можно о чем угодно, и беседы всегда получаются интересными.

– Не совсем. Мартин меня удочерил, когда мне было четыре. Для меня он всегда был настоящим отцом.

Харальд нахмурился. Вот это новость. Три года вместе – и она ни разу не сочла нужным ему об этом рассказать? Выходит, для нее это действительно само собой разумеется: Мартин – ее отец.

И все же… Разве о таком не рассказывают? Рано или поздно?

– А ты знала своего отца? Ну, биологического?

Фрике задумчиво кивнула. Потом сунула ему в руку бокал вина и ушла в гостиную. Харальд двинулся следом, чуть помедлив.

Она быстро нашла то, что искала, – и это навело его на мысль, что при переезде она не просто бросила рамку с фотографией в коробку, а какое-то время держала ее в руках, прежде чем положить поверх остальных вещей.

– Вот, – сказала она. – Это все, что у меня от него осталось.

На пожелтевшей фотографии, судя по всему, сделанной в начале восьмидесятых, был запечатлен мужчина лет тридцати с красивой, густой бородой. Он лежал на клетчатом пледе, подперев голову рукой. Рядом сидела маленькая девочка – на вид около года, хотя что он понимал в детях? Ничего. Он с ними практически не контактировал. Но эту девочку – с пухлыми щечками, с ручками, перепачканными клубникой из миски, стоявшей тут же на пледе, – он узнал сразу. Ее улыбка не изменилась по сей день.

– Он никогда особо не заботился обо мне. Их с мамой брак, похоже, дал трещину еще до моего рождения. Он был моряком, вечно в плавании. В какой-то момент маме это надоело, и она поставила его перед выбором: или она, или море. Он выбрал море. Когда она встретила Мартина и они поженились, отец не возражал против удочерения. Я его вообще не интересовала.

– Я никогда не видел этой фотографии. Я даже не знал…

Она забрала у него снимок.

– Я ее не выставляла.

И все же знала, где она лежит.

– Вы виделись хоть раз с тех пор?

Фрике покачала головой. Убрала фотографию обратно в коробку, закрыла крышку. Забрала у него бокал и сделала два больших глотка.

– Тогда откуда ты знаешь, что он на Шпикероге?

– Мне кто-то написал. В редакцию «КОМЕТ» – наверное, прочитал какую-то мою статью. Имя у меня все-таки редкое…

– Кто-то? Кто, если не он сам?

Она проигнорировала вопрос, поставила коробку на пол и водрузила сверху еще две.

– Так или иначе, теперь я знаю, что он живет на Шпикероге. И ехать туда не хочу. Тем более по заданию Флориана.

– А что плохого может случиться, если ты поедешь?

Фрике допила вино и ушла на кухню. Когда Харальд вошел следом, она уже стояла у раковины и мыла бокал.

– Плохого? Да ничего. В смысле… Она замерла с бокалом в одной руке и губкой в другой. – Если ничего не случится – то и хорошо. А вот если мы столкнемся…

– Тогда скажи Флориану, что не можешь взять этот заказ. Твоему парню, между прочим, нужна помощь с упаковкой вещей. – С этими словами он обнял ее сзади. Фрике обмякла в его руках, и напряжение отпустило ее со следующим вдохом. Вдох, выдох – и всё снова в порядке.

– Я уже согласилась. Тема, честно говоря, не самая захватывающая, но ты же знаешь, как бывает с такими заданиями – сначала думаешь, что ловить нечего, а потом…

Харальд подозревал другое: она хочет что-то себе доказать, раз едет на этот остров. Доказать, что не боится встречи с родным отцом.

– Ты не станешь его искать?

– Зачем?

– Он все-таки твой отец.

– Ты не понимаешь, – отрезала она.

Он как раз понимал. Но спорить она явно не собиралась.

– Я бы хотел узнать своего отца, – только и сказал он.

– Да, но твой отец умер, когда ты был маленьким. Это совсем другое. У тебя не было шанса. А мне такого шанса не нужно. Я о нем не просила.

Фрике сердито вытерла бокалы, достала из кармана смартфон и принялась что-то набирать на клавиатуре.

– Что ты делаешь? – раздраженно спросил он.

– Пишу пост.

Он подождал, пока она оторвется от телефона.

– Закончила? – в его голосе против воли прозвучал сарказм.

– Я тебя чем-то обидела?

Он с деланым отчаянием вскинул руки.

– Ты вообще хоть что-нибудь вокруг себя замечаешь?

Фрике закатила глаза и убрала смартфон. Она знала, что Харальду не нравится, когда она отвлекается на соцсети во время общения, – и все равно полезла в телефон именно сейчас, посреди серьезного разговора. Так похоже на нее.

Задумавшись, она завернула бокалы в папиросную бумагу и уложила в коробку. Теперь, когда от ее некогда уютной квартиры почти ничего не осталось, возникало странное ощущение. Последние годы, когда Харальд приезжал в Гамбург, он обычно останавливался у нее. Она закрыла коробку и отнесла ее из кухни в гостиную, чувствуя себя слишком взвинченной, чтобы усидеть на месте. Харальд пошел следом.

– Я просто думаю: раз уж ты берешь этот заказ прямо перед отъездом, может, стоит заодно поискать отца. Остров вроде бы небольшой.

Снова этот взгляд – вполоборота, через плечо. «Много ты понимаешь», – говорил он. Харальд, конечно, ничего не понимал, но сдаваться не собирался.

– Я бы такому шансу только порадовался.

– И поэтому я должна? Потому что ты был бы рад, если бы твой отец не умер так рано?

Он стиснул зубы, чтобы не сорваться на крик. Это была их первая настоящая ссора – во всяком случае, первая, когда ему казалось, что между ними что-то надломилось. Споры у них случались и раньше. Но такого – не было.

– Пожалуй, мне лучше уйти. – Харальд машинально позвенел мелочью в кармане. – Завтра рано вставать, – соврал он.

– И мне тоже. Еще сумку собирать. – Фрике стояла, скрестив руки на груди, рядом со стопками коробок, в которые была упакована вся ее жизнь. Черт возьми, она же хочет начать с ним все заново – и не где-нибудь, а на другом конце света. Если они сейчас разругаются, приедет ли она в понедельник в аэропорт?

Она взяла себя в руки.

– Увидимся в пятницу, – пообещала она. – Это ведь ничего не меняет, правда?

Он подошел, и они обнялись на прощание. Его губы коснулись ее макушки, темно-каштановые волосы защекотали ему лицо.

– Все хорошо, – заверила его Фрике. Она обняла его и прижалась к нему. Примирение вышло тихим – для секса или чего-то большего сейчас было не время. Это подождет. До пятницы. Или до Бостона, когда они въедут в их общую квартиру.

Глава 3

Вторник, полшестого утра. В это время Фрике было, пожалуй, труднее всего просыпаться. Встать в два часа ночи, чтобы успеть на первый рейс в Стамбул? Легко. Проснуться в четыре утра, потому что поезд в Прагу уходит ни свет ни заря? Переживем. Но в полшестого ее организм будто автоматически переключался в режим «дайте мне еще поспать». Поэтому она с трудом выползла из кровати, у которой стояла собранная дорожная сумка. На четыре дня много не нужно – за десятки командировок она это хорошо усвоила. Несколько предметов одежды, косметичка с самым необходимым, книга, проездные документы (они лежали в красной папке, которую Флориан вручил ей вчера) плюс зарядка для смартфона, камера с двумя объективами, тонкий ноутбук с запасным аккумулятором – и готово.

В теории у нее было достаточно времени, чтобы спокойно позавтракать. На практике она выпила чашечку эспрессо – и всё: в холодильнике, кроме тюбика горчицы, ничего не осталось. Любой звук в пустой квартире отдавался громче обычного.

В четверть седьмого она захлопнула за собой дверь и ни капли об этом не пожалела. Сбежала по лестнице, вышла на улицу и направилась к вокзалу.

Паром из Нойхарлингерзиля на Шпикерог отходил в половине одиннадцатого. Автомобиля у Фрике не было – в таком городе, как Гамбург, и жилье-то по карману найти непросто, не говоря уже о парковочном месте, да и по полгода она все равно проводила в разъездах – так что по стране она ездила на автобусах и поездах. Маршрут, который Эмма ей распечатала, был… ну, сложным его, конечно, не назовешь. Он, скорее, напоминал квест: четыре пересадки, остановки в Бремене и Ольденбурге. Ей казалось, что она едет на край света.

Два года назад Фрике писала репортаж о затерянной горной деревушке в Апеннинах. Идиллическое место, но добраться туда непросто – потому, наверное, массовый туризм его и не освоил. Фрике тогда чудесно провела время и вдоволь наелась блюдами местной кухни.

Хорошо бы и Шпикерог оказался таким же забытым туристами местом, как та итальянская деревушка. Ну что там вообще может быть интересного? Если бы остров и правда был таким популярным курортом, как уверяла Эмма, до него было бы проще добраться, разве нет? Как до Зюльта, например, – туда из Гамбурга ходит прямой поезд через дамбу Гинденбурга.

Интересно, а есть ли на Шпикероге свои мамочки, которые закармливают всю семью блюдами местной кухни? Кстати, а что вообще едят в Восточной Фрисландии?

Уже сидя в электричке, она полезла в интернет, чтобы найти ответ на этот вопрос. Много бобовых, бекон, солонина – вот типичная восточнофризская кухня. Фрике поморщилась. Это не совсем то, чем стоит себя баловать.

В документах нашелся листок с адресом жилья, которое забронировала для нее Эмма. На розовом стикере аккуратным бухгалтерским почерком было выведено: «Прости, ничего лучше не нашлось!» Информация на листке тоже была весьма скудной: «Спросить Эббу в островной книжной лавке (ул. Нордерлог). Цена: по договоренности».

Фрике уже потянулась к смартфону, чтобы погуглить книжную лавку, но передумала. Наверняка у них даже сайта нет. Интересно, а интернет на острове вообще есть?

Вместо этого она открыла свою страницу в соцсети и написала:

«Еду на Шпикерог, с последним заданием для “КОМЕТ”. Хотите фоток? Что там обязательно посмотреть? Надеюсь, на острове хотя бы есть вайфай…»

Спустя добрых четыре часа Фрике со вздохом опустилась на мягкую скамью в чреве парома «Шпикерог I». Она поставила сумку между ног и потерла усталые глаза. Ссора с Харальдом не шла из головы, но сколько бы раз она ни брала в руки телефон, чтобы написать ему, столько же раз и убирала обратно.

Первая часть пути прошла на удивление гладко. Она успела на все пересадки и купила в порту билет на остров. Паром уже стоял у причала, и незадолго до отправления пассажиров пустили на борт. К ее удивлению, на трапе толпилась не горстка туристов, а приличная толпа. Похоже, она недооценила популярность Шпикерога.

Мотор загудел, и паром тронулся. Большинство пассажиров вокруг, казалось, этого даже не заметили. Только мальчик лет пяти, стриженный под горшок, в очках с толстыми стеклами, встал на скамейке на колени и уставился в иллюминатор на бетонную стену гавани, которая быстро уплывала вдаль.

Фрике оказалась зажата между старушкой в очках-половинках, которая, беззвучно шевеля губами, считала петли на спицах, и рокером в джинсовой жилетке на голое тело – тот достал из внутреннего кармана потрепанный томик «Зеленых холмов Африки» Хемингуэя и углубился в чтение. Фрике снова взяла в руки смартфон. За эти часы на ее сообщение пришло больше двадцати ответов. Она с удивлением обнаружила, что многие подписчики уже бывали на Шпикероге. «Обязательно дойди до Восточного берега!» – писал один. Другой советовал попробовать сливочный торт в островном кафе. И еще несколько рекомендаций о том, чем стоит заняться. Фрике начала отвечать на комментарии, но связи тут не было. Бабушка рядом снисходительно улыбнулась, когда Фрике тихо выругалась. Она попыталась зайти на сайт «КОМЕТ» – хотела узнать, что творится в мире, – но страница грузилась так медленно, что она разозлилась и сдалась.

Она убрала телефон и огляделась.

Поразительно, сколько народу набилось на паром. Человек сто, не меньше, теснились здесь, в трюме. Сидели группками, оживленно болтали и, похоже, все друг друга знали. Они с острова? Или это отдыхающие? На дворе только конец мая. Неужели в это время года на остров едет столько людей?

Она вдруг осознала, как мало знает о Восточно-Фризских островах. Рука снова потянулась к смартфону, но Фрике тут же вспомнила, что толку от него все равно никакого, и оставила телефон в кармане. Странное ощущение – быть вот так отрезанной от мира. Обычно такое случалось с ней только в совсем уж глухих местах.

– А книжку с собой не взяли? – поинтересовалась старушка, отвлекаясь от вязания.

– Взяла, конечно.

Фрике не читала. Когда тут читать – работа, отношения, квартира, друзья… В конце концов, спать тоже иногда надо! Книгу она с собой брала всегда – по привычке, – но, когда в последний раз дочитала хоть одну до конца, уже и не вспомнить.

– Тогда почитайте, – посоветовала бабушка.

– Даже не знаю… Она, честно говоря, тяжеловата.

Вернее сказать – до смерти скучная. Фрике таскала ее с собой уже несколько месяцев, но дальше сотой страницы так и не продвинулась.

– Вот, возьмите. – Белые кудряшки старушки запрыгали, пока она рылась в потертой коричневой сумке. На свет появился карманный томик – потрепанный, прямо как Хемингуэй у рокера по соседству. Это был любовный роман.

– Не судите по обложке, – сказала бабушка. – Он правда хороший. Я вам его подарю.

– Спасибо, – растерянно проговорила Фрике. Прочитала аннотацию и с трудом удержалась, чтобы не поморщиться.

– Чудесный роман, правда, – с улыбкой протянула бабушка и снова взялась за спицы. – Любви в жизни много не бывает.

Фрике с некоторым сомнением открыла книгу. Рокер по соседству хмыкнул и шмыгнул носом, но глаз не поднял.

Сюжет захватил ее с первого предложения. Вот так, сразу. Просто потому, что в книге явно была хорошая история. И, может быть, именно это ей сейчас и было нужно – остановиться, перевести дух. Погрузиться в выдуманный мир, пока ее собственная жизнь так неожиданно свернула с полосы для обгона в тупик.

Всего четыре дня, сказала она себе. Четыре дня – и обратно в Гамбург, собрать последние вещи и начать с Харальдом новую жизнь.

Флориан был прав: задание ей нравилось.

А потом она больше ни о чем не думала – до самого конца переправы. История леди Джулианны захватила ее целиком.

Когда поездки организовывала Эмма, Фрике могла быть спокойна: все будет продумано до мелочей. И маршруты – именно такие, какие она выбрала бы для себя, – и жилье.

Но на этот раз, похоже, беременность сыграла с Эммой злую шутку: память ее явно подвела. А может, в этой островной глуши просто негде было остановиться.

Фрике стояла перед книжной лавкой. От пристани до центра деревни – минут десять пешком. Заблудиться невозможно: стоило парому причалить, как началось настоящее великое переселение народов. Контейнеры с багажом выгрузили, и пассажиры на удивление организованно разобрали свои чемоданы. Фрике закинула сумку на плечо и неспешно двинулась следом за теми, кто уверенно шагал по единственной улице. У обочины стояло с полдюжины ручных тележек, рядом – вывеска санатория для матерей с детьми; там уже собиралась группа.

Фрике остановилась на минуту. Сфотографировала пристань и тележки. Достала телефон – связи нет. Шпикерог всерьез решил себя отрезать от интернета. Сунув телефон в карман, она пошла дальше.

И вот Фрике подошла к книжной лавке – нарядному угловому дому в самом центре деревни: белые стены, небольшие окна с зелеными рамами, на витринах – книги местных авторов. Прибывшие с парома тем временем разбрелись кто куда. Похоже, каждый знал, куда ему идти.

По обе стороны от зеленой филенчатой двери, распахнутой настежь, стояли вертушки с открытками. Внутри было на удивление многолюдно – покупатели толпились у столов и стеллажей.

Фрике нерешительно вошла. От уличной тишины здесь не осталось и следа. Стрекотала касса, звонкий голос называл сумму, шуршал бумажный пакет, в который укладывали стопку книг. Фрике на секунду прикрыла глаза. Ах, книжный запах! Она почти забыла, как хорошо пахнет в книжных лавках.

– Мойн¹.

Сама не заметив как, Фрике оказалась у кассы. За прилавком стояла невысокая пожилая дама в норвежском свитере, на груди у нее покачивались очки на золотой цепочке. Серебристые волосы острижены совсем коротко. Серые глаза смотрели без враждебности, но Фрике уловила в них легкое нетерпение.

– Добрый день, я ищу Эббу. Насчет комнаты.

– А, вы из прессы.

Ну, как сказать. Пресса? Фрике бы так не выразилась. Флориан бы точно закатил глаза. Пресса! «КОМЕТ» – не провинциальная газетка, а один из ведущих новостных журналов страны. Еще скажет «журналюги» – тогда вообще все ясно. Но Фрике промолчала.

– Да, комната. Сейчас покажу, только… Вы не могли бы отойти?

Фрике растерянно посторонилась. За ней терпеливо ждала женщина с двумя детьми. Она положила на прилавок стопку книг, и продавщица принялась пробивать их на кассе.

– Отличный выбор, – сказала продавщица (это и есть Эбба, решила Фрике) и взяла книгу. Мать натянуто улыбнулась и украдкой огляделась, словно покупала что-то неприличное.

– Моя мама вообще никогда не читает, – сообщил Фрике старший из мальчиков с таким серьезным видом, будто он сделал какое-то важное открытие. Ему было лет девять, и он прижимал к груди первый том «Перси Джексона», который ему только что купили.

– Неправда, – возразил младший. – Она каждый вечер читает, когда мы засыпаем. А потом плачет, потому что книжка грустная.

Эбба кивнула – мол, все ясно. Фрике смущенно отвела взгляд. Она вдруг подумала, какое это интимное дело – покупать книгу. Тут ей вспомнился рокер с парома. Может, он тоскует по Африке? Или просто наслаждается лаконичной хемингуэевской прозой? А вдруг в душе он охотник на крупную дичь, искатель приключений?

У кассы тем временем скопилась очередь, и Фрике отступила в сторону, достав телефон из заднего кармана. Здесь, в деревне, связь, к счастью, была. Слава Богу! Четыре дня без соцсетей, почты и всего остального – это была бы та еще пытка!

Пришло сообщение от Харальда. В одно слово: «Скучаю». Она вздохнула. Не зная, что ответить, отправила смайлик с поцелуем и сердечком.

На ее страничке тоже накопились ответы. Кто-то даже постучался в личку. @winterhuderer написал, что сейчас находится на острове и можно было бы как-нибудь встретиться без обязательств, и поставил подмигивающий смайлик. Фрике усмехнулась и удалила сообщение. Она нетерпеливо постукивала пальцами по сумке – скорей бы Эбба освободилась, тогда можно заселиться и отправиться на поиски Бенгта Герьетса. А главное – побыстрее убраться с этого острова. Желательно не столкнувшись с отцом.

Она набрала сообщение: «На Шпикероге точно не стоит переживать за судьбу книжных магазинов». И отправила его вместе с фотографией очереди у кассы, проследив, чтобы никто не попал в кадр анфас. Потом вышла на улицу. Может, через полчаса народу поубавится.

Она поправила сумку на плече и зашагала к выходу из деревни – в таких небольших деревеньках его найти очень просто: иди в любом направлении и через пять минут окажешься на окраине. Ее тянуло к морю. Далеко ли до него? На пароме это ее не занимало – фарватер был такой тихий и спокойный, что ничего общего с морем, казалось, не имел.

«Хочу увидеть море», – подумала она. Конечно, она его уже видела – и когда ждала на пристани, и когда сидела на пароме, глядя в иллюминатор поверх головы мальчика в очках. Но она знала: здесь, на Северном море, все иначе, чем на Атлантике. Восточно-Фризские острова тянутся вдоль материка, словно нанизанные на нитку жемчужины, и вся мощь волн обрушивается только на северный их берег – там и пляжи. А с южной стороны – солончаковые луга. Спасибо «Википедии», без нее никуда, когда готовишь материал.

Приезжая на море, она всегда первым делом шла к воде. Только потом могла взяться за работу. Вчера ночью, когда не спалось, она полистала форум любителей отдыха в Восточной Фрисландии и выяснила, что от центра деревни до пляжа ведет короткая тропинка. Но сначала надо избавиться от сумки.

«Хочу понять, чем этот остров так очаровывает людей».

А следом, словно постскриптум, пришла другая мысль: она хочет понять, почему море так и не отпустило ее отца. Почему его занесло именно сюда, а не на какой-нибудь другой остров. Почему после стольких десятилетий, проведенных в океане, он наконец бросил здесь якорь.

Старая островная церковь спряталась в тени деревьев – но недостаточно хорошо, чтобы в ней можно было укрыться от чужих глаз. Оле Хансен – или «старина Хансен», как его с любовью называли немногие, кто мог считать себя его друзьями, – с тихим вздохом опустился на свое место на церковной скамье. Сзади слева, у самого выхода. Здесь ему всегда было спокойнее всего, и здесь ему все эти годы оставляли место, даже когда он колесил по белу свету. Он был как бы с краю деревенской общины, но не терял связи с семьями, которые заправляли на острове всеми делами.

Пенсия выбросила старого капитана на сушу. Больше никаких дальних плаваний, никакого соленого бриза. Никакого пота, стекающего на затылке, когда всматриваешься в порты, изнывающие под тропическим зноем. Теперь, когда он шел к пляжу, ему казалось, что на дюну он взбирается полдня. Семьи отдыхающих, обгонявшие его по пути туда, уже возвращались назад, когда он наконец добрался до гребня и устремил взгляд на море. Вдалеке проплывали громадные посудины – контейнеровозы, вроде того, каким он сам еще недавно командовал. Песколюб шелестел на ветру, а он смотрел на чаек, взлетавших с песчаной отмели, намытой чуть поодаль от берега: там они в изобилии находили крабов и моллюсков.

Теперь он и сам сел на мель. После сорока с лишним лет в открытом море и в портах всего мира он сошел на сушу в последний раз. Тело слабело с каждым днем. Даже поход к врачу превратился для него в испытание на целый день: после каждого визита он чувствовал себя еще более разбитым, и его слегка потряхивало от дурных новостей, которые множились одна за другой.

– Легкие у тебя не вечные, – предостерегал доктор Тоссенс, когда Оле закуривал трубку прямо в кабинете. Тот давно перестал напоминать ему, что в его клинике курение запрещено. – Тебе мало, что чуть не пришлось ногу ампутировать?

Нет, не мало. Как и всех остальных дурных вестей – ведь что такое легкие курильщика по сравнению с тем, что разъедало его изнутри.

– На старости лет диету мне, поди, уже можно не соблюдать.

– Да уж, пожалуй, можно.

– Тогда разреши мне курить, доктор. Меры я все равно не знаю – такие уж мы, старые упрямцы. Скорее от гордости задохнемся, чем от невыкуренной трубки.

Доктор Тоссенс отнесся к этому с юмором – как, впрочем, и всегда. Выписал капитану что-то от боли и велел обращаться, если понадобится еще что-нибудь. На прощание они пожали друг другу руки – так, словно оба понимали, что этих рукопожатий в этой жизни осталось немного.

На обратной дороге он совсем выдохся, хотя до дома было уже рукой подать. Поэтому он свернул к церкви – на улице опять стало слишком жарко. Первый по-настоящему теплый день в начале лета, а за ним придут и другие. Доживет ли он до них – неизвестно. Дотянет ли до осени, когда над островом понесутся штормы. Когда он снова почувствует себя в своей стихии – ведь шторм куда больше соответствовал его натуре, чем яркое солнце.

«Грустно, конечно», – думал он устало. А ведь жизнь обошлась с ним не так уж плохо. Да, кое-что можно было сделать иначе. Больше заботиться о близких, например. Но об этом, наверное, под конец жалеет каждый – что недостаточно был рядом с другими. По крайней мере, он ни разу не слышал, чтобы умирающий сетовал на то, как тяжело ему далась семья и как хорошо, что после смерти с этими людьми будет наконец покончено.

Он оглядел прохладный алтарный зал, где каждую неделю собиралась община… Может, стоит хоть раз сходить на службу? Не потому, что с Иисусом у него были какие-то особые отношения. Тот ему теперь уже ничем не поможет. Но в открытом море, в самый жестокий шторм, его матросы выкрикивали молитвы в небо, и это почему-то приносило утешение. Сам он был человеком дела. Не молился – вкалывал, чтобы провести судно сквозь непогоду и добраться до следующего порта. Но есть ли утешение для того, кто стар и одинок и ждет на острове, пока его жизнь подойдет к концу?

Дверь за спиной тихо скрипнула, и он прислушался к шагам в проходе. Мимо прошла молодая женщина – мельком глянула в его сторону, что-то пробормотала и направилась вперед, туда, где обычно сидел бургомистр с женой и двумя взрослыми детьми. Она прошла вдоль скамьи и заняла место. В руках у нее был смартфон; она подняла его и сфотографировала алтарный образ – Иисус на Тайной вечере, за мгновение до того, как преломить хлеб. Оле находил эту картину приторной до безобразия, но такое вслух не говорят.

Женщина показалась ему знакомой. То, как она склоняла голову, кудрявые темно-каштановые волосы, собранные в узел на затылке. Когда она проходила мимо, он разглядел ее лицо – ясные светлые глаза, тонкий нос, чуть полные губы.

Больше полувека назад у Оле был брат, который выглядел точно так же. Он не унаследовал ни светлых волос, ни темно-синих глаз, какими славилась их семья, – у самого Оле они давно выцвели до блеклой голубизны и с возрастом начали мутнеть. И фамильный нос картошкой тоже обошел Руперта стороной. Он был красивым парнем – с яркими, как вишня, губами и острым языком.

К сожалению, он любил быстрые автомобили; они-то его и погубили: когда ему было восемнадцать, он не справился с управлением и врезался в дерево, отчего и погиб.

Странно. Оле не вспоминал о Руперте уже много лет.

Молодая женщина набирала что-то в смартфоне. Он хотел было сказать ей, как непочтительно пользоваться телефоном в церкви… А, ладно. Пусть. Никому от этого хуже не будет, да и сам он, если честно, не видел в этом ничего дурного.

Но ее сходство с Рупертом не давало ему покоя. Может, дело было еще и в блузке с высоким воротом, и в светлых брюках. И то и другое тоже напоминало о Руперте – тот вечно «наряжался». Потому что «дамам» это нравилось.

Чем дольше он думал о Руперте, тем больше воспоминаний поднималось со дна памяти.

Оле встряхнулся. Нет, так не годится. Посидит тут еще немного – и впрямь поверит, что перед ним дочь брата. Или, того хуже, внучка.

Он прищурился. Вот что бывает, когда не слушаешь доктора Тоссенса. Тот уже несколько недель твердил ему, что пора съездить на материк к окулисту. Плохое зрение приходит с возрастом, но очки могут помочь, и доктор Тоссенс не желал слушать, что заводить очки на полгода – глупость и пустая трата денег. Оле и так хватало: он видел море вдалеке; для этого его глаза еще годились.

Но сейчас он бы от очков не отказался – в нем зародилось подозрение, которое хотелось бы незаметно проверить. Впрочем, лучше убраться отсюда подобру-поздорову: ему уже мерещатся призраки. Точно мерещатся. Все эти мысли о семье – от них голова идет кругом.

Оле Хансен почти беззвучно поднялся и вышел из маленькой островной церкви. Дверь с лязгом захлопнулась за спиной, и на улице он наконец перевел дух. Было такое чувство, будто он ускользнул из ловушки, которую кто-то ему подстроил. Но кто? И зачем?

Скорее всего, просто глупое совпадение. Сходство с Рупертом, мысли о бренности жизни, сожаление о том, что так мало времени уделял семье, – тут разглядишь в молодой незнакомке собственную дочь, которую не видел больше тридцати лет. Разве нет?

Она узнала его сразу.

Или это желание поскорее покончить с неизбежной, как ей казалось, встречей с отцом сыграло с ней злую шутку?

Фрике сидела на церковной скамье. Она сфотографировала алтарный образ – приторного до ужаса Иисуса на Тайной вечере – и строчила об этом запись в блоге. Потом сжала телефон в руках и прислушалась. Скрип скамьи, затем шаркающие, еле слышные шаги.

Он уходил.

Она почувствовала облегчение. А вдруг тот мужчина, сидевший на церковной скамье, и правда был ее отец? Она на острове меньше получаса, а уже столкнулась с человеком, по которому ни разу в жизни не скучала.

Наверное, она бы его не узнала, если бы накануне вечером не говорила с Харальдом об отце. Ночью она не могла заснуть. Ее донимали мысли о том разговоре – и взгляд Флориана, когда он сказал: «Шпикерог. Ты когда-нибудь там была?»

Ожидал ли он, что она станет сопротивляться? Вряд ли. Флориан был не из таких; он всегда считал, что поступает наилучшим образом. И чаще всего так оно и было: он умел думать и взвешивать. Но тут Фрике впервые засомневалась. Тащить ее к «счастью» силой – это было на него непохоже. Он вмешался. Зачем?

И все же она приехала. Думала, остров достаточно велик, чтобы вместить и ее, и отца.

Выглядел тот скверно. Осунувшийся, бледный. То немногое, что она уловила краем глаза, говорило об усталости, болезни, изнеможении. Он словно чего-то ждал – и явно не того, что жизнь пойдет дальше. Его шаги – это шаги старика, который знает, что дни его сочтены.

Ей подумалось: появись она здесь на несколько месяцев позже – и, возможно, застала бы на острове уже не отца, а лишь воспоминания о нем в рассказах тех, кто его знал. Странная мысль. Она машинально разблокировала телефон – страница блога еще была открыта, – и пальцы забегали по экрану быстрее, чем она успевала думать: «Как сохранить память о человеке, кроме как в рассказах тех, кто его знал?» Потом она удалила запись, захлопнула чехол и встала.

Она вышла из церкви. Снаружи ее встретил прохладный ветер – и отец. Он стоял под каштаном, опершись рукой о ствол; оба – и человек, и дерево – кривые, узловатые.

– Ты Фрике. – Голос у него был хриплый.

– А ты Оле. – Убежать она не могла. И, как ни странно, больше не хотела – теперь, когда он заговорил с ней.

Он кивнул – так, словно подтвердилась догадка, не более. А потом оттолкнулся от ствола, будто ему нужен был разгон, и зашагал прочь от церковного двора. Чуть скованный в бедрах, очень уставший. У калитки он остановился, согнулся и закашлялся – так, что у нее сердце сжалось.

Она смотрела ему вслед и не знала, что делать. И нужно ли вообще что-то делать.

В конце концов она пожала плечами и пошла обратно к книжной лавке, но эта встреча все не выходила из головы. Ответ на свой вопрос она уже нашла.

Память о человеке сохраняется. Так или иначе.

Этот момент она не забудет никогда – такой короткий и такой нелепый. Тридцать лет разлуки, и все свелось к короткому кивку. Ты?.. Да. Они узнали друг друга, и больше им, похоже, нечего было сказать.

Хорошо это или плохо – Фрике пока не знала.

Глава 4

Когда она вернулась в книжную лавку, эмоции уже стихли. Эбба балансировала на стремянке, доставая стопку книг с верхней полки за кассой. Спустившись, она положила книги на прилавок и вытерла руки о штаны, прежде чем пожать руку Фрике.

– А, вот и вы. Простите, что не смогла вам уделить время раньше: было столько народу.

– Это же хорошо, когда дела идут, – сказала Фрике.

– Ой, это еще что. Вот дождитесь высокого сезона – тогда тут начнется настоящая карусель. Дайте мне минутку, я только мужу скажу.

Она скрылась за занавеской из пластиковых полосок, которая смотрелась здесь несколько неуместно. Пока Эббы не было, Фрике огляделась. Магазинчик ей нравился. Только теперь, когда посетители разошлись, она заметила милые детали обстановки.

На прилавке стояла фигурка книжного ворчуна, рядом – вазочка с фруктовыми леденцами. Фрике взяла один и отправилась бродить вдоль полок. В центре зала возвышалась невысокая круглая витрина, на которой стопками были разложены романы и детективы. Тут были выставлены открытки, маленький уголок с сувенирами, на одной из полок – краеведческая литература, сборники рецептов восточнофризской кухни (она даже заглядывать не стала – бобы да бекон, чего от них еще ждать), шпикерогские легенды, детективы. Книги, книги, книги.

Откуда-то из подсобки доносился голос Эббы. Покупателей сейчас не было. Фрике на мгновение прикрыла глаза, чтобы лучше почувствовать атмосферу.

В книжных лавках всегда было что-то волшебное. В детстве Фрике каждую среду ходила в них с бабушкой. Эльфрида была чудесной, безупречно ухоженной пожилой дамой, которая гордилась собственной образованностью и собиралась привить ее и внучке. По средам врачи после обеда не принимали, и бабушка не могла, как обычно, сидеть в гамбургских поликлиниках со своими хворями и толстой книгой в сумке («Эти журнальчики со сплетнями не для меня, деточка, – у парикмахера по пятницам мне их и так хватает с лихвой!»), поэтому она забирала Фрике из школы. После обеда в ресторане «Ратсвайнкеллер» в ратуше они отправлялись в книжный. За эти годы Фрике узнала все книжные магазины ганзейского города – бабушка была завсегдатаем везде: и в крошечных лавочках, и в огромных книжных универмагах, и в прокуренных леворадикальных забегаловках. И везде она покупала книги целыми стопками. Каждую среду полотняная сумка наполнялась произведениями, которые она читала всю следующую неделю («Пластиковые пакеты – для лентяев, а мы не такие!»). Фрике ничуть не огорчало, что при выборе книг ее мнения не спрашивали. Бабушка и без того знала, что нужно читать девочке. Началось все с Пеппи Длинныйчулок, с Бюллербю и «Летучего корабля», потом пришел черед «Маленького домика в прериях» Лоры Инглз, античных мифов в пересказе Густава Шваба, «Энн из Зеленых Крыш» и многого другого. В четырнадцать она проглотила «Унесенных ветром», а к шестнадцати прочла всю мировую литературу вдоль и поперек. Книжные полки в небольшом родительском доме прогибались под тяжестью томов, которые бабушка дарила ей каждую неделю.

Когда Фрике исполнилось семнадцать, бабушка Эльфрида умерла – и еженедельным походам по книжным пришел конец. Но с тех пор всякий раз, переступая порог подобного магазина, Фрике вспоминала те бесчисленные вечера с ней. И то, как скучает по бабушке, которая за обедом в «Ратсвайнкеллере» смотрела на нее поверх очков без оправы строгим взглядом и спрашивала, чему она научилась из прочитанного за неделю. Всегда – с лукавой искоркой в глазах, но на этом ритуале она настаивала неизменно: важно было не только читать, но и обсуждать прочитанное.

Задумавшись, Фрике подошла к соседнему стеллажу, наугад вытянула какую-то книгу и раскрыла ее – в носу защекотало, как всегда бывало, когда она вот-вот готова была расплакаться.

Она скучала по бабушке. По времени, проведенному вместе с ней в книжных, по разговорам, по смеху, по близости. И по самим книгам тоже – с тех пор как она съехала от родителей, ее библиотека все таяла и таяла. Гамбург – город дорогой, и в итоге у нее остался всего один книжный стеллаж. Ничтожно мало, чтобы вместить все сокровища, собранные в юности. Часть она раздала, но большинство книг по-прежнему хранились в родительском доме – в коробках на чердаке.

– Вот и я. – Эбба вышла из-за пластиковой занавески, а следом – пожилой мужчина в коричневой вязаной кофте, с жиденькими, редкими волосами и старомодными очками в роговой оправе на носу. Он окинул Фрике взглядом и буркнул: «Мойн». Она ответила тем же.

– Пойдемте, покажу вам комнату.

Фрике поставила книгу на место и пошла за Эббой. За пластиковой занавеской оказался крошечный коридор с дверью; лестница вела на верхний этаж.

– Здесь наша кухня. – Эбба толкнула дверь. Уютная кухня-столовая была обставлена по-современному, огромные окна выходили в сад. На столе – клетчатая скатерть, в углу диванчик с голубыми подушками. – Отдельной кухни для постояльцев у нас нет, так что можете пользоваться нашей. Если что – обращайтесь. Холодильник для гостей тоже есть. – Она кивнула на громадину в углу. – Но пока что вы у нас единственная гостья. Мы нечасто сдаем комнату.

Фрике задумалась: почему? Эбба с мужем живут в самом центре поселка – сдавай они комнату, могли бы прилично зарабатывать.

– Дело в людях, – обронила Эбба, словно Фрике спросила вслух. – Мы пускаем не всех.

Она пошла вперед, вверх по лестнице. Наверху было две двери – одна вела в квартиру супругов-книготорговцев, другая – в маленькую гостевую квартиру: две комнаты и ванная. Одна комната – спальня, другая…

– Ого, – выдохнула Фрике.

– Надеюсь, вам понравится. Ваша коллега сказала, что вы очень любите читать.

Это была не гостиная. Хотя как посмотреть: если вам по душе отдыхать в окружении книжных шкафов от пола до потолка с трех сторон. Темное дерево стеллажей зрительно уменьшало комнату, хотя на самом деле места здесь хватало с избытком – два дивана и журнальный столик между ними помещались совершенно свободно. Никакого телевизора, отметила Фрике. Возможно, поэтому квартира и пустовала накануне высокого сезона, несмотря на прекрасное расположение.

– Здесь… много книг, – сказала Фрике, входя в комнату. То, что легко могло бы стать второй спальней, было обустроено как библиотека. Немного странно – такая роскошь посреди курортной деревушки, где, по слухам, в сезон все забронировано на год вперед.

– Нравится? Я рада. Позволила себе кое-что для вас отобрать, – Эбба кивнула на стопку на столе. – До пятницы должно хватить, как думаете?

Книг было три, и ни одна не выглядела тоньше пятисот страниц. Фрике приподняла брови.

– Я не отдыхать приехала, – сказала она.

– Тогда точно хватит, – невозмутимо ответила Эбба. – А если не понравятся – берите что угодно с полок. – Она помедлила, словно хотела добавить что-то еще, но покачала головой. – Полотенца и постельное белье в спальне. Если что-то понадобится – вы найдете нас внизу или за стенкой. Мы с Виллемом редко куда отлучаемся. Да и на острове далеко не уйдешь.

– Спасибо. Думаю, я справлюсь.

– Я знаю. – Эбба загадочно улыбнулась – так, будто знала что-то, чего не знала Фрике. – Хорошо, что вы здесь.

Фрике охватило смутное беспокойство. И хотя она понимала, что лучше бы промолчать, не удержалась:

– Почему хорошо?

Она почти ждала, что старуха скажет: «Из-за вашего отца. Вы ему нужны. И письмо в вашу газету, кстати, написала я». Но та лишь ответила:

– Потому что вам здесь самое место. В маленькой островной книжной лавке.

Вот уж чего Фрике никак не ожидала. Она не успела и слова сказать, как Эбба исчезла, и Фрике осталась одна – среди сотен книг, двух диванов и усталости, которую весь день не замечала. Всего два часа дня, а она бы с удовольствием рухнула на диван и проспала до вечера. Или погрузилась бы в одну из книг, которые Эбба ей отложила.

Но вместо этого ей предстояло разыскать птицеведа, о котором она не знала почти ничего. «Бенгт Герьетс, аналоговый орнитолог…» Она покачала головой. Нет, над заголовком надо еще поработать.

Последний тоскливый взгляд на книги – ну до чего же манят! – и она закрыла за собой дверь. Спускаясь по лестнице, нащупала в кармане телефон. Пора было заняться делом.

Она услышала море раньше, чем увидела его. Мягкий шум волн стал фоном для ее мыслей. К морю – вот все, о чем она сейчас думала, – а потом искать орнитолога. Как бы ей ни хотелось поскорее разделаться с заданием, она не желала отказываться от давно расставленных ею приоритетов.

Дорога к пляжу в этот час оказалась на удивление оживленной, и Фрике в который раз задумалась: что такого в этом острове, почему столько отдыхающих приезжают сюда еще до начала сезона? Она шла по плавно поднимавшейся тропе к гребню дюны и обогнала небольшое семейство – отец, мать, двое малышей в тележке. Фрике улыбнулась: эти четверо являли собой такую идиллическую картинку, что хотелось разреветься. Улыбка была ее защитной реакцией – в носу опять защекотало. Надо с этим завязывать. Семейный курорт или нет – не ради семьи она сюда приехала.

И как будто мало ей было, в этот самый момент – когда она почти добралась до гребня дюны, – зазвонил телефон. Она выудила его из кармана и взглянула на экран.

– Черт, мама, – обреченно пробормотала она.

Материнское чутье Уте Вальгрен работало безотказно – оно неизменно подсказывало ей самый неподходящий момент для звонка.

– Доченька, ты где пропадаешь? – так она поприветствовала свою единственную дочь.

– Я… а что? – Фрике обернулась. Семейство уже обогнало ее и скрылось за дюнами. Там, куда и ее тянуло. Там, где шептало море.

– У тебя так шумно.

– А, это. Ветер, мама. Просто ветер.

– Какой еще ветер?

Фрике закатила глаза. Можно подумать, мать – не гамбуржка, которая прекрасно знает, что такое ветер.

– Я не в Гамбурге.

– Я в курсе. У нас тут на диване сидит совершенно убитый Харальд. Говорит, ты на Шпикероге. И больше мне знать не нужно. Поэтому говорю тебе прямо, что бы там Харальд себе ни думал: брось это, Фрике.

– Мама? – На секунду ей показалось, что связь оборвалась, но тут снова раздался голос матери – настойчивый, многословный, совсем не такой, к какому Фрике привыкла.

– Возвращайся домой, Фрике. Если тебе в квартире тошно – приезжай домой: твоя комната всегда ждет тебя.

Мансарда, забитая ее книгами. Сегодня она вспоминает о ней уже не в первый раз.

– Мама, у меня тут дела.

– Ты ищешь отца.

– Нет! – Фрике зашагала дальше, к морю. Плавный подъем был ей на пользу – сегодня она слишком много сидела и мало двигалась. Шаг ускорялся, и не только потому, что ей не терпелось увидеть море. Но пока телефон был прижат к уху, от маминого голоса было не скрыться.

– Ты ищешь отца, да? Чтобы потом самой исчезнуть – как он когда-то? Я до сих пор молчала, Фрике. Но теперь ты взрослая, и то, что его страсть к странствиям у тебя в крови, я поняла, еще когда ты устроилась на работу в газету. Но, пожалуйста, оставь его в покое. Не поступай так.

– Мама, я не понимаю, из-за чего весь сыр-бор.

Мать тяжело выдохнула.

– Так ты его не ищешь?

– Нет. – Фрике добралась до гребня дюны; деревянный настил под ногами тихонько скрипнул. Ветер усилился, трепал ее кудри. Она увидела море, бескрайний пляж, белые гребни волн, ощутила на губах соль и бесконечность… – Мама?

– Да, родная, – голос матери смягчился, и Фрике решила не говорить, что уже видела отца и даже перебросилась с ним парой слов. Вполне по-взрослому, как и полагается.

– Я сейчас смотрю на море. Мы можем поговорить позже?

– Да, родная. Конечно. Любуйся морем.

Фрике нажала «Отбой» и убрала смартфон в карман. Хотя обычно первым делом фотографировала красивый вид, а потом уже наслаждалась им. Но этот вид – необъятный, такого не ожидаешь от маленького острова – распахнул что-то у нее в груди. Она знала, о чем думает мать, и ей это не нравилось.

Я не такая, как отец.

Да и не отец он мне. Отцом всегда был Мартин.

Она стояла и смотрела, просто ждала, пока уляжется стук в груди. Он не унимался. Море и она – за годы странствий между ними сложилась настоящая дружба; куда бы она ни приезжала, первым делом здоровалась с ним – на черных вулканических пляжах Лансароте, на скалистых обрывах Корнуолла, среди гренландских айсбергов, в болотах Миссисипи. Она гамбургская девчонка – и привыкла, что море у порога дома, а порт где-то на горизонте. Но это? Море, которое встретило ее здесь, было ее морем.

И она вдруг поняла, почему отец оказался именно здесь. Поняла – и ощутила единственное желание: поделиться этим знанием с ним.

Если людей не ненавидишь, а относишься к ним с холодным безразличием, жизнь становится вполне сносной. Тогда Бенгт Герьетс мог убеждать себя, что и он этим людям, которые ему глубоко безразличны, тоже до лампочки.

Он сидел на ступеньках отреставрированного строительного вагончика, служившего ему летним жильем здесь, у старого причала. Когда-то сюда швартовались паромы с материка, с середины девятнадцатого века доставлявшие на остров все больше отдыхающих. Но туризм рос, и в начале восьмидесятых открыли новый порт, а старый забросили – он зарос песком и был разобран. Теперь от него почти ничего не осталось: лишь несколько деревянных свай торчали ровной линией в ваттах², дважды в день обнажаемые приливом и отливом.

Бенгт смотрел на маленькую фигурку, бегущую напрямик через солончаковые луга. Через заповедник. Прямо по местам гнездования. С начала апреля и до конца июля вход в эту часть острова строго запрещен, чтобы не тревожить птиц, гнездящихся прямо на земле. И вот какая-то туристка – а то и вовсе залетная гостья – топает напролом, и даже не по тропе, которой он сам ходил, когда выбирался в деревню за продуктами или выбросить мусор.

Он фыркнул. Настроение и без того было паршивое. Люди считали, что он вечно такой – угрюмый бука, но это, разумеется, неправда. Люди его совершенно не знали и лучше бы помалкивали, раз ничего не понимают.

Он прищурился и отхлебнул кофе. Ну по крайней мере вот эту спешащую дамочку – в ее чистеньких походных ботинках и укороченных брючках, в светло-голубой блузочке, с кожаной сумкой через плечо, с ее развевающимися на ветру темно-каштановыми кудрями – уж эту он сейчас отчитает. Еще не хватало, чтобы она топала и дальше прямиком в ватты – люди нынче понятия не имеют, на что способно море. Они утратили связь с природой, потому что вечно… Что это у нее в руке, смартфон?

Женщина вытянула руку вверх, повернулась вокруг своей оси, не отрывая глаз от экрана. И при этом опасно приблизилась к гнездовьям его пестроносых крачек. Черт возьми, если она спугнет птиц – последствия для популяции могут быть катастрофическими. Бенгт поднялся и поставил кружку на ступеньку. Он уже собрался идти к ней, но тут она заметила его сама – и на лице ее отразилось явное облегчение. Она направилась к нему.

Ну отлично. Может, она его и искала? Он с трудом мог представить, зачем такой расфуфыренной штучке из большого города – а по ней было видно, что она из города, – понадобился он.

Она шла прямиком к вагончику и махала рукой.

– Здравствуйте! – крикнула она. – Вы Бенгт Герьетс?

А кто же еще? Раз уж она его искала, то наверняка знала, что он живет где-то здесь, на отшибе, – а много ли на острове одиноких орнитологов, живущих в строительных вагончиках? Вот именно, один. Он. Островитяне – народ своеобразный, одиночек среди них хватает, но все равно все жмутся друг к другу в деревне, как цыплята под крылом наседки.

– Мойн! – крикнул он, когда она подошла ближе. Она перепрыгнула через пересохший проток и оказалась на его лужайке. Бенгт остановился:

– Здесь ходить нельзя.

Она тут же замерла и обернулась.

– Где именно?

Он указал на путь, которым она пришла.

– Через солончаки. Там гнездятся мои птицы.

– Ой, простите. – Она выглядела искренне смущенной, и это Бенгт оценил. Вблизи она уже не казалась такой расфуфыренной. По крайней мере, на лице ни грамма штукатурки – это ему нравилось, он предпочитал естественную красоту. И темные кудри, обрамлявшие ее лицо, тоже чем-то ему приглянулись.

– Так вы Бенгт Герьетс?

– Ага, он самый.

Она с облегчением выдохнула.

– Я вас искала.

Бенгт кивнул.

– Ну вот и нашли.

Они молча стояли друг напротив друга, и он воспользовался паузой, чтобы рассмотреть ее получше. Пожалуй, не такая уж городская цаца, подумал он: походные ботинки явно повидали немало дорог. Сумка-мессенджер довольно потертая, а смартфон в руке – в чехле-книжке, тоже далеко не новом.

Бережливая. Или просто бережно относится к вещам. Во всяком случае, с вещами она обращается аккуратнее, чем с заповедником.

– Ну? – спросил он, потому что ее молчание начало его раздражать. Она переминалась с ноги на ногу. – Что вам от меня нужно?

Только тут она подошла ближе и протянула руку. Он ее не пожал. Она отдернула руку и смущенно откашлялась.

– Фрике Вальгрен. Работаю в «КОМЕТ». Вас предупреждали? Мы хотим написать о вас материал.

– Нет, впервые слышу.

«КОМЕТ»? Это ведь тот дурацкий глянцевый гамбургский еженедельник с кучей репортажей и прочего? Валяется в приемной каждой клиники и в каждой парикмахерской. Сам он редко бывал и там и там – разве что зимой, когда жил у тетушки в Виттмунде. Тогда он каждую пятницу возил ее к парикмахеру, а в будни иногда к врачу, чтобы тот осмотрел ее больное бедро, – так она экономила на такси. У него было свободное время, и он охотно его уделял тете.

Однажды он даже прочел в этом журнале статью, которая ему понравилась, – книгу забыл в машине и надеялся, что ждать придется недолго. Она была про отшельника из Бранденбурга, который хотел жить полностью автономно. Идея ему понравилась – он и сам жил примерно так же. Обходился малым и старался не производить лишнего мусора. Все, что здесь накапливалось, приходилось тащить в деревню самому, а оттуда мусор паромом везли на материк. Жизнь на острове научила его разбираться в таких вещах.

Она нахмурилась, и это… ну, нет, это не выглядело мило – женщины не любят, когда их находят милыми. По крайней мере, те женщины, которые интересовали Бенгта. И сейчас он надеялся, что ей это тоже не по душе, – тогда она ему понравится, потому что окажется не из таких. Он мотнул головой, запутавшись в собственных мыслях. А может, дело было в том, как она на него смотрела – слегка склонив голову, прищурившись от солнца, которое светило весь день. Лето в этом году пришло на остров рано.

– Вы не получили письма?

– Мне редко что-то приходит.

– А, понятно. Тогда… хм.

Интересно, не решит ли она, что он к ней подкатывает, если предложит кофе? Или подумает, что статья у нее уже в кармане – ну или «стори», как это теперь называют?

К сожалению, он порядком отвык от женщин. Да что там от женщин – от людей вообще. За эти годы на острове он, похоже, совсем разучился общаться. А тетя Метте не больно-то годилась для того, чтобы оттачивать на ней то, что нынче модно называть «социальными навыками».

Он, конечно, жил без современных средств коммуникации, но это не значит, что современность обходила его стороной. Спасибо приемным в поликлиниках.

Она сделала еще пару шагов к нему.

– Как я уже сказала, мы хотим сделать материал. О человеке, который живет здесь, вдали от цивилизации, со своими песчаными крачками, и прекрасно обходится без благ современного мира. Читателям такое интересно.

Он фыркнул, шмыгнул носом и вытащил из заднего кармана платок.

– Ага, интересно им.

Она снова замолчала. Он смотрел вдаль – словно там, на горизонте, были ответы на его вопросы. Наконец решился.

– Раз уж вы здесь – могу угостить кофе, – сказал он.

Она улыбнулась.

Что ж, неплохая улыбка. Он бы не прочь увидеть ее еще раз.

Но сначала – кофе. А там… посмотрим. Одно он знал точно: никаких «стори» о себе он ей писать не позволит.

«Ой-ой, – подумала Фрике. – Ой-ой-ой».

Все шло совсем не по плану.

Ладно, давай по порядку. Что лучше всего помогает в кризисных ситуациях? Правильно. Список. Перечень того, что сейчас идет наперекосяк. Так картина станет яснее, и можно будет решить, что делать дальше.

Во-первых, у мистера Аналогового Орнитолога, судя по всему, не было почтового ящика, который местный почтальон регулярно забивал бы счетами и корреспонденцией, – а значит, он еще не получил письма из редакции «КОМЕТ», где сообщалось о ее приезде. Скверно.

Во-вторых, она разозлила его не только своим появлением, но и тем, что протопала напрямик через солончаковые луга, где гнездились «его» птицы. Табличку, предупреждавшую о заповедной зоне, она, конечно, заметила – но к тому моменту уже увидела выкрашенный в красный цвет вагончик в нескольких сотнях метров впереди и его самого, сидящего на ступеньках.

В-третьих, черт! Вопреки ее ожиданиям, Бенгт оказался широкоплечим мужчиной, с густыми светлыми волосами и рыжеватой окладистой бородой, а еще – судя по белой футболке, которую он носил с джинсами и высокими ботинками, – с восхитительно рельефными бицепсами. Уже, казалось бы, перебор, но у него вдобавок были серые глаза – из тех, мимо которых Фрике пройти не могла. С поволокой. Чуть загадочные.

В-четвертых, он варил божественный кофе.

Правда, чтобы узнать это, пришлось прождать целую вечность: услышав ее согласие выпить кофе, он скрылся в вагончике и начал там копошиться. Фрике подошла к двери и увидела, что он стоит у буфетной стойки, служившей ему кухней. Зерна он молол вручную, на старой кофемолке – увидев ее, разбойник Хотценплотц пришел бы в восторг, вот только кофемолка Бенгта Герьетса не наигрывала «Alles neu macht der Mai»³. Фрике устроилась на ступеньках и пыталась листать ленту соцсети (тщетно – интернета нет!). Через некоторое время она почувствовала чарующий кофейный аромат, который тянулся наружу из вагончика и смешивался с пряным, чуть затхлым запахом ватт, обнажившихся во время отлива.

Прошло минут пятнадцать, прежде чем вода в кастрюльке на походной плитке начала закипать. Бенгт засыпал кофе во френч-пресс, залил водой и замер в ожидании. Фрике терпеливо ждала вместе с ним – ей показалось, что прошла целая вечность. Наконец он опустил поршень и разлил кофе по двум кружкам. Напиток был черным, словно деготь, что слегка ее насторожило. Но тут он сунул ей в руки эмалированную кружку и коротко бросил:

– Молока и сахара нет.

Первые его слова почти за двадцать минут. Фрике осторожно отхлебнула. Она была готова к чему угодно – только не к тому, что этот кофе окажется невероятно вкусным. Такого она точно еще никогда не пила.

В-пятых, взгляд, которым он ее одарил, когда она сфотографировала кружку на смартфон, выражал что-то среднее между недоумением и желанием убить. Она смущенно убрала телефон, даже не пытаясь написать пост. Это, видимо, подождет до тех пор, пока она отсюда не выберется.

– Ну что ж… – сказала она. – Рассказывайте.

Снова этот взгляд.

– Подготовились вы, прямо скажем, неважно.

– Почему? – спросила Фрике.

– Здесь обитают пестроносые крачки, а не песчаные, – пробормотал он. – И вы только что протопали так близко от гнезд, что я удивлюсь, если там еще остались гнездящиеся пары.

– Ой, – она смущенно уставилась на свои руки.

В-шестых, все шло из рук вон плохо. Она бы с удовольствием зарылась в песок и там осталась.

– Кофе очень вкусный.

Он что-то пробурчал в ответ – она не разобрала.

– Вы тут круглый год живете?

– Это для вашей статьи или вы из личного интереса спрашиваете?

Вот тут Фрике начала понемногу закипать. Он вообще кем себя возомнил? Ладно, она допустила ошибку – если верить ему, даже две: протопала мимо его драгоценных птиц и вообще посмела тут появиться, что, судя по его кислой физиономии, граничило с оскорблением величества. А она всего лишь хотела что-то о нем узнать, познакомиться, она честно пыталась завязать с ним нормальный, цивилизованный разговор. А он вел себя как… ну да, как аналоговый орнитолог. Именно то, чего она и ожидала, когда Флориан подкинул ей эту работу. Хорошие деньги, говорите? Пф-ф-ф. Эти деньги ей придется отрабатывать пóтом и кровью. Он что, думает, она сюда ради удовольствия приперлась? Да какое тут удовольствие. Лучше всего щелкнуть три снимка на смартфон, который он так презирает, – вагончик, ватты без людей, орнитолог (кофе она уже сфотографировала) – потом наскоро сляпать четыре страницы текста, напичкать их общими местами и клише – никто ведь не заметит – и в субботу отправить Флориану. А если она еще и угодит читателям – вообще супер. Не заслужил он лучшего. И этот Бенгт Герьетс тоже. Он ведь в жизни не узнает, что она всю историю про него придумала.

Она так распалилась в своих мыслях, что прослушала то, что он сказал дальше.

– Что, простите?

– Я спросил, хотите ли вы еще кофе. – Он кивнул на ее кружку – та уже опустела.

– А, да, если еще остался. – Ждать еще двадцать минут ради второй чашки она точно не собиралась.

Фрике глубоко вздохнула. Она сама себя не узнавала. С чего вдруг столько эмоций, столько несправедливости?

«Ладно, начнем сначала, – подумала она. – Он же ничего о тебе не знает – с какой стати ему отвечать на твои вопросы?»

Он разлил остатки из френч-пресса по обеим кружкам и приподнял свою – словно в немом приветствии.

– Вы не против, – спросила Фрике, – если я напишу о вас статью?

Бенгт Герьетс пожал плечами.

– А я могу этому помешать?

Конечно, мог. Но она лишь улыбнулась – как ей хотелось думать, обезоруживающе, хотя на самом деле улыбка больше напоминала гримасу, – и сказала:

– Если хотите, чтобы я ушла, – уйду. И обещаю на этот раз слушаться ваших указаний и не топать напрямик через луг.

– Хм, – произнес он. – А подумать можно?

– Я на острове только до пятницы.

Он помолчал. Потом, видимо, принял решение – встал со ступенек вагончика и выплеснул остатки кофе.

– Ну что ж, – сказал он. – Для начала я провожу вас до деревни. А насчет остального – поговорим завтра, хорошо?

– Да, хорошо. – Она почувствовала облегчение от того, что он ее не прогнал. Хотя с чего бы? Ведь если бы орнитолог наотрез отказался с ней работать, она была бы свободна от этого задания.

– Идемте? – Он двинулся вперед, и она поспешила за ним. Теперь она заметила узкую тропку, петлявшую через солончаковые луга. Раньше она ее не увидела. И как только могла проглядеть?

Бенгт Герьетс проводил ее до дороги, которая вела от Западного берега между дюнами обратно к деревне. Вдалеке уже поблескивали крыши домов. Он обернулся к ней, глубоко засунув руки в карманы.

– Ну, – сказал он, – тогда до завтра.

– До завтра. Спасибо за… понимание.

Он едва заметно дернул плечами, развернулся и зашагал обратно – к своему вагончику, своим птицам, своей жизни.

У нее накопилось столько вопросов. И она понимала, что ответы получит в лучшем случае завтра. «Ничего страшного, – убеждала она себя. – Не каждое задание идет по плану».

И лишь глядя ему вслед – как он шагает к вагончику, ссутулив плечи, – она вдруг осознала, что они ни о чем не договорились. Ни о времени, ни о месте встречи.

Откуда ей знать, когда они увидятся?

Впрочем, как выяснилось, по этому поводу ей не стоило беспокоиться.

Глава 5

Когда Виллем в тот вечер вернулся из магазина, на кухонном столе лежал рекламный проспект. Он поставил рядом кассовый ящик – внутри тихонько звякнула мелочь – и положил сверху кошелек с купюрами.

– Это что? – спросил Виллем, и она по голосу поняла, что он нахмурился, – даже оборачиваться не надо. Она продолжала помешивать щавелевый суп со сливками, хотя мешать там было нечего.

– Проспект, – коротко ответила она.

– Вижу, – он принюхался, и она обернулась.

«Тридцать четыре года вместе, – подумала она. – Немалый срок». И она ни разу не пожалела, что выбрала Виллема и жизнь на острове. Что работала там, куда другие приезжали отдыхать. Что они почти никуда не выбирались – дел и тут хватало. В последние лет десять стало потруднее. Все твердили, что книжная торговля в кризисе, но они этого особо не ощутили: в отпуске люди охотно читают, покупают себе пару книжек в мягкой обложке, а на детские просьбы откликаются щедрее, чем дома. На этом и держался их успех, и Эбба всегда этому радовалась. Многие отдыхающие возвращались из года в год и, как коренные островитяне, хранили верность островной книжной лавке. Кое-кто уже и не брал с собой книги – покупал прямо у Эббы и Виллема.

Она слышала, как Виллем шуршит страницами. Этот проспект она уже несколько месяцев прятала в ящике – ждала подходящего момента, чтобы показать ему эти домá. Риелтор, приславшая ей проспект, была очень любезна. Даже восторженна. Дом, который она отметила розовым стикером, годами висел у нее в базе, и до сих пор им никто не заинтересовался.

Оставалось надеяться, что с тех пор ничего не изменилось. Впрочем, это легко выяснить одним звонком. Но сначала надо убедить Виллема.

Они не раз об этом говорили. Виллему шестьдесят четыре, Эбба на три года моложе. Детей у них нет, родни тоже почти не осталось. Здесь, на Шпикероге, она пустила корни – но не так глубоко, как те, кто родился и вырос на острове. Эбба не чувствовала себя чужой; в конце концов, несколько лет назад ее даже избрали в общинный совет, и она деятельно участвовала в жизни острова. Но мысль о том, чтобы встретить тут старость, казалась ей странной. Что-то внутри противилось. А вот Ирландия…

– Ты всегда хотела уехать, – услышала она голос Виллема.

Эбба обернулась. Он поднял глаза от проспекта – тот был раскрыт на странице с домом ее мечты.

Скорее домиком. Коттеджем – кажется, так их там называют. На окраине деревушки неподалеку от Корка, близко к побережью, но не у самого моря. Три комнаты, кухня, ванная, никакой роскоши. Зато им там будет хорошо, и места хватит – для них двоих и для книг. А больше ничего и не нужно.

– Я не всегда хотела уехать, – возразила она. – Но ты же знаешь, о чем мы договорились.

Конечно, он знал. Незачем напоминать. Виллем – коренной островитянин, шпикерожец. Родился и вырос здесь, уезжал лишь на несколько лет – учиться. Это он привез сюда Эббу, а она взяла с него слово: они не состарятся на острове. Она боялась встретить старость в месте, где до врачей и прочих благ цивилизации слишком далеко.

– А как же книжная лавка…

Она тихо улыбнулась, доставая из шкафа тарелки и стаканы.

– О ней позаботятся, – сказала она.

Виллем надолго замолчал.

А она тем временем нарезала хлеб, поставила на стол минералку, кастрюлю с супом, хлебницу, тарелки и приборы. Он переводил взгляд с ее хлопочущих рук на проспект, лежавший перед ним, и обратно.

– Журналистка, – добавила она. – Ее зовут Фрике.

– Угу, – отозвался Виллем.

Разумеется, она навела справки о Фрике Вальгрен, когда из редакции «КОМЕТ» пришел запрос, свободны ли апартаменты на несколько дней. Счастливое совпадение – для Эббы это стало очевидно в тот момент, когда молодая женщина появилась на пороге. Слегка растрепанная грива кудрей, ярко сияющие голубые глаза, и что-то в ней показалось Эббе странно знакомым – хотя она не могла понять, что именно.

Но не поэтому она казалась Эббе идеальной кандидатурой.

– У нее это в крови, – сказала она.

– Серьезно? – Виллем поднял глаза. Эбба села напротив, разлила воду по стаканам, налила каждому супа и лишь тогда заговорила:

– Говорю же: в крови. Я сразу почувствовала. Но, по-моему, она сама об этом не знает.

Эбба нахмурилась.

Виллем сомневался.

– Этого мало. Нельзя же вот так взять и предложить ей наш магазин.

«Она сама должна этого захотеть», – подумала Эбба.

– Мы могли бы попросить ее подменить тебя. Скажем, тебе нужно к врачу. На материк.

– Мне не нужно к врачу.

– Тогда сходи в трактир. Или навести старину Хансена – ему нужна компания. Захвати ему хорошую книгу, он там со скуки помирает.

– Старина Хансен и так помирает, – мрачно заметил Виллем.

– Знаю, знаю.

Вот уже почти год старый капитан безвыездно жил на острове и с каждым днем угасал: к морю почти не выходил, все давалось ему с трудом. Необязательно было сидеть в приемной островного врача доктора Тоссенса, чтобы понять: дела у Хансена плохи.

– Ладно, схожу к нему.

– Завтра подберу тебе для него книгу.

Эбба уже знала какую.

После ужина Эбба снова заглянула в магазин. Книги уже спали – так она про себя называла это время, когда гасли огни и все погружалось в ночную темноту. Впрочем, чтобы найти нужную книгу, свет ей был не нужен: она дарила ее так часто, что отыскала бы и с закрытыми глазами.

«Потерянный горизонт» Джеймса Хилтона – история о четырех путешественниках, похищенных в период между мировыми войнами и доставленных в легендарную Шангри-Ла. Там им открывался более высокий уровень сознания, но вместе с ним, как писал рассказчик Конвей, и бесконечная скука. Таков круг жизни: когда он замыкается, остается лишь череда однообразных дней, из которых не хочется вырываться – но которые все равно приходится оставить позади. Бороздил ли ты всю жизнь моря и океаны или стоял за прилавком книжного магазина – все повторяется бесконечно, пока однажды не закончится.

Эбба считала эту книгу лучшим утешением для тех, кто уходит, – куда лучше, чем, скажем, «Сто лет одиночества» Габриэля Гарсиа Маркеса. И пока никто не жаловался на ее выбор, хотя она порой и не знала, успевали ли те, кому она дарила книгу, ее прочесть.

Оле Хансен – крепкий мужик. Несколько недель еще продержится. То, что счет идет уже не на годы, – ни для кого не секрет, хоть островной климат и полезен для его легких.

На Шпикероге живет от силы тысяча человек – маленькая община, где все не просто знают друг друга, а по-настоящему друг за друга переживают. И если бы все зависело от Эббы, эта община скоро пополнилась бы молодой журналисткой по имени Фрике.

У нее это в крови.

Больше Эббе ничего не нужно было говорить. Виллем сразу понял, о чем речь.

У нее это в крови.

Эбба редко говорила прямо, что она имеет в виду под «это», но если бы пришлось – сказала бы: дар. Можно назвать иначе: подарок, наказание, бремя – все отчасти верно. Но прежде всего – дар.

В темноте она оторвала от рулона лист упаковочной бумаги. За эти годы упаковывать подарки стало для нее настолько привычным занятием, что она могла заниматься им вслепую. Двухцветную бумагу – красную и синюю – она сложила наискось с одной стороны, завернула книгу и положила ее так, чтобы сверху оказался красный клин на синем фоне. Загнула бумагу сверху и снизу – по два движения с каждой стороны, – закрепила скотчем, готово. Напоследок свернула кусочек скотча в колечко клейкой стороной наружу и прилепила на подарок шоколадную плитку. Такие плитки они раз в год заказывали на шоколадной фабрике – в обертке с рисунком их маленького книжного магазина. Стоило это целое состояние, но тут Эбба была непреклонна. Читателям нужно что-то давать взамен. Не только книги, но и пищу для души. Виллем больше не спорил. Поначалу еще пытался, но потом понял: книжное дело у нее получается куда лучше, чем у него. Магазин он унаследовал – без всякой охоты, потому что никогда и представить себе не мог, что проведет жизнь за прилавком книжной лавки. Он бы с радостью ее продал, но ни родители, ни Эбба этого не хотели. Стоило ей переступить порог этого магазинчика – и она сразу поняла: ее место здесь, ей не нужны большие города или вечные скитания по свету. А Виллем? Он прислушался к своему сердцу – а оно билось в унисон с ее сердцем. К тому же магазин стал их общим делом, самой основой их жизни на острове. На Шпикероге не так уж много способов заработать на жизнь, а к туризму у него душа не лежала.

Эбба хорошо помнила тот момент, когда ее впервые – словно молнией – пронзила мысль: возможно, она умеет что-то, чего не умеют другие книголюбы. Что делают книжные черви? Советуют друг другу книги – чаще всего свои любимые. Но Эбба советовала людям и то, что ей самой совсем не понравилось, – потому что чувствовала: другому книга может полюбиться больше, чем ей. И вскоре покупатель возвращался и говорил, что книга оказалась именно тем, что нужно, – нет ли у нее еще таких рекомендаций? Так все и началось – в ее первое лето в островном книжном, больше тридцати лет назад.

Был один случай, который она запомнила особенно хорошо. Мария – сейчас она жена бургомистра, а тогда была еще его невестой – попросила что-нибудь ей посоветовать. Эбба, недолго думая, вручила ей «Страдания юного Вертера» Гете. На следующий день Мария вернулась – вся заплаканная, но с улыбкой на лице – и рассказала: эту книгу она прочла как раз вовремя, ведь полгода назад нашли мертвым ее брата, которого она всегда очень любила, но до конца не понимала.

– Самоубийство, – сказала Мария буднично. – Я никогда не понимала, как можно вот так взять и покончить с жизнью. Эта книга помогла мне немного разобраться.

Позже Эбба узнала от Марии, что та разыскала друзей своего брата Фите – и выяснилось: у него была какая-то женщина, которая сделала его несчастным. Впрочем, это лишь часть его драмы. Так что «Вертер» оказался тогда куда уместнее, чем могли предположить и Эбба, и Мария. Именно Мария первой заговорила о даре Эббы. Потом она стала присылать к ней подруг, а позже потянулись и мужчины. Благодаря этому Эббе легче дался первый год на острове – в это время она чувствовала себя чужой, незваной гостьей в сплоченной общине.

Теперь она стала частью этой общины. Но договоренность с Виллемом никуда не делась. Они заключили ее несколько лет спустя, когда узнали, что не всякому желанию в жизни суждено сбыться. Ему было труднее это принять, чем ей, – Эбба прекрасно это понимала.

И вот теперь появилась эта журналистка. Фрике.

Эбба даже не знала, интересуется ли Фрике литературой. Читает ли вообще. Но она писала для «КОМЕТ» – пусть Эбба и считала его бульварной газетенкой, – а тот, кто пишет, не может жить без чтения, разве нет? К тому же она чувствовала, что у Фрике был не только дар. Еще была и неприкаянность – душа девушки явно искала, где бы ей наконец остановиться и пустить корни.

Что ж, вот оно – идеальное место.

Осталось лишь убедить в этом Фрике.

– Спокойной ночи, – прошептала Эбба.

Она сунула книгу под мышку и вышла из зала. Книги остались безмолвны – ни вздоха, ни тихого шелеста страниц. Они спали дальше, словно ничего и не произошло.

1.Мойн (нем. moin) – региональное приветствие, принятое среди жителей Северной Германии. – Здесь и далее примечания переводчика.

2.Ватты – низменная прибрежная полоса морского дна, часть побережья.

3.«В мае все обновляется» (нем.).

Bepul matn qismi tugad.