Kitobni o'qish: «Время бабочек»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Литературно-художественное издание

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Руководитель проекта: Елена Холодова

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайнер: Денис Изотов

Редактор: Ирина Натфуллина

Корректоры: Мария Стимбирис, Марина Угальская

Верстка: Кирилл Свищёв

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля DesignWorkout^®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 1994 by Julia Alvarez

Published by permission of the author and her literary agents, Stuart Bernstein Representation for Artists (USA) via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Настоящее художественное произведение основано на исторических фактах, о которых автор рассказывает в послесловии.

Как и в других произведениях художественной литературы, наблюдения и выводы здесь основаны на реальном опыте, однако все имена, персонажи, места и события либо являются плодом воображения автора, либо используются в художественных целях.

Посвящается Деде

Памяти

ПАТРИЯ МЕРСЕДЕС МИРАБАЛЬ

27 февраля 1924 г. – 25 ноября 1960 г.

МИНЕРВА МИРАБАЛЬ

12 марта 1926 г. – 25 ноября 1960 г.

МАРИЯ ТЕРЕСА МИРАБАЛЬ

15 октября 1935 г. – 25 ноября 1960 г.

РУФИНО ДЕ ЛА КРУС

16 ноября 1923 г. – 25 ноября 1960 г.

I
1938–1946 годы

Глава 1
Деде

1994 год

и

около 1943 года

Деде обрезает сухие ветки с куста стрелиции, выглядывая из-за него каждый раз, когда слышит шум проезжающей машины. Никогда в жизни эта дамочка не найдет старый дом за высокой живой изгородью из гибискуса на повороте грунтовой дороги! Кто угодно, только не доминиканка-гринго¹, которая разъезжает в арендованной машине, ориентируясь по карте и спрашивая у прохожих названия улиц.

Она позвонила сегодня утром, когда Деде была в своем небольшом музее. Дамочка интересовалась: можно ли ей приехать и поговорить с Деде о сестрах Мирабаль? Сама она родилась в Доминикане, но много лет живет в Штатах, поэтому извиняется за плохой испанский. О сестрах Мирабаль там совсем ничего не знают, и ей от этого очень горько, мол, попросту преступно их забывать, ведь они настоящие героини подполья, и всё такое.

Бог ты мой, – думает Деде, – неужели опять? Теперь, спустя тридцать четыре года после трагедии, ее уже почти не тревожили мемориальными торжествами, интервью и вручением посмертных наград, и она снова могла день за днем заниматься своими делами. Ей пришлось смириться только с ноябрьской суетой. Каждый год с приближением 25 ноября сюда неизменно съезжались телевизионщики, Деде всенепременно давала очередное интервью, а потом обязательно устраивала памятный вечер в музее, где собирались делегации из самых разных стран, вплоть до Перу и Парагвая, – настоящее испытание, ведь каждый раз нужно готовить целые горы канапе, а племянники и племянницы вовсе не спешат приехать пораньше, чтобы ей помочь. Но сейчас-то март! ¡Maria Santísima!² Неужели она не имеет права пожить спокойно еще семь месяцев?

– Давайте сегодня после обеда? Вечером у меня дела, – врет Деде женщине в трубке. Но это вынужденная ложь. Иначе они повадятся ездить к ней без конца и края, задавая самые бесцеремонные вопросы.

На другом конце провода, как из пулемета, раздается целая очередь благодарностей, и Деде невольно улыбается от того, какую чепуху ее собеседница городит на испанском.

– Я так скомпрометирована, – говорит она, – открытостью ваших теплых манер! Скажите, если я поеду из Сантьяго, мне нужно пропустить поворот на Сальседо?

– Exactamente³. А как доберетесь до большой мексиканской оливы, поверните налево.

– Большая… мексиканская… олива, – повторяет женщина. Она что, все это записывает? – Повернуть налево… А как улица называется?

– Просто дорога налево от оливы. Мы тут никак улицы не называем, – говорит Деде, принимаясь машинально что-то выводить на оборотной стороне конверта у музейного телефона, чтобы сдержать нетерпение. У нее получается развесистое, усыпанное цветами дерево с ветками на клапане конверта. – Видите ли, большинство местных campesinos⁴ не умеют читать, так что никому не будет никакой пользы, если мы начнем давать улицам названия.

Женщина в трубке смущенно смеется.

– Да-да, я понимаю. Вы, наверное, думаете, что у меня не все по домам. Tan afuera de la cosa⁵.

Деде прикусывает губу.

– Ну что вы, вовсе нет, – снова лукавит она. – Увидимся после обеда.

– Примерно в котором часу? – не унимается дамочка.

Ну, конечно. Гринго жить не могут без точного времени. Но как определить точное время для удачного момента?

– В любое время после трех, может, в полчетвертого или около четырех.

– По доминиканскому времени, да? – шутит женщина.

– ¡Exactamente!

Наконец-то, дамочка начинает догадываться, как здесь делаются дела. Положив трубку, Деде продолжает рисовать корни мексиканской оливы, затушевывает ветки, а потом несколько раз открывает и закрывает клапан конверта, с интересом наблюдая, как дерево распадается на части и вновь складывается воедино.

* * *

Деде с удивлением слышит, как по радио на летней кухне передают время: сейчас всего три часа. Она начала с нетерпением ждать встречи сразу после обеда, тщательно прибирая участок сада, который будет виден американке с galería⁶. Вот потому-то Деде и недолюбливает эти бесконечные интервью. Сама того не замечая, она каждый раз начинает приукрашать свою жизнь, будто какой-то выставочный экспонат, аккуратно подписанный для тех, кто умеет читать: «Сестра, которая выжила».

Обычно, если она все делает как надо – подает лимонад из плодов посаженного Патрией дерева, проводит короткую экскурсию по дому, в котором они с сестрами выросли, – гости уходят вполне довольными, не задавая острых вопросов, из-за которых Деде каждый раз на целые недели проваливается в воспоминания, пытаясь найти ответ. Ведь все они – в той или иной форме – об одном и том же: почему в живых осталась именно она?

Деде склоняется над своей особой гордостью, орхидеей-бабочкой, которую контрабандой привезла с Гавайских островов пару лет назад. Три года подряд она выигрывала приз – заграничную поездку – как лучший агент страховой компании. Ее племянница Мину не упускала случая напомнить, насколько иронична «новая» профессия Деде, которую та освоила лет десять назад, сразу после развода. Теперь она стала в компании главным продавцом страхования жизни. Ничего не поделаешь, каждый хочет купить страховой полис именно у той женщины, которая чудом выжила, когда три ее сестры погибли.

Громко хлопает дверца машины, Деде вздрагивает. Переведя дух, она обнаруживает, что случайно срезала свою трофейную орхидею-бабочку. Она поднимает упавший цветок и, нахмурившись, подрезает стебель. Возможно, это единственный способ оплакивать большие потери – пить печаль небольшими глотками, понемногу, по чуть-чуть.

Но ей-богу, этой дамочке стоило бы потише хлопать дверцей. Могла бы и пощадить нервы пожилой женщины. И это ведь не только ко мне относится, думает Деде. Любой доминиканец ее поколения подпрыгнул бы от такого оружейного хлопка.

* * *

Деде быстро показывает гостье дом: это спальня Патрии и ее, Деде, но в основном ее, поскольку Патрия рано выскочила замуж; здесь комнаты Минервы и Марии Тересы; тут спальня мамы. Еще одну спальню, о которой она не упоминает, занимал отец, с тех пор как они с мамой перестали спать вместе. На стене висят три милые старые фотографии девочек, которые теперь каждый ноябрь красуются на огромных постерах, превращая карточки из семейного фотоальбома в изображения каких-то знаменитостей, совсем не похожих на ее сестер.

На столике под фотографиями Деде поставила в вазу шелковую орхидею. Ее все еще мучает совесть из-за того, что она не продолжает мамину традицию каждый день приносить в дом свежие цветы для девочек. По правде говоря, ей совсем не до этого: все время отнимают работа, музей, домашние дела. Невозможно быть современной женщиной и поддерживать сентиментальные привычки прошлого. Да и для кого теперь приносить в дом свежие орхидеи? Деде поднимает взгляд на молодые лица и понимает, что если и скучает, то больше всего – по себе в этом возрасте.

Интервьюерша останавливается перед портретами, и Деде ждет, когда она спросит, кто есть кто или сколько им здесь лет: она столько раз отвечала на эти вопросы, что ответы так и норовят сорваться с языка. Но вместо этого худая как щепка дамочка спрашивает:

– А где же вы?

Деде смущенно улыбается: гостья будто прочитала ее тайные мысли.

– Здесь у меня только девочки, – говорит она. За спиной у женщины она видит, что оставила дверь в свою теперешнюю комнату приоткрытой и в проеме видна ее ночная рубашка, небрежно брошенная на кровать. Деде корит себя, что не прошлась по всему дому и не позакрывала все двери.

– Нет, в смысле, какая вы по старшинству: младше всех, старше или где-то посередине?

Так, то есть дамочка не прочитала ни одной из кучи бесконечных статей и биографий. Деде вздыхает с облегчением. Это значит, что они могут провести время за разговорами о самых простых вещах, создающих иллюзию, что у нее была обыкновенная семья, спокойное течение жизни которой нарушали разве что дни рождения, свадьбы да появление младенцев на свет.

Деде называет сестер по старшинству.

– Такие близкие по возрасту, – роняет женщина очередную неуклюжую фразу.

Деде кивает.

– Первые три из нас родились буквально друг за другом, но, знаете, при этом мы были очень разными.

– Правда? – удивляется женщина.

– Да, совсем разными. Минерва вечно норовила со всеми разобраться, кто прав, кто виноват. – Деде ловит себя на том, что разговаривает с портретом Минервы, будто назначая ей какую-то роль, ограничивая ее личность горсткой определений: красивая, умная, великодушная Минерва. – А Мария Тереса, ay Dios⁷, – вздыхает Деде и продолжает дрогнувшим голосом: – Она была совсем еще девочкой, когда умерла, pobrecita⁸, ей едва двадцать пять стукнуло. – Переходя к последней фотографии, Деде поправляет рамку. – А для милой Патрии самым главным в жизни всегда была религия.

– Всегда? – переспрашивает гостья с еле заметной тенью недоверия в голосе.

– Всегда, – твердо повторяет Деде, привыкшая к устоявшемуся, однообразному языку интервьюеров и прочих исследователей истории ее сестер. – Ну или почти всегда.

* * *

Она ведет женщину из дома в галерею, где стоят кресла-качалки. Под гнутой ножкой одного из них безмятежно спит котенок, Деде прогоняет его.

– Так что же вы хотели узнать? – спрашивает она без лишних церемоний, но, заметив, что прямолинейность вопроса застает женщину врасплох, тут же добавляет: – Просто там столько всего можно рассказать.

Женщина, улыбаясь, отвечает:

– Расскажите мне всё!

Деде поглядывает на часы, вежливо напоминая гостье, что время ее визита ограничено.

– Есть масса книг и статей. Я могу попросить Тоно из музея показать вам письма и дневники.

– Это было бы здорово, – говорит женщина, не отрывая глаз от орхидеи, которую Деде все еще держит в руке. Очевидно, посетительнице нужно нечто большее. Она застенчиво поднимает глаза.

– Послушайте, с вами так легко разговаривать. Вы такая открытая и неунывающая! Как вам удается не позволять такой ужасной трагедии завладеть собой? Не уверена, что правильно выражаюсь…

Деде вздыхает. Нет, дамочка выразилась вполне себе правильно. Деде вспоминает, как читала в салоне красоты журнальную статью, написанную еврейкой, пережившей концлагерь.

– Дело в том, что у нас было много-много счастливых лет. Я их помню. Пытаюсь, во всяком случае. И постоянно твержу себе: Деде, думай о хорошем! Моя племянница Мину считает, что я занимаюсь трансцендентальной медитацией – она на таких курсах училась в столице. Так вот, я себе говорю: Деде, в твоей памяти есть такой-то день – и проживаю его вновь и вновь, будто проигрываю на повторе счастливые моменты в голове. Это такое мое кино – видите, у меня и телевизора нет!

– И что, получается?

– Конечно! – решительно восклицает Деде. А когда не получается, Мину считает, что она, Деде, застревает на чем-то плохом. Но зачем об этом говорить?

– Расскажите мне об одном из таких моментов, – просит женщина, и ее лицо озаряется отчаянным любопытством. Она тут же прячет взгляд, чтобы это скрыть.

Деде медлит в нерешительности, но ее мысли уже уносятся в прошлое, год за годом, год за годом, вплоть до того момента, который она закрепила в памяти как начало.

Деде вспоминает ясную лунную ночь накануне того, как наступило будущее. В прохладной темноте они сидят в креслах-качалках под мексиканской оливой во дворе дома и рассказывают друг другу истории, попивая сок гуанабаны. Мама всегда говорила, что он полезен для нервов.

Все в сборе: мама, папа, Патрия, Деде, Минерва, Мария Тереса. Пиф-паф, пиф-паф, – папа любит складывать из пальцев пистолет и в шутку направлять его на каждую из них, делая вид, будто стреляет, в знак того, что не особо гордится их зачатием. Три девчонки, родившиеся с разницей в год! А потом, девять лет спустя – Мария Тереса, его последняя отчаянная попытка зачать мальчика – и тоже неудачная.

У папы на ногах тапочки, он сидит, закинув ногу на ногу. Время от времени Деде слышит, как бутылка рома со звоном ударяется о край его стакана.

Нередко в такие вечера из темноты к ним обращается робкий голос, рассыпаясь в извинениях, и тот вечер не исключение. Не будут ли они так добры и не одолжат ли таблетку calmante⁹ для захворавшего ребенка? И не угостят ли табаком утомленного старика, что целый день перетирал юкку?

Отец встает, слегка покачиваясь от выпивки и усталости, и открывает магазин. Сосед уходит восвояси с лекарством, парой сигар и горсткой леденцов для крестников. Деде говорит отцу, что никак не возьмет в толк, отчего у них так хорошо идут дела, если он вечно все раздает направо и налево. Но отец лишь кладет руку ей на плечи и говорит:

– Ай, Деде, вот для этого я тебя и родил. Каждой мягкой ноге нужна твердая туфля. – И добавляет со смехом: – Она еще всех нас похоронит в шелках и перьях! – Деде снова слышит, как бутылка ударяется о стакан. – Да, точно, быть нашей Деде главной богачкой в семье.

– А мне, папа, мне кем быть? – Мария Тереса подает свой детский голосок, чтобы ее тоже непременно не забыли взять с собой в будущее.

– А ты, mi ñapita¹⁰, ты будешь нашей кокеткой. Из-за тебя куча мужиков будет… – Мама издает свой фирменный кашель «следи-за-языком». – …Будет слюнки пускать.

Мария Тереса тяжело вздыхает. В свои восемь лет, в клетчатой блузке и с длинными косичками, единственное, чего хочет девочка от будущего, – чтобы у нее самой текли слюнки от конфет и подарков в больших коробках, в которых что-то заманчиво гремит, если их потрясти.

– А как же я, папа? – спокойным голосом спрашивает Патрия. Сложно сейчас представить Патрию незамужней и без ребенка на коленях, но память Деде уже начала играть с прошлым. Той ясной прохладной ночью, накануне того, как наступило будущее, она рассадила их всех, как кукол: мама, папа и четыре милых девочки, никого лишнего, все пока в сборе.

Папа призывает маму помочь ему. Особенно – хоть он этого и не говорит – если она сомневается в его способности к предсказаниям после нескольких стаканов рома.

– Ну, мамочка, что скажешь о нашей Патрии?

– Ты прекрасно знаешь, Энрике, я в это не верю, – бесстрастно произносит мама. – Падре Игнасио считает, что предсказания для тех, кто не верит в Бога. – В тоне матери Деде уже слышит, как они с отцом отдаляются друг от друга. Оглядываясь назад, она думает: ай, мама, ослабь свои строгие заповеди хоть чуть-чуть. Пора бы уже усвоить христианскую математику: отдаешь совсем немного, а получаешь обратно сторицей. Но вспоминая о своем собственном разводе, Деде признает, что эта математика работает не всегда. Если помножить на ноль, получишь ноль плюс тысячу душевных терзаний.

– Я тоже не верю в предсказания, – скороговоркой выпаливает Патрия. Эта сестрица всегда была такой же религиозной, как мама. – Но папа вовсе не предсказывает судьбу.

Минерва горячо соглашается.

– Вот именно! Папа просто верует в то, что считает нашими сильными сторонами. – Она особо выделяет глагол «верует», будто отец как благочестивый христианин просто волнуется о будущем своих дочерей. – Так ведь, папа?

– Sí, señorita¹¹, – невнятно произносит папа с отрыжкой. Пора бы уже всем возвращаться в дом.

– А еще, – добавляет Минерва, – падре Игнасио осуждает предсказания, только если человек считает, что ему дано знать то, что известно одному лишь Богу.

Этой девчонке палец в рот не клади.

– Кто-то возомнил себя самым умным, – отрывисто говорит мама.

Мария Тереса защищает обожаемую старшую сестру:

– Но это же совсем не грех, мама. Берто и Рауль привезли из Нью-Йорка одну игру. Падре Игнасио с нами в нее играл. Это такая доска с буквами и специальным стеклышком: ты его двигаешь – и оно предсказывает будущее!

Все смеются, даже мама, потому что голосок Марии Тересы умилительно срывается от волнения. Малышка внезапно замолкает, надув губы. Ее чувства так легко ранить. Минерва подбадривает ее, и она продолжает тоненьким голоском.

– Я спросила у говорящей доски, кем я стану, когда вырасту, и она ответила: юристом.

На этот раз все сдерживают смех, хоть Мария Тереса, как попугайчик, повторяет планы старшей сестры: Минерва многие годы с пылом твердит, что хочет поступить на юридический факультет.

– Ай, Dios mío¹², опять двадцать пять, – вздыхает мама, но игривость возвращается в ее голос. – Только этого нам не хватало, юбки в суде!

– Да, и это именно то, чего не хватает нашей стране. – В голосе Минервы звучит стальная уверенность, которая появляется всякий раз, когда она говорит о политике – а в последнее время она говорит об этом постоянно. Мама считает, что она слишком много общается с этой девчонкой, Перосо. – Настало время, когда мы, женщины, получили голос в управлении страной.

– Ага, вы и Трухильо, – говорит папа чуть громче, чем следовало, и в эту ясную мирную ночь каждый из них погружается в свои мысли. Внезапно темнота заполняется шпионами, которым платят за то, чтобы подслушивать и докладывать в службу безопасности: дон Энрике утверждает, что Трухильо нужна помощь в управлении страной. Дочь дона Энрике заявляет, что пришло время женщинам взять управление в свои руки. Слова повторяют, слова искажают, слова воспроизводят те, кто мог затаить на них обиду, слова сшивают с другими словами, до тех пор, пока не образуется саван, под которым будут похоронены сестры, когда их тела найдут в канаве с отрезанными языками – за то, что слишком много говорили.

Вдруг тишину нарушают крупные капли дождя, хотя ночь по-прежнему ясна, как колокольный звон, – все начинают суетиться, спешно собирая напитки и пледы с кресел-качалок, которые позже занесет в дом кто-нибудь из работников. Мария Тереса визжит, наступив на камень.

– Я подумала, это el cuco!¹³ – голосит она.

Когда Деде помогает отцу подняться по лестнице галереи, до нее доходит, что единственным будущим, которое он действительно предсказал, было ее будущее. Марию Тересу он просто дразнил, а до Минервы и Патрии так и не добрался из-за неодобрения мамы. У Деде по спине пробегает холодок, и она чувствует всем существом: будущее начинается прямо сейчас. Совсем скоро оно закончится и станет прошлым, и она отчаянно не желает быть единственной, кто останется, чтобы рассказать их историю.

Глава 2
Минерва

1938, 1941, 1944 годы

Заморочки

1938 год

Я не знаю, кто уговорил папу отправить нас в школу. Кажется, это было бы под силу разве что ангелу, который явился Деве Марии и сообщил, что она беременна Богом, да так, что она еще и возрадовалась благой вести.

Нам всем четверым приходилось просить разрешение буквально на всё: отправиться в поля поглазеть, как зреет табак; пойти в лагуну помочить ноги в воде в жаркий день; погладить лошадей у магазина, пока покупатели грузят припасы на телеги.

Иногда, наблюдая за кроликами в загонах, я думала: а ведь я ничем не отличаюсь от вас, бедняжки. Однажды я открыла клетку и выпустила одну маленькую крольчиху на свободу. Я даже легонько шлепнула ее, чтобы она убежала.

Но она не тронулась с места! Она привыкла к своему загончику. Тогда я снова шлепнула ее, и еще, и еще, с каждым разом все сильнее, пока она не начала хныкать, как испуганный ребенок. Я заставляла ее стать свободной, а ей было больно.

Глупая зайка, подумалось мне. Я совсем не такая, как ты.

* * *

Все началось с того, что Патрия решила уйти в монастырь. Мама была обеими руками за то, чтобы в семье хоть кто-то ударился в религию, но папа этот план совсем не одобрял. Он не раз говорил, что для Патрии податься в монахини – значит загубить такую симпатичную мордашку. При маме он сказал это лишь однажды, но при мне повторял постоянно.

Только в конце концов папа сдался на уговоры мамы. Он рассудил, что Патрия может поступить в католическую школу при монастыре, если там учат не только тому, как стать монахиней. Мама согласилась.

Когда Патрии пришло время отправляться в Школу Непорочного Зачатия, я спросила папу, можно ли мне поехать с ней. Мне казалось очень почетным сопровождать старшую сестру, которая уже стала взрослой сеньоритой (а она к тому времени уже подробно рассказала мне, как девочки становятся сеньоритами).

В ответ папа рассмеялся, и в его глазах блеснула искра гордости за меня. Все вокруг твердили, что я была его любимицей. Не знаю почему, ведь я, как раз наоборот, всегда ему противоречила. Он усадил меня к себе на колени и спросил:

– А тебя кто будет сопровождать?

– Деде, – без раздумий ответила я, чтобы мы могли поехать все втроем. У папы вытянулось лицо.

– Как же я буду жить, если все мои цыплятки уедут?

Я подумала, что он шутит, но его глаза смотрели серьезно.

– Папа, – сказала я деловым тоном, – тебе все равно пора привыкать. Через несколько лет мы все выйдем замуж и уедем.

Много дней он припоминал мне эту фразу, печально качая головой и вздыхая:

– Дочка – это иголка в сердце.

Маме не нравилось, когда он так говорил. В этой фразе ей слышался упрек за то, что их единственный сын умер через неделю после рождения. А три года назад вместо мальчика родилась Мария Тереса.

Как бы там ни было, мама не считала такой уж плохой идеей отправить в монастырскую школу всех нас троих.

– Энрике, девочкам нужно учиться. Ты посмотри на нас! – Мама никогда в этом не признавалась, но я подозревала, что она даже читать не умела.

– А что с нами не так? – удивлялся папа, показывая за окно, где целая вереница повозок ждала погрузки товаров с его складов. За последние несколько лет папа заработал на своем ранчо кучу денег. У нас появилось кое-какое положение в обществе. И, как считала мама, теперь вдобавок к состоянию нам требовалось еще и получить образование.

Папа снова сдался, но только при условии, что одна из нас останется помогать ему с магазином. Что бы ни предложила мама, ему всегда нужно было добавить небольшое дополнение от себя. Мама говорила, что ему обязательно надо на все наклеить свою марку, чтобы никто не мог сказать, что Энрике Мирабаль в своей семье зря носит штаны.

Я прекрасно понимала, к чему клонит папа. Когда он спросил, кто из нас станет его маленькой помощницей, то сразу посмотрел на меня.

Не сказав ни слова, я продолжала внимательно изучать пол, будто на его досках были мелом нацарапаны школьные уроки. Но мне не стоило беспокоиться: в таких случаях всегда подавала голос наша маленькая мисс Улыбка – Деде.

– Папа, я останусь и буду тебе помогать.

Тот удивился, потому что Деде была старше меня на год. По логике ехать следовало ей и Патрии. Но потом он передумал и разрешил Деде к нам присоединиться. Так и решили: в Школу Непорочного Зачатия отправлялись все трое. Мы с Патрией должны были приступить к учебе осенью, а Деде – в январе, поскольку папа хотел, чтобы эта всезнайка помогла ему с бухгалтерией во время хлопотного сезона сбора урожая.

Вот так и началось мое освобождение. Я имею в виду не только то, что я отправилась в школу-пансион на поезде с полным чемоданом новых вещей. Я скорее говорю о внутреннем освобождении: я оказалась в Школе Непорочного Зачатия, встретила Синиту, узнала, что случилось с Линой, и до меня наконец дошло, что я всего лишь покинула маленькую клетку, чтобы попасть в большую, размером со всю нашу страну.

* * *

Впервые я увидела Синиту в монастырской приемной, где сестра Асунсьон приветствовала новых учениц и их мам. Это была худенькая девочка с кислым выражением лица и нескладно торчащими локтями. Она сидела в приемной совсем одна и была одета во все черное, что выглядело довольно странно, поскольку большинство детей не облачаются в траур, пока им не исполнится по крайней мере пятнадцать. Девчонка точно не выглядела старше меня, а мне было всего двенадцать. Впрочем, в тот момент я бы поспорила с любым, кто сказал бы мне, что я еще ребенок.

Я наблюдала за ней. Похоже, любезные беседы в приемной монастыря навевали на нее не меньшую скуку, чем на меня. Слушая бесконечные комплименты матерей в адрес чужих дочерей и их лепет на хорошем испанском в ответ на вопросы сестер Ордена Матери Милосердия, я хотела хорошенько отряхнуть мозги от толстого слоя пудры. Но где мать этой девочки? Мне было жутко любопытно. Она сидела одна, разглядывая всех вокруг с таким видом, что, казалось, если спросить у нее, где ее мать, она тут же учинит драку. Впрочем, от меня не укрылось, что она ерзает на стуле, пряча под себя ладони, и покусывает нижнюю губу, чтобы не заплакать. Ремешки на ее туфлях кто-то обрезал, чтобы они выглядели как балетки, но на самом деле выглядели они лишь изрядно поношенными.

Встав с места, я притворилась, что изучаю картины на стенах, как ярая поклонница религиозного искусства. Добравшись до изображения Матери Милосердия прямо над головой Синиты, я нащупала в кармане и вытащила пуговицу, которую нашла в поезде накануне. Она сверкала как бриллиант, и сзади у нее имелась небольшая дырочка, в которую можно было продеть ленту, чтобы носить на шее, как элегантное колье-чокер. Я так делать ни за что не стала бы, но прекрасно понимала, что эта вещица позволит заключить выгодную сделку с тем, кому такие вещи по душе.

Я протянула пуговицу девочке, не зная, что сказать, и, вероятно, это все равно не помогло бы. Она взяла пуговицу, покрутила в руке и положила ее обратно мне на ладонь.

– Мне не нужна твоя милостыня.

У меня внутри все сжалось от возмущения.

– Это просто пуговица. В знак дружбы.

Она на мгновение задержала на мне взгляд – оценивающий взгляд человека, который ни в ком не может быть уверен, – и спросила с ухмылкой, будто мы уже были подружками и могли подтрунивать друг над другом:

– А сразу не могла сказать?

– Ну вот, говорю, – ответила я. Разжав ладонь, я снова протянула ей пуговицу. На этот раз она ее взяла.

* * *

После того как мамы уехали, мы встали в очередь, пережидая, пока сестры составляли опись вещей из наших чемоданов. Я заметила, что, вдобавок к отсутствию мамы, у Синиты и вещей с собой было совсем немного. Все ее пожитки были завязаны в узел, и, когда сестра Милагрос вносила их в опись, они заняли всего пару строчек: три смены белья, четыре пары носков, щетка и расческа, полотенце и ночная рубашка. Синита показала сестре Милагрос блестящую пуговицу, но та сказала, что ее записывать не обязательно. Тут по очереди пробежал шепоток:

– Она по программе малоимущих.

– И что с того? – с вызовом спросила я у смешливой девчонки с кудряшками, мелкими как икота, которая прошептала мне это на ухо. Она тут же прикусила язык. Про себя я обрадовалась еще больше, что подарила Сините пуговицу.

Когда списки были составлены, нас отвели в зал собраний и наговорили нам кучу приветствий и напутствий. Потом сестра Милагрос, в ведении которой находились девочки десяти–двенадцати лет, отвела нашу небольшую группу вверх по лестнице, в большой дормиторий, где нам предстояло спать всем вместе. Кровати стояли почти вплотную друг к другу и были завешены москитными сетками. Казалось, что спальня наполнена целым выводком невест, и каждая спряталась под свадебной фатой.

Сестра Милагрос сказала, что пора распределить среди нас кровати согласно нашим фамилиям в алфавитном порядке. Тут Синита подняла руку и спросила, можно ли ей занять кровать по соседству с моей. Сестра Милагрос помедлила, но потом ее взгляд потеплел. «Конечно», – сказала она. Но когда другие девочки попросили ее о том же, она им отказала. Тогда подала голос я:

– Мне кажется, несправедливо, что вы сделали исключение только для нас.

Сестра Милагрос удивленно подняла брови. Я подумала, раз она монашка и все такое, ей не слишком часто приходилось слышать, что такое хорошо и что такое плохо. А еще до меня вдруг дошло, что эта пухленькая маленькая монахиня с парой седых прядей, выбившихся из-под чепца, вовсе не мама или папа, с которыми можно было спорить сколько душе угодно. Я собралась уже было извиниться, но сестра Милагрос просто улыбнулась своей щербатой улыбкой и сказала:

– Ну ладно, разрешаю всем выбрать себе кровати. Но при первых же признаках любых споров, – несколько девочек уже бросились к лучшим кроватям у окна и спорили, кто оказался там первым, – мы вернемся к алфавитному порядку. Это ясно?

– Да, сестра Милагрос, – хором ответили мы.

Она подошла ко мне и взяла мое лицо в ладони.

– Как тебя зовут? – спросила она.

Я назвала ей свое имя, и она повторила за мной несколько раз, будто пробуя его на вкус. Потом она улыбнулась, будто этот вкус ей понравился, бросила взгляд на Синиту, к которой все здесь, похоже, были неравнодушны, и сказала:

– Позаботься о нашей дорогой Сините.

– Хорошо, – сказала я, вытянувшись по струнке, как будто мне давали важное задание. В итоге так оно и вышло.

* * *

Несколько дней спустя сестра Милагрос собрала всю нашу группу для разговора. О личной гигиене, как она сказала. Я сразу поняла, что речь пойдет о самых интересных вещах, описанных самым неинтересным образом.

В первую очередь она рассказала о неприятных ночных происшествиях. Если кому-то из нас понадобится чистая простыня, мы должны тут же подойти к ней. Лучший способ предотвратить неприятности – обязательно навестить ночной горшок перед тем, как отправляться в постель. Есть вопросы?

Ни одного.

Потом на ее лице появилось застенчивое выражение. Вполне вероятно, мол, некоторые из вас в этом году станут девушками. Дав самое запутанное объяснение, что да почему, она подытожила: как только у нас начнутся эти заморочки, мы должны сразу подойти к ней. В этот раз она не спросила, есть ли у нас вопросы.

Меня так и подмывало самой все ей объяснить, самыми простыми словами, как в свое время мне объяснила Патрия. Но я догадывалась, что в первую же неделю пребывания в школе не стоит дважды испытывать удачу.

Когда сестра Милагрос ушла, Синита спросила меня, что за ерунду она несла. Я посмотрела на нее с удивлением. Приезжает, значит, такая вся разодетая в черное, как взрослая, и не знает таких простых вещей. Я тут же выложила все, что знала о месячных, и как между ног появляются дети. Синита слушала, открыв рот, потом горячо поблагодарила и сказала, что в ответ может раскрыть мне тайну Трухильо.

– Что еще за тайна? – спросила я. Мне казалось, что Патрия уже рассказала мне все секреты.

– Позже узнаешь, – ответила Синита, оглянувшись по сторонам.

* * *

Прошла пара недель, прежде чем Синита поделилась, наконец, своим секретом. К тому времени я уже забыла о нем или, может, просто выкинула его из головы, инстинктивно опасаясь того, что могу узнать. Мы все время были заняты уроками и общением с новыми друзьями. Почти каждую ночь кто-то из девочек приходил к нам в гости под москитные сетки или мы наносили им ответный визит. К нам с Синитой зачастили две девочки, Лурдес и Эльса, и очень скоро мы вчетвером стали неразлучны. У каждой из нас были свои особенности: Синита из малоимущих, и это было заметно; Лурдес – толстушка, хотя, когда она спрашивала, не толстая ли она (а спрашивала она часто), как настоящие подруги мы называли ее прелестно пухленькой; Эльса очень хорошенькая, но как будто сама удивлялась этому факту и постоянно хотела всем это доказать. Что касается меня, я просто не умела держать язык за зубами, когда мне было что сказать.

В ту ночь, когда Синита рассказала мне тайну Трухильо, я не могла уснуть. Весь день перед этим у меня болел живот, но я так ничего и не сказала сестре Милагрос. Я боялась, что она запрет меня в больничной палате и мне придется лежать прикованной к постели, слушая, как сестра Консуэло читает новены¹⁴ для больных и умирающих. А еще, если бы о болезни узнал папа, он забрал бы меня домой и держал там взаперти и я умерла бы от скуки.

Я лежала на спине, таращась на белый венец москитной сетки, и гадала, кто еще из девочек не спит. Тут в соседней кровати начала тихонько плакать Синита, так тихо, будто не хотела, чтобы ее кто-нибудь услышал. Я немного подождала, но она все не прекращала. Наконец я вылезла из постели и подняла ее сетку.

– Что случилось? – прошептала я.

Прежде чем ответить, ей потребовалось время, чтобы немного успокоиться.

– Это из-за Хосе-Луиса.

– Из-за брата? – Всем девочкам было известно, что брат Синиты умер совсем недавно, летом. Потому Синита и была одета во все черное в тот первый день в школе.

Из-за рыданий она начала содрогаться всем телом. Я залезла к ней под одеяло и стала гладить ее по голове, как делала мама, когда у меня была температура.

– Расскажи мне, Синита, тебе станет легче.

– Я боюсь, – прошептала она. – Нас всех могут убить. Это и есть тайна Трухильо.

Никому и никогда не стоило мне говорить, что мне нельзя знать то, что мне нужно было знать. Я тут же напомнила ей:

– Да брось, Синита. Я же тебе рассказала, откуда берутся дети.

Ее пришлось еще немного поуговаривать, но в конце концов она сдалась.

Она рассказала о себе такие вещи, о которых я даже не подозревала. Я думала, что она всегда была бедной, но оказалось, что ее семья раньше была богатой и влиятельной. Три ее дяди даже были друзьями Трухильо. Но они отвернулись от него, когда узнали, что он делает нечто ужасное.

– Нечто ужасное? – переспросила я. – Трухильо делает нечто ужасное?

Для меня эта новость была равносильна тому, что Иисус ударил младенца или что наша Пресвятая Богородица не зачала Его непорочным зачатием.

– Этого не может быть, – сказала я, но почувствовала, как глубоко внутри появилось сомнение, словно трещина на фарфоровой чашке.

– Подожди, – прошептала Синита, в темноте закрывая мне рот тонкими пальцами. – Дай договорить. Узнав об этом, мои дяди планировали сделать что-то с Трухильо, но на них кто-то донес, и всех троих застрелили прямо на месте. – Синита сделала глубокий вдох, будто собираясь задуть все свечи на именинном торте своей бабушки.

– Но что такого ужасного делал Трухильо, что они решили его убить? – снова спросила я. Это никак не укладывалось у меня в голове. У нас дома портрет Трухильо висел на стене рядом с изображением Господа нашего Иисуса в окружении целого стада милых ягнят.

Синита рассказала мне все, что знала. Когда она договорила, меня трясло как осиновый лист.

* * *

По словам Синиты, Трухильо стал президентом довольно хитрым способом. Сначала он занимал одну из армейских должностей, и долгое время все, кто стоял на служебной лестнице выше него, просто пропадали, пока над ним не остался только глава вооруженных сил.

Этот человек, генерал-главнокомандующий, влюбился в чужую жену. К тому времени Трухильо стал его другом, и тот поделился с ним этим секретом. Муж той женщины был очень ревнивым человеком. Трухильо с ним тоже подружился.

Однажды генерал рассказал Трухильо, что назначил свидание этой женщине той же ночью под мостом в Сантьяго, где люди встречаются, чтобы заниматься всякими нехорошими вещами. А Трухильо пошел и рассказал об этом ее мужу. Тот дождался под мостом свою жену с генералом и застрелил их обоих насмерть.

Очень скоро после этого Трухильо стал главнокомандующим армии.

– Но, может, Трухильо действительно считал, что генерал поступил плохо, связавшись с чужой женой, – выступила я в его защиту.

Синита вздохнула.

– Погоди, – сказала она, – не спеши делать выводы.

После того как Трухильо возглавил армию, он начал общаться с людьми, которым не нравился старый президент. Однажды ночью эти люди окружили президентский дворец и заявили старому президенту, что он должен покинуть пост. Тот лишь рассмеялся в ответ и послал людей за своим другом, главнокомандующим армии. Но генерал Трухильо все не появлялся и не появлялся. Очень скоро старый президент стал бывшим президентом и улетел на самолете в Пуэрто-Рико. А потом, к удивлению даже тех, кто помогал свергнуть старого президента, Трухильо объявил себя новым президентом.

– И никто не сказал ему, что это неправильно? – спросила я, думая, что я поступила бы именно так.

– Всем, кто осмелился открыть рот, не суждено было прожить долгую жизнь, – ответила Синита. – Как моим дядям, о которых я рассказала. Потом еще двум моим дядям, а потом и моему отцу. – Синита снова заплакала. – А этим летом они убили моего брата.

У меня снова скрутило живот. А может, боль никуда и не пропадала, просто я забыла о ней, пока пыталась успокоить Синиту.

– Пожалуйста, остановись, – умоляла я. – Кажется, меня сейчас вырвет.

– Не могу, – сказала она.

История Синиты текла без остановки, как кровь из раны.

* * *

Прошедшим летом, в одно из воскресений, вся семья Синиты возвращалась домой из церкви. Вся ее семья – это мама, несколько вдовых тетушек, куча кузин и ее брат Хосе-Луис, единственный мужчина, оставшийся в семье. Куда бы они ни пошли, девочек всегда усаживали рядом с ним. Брат постоянно твердил, что отомстит за отца и дядей, и по всему городу ходили слухи, что его преследует Трухильо.

Когда они шли по площади, к ним подошел уличный торговец и предложил купить лотерейные билеты. Это был карлик, у которого они часто покупали билеты, и они ему доверяли.

– А я его видела раньше, – сказала я. Иногда по дороге в Сан-Франсиско наш фургон проезжал через площадь, и он почти всегда был там, взрослый мужчина ростом не выше меня двенадцатилетней. Мама никогда не покупала у него лотерейные билеты. Она утверждала, что Иисус не велел нам играть в азартные игры, а лотерея – это, мол, самая что ни на есть азартная игра. Но каждый раз, когда мы были вдвоем с папой, он покупал целую пачку билетов и утверждал, что это прекрасное вложение денег.

Хосе-Луис решил попробовать вытянуть счастливый номер. Когда карлик подошел к нему отдать билет, что-то сверкнуло у него в руке. Синита заметила краем глаза только этот блеск. Через мгновение Хосе-Луис дико заорал, а мать и все тетушки принялись наперебой звать врача. Синита взглянула на брата и увидела, что перед его рубашки залит кровью.

Тут я заплакала и начала щипать себе руки, чтобы унять слезы. Мне нужно было быть храброй для Синиты.

– Мы похоронили его рядом с отцом. Мать с тех пор места себе не находила. А сестра Асунсьон, добрая знакомая нашей семьи, предложила мне учиться в el colegio¹⁵ бесплатно.

Боль в животе была такой сильной, будто внутри выкручивали белье – до тех пор, пока в нем не останется ни капли воды.

– Я буду молиться за твоего брата, – пообещала я. – Но, Синита, скажи мне только одно. В чем же тайна Трухильо?

– До тебя все еще не дошло? Минерва, очнись! Неужели ты не понимаешь, что за всеми этими убийствами стоит именно Трухильо?!

Я не сомкнула глаз почти до самого утра. Все думала о брате Синиты, о ее дядях, об отце и о тайне Трухильо, которую будто бы не знал никто, кроме Синиты. Я слышала, как внизу, в приемной, часы отбивали каждый час. Когда я все-таки уснула, комната уже начала заполняться светом.

Утром меня растолкала Синита.

– Вставай, – твердила она. – Опоздаешь на заутреню!

По всей комнате заспанные девочки шелестели тапочками, направляясь к переполненной ванной. Синита схватила с тумбочки полотенце и мыльницу и присоединилась к этому исходу.

Окончательно проснувшись, я почувствовала под собой влажную простыню. Господи, только не это, лихорадочно пронеслось в голове, неужели я обмочилась?! И это после того, как уверенно заявила сестре Милагрос, что брезентовый чехол на матрас мне не нужен!

Я подняла одеяло и какое-то время не могла взять в толк, что за темные пятна расползлись по простыне. Потом пощупала между ног и посмотрела на руку. Сомнений не было, у меня начались те самые заморочки.

¡Pobrecita!¹⁶

1941 год

Сельские жители вокруг ранчо говорят: пока гвоздь не забит, он не верит в молоток. Все, что рассказала мне Синита, я восприняла как ужасную ошибку, которая больше не повторится. А потом молоток со страшной силой обрушился прямо на нашу школу, прямо на голову Лины Ловатон. Правда, назвала она это любовью и уехала в закат, счастливая как новобрачная.

Лина была на пару лет старше меня, Эльсы, Лурдес и Синиты, но в последний год ее пребывания в Непорочном Зачатии мы все спали в одном дормитории для девушек пятнадцати–семнадцати лет. Мы узнали ее и полюбили – в случае Лины Ловатон это означало одно и то же.

Мы все смотрели на нее снизу вверх, будто она была намного старше не только нас, но и всех семнадцатилетних. Для своего возраста она выглядела очень взрослой: высокая, с золотисто-каштановыми волосами и кожей, будто только что подрумяненной в печке и испускающей теплое золотое сияние. Однажды, когда Эльса надоедала ей в ванной, пока сестра Сокорро отлучилась в монастырь, Лина сняла платье и показала нам, как мы будем выглядеть через несколько лет.

Она пела в хоре красивым, чистым, как у ангела, голосом. Она выводила буквы с причудливыми завитушками, похожими на письмена в старых молитвенниках с серебряными застежками, которые сестра Асунсьон привозила из Испании. Лина учила нас завивать волосы и показывала, как делать реверанс при встрече с королем. Мы смотрели на нее, открыв рты. Мы все были влюблены в нашу чудесную Лину.

Монахини тоже ее любили, всегда поручая Лине читать вслух домашние задания во время тихих ужинов или нести Virgencita¹⁷ во время шествия Ордена Девы Марии. Не реже моей сестры Патрии Лину награждали еженедельной ленточкой за хорошее поведение, и она с гордостью носила ее, как перевязь через плечо, поверх синей саржевой формы.

Я до сих пор помню день, когда все началось. Мы играли в волейбол на площадке во дворе школы, и Лина, капитан нашей команды, вела нас к победе. Ее густые волосы, заплетенные в косу, растрепались, а раскрасневшееся лицо вспыхивало каждый раз, когда она бросалась за мячом.

Вдруг на площадку выбежала сестра Сокорро и срочно вызвала Лину Ловатон. Ее ждал чрезвычайно важный посетитель. Это было крайне необычно, поскольку посещения в будние дни нам не разрешались и сестры строго следили за выполнением правил.

Лина поспешила в школу. Сестра Сокорро на ходу поправляла ей ленты в волосах и одергивала юбку. Оставшиеся девочки продолжили играть, но без нашего любимого капитана это было уже не так интересно.

Когда Лина вернулась, на ее форме, над левой грудью, сверкала медаль. Мы столпились вокруг нее, расспрашивая о важном посетителе.

– Неужели Трухильо? – кричали мы наперебой. – К тебе пришел сам Трухильо?

Тут на площадке снова появилась сестра Сокорро, уже второй раз за день, пытаясь нас утихомирить и собрать в круг. Нам пришлось мучительно ждать вечернего отбоя, чтобы услышать историю Лины.

Оказалось, что Трухильо в тот день навещал какого-то чиновника в доме по соседству и, услышав крики с нашей волейбольной площадки, вышел на балкон. Увидев красавицу Лину, он направился прямиком к нам в школу в сопровождении кучки изумленных помощников и потребовал с ней встретиться. Отказы и объяснения он не принимал. В конце концов сестра Асунсьон сдалась и послала за ученицей. В окружении толпы солдат Трухильо снял медаль со своего мундира и приколол ее на форму Лины!

– А ты? Что ты? – спрашивали мы наперебой. В лунном свете, льющемся через окно с открытыми ставнями, Лина Ловатон показала, как она ответила Трухильо. Отодвинув москитную сетку, она встала перед нами и склонилась в глубоком реверансе.

Отныне каждый раз, когда Трухильо приезжал в город – а он теперь бывал в Ла-Веге чаще, чем когда-либо раньше, – он обязательно заезжал к Лине Ловатон. На нее посыпались подарки: фарфоровая балерина, флакончики духов, которые выглядели как драгоценности и пахли как розовый сад, атласная коробочка с золотым сердечком-подвеской для браслета – сам браслет Трухильо уже подарил ей чуть раньше, с подвеской в виде буквы «Л» для начала коллекции.

Поначалу сестры были перепуганы. Но потом им тоже стали поступать подарки: то рулоны муслина для простыней и махровой ткани для полотенец, то пожертвование в тысячу песо на новую статую Матери Милосердия, которую должен был изваять скульптор из Испании, живший в столице.

Лина всегда рассказывала нам о посещениях Трухильо. Когда он приезжал, волновались все. Сначала отменялись занятия, и школу вдоль и поперек прочесывали сотрудники охраны, толпами сновавшие по нашим спальням. Когда обыски заканчивались, они вставали по стойке смирно, а мы пытались вызвать улыбку на их каменных лицах. В это время Лина пропадала в приемной, той самой, куда нас всех привели мамы в первый день школы. Как докладывала нам Лина, их свидание обычно начиналось с того, что Трухильо читал ей стихи, а потом говорил, что у него есть какой-то сюрприз, который ей нужно найти у него в карманах. Иногда он просил ее спеть или станцевать. Больше всего ему нравилось, когда она играла с медалями у него на груди, снимая их и прикалывая обратно.

– Неужели ты его любишь? – однажды спросила Синита у Лины. В голосе Синиты звучало такое отвращение, как будто она спросила, неужели Лина влюбилась в тарантула.

– Всем сердцем, – вздохнула Лина. – Больше жизни.

* * *

Трухильо продолжал приезжать к Лине и присылать ей подарки и любовные записки, которые она показывала нам. Мне кажется, все, кроме Синиты, постепенно влюблялись в воображаемого героя, который поселился в добром и скромном сердце Лины. В глубине своего ящика, куда я спрятала ее, заботясь о чувствах Синиты, я откопала фотографию Трухильо, которую выдали всем ученицам на уроке гражданственности. Я положила ее под подушку, чтобы ночью отгонять кошмары.

В день ее семнадцатилетия Трухильо закатил для Лины большой праздник в новом доме, который недавно построил в пригороде Сантьяго. Лина отпросилась в школе на целую неделю. В сам день рождения газеты вышли с ее фотографией на всю полосу, под которой было напечатано стихотворение, написанное лично Трухильо:

 
Ты королевой не по праву крови
Родилась, но по праву красоты.
Бог очень редко посылает
На землю к нам таких, как ты.
 

Синита утверждала, что стихи за Трухильо написал кто-то другой, потому что он и имя-то свое не мог нацарапать.

– На месте Лины я бы… – начала она и сжала правую руку так, будто схватила гроздь винограда и выжала из нее весь сок.

Неделя пролетала за неделей, а Лина все не возвращалась. В конечном итоге сестры объявили, что Лина Ловатон получит диплом in absentia¹⁸ по постановлению правительства.

– Но почему? – спрашивали мы у сестры Милагрос, которая по-прежнему была нашей любимицей. – Почему она к нам не возвращается?

Сестра Милагрос трясла головой и отворачивала лицо, но я успела заметить слезы в ее глазах.

Причина этих слез открылась мне тем же летом. Как-то раз, когда мы с папой ехали в Сантьяго с партией табака в повозке, он указал на высокие стальные ворота, за которыми возвышался большой особняк и виднелась лужайка с множеством цветов и живыми изгородями, постриженными в форме разных животных.

– Смотри, Минерва, здесь живет одна из девушек Трухильо, твоя бывшая одноклассница, Лина Ловатон.

– Лина?! – у меня перехватило дыхание. – Но разве Трухильо не женат? – недоумевала я. – Как Лина может быть его девушкой?

Папа остановил на мне долгий взгляд, а потом сказал:

– У него их много, по всему острову, и все живут в больших красивых домах. Случай Лины Ловатон очень печальный, потому что она и вправду любит его, pobrecita¹⁹. – И тут, не найдя лучшего момента, он прочитал мне лекцию о том, почему курам не стоит уходить со скотного двора.

Осенью, когда мы снова были в школе, во время одной из наших ночных посиделок вышла наружу остальная часть истории. Живя в этом большом особняке, Лина Ловатон забеременела. Жена Трухильо, донья Мария, узнала об этом и начала охотиться за ней с ножом. Тогда Трухильо отправил Лину в другой дом, который купил для нее в Майами, где, как он считал, она будет в безопасности. Теперь она жила там совсем одна, в постоянном ожидании, когда он вызовет ее к себе. Полагаю, у него к тому времени уже появилась другая девушка, которой он уделял все свое внимание.

– Pobrecita²⁰, – хором выдохнули мы, как «аминь».

Все притихли, думая о том, какой печальный конец постиг нашу красавицу Лину. У меня снова перехватило дыхание. Сначала я подумала, это из-за бинтов, которыми я начала плотно обматывать грудь, чтобы она не росла. Я хотела быть уверена, что то, что случилось с Линой Ловатон, никогда не случится со мной. Но потом заметила, что дыхание перехватывает каждый раз, когда я узнаю новую тайну Трухильо, даже когда бинтов на груди нет.

– Трухильо – дьявол, – сказала Синита, когда мы на цыпочках вернулись в свои постели. В этом году нам снова удалось заполучить соседние кровати.

Но я подумала про себя: нет, он всего лишь мужчина. И несмотря на все, что я о нем слышала, мне было его жаль. ¡Pobrecito!²¹ По ночам, должно быть, ему снился кошмар за кошмаром, как мне, при одной только мысли о том, что он натворил.

Внизу, в темной приемной, настенные часы отбивали время, как удары молота.

Выступление

1944 год

Наступил год столетия нашей страны. Торжества и представления в честь юбилея устраивались повсеместно и шли непрерывной чередой, начиная с Дня независимости двадцать седьмого февраля.

Это был также и день рождения Патрии – ей исполнилось двадцать, и мы закатили в Охо-де-Агуа большой праздник. Так нашей семье удалось обойти необходимость устраивать патриотический прием, чтобы продемонстрировать поддержку Трухильо. Мы выдали за праздник в его честь вечеринку Патрии. Она была одета в белое, ее маленький сын Нельсон – в красное, а муж Педро – в синее.

Большое показательное выступление в честь верности Хозяину приходилось устраивать не только моей семье, но и всей стране. Той осенью, когда мы пошли в школу, нам выдали новые учебники истории с портретом сами-знаете-кого прямо на обложке, так что даже слепому было ясно, для кого все это вранье: теперь история нашей страны вторила сюжету Библии. Мы, доминиканцы, веками ждали прихода Господа нашего Трухильо. Это было отвратительно.

Вся природа пронизана ощущением восторга. Необыкновенный неземной свет заливает дом, наполненный трудом и благочестием. Наступает 24 октября 1891 года. Божья слава воплощается в чуде. В этот день родился Рафаэль Леонидас Трухильо!

На нашем первом собрании сестры объявили, что благодаря щедрому пожертвованию Благодетеля к зданию школы пристроено новое крыло, где разместился актовый зал, который назвали «Зал имени Лины Ловатон», и через несколько недель там пройдет конкурс декламации среди всех учениц школы. Конкурс будет посвящен столетию независимости страны и щедрости нашего милостивого Благодетеля.

Как только прозвучало это объявление, Синита, Эльса, Лурдес и я переглянулись и условились, что подготовим выступление все вместе. Мы начали учиться в Школе Непорочного Зачатия вместе шесть лет назад, и теперь все называли нас четверняшками. Сестра Асунсьон постоянно шутила, что через пару лет, когда мы будем выпускаться, ей придется ножом разрезать нас на части.

Мы усердно работали над выступлением, репетируя каждую ночь после отбоя. Мы решили не декламировать готовые стихи из книги, а написать все свои реплики сами. Таким образом мы могли говорить то, что хотели, а не то, что было дозволено цензорами.

Конечно, мы были не настолько глупы, чтобы говорить что-то плохое о правительстве. Наша сценка была посвящена старым временам. Я играла роль порабощенного Отечества и в течение всего представления была связана веревкой, а в конце меня освобождали Свобода и Слава вместе с рассказчиком. Нашей целью было напомнить зрителям о том, как наша страна добилась независимости сто лет назад. Потом мы хором пели государственный гимн и приседали в глубоком реверансе, которому нас научила Лина Ловатон. Такое выступление не должно было оскорбить ничьих чувств!

* * *

Когда наступил вечер конкурса декламации, мы так сильно волновались, что едва смогли съесть ужин. В одном из классов мы помогли друг другу надеть костюмы и накраситься – сестры разрешали на выступлениях пользоваться косметикой, которую мы, естественно, никогда не смывали как следует, так что на следующий день ходили с хищными глазами, яркими губами и мушками на щеках, будто находились не в монастырской школе, а сами-знаете-где.

Выступили «четверняшки» лучше всех, с большим отрывом! Нас столько раз вызывали на поклон, что мы все еще были на сцене, когда сестра Асунсьон вышла объявлять победителей. Мы направились было на выход, но она жестом остановила нас. Зал разразился дикими аплодисментами, топотом и свистом, хотя все это было запрещено как поведение, неподобающее истинным леди. Впрочем, сестра Асунсьон, похоже, забыла о собственных правилах. Ей пришлось поднять над головой награду – почетную голубую ленту, – чтобы все наконец успокоились и услышали, как она объявляет о нашей победе.

Когда овации стихли, мы узнали, что нас в составе целой делегации отправят из Ла-Веги в столицу выступить с нашим триумфальным представлением перед Трухильо в его день рождения. Потрясенные до глубины души, мы переглянулись. До этого монахини не упоминали ни о каких дополнительных выступлениях.

Переодеваясь в классной комнате, мы начали спорить, стоит ли нам отказаться от выигрыша.

– Я не поеду, – заявила я, смывая толстый слой пудры с лица. Мне хотелось заявить протест, но я не очень понимала, как лучше поступить.

– Да ладно, давайте поедем, – умоляла Синита. На ее лице отразилось выражение такого отчаяния, что Эльса и Лурдес с готовностью согласились:

– Давайте!

– Но нас же обвели вокруг пальца, – напомнила я.

– Ну пожалуйста, Минерва, – не унималась Синита. Она приобняла меня одной рукой, а когда я попыталась высвободиться, легонько похлопала меня по щеке, упрашивая согласиться.

Я не могла поверить, что Синита действительно хотела это сделать, учитывая, как в ее семье относились к Трухильо.

– Синита, зачем тебе вообще выступать перед ним?

Синита вытянулась по струнке, преисполненная гордости – ну настоящая Свобода.

– Пойми, это не для него. Наша постановка – она ведь о том времени, когда мы были свободны. В ней есть что-то вроде скрытого протеста.

Это решило дело. Я согласилась поехать при условии, что мы будем выступать переодетыми в мальчишек. Сначала мои подруги ворчали, потому что нам пришлось поменять в тексте кучу женских окончаний, так что все рифмы рассыпались. Но чем ближе становился великий день, тем больше нас преследовал призрак Лины, пока мы совершали прыжки на месте в Зале имени Лины Ловатон. Ее прекрасный портрет неотрывно взирал через весь зал на фотографию Хозяина, которая висела на противоположной стене.

Мы отправились в столицу на большой машине, которую предоставила школе Доминиканская партия в Ла-Веге. По пути сестра Асунсьон читала нам эпистолу с правилами, которые нам полагалось соблюдать. Наше выступление было третьим в отделении школ для девочек. Начало запланировано на пять часов, мы должны были оставаться в Ла-Веге до окончания всех выступлений и вернуться к моменту, когда сестры разносили вечерний сок перед сном.

– Вы должны показать всей стране, что вы, ученицы Школы Непорочного Зачатия, – ее настоящие драгоценности. Это всем понятно?

– Да, сестра Асунсьон, – отвечали мы рассеянным хором. Но нас слишком взволновало наше удивительное приключение, и едва ли мы были в состоянии соблюдать правила. По дороге нас то и дело обгоняли симпатичные парни в быстрых модных машинах, а мы махали им и вытягивали губы, как для поцелуя. Одна машина замедлила ход, и ребята начали выкрикивать нам комплименты. Сестра бросила на них свирепый взгляд и обернулась посмотреть, что творится на заднем сиденье. Мы тут же сделали вид, что беспечно взираем вперед, на дорогу, – четверка истинных ангелов во плоти. Нам вовсе не обязательно было выступать со сцены, чтобы выдавать блестящую актерскую игру!

Но чем ближе мы подъезжали к столице, тем тише и тише становилась Синита. На ее лице появилось печальное, задумчивое выражение, и я поняла, по кому она скучает.

Совсем скоро мы уже сидели в вестибюле дворца вместе с другими школьницами со всей страны и ждали своего выступления. В какой-то момент мимо нас, шелестя рясой, с важным видом прошла сестра Асунсьон и помахала нам. Нас проводили в огромный зал, превосходящий по площади все помещения, в которых я когда-либо бывала. По проходу между рядами кресел мы вышли в центр зала и оглядывались вокруг, пытаясь сориентироваться. И тут под балдахином из доминиканских флагов я увидела его – нашего Благодетеля, о котором столько слышала всю свою жизнь.

Сидя в большом позолоченном кресле, он выглядел намного меньше, чем я его себе представляла, и будто бы брезжил над залом, точно один из своих портретов. На нем был нарядный белый мундир с медалями на груди и золотыми бахромчатыми эполетами на плечах. Он был похож на актера, играющего роль.

Мы заняли свои места на сцене, но он вряд ли это заметил. Он сидел, повернувшись к молодому человеку рядом, тоже одетому в военную форму. Я узнала юношу: это был симпатичный сын Благодетеля, Рамфис, который стал полковником в четыре года. Его фотографиями пестрили все газеты.

Рамфис посмотрел в нашу сторону и что-то прошептал на ухо отцу, на что тот громко рассмеялся. Фу, как грубо, подумала я. В конце-то концов, мы были здесь исключительно для того, чтобы выступить в их честь. Они могли бы по меньшей мере притвориться, что в пузырящихся тогах и наклеенных бородках, с луками и стрелами в руках мы не выглядим полными дурами.

Кивком Трухильо показал нам, что можно начинать. Мы не двинулись с места, таращась на него с глупым видом, пока Синита наконец не взяла ситуацию в свои руки, приняв нужную позу. Я была счастлива, что Отечеству пока приходилось просто лежать на полу, потому что колени у меня дрожали и я волновалась так, что боялась в любой момент потерять сознание.

Удивительно, но мы не забыли ни одной из наших реплик. Постепенно голоса наши звучали все громче, обретая уверенность и выразительность. Бросив украдкой взгляд, я увидела, что наше выступление захватило и симпатичного Рамфиса, и даже самого Хозяина.

Все шло гладко, пока мы не добрались до той части, где Синита должна была встать передо мной, Отечеством, связанным веревкой. После моих слов:

 
Больше столетия томилось я в цепях,
Смею ль теперь уповать на избавление от бед?
О Свобода, натяни же свой сверкающий лук!
 

Синита должна была сделать шаг вперед и показать свой сверкающий лук. Потом, направив воображаемые стрелы на воображаемых врагов, она должна была освободить меня, развязав веревку.

Но когда мы добрались до этого момента, Синита не остановилась, а продолжала продвигаться вперед до тех пор, пока не оказалась прямо напротив кресла Трухильо. Она медленно подняла свой лук и прицелилась. В зале воцарилась гробовая тишина. Рамфис пулей вскочил на ноги и напряженно завис между своим отцом и нашей живой картиной. Потом он резко выхватил лук у Синиты из рук и переломил его об колено. Вслед за треском расколотого дерева по залу прокатился гул голосов. Рамфис пристально вглядывался в Синиту, которая неотрывно смотрела на него в ответ.

– Не надо так играть.

– Это было частью пьесы, – соврала я, все еще полулежа на полу, стянутая веревкой. – Она никому не хотела причинить вреда.

Рамфис взглянул на меня, потом снова на Синиту.

– Как тебя зовут?

– Свобода, – сказала Синита.

– Свобода… Назови настоящее имя! – рявкнул он, как будто она была рядовым армии.

– Перосо, – ответила она с гордостью.

Заинтригованный, Рамфис поднял бровь и, как герой из сказки, помог мне подняться.

– Развяжи ее, Перосо, – скомандовал он Сините. Но когда она потянулась ко мне, чтобы развязать узлы, он схватил ее за руки и резко завел их ей за спину. А потом заорал, брызнув слюной:

– Зубами развязывай, стерва!

Пока Синита, скрючившись, развязывала веревку зубами, его губы скривились в зловещей ухмылке.

Позже Синита утверждала, что, как только мне развязали руки, я спасла ситуацию. Я сбросила накидку, выставив напоказ бледные запястья и голую шею, и дрожащим голосом начала напевать песенку, которая постепенно переросла в громогласный хор: «¡Viva Trujillo!²² ¡Viva Trujillo! ¡Viva Trujillo!»

По пути домой сестра Асунсьон распекала нас.

– Вы не просто не показали себя украшением страны, вы наплевали на мою эпистолу!

Пока мы ехали, на дорогу опускалась ночь, и в лучах фар кишели сотни ослепленных мотыльков. Врезаясь в лобовое стекло, они оставляли на нем мутные следы, и через некоторое время мне стало казаться, что я смотрю на мир сквозь пелену слез.

Глава 3
Хозяйка этого дневника – Мария Тереса

1945–1946 годы

Праздничный день Непорочного Зачатия,

день Святой Заступницы нашей школы!

Дорогой Дневничок!

Сегодня тебя подарила мне Минерва на мое первое причастие. Ты такой милый, у тебя перламутровая обложка и маленькая застежечка, как у молитвенника. Я буду с удовольствием заполнять твои тоненькие странички.

Минерва говорит, что вести дневник – это один из способов размышлять, а размышления обогащают душу. Это звучит так серьезно. Думаю, теперь, когда у меня есть ты и я перед тобой отвечаю, мне стоит ждать каких-то перемен.

Девятое декабря, воскресенье

Дорогой Дневничок!

Я пытаюсь размышлять, но у меня ничего не выходит.

Мне нравятся мои новые туфли, которые мне купили на первое причастие. Они из белой кожи, с небольшим каблучком, как у взрослой девушки. Я заранее много тренировалась в них ходить и, пока шла к алтарю, ни разу даже не запнулась. Я так гордилась собой!

Мама, Деде, Патрия, мои маленькие племянник с племянницей Нельсон и Норис – все они проделали такой долгий путь из Охо-де-Агуа, просто чтобы посмотреть на мое первое причастие. Папа приехать не смог, он слишком занят на уборке урожая какао.

Двенадцатое декабря, среда

Дорогой Дневничок!

В школе мне сложно что-то тебе написать. Во-первых, у меня почти нет свободного времени, а то, что есть, уходит на молитвы. Во-вторых, когда все-таки выдается минутка, подкрадываются Дейзи с Лидией и выхватывают тебя у меня из рук. Пока я их догоняю, пытаясь заполучить тебя обратно, они перебрасываются тобой – туда-сюда. В конце концов они тебя возвращают, хихикая и подтрунивая надо мной, мол, как это глупо, вести дневник.

Дневничок, вряд ли ты об этом знаешь, но я всегда плачу, когда надо мной смеются.

День святой Люсии

Дорогой Дневничок!

Сегодня вечером мы зажжем свечи, и наши глаза будут светиться благословением святой Люсии. И знаешь что? На роль святой Люсии все сестры единогласно выбрали меня! Мне разрешат снова надеть платье и туфли с первого причастия, и я поведу всю школу из темного двора в часовню, освещенную свечами.

Для тренировки я хожу туда-сюда по Крестному пути с благоговейным выражением лица, а это вовсе не так легко, когда пытаешься удерживать равновесие. Наверняка все святые жили задолго до того, как придумали каблуки.

Пятнадцатое декабря, суббота

Дорогой Дневничок!

Как понять, что у меня теперь взаправду есть душа?

Мне приходит на ум только картинка из нашего катехизиса: сердечко, обезображенное уродливыми оспинами, – это душа, когда она совершает смертные грехи. Простительные грехи, или несмертные, полегче, вроде небольшой сыпи, а не оспы. Эта сыпь будто бы исчезает даже без исповеди, просто если произносишь покаянную молитву.

Я спрашивала у Минервы, что для нее значит иметь душу. Мы разговаривали о Дейзи и Лидии, как мне лучше себя с ними вести.

Минерва говорит, что душа – это что-то вроде глубокой тоски внутри, которую ты никак не можешь утолить, но все равно пытаешься. Именно поэтому существуют такие берущие за душу стихи и храбрые герои, которые умирают за то, что считают важным.

Мне кажется, у меня внутри тоже есть такая тоска. Иногда перед каким-нибудь праздником или днем рождения у меня такое чувство, что я сейчас взорвусь. Но Минерва говорит, это не совсем то, что она имеет в виду.

Шестнадцатое декабря, воскресенье

Дорогой Дневничок!

Не знаю, понимаешь ли ты вообще, насколько я развита не по годам?

Думаю, это потому, что у меня есть три старшие сестры. Поэтому я быстро стала взрослой. Я научилась читать еще до того, как пошла в школу! Сестра Асунсьон сразу определила меня в четвертый класс, хотя по возрасту я должна была пойти в третий, с другими десятилетками.

Как ты мог заметить, Дневничок, почерк у меня тоже очень милый. Я дважды выигрывала конкурс чистописания и снова выиграла бы на этой неделе, но решила оставить некоторые буквы «i» без точек. Если ты снова и снова становишься лучшей в классе, это мешает дружить с другими девочками.

Поначалу мама вообще не хотела, чтобы я уезжала из дома. Но в конце концов она все-таки согласилась, поскольку Минерва учится в Непорочном Зачатии последний год, так что кто-то из семьи будет первое время за мной присматривать.

Никому не говори, но, если честно, мне не так уж сильно здесь нравится. Просто раз уж мы уговорили маму отправить меня в пансион, мне приходится притворяться. По крайней мере, со мной здесь Минерва, хоть и спит в другой спальне.

И ты тоже здесь со мной, мой дорогой Дневничок.

Двадцатое декабря, четверг

Дорогой Дневничок!

Завтра мы с Минервой сядем в поезд и поедем домой на каникулы. Жду не дождусь! Мою душу так и распирает от той самой тоски.

Я так тоскую по папе! Не видела его целых три месяца.

Еще скучаю по моим кроликам, Снежинке и Кокосику. Интересно, сколько крольчат у них уродилось… А какую суету наведут к нашему приезду Тоно с Фелой (это наши работники)!

Сильно скучаю по своей комнате (у нас с Минервой одна на двоих). Окна там распахиваются в сад с аркой из бугенвиллеи, похожей на вход в сказочное волшебное королевство.

А еще – по тому, чтобы меня звали Мате. (Здесь нам запрещают звать друг друга уменьшительными именами. Даже Деде называют Бельхика, а ее так никто никогда в жизни не звал.)

Наверное, дома я тоже буду тосковать по кое-чему из школы.

Например, по милой сестре Милагрос, которая помогает мне заплетать косички и завязывать банты. И по Дейзи с Лидией, которые не так уж и вредничают в последнее время. Это наверняка Минерва постаралась – провела с ними беседу.

Но я ни за что НЕ БУДУ скучать ни по подъемам в шесть утра, ни по ранним заутреням, ни по большому дормиторию, где некоторые девчонки ужасно храпят всю ночь, ни по «времени покоя и тишины» каждый Божий день, ни по синей саржевой форме, когда на свете куча более приятных тканей и оттенков.

А еще по тому, что шоколад здесь недостаточно шоколадный.

Двадцать третье декабря, воскресенье, дома!

Дорогой Дневничок!

Пока мы ехали в поезде, Минерва подробно, с рисунками, поведала мне об этом. Я нисколечки не удивилась. Во-первых, она уже рассказывала мне о месячных, а во-вторых, мы жили на ранчо, а коровам и быкам и в голову не придет держать в секрете то, чем они занимаются. Но это вовсе не значит, что мне это обязательно должно было понравиться. Надеюсь, к тому времени, как я вырасту и мне придется выйти замуж, изобретут какой-нибудь другой способ делать детей.

Ой, прости, меня зовут посмотреть на свинку, которую дядюшка Пепе принес к завтрашнему рождественскому ужину.

Продолжение следует, Дневничок.

Позже

Вернемся к тому, как мы ехали на поезде домой. Еще на перроне какой-то молодой человек начал виться вокруг нас, твердя, что Минерва самая красивая женщина, которую он когда-либо встречал. (Когда мы с ней идем по улице, она всегда получает кучу комплиментов.)

В тот момент, когда мы с Минервой собирались уже занять наши места, этот молодой человек бросается к нам и вытирает сиденья своим носовым платком. Минерва благодарит его, но не обращает на него особого внимания. По крайней мере, того внимания, которое ему нужно, то есть приглашения сесть с нами рядом.

Мы думали, что избавились от него. И вот мы едем себе спокойно в поезде, Минерва читает мне лекцию об этом, и тут он снова появляется – с кульком жареных кешью, которые он купил для нас на последней станции. Он протягивает орехи мне, хотя мне тоже нельзя принимать знаки внимания от незнакомых мужчин.

Но все же… орешки пахнут так аппетитно, и у меня предательски урчит в животе. Я смотрю на Минерву взглядом грустного щеночка, и она обреченно кивает.

– Большое спасибо, – говорю я, беря кулек, и в следующий момент молодой человек уже сидит слева от меня и пялится на учебный рисунок у меня на коленях.

– Какой замечательный рисунок! – восклицает он.

Я чуть не умерла от стыда! Там была изображена эта штука с двумя яйцами, во всей красе. Мы с Минервой покатились со смеху, и я чуть не подавилась орехом, а молодой человек расплылся в улыбке, решив, что блеснул остроумием!

Рождественский сочельник

Мой дорогой, любимый Дневничок!

Я в таком восторге! Рождество, потом Новый год, а там и День трех королей²³ – столько праздников подряд! Так тяжело сидеть и размышлять! Моя душа только и жаждет веселиться!

Мои маленькие племянник с племянницей останутся у нас до Дня трех королей. Да-да, Дневничок, в десять лет я уже дважды стала тетей. Моя сестра Патрия родила двух детишек и уже ждет третьего. Норис такая симпатичная! Ей всего годик, она такая куколка! Нельсону уже три, и у него я впервые увидела эту мужскую штуку вблизи, не считая животных.

Первый день 1946 года

Дорогой Дневничок!

Я только что вытаскивала новогодние предсказания из-под подушки и вытащила «Нормально». Мама не одобряет предсказания, утверждая, что это запрещено папой римским, но я все-таки думаю, что предсказания на самом деле говорят правду. Мой первый день года не был хорошим и не был плохим – он был просто нормальным.

Все началось с того, что Патрия отругала меня за то, что я рассказываю Нельсону страшилки. Я понимаю, что Патрия беременна и чувствует себя не очень хорошо. Но все равно, неужели она не помнит, как играла со мной в темные закоулки, когда мне было всего четыре?

И кстати, эту страшилку про зомби мне рассказала Фела. Я просто повторила за ней.

В общем, радость от новогодних обещаний была изрядно подпорчена, но все же я их составила. Вот они.

Новогодние обещания

Марии Тересы Мирабаль на 1946 год:

Я обещаю не пугать Нельсона страшными историями.

Я обещаю учиться с усердием и не засыпать во время молитвы.

Я обещаю не думать об одежде, когда нахожусь в церкви.

Я обещаю хранить целомудрие, потому что это благородно. (Сестра Асунсьон сказала, что нам всем следует обещать это, поскольку мы юные леди в святой Католической и апостольской церкви.)

Я обещаю не быть такой сердобольной, потому что даже Минерва говорит, что, если часто плакать, рано появятся морщины.

Думаю, для нормального года этих обещаний вполне достаточно.

Четвертое января, пятница

Дорогой Дневничок!

Сегодня мы проделали огромный путь до магазинов в Сантьяго. Там были толпы народу. Все закупались ко Дню трех королей. У нас был список того, что нужно купить. За то, что я помогала папе в магазине, он дал мне немного денег. Он называет меня своей маленькой секретаршей.

Я уговорила маму, чтобы она разрешила мне купить еще одну пару туфель. Она никак не могла взять в толк, зачем мне понадобилась вторая пара, поскольку совсем недавно купила мне туфли для первого причастия. Но эти новые сделаны из лакированной кожи, а я всегда хотела туфли из лакированной кожи. Нужно отдать должное Минерве, она мне изрядно помогла по части убеждения.

Минерва все-таки очень умная. Всегда находит для мамы нужные слова.

Вот и сегодня: Минерва нашла милый красно-белый клетчатый купальник с юбочкой, а когда направилась его покупать, мама напомнила ей о ее promesa²⁴. Вчера вечером за ужином Минерва объявила, что в этом году отказывается от плавания в нашей лагуне в обмен на то, чтобы Бог помог ей стать юристом. Папа всегда говорит: намеки Минервы громогласны, как бомбы.

– А я не собираюсь его носить, – объяснила Минерва маме. – Но как моя promesa будет меня сдерживать, если меня не будет соблазнять хорошенький купальник?

– Ты и у райских ворот со Святым Петром поспоришь, – вздохнула мама, улыбаясь и качая головой.

Пятое января, суббота

Дорогой Дневничок!

Кузен Берто такой милый. Его старший брат Рауль тоже, но у Берто голова по-особенному работает, если можно так сказать.

Вчера, когда к нам зашла тетя Флор с мальчиками, мама жаловалась, что ее розовые кусты совсем поредели и ей не удастся полюбоваться ее любимыми цветами в этом году. И вот сегодня утром, сразу после завтрака, на пороге появляется Берто с огромной корзиной красивейших роз, которые он сам нарезал ей в подарок. В теткином саду их пруд пруди, всех цветов и оттенков. Берто оставил у роз длинные стебли и так красиво разложил их в корзине. Ну разве это не удивительно для мальчишки?

Целое утро весь дом благоухал, как парфюмерный магазин.

День трех королей

Дорогой Дневничок!

Все утро я не могла решить, какие туфли надеть в церковь: белые или лакированные. В конце концов я определилась в пользу белых, потому что их выбрала мама на мое первое причастие и я хотела показать ей, что они все еще мои любимые.

После службы, на ужине в честь трех королей, где были все наши дяди и симпатичные кузены, произошло кое-что забавное. Дядя Пепе напомнил нам, что в следующее воскресенье состоится большой парад в честь Дня Благодетеля. Минерва на это ответила что-то вроде: а не отпраздновать ли нам его на кладбище? В комнате воцарилась гробовая тишина.

Кажется, тут у меня получилось немного поразмышлять. Почему мы должны праздновать День Благодетеля на кладбище? Я спросила Минерву, но она сказала, что это была просто плохая шутка и чтобы я выкинула ее из головы.

День Благодетеля

Мой дорогой Дневничок!

Дядя Пепе должен приехать с минуты на минуту. Он возьмет нас с собой и отвезет в старой повозке в Сальседо на праздник. После парада будет декламация стихов и большое празднество в ратуше. Папа выступит с речью от имени общества «Фермеры за Трухильо»!

В этот раз я буду красоваться в туфлях из лакированной кожи и нежно-голубом поплиновом платье с жакетиком в тон. Платье и жакетик сшила мне Патрия из ткани, которую я выбрала сама.

Пока мы ждем дядю, я посвящу несколько минут тому, чтобы от всего сердца поздравить нашего Благодетеля с праздником. Я считаю, нам крупно повезло, что он стал нашим президентом. Я даже родилась в одном месяце с ним (в октябре) с разницей всего в девять дней (и сорок четыре года!). Я по-прежнему думаю, что это сообщает что-то особенное и о моем характере тоже.

Четырнадцатое января, понедельник

Мой дорогой лучший друг Дневничок!

Каникулы закончились, мы снова в школе, и я так скучаю по дому! Знаешь, я пишу тебе, чтобы не расплакаться.

Дейзи стала лучшей подружкой Риты. Обе они живут в Пуэрто-Плата, так что за каникулы сильно сдружились. Может быть, моей лучшей подружкой теперь станет Лидия. Она вернется в школу только после Дня святой Богоматери Альтаграсии двадцать первого января²⁵, потому что они всей семьей совершают паломничество в Игуэй.

Перед отбоем у нас всегда «время покоя и тишины». Нам не разрешается ходить друг к другу в гости, положено хранить молчание и думать только о наших бессмертных душах.

Честно говоря, я так устала от своей.

Восемнадцатое февраля, понедельник

Дорогой Дневничок!

Сегодня утром меня без предупреждения вызвали в кабинет директора, и у меня чуть не остановилось сердце, когда я увидела там Минерву. Сначала я подумала, что в нашей семье кто-то умер, но потом заметила, что Минерва делает мне страшные глаза, вроде: девочка моя, смотри, не наговори лишнего.

Тут заходит сестра Асунсьон и заявляет: твою старшую сестру поймали на том, что она тайком убегала из школы. Я не успела уложить это в голове, а она уже спрашивает, действительно ли болен наш дядя Мон, который живет в Ла-Веге: да или нет. Я взглядываю на бледное лицо Минервы и киваю, мол, да, наш дядюшка Мон болен, и добавляю название последней болезни, о которой я слышала: sarampión²⁶.

Лицо Минервы озаряется. Она смотрит на директрису с выражением «я же вам говорила».

Думаю, я изрядно улучшила ее вранье. Теперь Минерве не составит труда объяснить, почему она сбегала тайком. Корь такая заразная, сестры никогда в жизни ее не отпустили бы, если бы она спросила разрешения.

Двадцать первое февраля, четверг

Дорогой Дневничок!

Мне не дает покоя, что Минерва тайком убегает из школы и врет про дядю Мона. Сегодня после дворовой молитвы я загнала ее в угол за статуей Матери Милосердия.

– Что происходит? – спросила я, но она попыталась отшутиться.

– Сестричка, ты что, хочешь обсудить это за спиной у Богоматери?

Я ответила: да-да, хочу! Тогда Минерва заявила, что я слишком маленькая, чтобы знать кое-какие вещи. Это меня не на шутку разозлило. Я сказала ей, что если уж мне пришлось совершить смертный грех, поскольку вранье монахине просто не может быть не смертным, то самое меньшее, что мне должна Минерва, – объяснить, ради чего я рисковала вечной жизнью своей души.

Похоже, такие доводы в моих устах довольно сильно ее впечатлили. Она всегда говорит, что надо уметь за себя постоять, но вряд ли предполагала, что я могу при этом противостоять ей.

Тогда она обещала мне все рассказать попозже, когда мы сможем поговорить наедине.

Двадцать четвертое февраля, воскресенье

Дорогой Дневник!

Сегодня мы всей школой ездили в парк Мертвых. У нас с Минервой выдалась минутка поговорить, и она мне все рассказала. Я перепугалась до смерти. Клянусь, старшая сестра точно cведет меня в могилу!

Оказывается, они с Эльсой, Лурдес и Синитой ходят в дом дона Орасио на какие-то тайные собрания! Дон Орасио – это дедушка Эльсы, у которого проблемы с полицией, поскольку он не делает то, что обязан. Например, не вешает в своем доме портрет нашего президента. Минерва говорит, что полиция его не убивает только потому, что он очень старый и скоро умрет своей смертью, не доставив им неприятностей.

Я спросила Минерву, почему она занимается такими опасными вещами. На это сестра дала очень странный ответ: ей хочется, чтобы я выросла в свободной стране.

– А разве страна уже не свободная? – спросила я. В груди у меня все сжалось. Я почувствовала, что приближается приступ астмы.

Минерва не ответила. Думаю, она заметила, что я уже и так достаточно расстроилась. Она взяла обе мои руки в свои, будто мы собирались вместе прыгнуть в лагуну Охо-де-Агуа, на самую глубину.

– Дыши медленно и глубоко, – протянула она. – Медленно и глубоко.

Я представила себе, как в жаркий день прыгаю в лагуну и погружаюсь в прохладную воду, слой за слоем, медленно и глубоко. Я крепко вцепилась в руки сестры и не боялась больше ничего, только бы она не отдернула руки.

Двадцать пятое февраля, понедельник

Милый Дневничок!

Теперь, когда я узнала то, что не должна была знать, я чувствую себя очень странно.

Все теперь кажется чуточку другим.

Я вижу guardia²⁷ и думаю: интересно, кого ты уже убил. Слышу полицейскую сирену – интересно, кого теперь убьют. Понимаешь, о чем я?

Вижу фотографию нашего президента, который следит за мной взглядом, когда я перемещаюсь по комнате, и думаю: он пытается поймать меня на том, что я делаю что-то не так. Раньше я всегда думала, что наш президент как Бог: наблюдает за всем, что я делаю.

Дело не в том, что я больше не люблю нашего президента, я его по-прежнему люблю. Это как если бы я узнала, что нечто ужасное совершил мой отец. Я ведь все равно бы его любила?

Третье марта, воскресенье

Дорогой мой Дневничок!

Сегодня в часы посещений в школу заявился дядя Мон. Он привез нам письма и посылку. Сестра Асунсьон поприветствовала его и тут же спросила:

– И как вы себя чувствуете, дон Рамон?

Я чуть не умерла от ошарашенности – не знаю, есть ли такое слово. Минерва, которая передвигается гораздо проворнее, чем я, тут же схватила его за руку и поволокла прочь, приговаривая:

– Дядюшка Мон, прогулка на свежем воздухе пойдет тебе на пользу.

Дядя Мон немного смутился, но Минерва обняла его крепко и так проворно, будто намотала на мизинец, так что он тут же последовал за ней.

И насчет писем, которые он привез. Дорогой Дневничок, мне всего десять лет, а у меня уже появились ухажеры. Мне снова написал Берто. Я показала все его письма Минерве, а она улыбнулась и сказала, мол, какие «милые мальчишеские письма».

Но признаюсь тебе, последнее его письмо я ей не показала.

Не то чтобы оно было каким-то любовным и все такое, но я его немного стесняюсь. Берто с огромным сочувствием написал о том, что я тоскую по дому, а в конце даже подписался: «Твой домашний Бастион».

Мне нравится, как это звучит.

Тридцатое апреля, вторник

Милый Дневничок!

Эта Хильда, новая подруга Минервы, страшная грубиянка. Она носит брюки и берет набекрень, как Микеланджело. Минерва познакомилась с ней на одном из тайных собраний в доме дона Орасио, и Хильда начала постоянно ошиваться у нас в Непорочном Зачатии. Думаю, сестры ее жалели, потому что она сирота или что-то вроде того. Но я уверена, что она сама это придумала и специально представляется сиротой. А может, родители этой девчонки просто умерли от шока, услышав, какие ужасные вещи она говорит! Например, она постоянно твердит, что не уверена, есть ли Бог. Бедная сестра Асунсьон! Она не теряет надежды и заваливает Хильду брошюрками, которые должны ей все объяснить. Видала я, куда отправляются эти брошюрки, как только директриса поворачивается к ней спиной.

Некоторое время монахини закрывали глаза на ее фокусы, но сегодня они наконец-то решили навести порядок. Сестра Асунсьон спросила Хильду, не хочет ли она присоединиться к нам во время Святого Причастия, а та ответила, что предпочитает более обильную трапезу!

Тогда ее попросили уйти и больше не приходить.

– У нее отвратительные замашки, – так это объяснила сестра Асунсьон, – а твоя сестра и ее подруги подхватывают эту заразу!

И хотя я терпеть не могла, когда кто-то критикует Минерву, насчет Хильды мне пришлось с ней согласиться.

Двадцать седьмое июня, четверг

Мой дорогой тайный Дневничок!

Всю неделю к нам постоянно приходили полицейские. Минерва мне объяснила: они разыскивали Хильду.

Несколько дней назад Хильда снова появилась в Непорочном Зачатии – чтобы спрятаться от guardia!²⁸ Вот что произошло: она везла какие-то тайные бумаги в багажнике машины, которую взяла напрокат, и на шоссе у нее кончился бензин. Один из ее друзей приехал ей помочь, и им удалось раздобыть на заправке немного топлива в канистре, но, когда они ехали обратно, увидели, что вокруг машины толпятся полицейские. Багажник был вскрыт. Хильда попросила своего друга подвезти ее до Непорочного Зачатия, где разбудила Минерву и ее подруг. Они долго спорили, что делать, и наконец решили, что нужно попросить помощи у сестер.

Так что той же ночью они постучались в двери монастыря. Им открыла сестра Асунсьон в ночной рубашке и чепчике, и Минерва выложила ей все как есть.

Минерва сказала, что все еще не уверена, согласилась ли сестра Асунсьон помочь из доброты душевной или потому, что это был идеальный урок, который следовало преподать Хильде. Ты только представь! Хильда ведь не верила в Бога!

Сегодня к нам снова приходили полицейские. Ничего не заподозрив, они прошли мимо сестры Хильды, которая спрятала руки в рукава и смиренно склонила голову перед статуей Матери Милосердия. Если бы я не была так напугана, я засмеялась бы во весь голос.

Четвертое июля, четверг

Наконец-то дома, дорогой Дневничок!

Минерва закончила учебу в прошлое воскресенье. Мы все ездили в Ла-Вегу, чтобы посмотреть, как она получает диплом. Даже Патрия со своим огромным животом. Ребенок должен родиться со дня на день.

Мы с сестрами приехали домой на все лето. Жду не дождусь, когда мы отправимся купаться. Минерва говорит, что отведет меня в лагуну и сама собирается понырять в своем «соблазнительном» купальнике. Мол, какой смысл исполнять promesa, если мама с папой все равно не позволят ей поступить на юридический факультет в столице?

Этим летом я собираюсь учиться только тому, что сама хочу знать и уметь! Например, Патрия научит меня вышивать, Деде – вести торговые книги, тетя Флор – печь торты (и я смогу больше видеться с симпатичным кузеном Берто и с Раулем тоже!!!), Фела – произносить заклинания (маме лучше об этом не знать!), ну а Минерва – что говорить, чтобы выигрывать в споре, ну и все что угодно, чему она еще захочет меня научить.

Двадцатое июля, суббота

О Дневничок!

Мы всей семьей только что вернулись с кладбища. Хоронили сыночка Патрии, который вчера родился мертвым.

Патрия очень печальная и все время плачет. Мама постоянно твердит, что Бог знает, что делает, а Патрия так неуверенно кивает, будто наполовину не верит в это. Педро просто хрустит костяшками пальцев и утешает ее, мол, очень скоро они смогут завести еще одного. Представь, каково это, слышать такие многообещающие речи, когда переживаешь нелегкие времена.

Они побудут у нас, пока Патрии не станет лучше. Я стараюсь быть храброй, но каждый раз, когда думаю об этом милом мертвом младенце, лежащем в гробу, как будто у него совсем нет никакой души, я тут же начинаю плакать.

Лучше мне закончить, а то меня снова переполняют чувства.

Среда, в спешке

Мой дорогой Дневничок, ох, милый…

Минерва спрашивает, готова ли я передать ей тебя. Я отвечаю: дай минутку, я кое-что допишу и попрощаюсь.

Хильду поймали! Полиция схватила ее, когда она пыталась покинуть монастырскую школу. Всех участников собраний у дона Орасио успели предупредить, чтобы они уничтожили все, что может навлечь на них подозрения.

Минерва закапывает все свои стихи, бумаги и письма. Говорит, что не собиралась читать мой дневник, но он лежал на виду, она его полистала и увидела имя Хильды. Говорит, что не совсем правильно было его читать, но иногда приходится делать что-то неправильное для высшего блага. (Опять эти юридические разговорчики, которые ей так нравятся!) Говорит, что тебя нам тоже надо закопать.

Мой дорогой Дневничок, это не навсегда, я обещаю. Минерва говорит, как только все уляжется, мы откопаем нашу сокровищницу обратно. Она посвятила в наш план Педро, и он уже нашел место среди своих какао-деревьев, где выкопает яму, чтобы мы похоронили наши сокровища.

Вот так, мой милый, дорогой Дневничок. Теперь ты знаешь.

Минерва была права. С тех пор как я начала тебя вести, моя душа обогатилась. Но теперь хотела бы я знать то, что даже Минерва не знает.

Что мне теперь делать, чтобы заполнить образовавшуюся дыру?

Конец моего Дневничка

Не прощай навсегда,

а до свидания!

(Надеюсь.)

Глава 4
Патрия

1946 год

С самого начала я чувствовала в сердце какой-то уютный закуток, в котором будто бы хранилась особенная драгоценность. Мне не требовалось говорить, что нужно верить в Бога или любить все живое. Я делала это сама, непроизвольно, как росток, медленно пробивающий себе дорогу к свету.

Даже из материнского чрева я пыталась выбраться вперед руками, будто стараясь дотянуться до чего-то. Слава Богу, повитуха в последний момент проверила мамин живот и опустила мне руки, как складывают крылья пойманной птице, чтобы она не поранилась, пытаясь улететь.

Так что можно сказать, я родилась, но не вполне жила в этом мире. Я была одной из тех, кого называют «не от мира сего», alela²⁹, как говорят деревенские жители. Мой разум, мое сердце, моя душа были где-то далеко, среди облаков.

Потребовалось сделать немало, чтобы опустить меня на землю.

* * *

Я была такой хорошей девочкой, что мама потом вспоминала: она, мол, забывала, что я вообще существую. Младенцем я спала всю ночь не просыпаясь, а если просыпалась и вокруг никого не было, то развлекала сама себя. Не прошло и года, как родилась Деде, а потом, еще через год, появилась Минерва – сразу три младенца в подгузниках! Наш дом был доверху забит малышами, как коробка с хрупкими игрушками.

Папа еще не закончил обустраивать нашу новую спальню, так что мама укладывала нас с Деде в небольшой люльке в прихожей. Однажды утром она обнаружила, что я меняю мокрый подгузник Деде. Но самым забавным было то, что я так сильно не хотела докучать маме, что не стала просить чистый подгузник, а сняла свой и надела его на сестренку!

– Ты была готова отдать все что угодно: одежду, еду, игрушки, – рассказывала мама. – Об этом поползли слухи, и, когда меня не было дома, соседи отправляли к нам своих детей, чтобы попросить у тебя чашку риса или кувшин масла для жарки. Тебе было неведомо, что значит ценить вещи. Я боялась, – признавалась она, – что ты долго не проживешь. Ты будто бы уже достигла того, к чему мы все только стремились.

В конце концов мамины страхи развеял падре Игнасио. Он сказал, что у меня, похоже, призвание к религиозной жизни, которое проявилось очень рано. С присущим ему здравым смыслом и иронией он сказал:

– Подождите, донья Чеа, дайте ей время. Я видел немало ангелочков, из которых вырастали падшие ангелы.

Его предположение расставило все по своим местам. Это было мое призвание, я и сама так думала. Когда мы играли в «вообрази себя», я накидывала простыню на плечи и притворялась, будто иду в накрахмаленных одеждах по длинным коридорам, перебирая четки.

Я писала свое духовное имя – сестра Мерседес – разными шрифтами подобно тому, как другие девочки пробовали подставлять к своим именам фамилии симпатичных мальчиков. Я же, глядя на этих мальчиков, думала: «В трудные времена они придут к сестре Мерседес и положат кудрявые головы мне на колени, чтобы я могла их утешить. Моя бессмертная душа стремится объять весь благословенный мир!» Но, конечно, это был голос голодного тела, ожидающего своего часа, чтобы восстать против тирании духа.

В четырнадцать лет я покинула дом и отправилась в Школу Непорочного Зачатия. Все соседи считали, что я ухожу в монастырь.

– Как жаль, – говорили они. – Такая симпатичная девушка.

Вот тогда-то я и начала смотреться в зеркало. Я была поражена, обнаружив там не ребенка, которым была раньше, а молодую девушку с высокой упругой грудью и нежным овалом лица. Когда она улыбалась, на щеках у нее появлялись милые ямочки, но темные влажные глаза были полны тоски. Я поднимала руки над головой, чтобы напомнить той девушке в зеркале, что ей тоже следует тянуться вверх, к тому, что пока недоступно ее пониманию.

* * *

В школе за мной наблюдали монахини. Они видели, что во время утренней мессы я старательно держу спину прямо, по собственной воле протягивая руки в молитвенном жесте, а не сижу, как другие, облокотившись на спинку скамьи, точно молитва – это отдых. Во время Великого поста сестры замечали, что я не съела ни кусочка мяса, а когда оказалась в лазарете из-за сильной простуды, не выпила ни ложки дымящегося бульона.

Однажды в феврале, еще до моего шестнадцатилетия, сестра Асунсьон официально вызвала меня к себе. Помню, что, войдя в сумрачный кабинет директрисы, я увидела за окном огненные деревья – крона их пылала ярко-рыжим пламенем. Над деревьями нависли грозовые тучи.

– Патрия Мерседес, – проговорила сестра Асунсьон, вставая и выходя из-за стола. Я преклонила колени для благословения и поцеловала распятие, которое она поднесла к моим губам. Меня распирало от чувств, и слезы подступали к глазам. Совсем недавно начался Великий пост, а я всегда была на взводе все сорок дней Страстей Христовых.

– Ладно-ладно, – она помогла мне встать, – нам нужно о многом поговорить.

Она подвела меня не к жесткому стулу, поставленному напротив ее стола, куда обычно сажала провинившихся учениц для серьезного разговора, а к скамье с плюшевым малиновым сиденьем в нише окна.

Мы сели по краям скамьи друг против друга. Даже в тусклом предвечернем свете я видела ее бледно-серые глаза, наполненные знанием. От нее пахло хостией³⁰, и я понимала, что нахожусь в присутствии святой. От испуга и крайнего волнения у меня бешено колотилось сердце.

– Патрия Мерседес, думала ли ты о будущем? – спросила она шепотом.

Конечно, было бы очень почетно заявить о своем духовном призвании в таком раннем возрасте, как у меня. Я помотала головой, заливаясь краской, и посмотрела на свои ладони, на которых, как говорили деревенские жители, отмечена карта будущего.

– Ты должна молиться Деве Марии, чтобы она направила тебя, – продолжала сестра.

Я почувствовала ее взгляд, наполненный добротой, и подняла глаза. Тут за ее плечами я увидела первый зигзаг молнии и услышала далекий раскат грома.

– Сестра Асунсьон, я постоянно молюсь о том, чтобы узнать Его волю и исполнить ее.

– Мы с самого начала заметили, как серьезно ты относишься к духовному послушанию, – закивала она. – Теперь тебе нужно внимательно прислушиваться к Его голосу, чтобы не пропустить Его зов. Мы будем рады, если ты станешь одной из нас, если такова Его воля.

У меня по щекам потекли слезы. Все лицо стало влажным от слез.

– Ну-ну, – утешала меня сестра, похлопывая по коленям. – Не надо грустить.

– Я не грущу, сестра Асунсьон, – сказала я, когда смогла перевести дух. – Это слезы радости. Я надеюсь, что смогу распознать Его волю.

– Конечно, сможешь, – заверила она. – Главное – постоянно прислушиваться. Когда бодрствуешь, когда спишь, когда работаешь, когда играешь.

Я кивнула, и она добавила:

– А теперь давай вместе помолимся, чтобы ты поскорее узнала Его волю.

Мы вместе прочитали «Аве Мария» и «Отче Наш». Я изо всех сил пыталась, но не могла отвести глаз от пламенеющих деревьев, с которых сдувал цветы ветер приближающейся грозы.

* * *

К тому моменту я давно уже вела борьбу, о которой никому не могла сказать. Она начиналась в темноте ночи, в те недобрые часы, когда мои руки просыпались и жили собственной жизнью. Они блуждали по моему растущему телу, они касались моей набухшей груди, припухлости внизу моего живота… Я пыталась обуздать их, но они вырывались на свободу ночь за ночью.

На День трех королей я попросила у сестер в подарок распятие, чтобы повесить у себя над кроватью. По ночам я снимала его и брала с собой в постель, чтобы мои руки, пробудившись, могли коснуться Его страдающей плоти и умерить пыл своих постыдных блужданий. Уловка срабатывала, руки унимались и снова засыпали, но тут начинали просыпаться другие части тела.

Мой рот, к примеру, жаждал сладостей: густого инжирного варенья, кокосовых конфет, мягких пирогов с золотистой корочкой. И не только: когда молодые люди, чьи фамилии мои мечтательные подружки годами примеряли к своим именам, приходили в магазин и барабанили пальцами своих больших рук по прилавку, я сгорала от желания взять каждый из этих пальцев в рот и почувствовать языком их мозоли.

Мои плечи, мои локти, мои колени жаждали прикосновений. Не говоря уже о спине и макушке.

– Вот тебе peseta³¹, – говорила я Минерве. – Погладь меня по голове.

Она смеялась и спрашивала, погружая пальцы в мои волосы:

– Ты веришь в то, что говорится в Евангелии? Бог вправду знает, сколько волос у тебя на голове?

– Не надо, сестренка, – журила я ее. – Не стоит шутить со словом Божьим.

– Но я хочу их пересчитать, – отвечала та. – Хочу понять, насколько тяжела Его работа.

И она начинала считать, как будто это вовсе не было непосильной задачей.

– Uno, dos, tres…³² – вскоре приятные прикосновения пальчиков и мелодичный голосок убаюкивали меня, и я засыпала.

* * *

После моей встречи с сестрой Асунсьон, как только я начала молиться, чтобы узнать свое предназначение, мое томление прекратилось, словно буря прошла, и наступило затишье. Я стала спокойно спать по ночам. Борьба закончилась, и хоть мне было неясно, кто победил, я решила, что это знак. Сестра Асунсьон упомянула, что зов может прийти ко мне самыми разными путями: во сне, или как озарение, или через испытания.

Вскоре все ученицы разъехались по домам на Страстную неделю. Монахини заперлись у себя в монастыре, чтобы предаться ежегодному обряду умерщвления плоти в память о распятии своего небесного жениха и господа нашего Иисуса Христа.

Я отправилась домой и собиралась заняться тем же, уверенная в глубине души, что теперь-то точно услышу Его зов. Дома я сразу влилась в послушания Страстной недели, которые проводил падре Игнасио: ходила на ночные новены и ежедневную мессу. В Чистый четверг я принесла к воротам церкви тазик, полотенца и другие принадлежности для омовения ног прихожан.

В тот вечер у церкви толпилось много народа. Я омывала ноги одного прихожанина за другим, не поднимая глаз, полностью отдаваясь своему молитвенному послушанию. В очередной раз сменив воду в тазике, я увидела, как в нее погружается бледная нога молодого человека, густо покрытая темными волосами. Мои собственные ноги обмякли.

Я тщательно омыла его ногу, подняв ее за лодыжку, чтобы намылить низ ступни, как поступают, когда моют детей. Потом проделала то же самое с другой ногой – усердно, не замечая длинной очереди, уходящей в темноту. Закончив, я не удержалась и посмотрела наверх.

Молодой человек пристально глядел на меня, и лицо у него было такое же по-животному притягательное, как и ноги: щеки смуглые, затененные щетиной, а брови густые, сросшиеся на переносице. Когда он протянул руку и дал мне пачку банкнот, чтобы я положила их в ящик для пожертвований, я увидела, как под тонкой гуаяберой³³ двигаются мускулы его широких плеч.

Позже он говорил, что я одарила его блаженной улыбкой. А что в этом такого? Я встретила своего земного жениха, по всему уступающего только Иисусу. Борьба закончилась, и мне был дан ответ, хотя он сильно отличался от того, что я ожидала получить. На пасхальную мессу я надела восхитительное желтое платье и украсила волосы цветком огненного дерева. Я пришла в церковь пораньше, чтобы порепетировать «Аллилуйю» с другими девочками, а он был уже тут как тут, ждал меня у лестницы хоров.

* * *

Мне исполнилось шестнадцать, и моя судьба была решена, хотя мы с ним не сказали друг другу ни слова. Когда я вернулась в школу, сестра Асунсьон встретила меня у ворот. Она внимательно вглядывалась в мое лицо, но оно не давало ей ответа.

– Ну что, ты услышала? – спросила она, взяв мои руки в свои.

– Нет, сестра Асунсьон, – соврала я.

Прошел апрель, и наступил май, месяц Девы Марии. В середине мая мне пришло письмо. На конверте грубым почерком было написано только мое имя и название Школы Непорочного Зачатия. Чтобы его вручить, сестра Асунсьон вызвала меня к себе в кабинет. Это была необыкновенная предосторожность, поскольку сестры ограничивались в проверке нашей корреспонденции тем, что просто спрашивали нас, какие новости пришли из дома. Когда я взяла конверт, она наблюдала за мной. Я почувствовала в руках тяжесть ступни молодого человека. Мне вспомнился запах пота, земли и мыла, который исходил от его нежной кожи. Я густо покраснела.

– Ну так что? – спросила сестра Асунсьон, будто она только что задала вопрос, а я медлила с ответом. – Ты услышала, Патрия Мерседес? – Ее голос звучал строго.

Я прочистила горло, но не могла говорить. Мне было так стыдно разочаровывать ее, и все же я понимала, что извиняться мне не за что. Мой дух наконец сошел в мою плоть, и сил на то, чтобы славить Господа, у меня не убавилось, а только прибыло. От обретенной уверенности у меня покалывало иголочками стопы, руки и ноги горели, живот сводило горячими спазмами.

– Да, – призналась я наконец. – Услышала.

* * *

Осенью я не поехала в Непорочное Зачатие вместе с Деде и Минервой. Я осталась дома помогать папе c магазином и шить платьица для Марии Тересы и при этом все ждала, когда в наших местах снова появится он.

Его звали Педро Гонсалес, и он был одним из сыновей фермера из соседней деревни. С самого детства он помогал отцу возделывать землю, так что школьного образования толком не получил. Но он хорошо умел считать, и даже большие числа, причем научился сам, начав со своих десяти пальцев. Он читал книги медленно, проговаривая вслух сложные слова, держа книгу благоговейно, как мальчик-алтарник держит молитвенник перед священником, совершающим богослужение. Он был настоящее дитя земли, и в его сильном теле, массивных пальцах, красиво очерченных губах было что-то вторящее округлостям холмов и пологости плодородной долины Сибао.

Вы спросите: и что же привлекло в этом человеке глубоко религиозную Патрию, всегда витавшую в высших сферах? А я вам расскажу. Меня обуревало такое волнение, будто мне удалось заманить дикую птицу или бродячую кошку и накормить ее прямо из рук.

Наши встречи проходили вполне пристойно, не то что у Деде с Хаймито, похожих на двух несмышленых щенков, за которыми постоянно нужен глаз да глаз, чтобы они не попали в беду – мама мне кучу таких историй рассказывала. Проведя целый день в поле, Педро приходил ко мне, только что помывшись, со следами зубчиков расчески на влажных волосах, и было видно, как ему неуютно в новой гуаябере. Правда ли, что сострадание всегда составляет часть любви? Только оно и удерживало меня от того, чтобы не прикоснуться к нему.

Лишь однажды я чуть не поддалась чувствам, в Рождество. Свадьба была назначена на 24 февраля, за три дня до моего семнадцатилетия. Папа решил, что мы должны дождаться, пока мне не исполнится семнадцать, но согласился перенести дату на три дня раньше. Иначе она выпала бы на Великий пост, а во время поста жениться не полагается.

Мы с мамой, папой и сестрами шли в нашу приходскую церковь на Петушиную мессу³⁴. Меня сопровождал Педро, и мы с ним отстали от остальных, тихонько переговариваясь. Он высказывал мне свои простенькие признания, а я дразнила его, заставляя повторять их снова и снова. Ты не так уж сильно любишь меня, – торжественно заявляла я, – потому что просто говоришь, что любишь. По словам Минервы, те, кто по-настоящему влюблен, говорят со своим возлюбленным на языке поэзии. Он остановился и взял меня за плечи. Была безлунная ночь, и в темноте я почти не видела его лица.

– Ты не найдешь в Педро Гонсалесе изысканного джентльмена, который говорит стихами, – сказал он довольно сурово. – Но ты найдешь мужчину, который обожает тебя не меньше, чем богатую землю, на которой мы стоим.

Он нагнулся, зачерпнул пригоршню земли и насыпал ее в мою ладонь. А потом начал осыпать меня поцелуями: мое лицо, мою шею, мою грудь. Я должна, должна была его остановить! Это было неправильно, только не в эту ночь, когда падре Игнасио, пока мы спешили по тропинке в церковь, укладывал фарфорового младенца в ясли, а Слово было еще едва изреченным.

* * *

Если судить по тому, как я выпала из обычной жизни, могло показаться, что я только и делала, что предавалась внутренним дрязгам между плотью и духом. Но это было не так! Спросите любого из наших знакомых, кто из сестер Мирабаль был самой простой в общении, дружелюбной и открытой, и они вам ответят: Патрия Мерседес. В день моей свадьбы пожелать мне счастья явились буквально все жители Охо-де-Агуа. За пятнадцать минут до отъезда я разрыдалась, уже скучая по своей деревне.

Жить в Сан-Хосе-де-Конуко, вдали от семьи, поначалу было тяжело, но потом я привыкла. В полуденное время Педро приходил с поля, умирая от голода, я кормила его обедом. Потом начиналась сиеста, и другой его голод тоже нужно было утолить. Дни постепенно заполнились делами, потом родился Нельсон, через два года Норис, и вскоре у меня в третий раз появился живот, который становился все больше и больше с каждым днем. В этих местах говорят, что у каждого животика свои пристрастия и отвращения. Что ж, с первыми двумя у меня особых сложностей не было, только хотелось иногда съесть чего-нибудь особенного, но третий живот только и делал, что заставлял меня беспокоиться о моей сестре Минерве.

Ее выступления против властей несли в себе явную угрозу. Даже на публике она бросала колкости в адрес нашего президента – и в адрес церкви за его поддержку. Однажды продавец, который уговаривал папу приобрести машину, пригнал к нам дорогой «Бьюик». Расхваливая его многочисленные достоинства, он не преминул заметить, что это любимая машина Хозяина. Минерва тут же сказала папе: «Еще одна причина не покупать ее». После этого случая вся семья какое-то время жила в страхе.

Я никак не могла взять в толк, почему Минерва так сильно накручивает себя. Хозяин, конечно, не был святым, все это знали, но по сравнению с bandidos³⁵, которые сидели в Национальном дворце раньше, этот хотя бы строил церкви и школы и погашал наш государственный долг. Каждую неделю он появлялся на фотографиях в газетах рядом с монсеньором Питтини³⁶, где они наблюдали за каким-нибудь добрым делом. Но когда дело касалось Хозяина, взывать к рассудку самого воплощения рассудка оказывалось бесполезным.

Тогда я решила зайти с другой стороны.

– Ты права, политика – это грязное дело. Вот потому-то нам, женщинам, и не стоит в нее лезть.

Минерва выслушала мою тираду с таким видом, будто только и ждала, когда я закончу.

– Я не согласна с тобой, Патрия, – сказала она, а потом со свойственной ей основательностью прочитала мне целую лекцию о том, что женщинам пора перестать мыслить как в мрачном Средневековье.

Дошло до того, что она однажды все утро отказывалась идти в церковь, пока мама не закатила скандал. Минерва заявила, что лучше чувствует связь с Богом, читая своего Руссо, чем слушая, как падре Игнасио на мессе распевает никейский Символ веры.

– Он как будто полощет горло словами, – пошутила она.

– Меня беспокоит, что ты теряешь веру, – сказала я ей однажды. – Это же наша величайшая драгоценность, и ты это знаешь. Без нее мы ничто.

– Тебе следует больше беспокоиться не обо мне, а о своей любимой церкви. Даже падре Игнасио признает, что некоторые священники работают на двойной зарплате.

– Ай, Минерва, – это было все, что я смогла ответить. Я погладила ноющий живот. Много дней подряд я ощущала внутри лишь тяжесть. И, признаюсь, разговоры Минервы начали влиять на меня. Я стала замечать, какой безжизненный голос у падре Игнасио, какой монотонной скукой веет от проповеди и причастия, какой сухой бумажный вкус у хостии. Моя вера начинала меняться, и меня это пугало.

– Приляг, – мягко сказала Минерва, заметив следы усталости на моем лице. – Дай мне досчитать твои волосы.

Едва я оказалась в ее объятиях, слезы хлынули из моих глаз, я почувствовала, как отошли воды, и моя величайшая драгоценность выскользнула из меня, и я поняла, что произвожу на свет нечто мертвое, что я долгое время носила внутри.

* * *

Потеряв ребенка, я начала ощущать странную пустоту. Я будто бы превратилась в дом с вывеской на фасаде «Se Vende» – «Продается». В любой момент меня могла захватить любая случайная мысль.

Однажды я проснулась посреди ночи в панике, уверенная, что какой-то brujo³⁷ наложил на меня заклятье и от этого младенец умер. Как такое могло прийти в голову Патрии Мерседес, которая всегда избегала вульгарных суеверий?

Я снова уснула, и мне приснилось, что вернулись гринго и снова сожгли наш дом – не бабушкин, а наш дом с Педро. Мои дети, все трое, горели в пламени. Я вскочила с кровати с криком: «Пожар! Пожар!»

Меня постоянно мучил вопрос, была ли потеря ребенка наказанием за то, что я отвернулась от своего духовного призвания? Я вновь и вновь разматывала клубок своей жизни до этого момента, запутывая нитки пальцами, завязывая их узлами.

На время мы переехали к маме, чтобы я могла восстановить силы. Она постоянно пыталась утешить меня.

– Бедный ребеночек, кто знает, от чего его уберегли!

– На все воля Божья, – соглашалась я, но слова звучали пустым звуком.

Только Минерва все понимала. Однажды мы вместе лежали в гамаке, подвешенном прямо в галерее. Она заметила, что я уставилась на нашу картину с изображением Доброго Пастыря среди ягнят. Рядом с ней висел обязательный портрет Хозяина, отретушированный, чтобы он выглядел лучше, чем был на самом деле.

– Вот это парочка, да? – заметила она.

В этот момент я ощутила всю ее ненависть. Моя семья лично не пострадала от Трухильо – и точно так же до младшего ребенка Иисус ничего у меня не отнимал. Но другие понесли огромные потери. К примеру, в семье Перосо не осталось ни одного мужчины. А Мартинес Рейна с женой, убитые прямо в постели, а тысячи гаитян, зверски перебитые на границе, отчего, говорят, вода в реке все еще красная… Ay, Dios santo!³⁸

Я слышала, но не верила. Прячась в том самом уютном закутке в своем сердце, я лелеяла живущую там драгоценность, не обращая внимания на их крики отчаяния. Как мог наш любящий всемогущий Отец позволить нам так страдать? Я с вызовом посмотрела на картины. И увидела, как два лица слились воедино!

* * *

Мы с детьми вернулись домой в начале августа, я снова целиком погрузилась в дела по хозяйству, прикрывая довольным лицом страдающее сердце – заслоняя солнце пальцем, как говорят в здешних местах. Но мало-помалу все же начала возвращаться к жизни. Что помогло мне вернуться? Нет, это точно был не Бог, no señor³⁹. Это был Педро. Он горевал так тихо, по-звериному. Чтобы спасти его от горя, я забыла о своем собственном.

Каждую ночь он сосал у меня молоко, будто был моим потерянным ребенком, а потом я позволяла ему делать то, что никогда не позволила бы раньше. «Иди ко мне, mi amor⁴⁰», – шептала я, ведя его в темную спальню, когда он поздно возвращался с полей. Потом я седлала его и скакала на нем жестко и быстро – до тех пор, пока не оказывалась где-то далеко от своего ноющего сердца.

Но его горе не кончалось. Он никогда об этом не говорил, но я все видела. Однажды ночью, через несколько недель после похорон младенца, я услышала, как он тихонько вылезает из нашей кровати. Сердце у меня упало. Неужели он искал утешения в одной из соломенных хижин, раскиданных вокруг нашего ранчо? Я хотела познать всю глубину своих потерь, так что я ничего не сказала и пошла за ним следом.

Была одна из тех бездонных ясных ночей августа, когда луна светит особым теплым светом, возвещая о скором сборе урожая. Педро вышел из сарая с лопатой и небольшим ящиком. Он ступал осторожно, оглядываясь вокруг. Наконец он выбрал укромное место и начал копать могилку.

Теперь я поняла, насколько мрачным и диким было его горе. Мне следовало быть мягче, увещевая его вернуться к жизни. Я спряталась за большим хлопковым деревом, прикусив кулак и прислушиваясь, как земля ударяется о ящик.

На следующий день, когда он ушел в поля юкки, я долго искала, но так и не смогла снова найти это место. Ay, Dios⁴¹, я так волновалась, что он забрал нашего бедняжку из освященной земли. Невинный ребеночек, он застрял бы в чистилище навечно! Но прежде чем заставлять Педро выкопать его обратно, я решила проверить свою догадку.

Тогда я пошла на кладбище и попросила пару campesinos⁴² мне помочь под предлогом, что я забыла положить в гроб медальон Девы Марии. Они углубились в землю на пару метров, и их лопаты уперлись в небольшой ящичек.

– Откройте его, – попросила я.

– Давайте мы сами положим медальон, донья Патрия, – предложили они, не горя желанием вскрывать крышку гроба. – Вам не стоит на это смотреть.

– Я хочу увидеть, – сказала я.

Мне нужно было отказаться, я не должна была увидеть то, что увидела. Мой ребенок – бесформенная масса, кишащая муравьями! Мое дитя – разлагающееся, как животное! Я упала на колени, сраженная жутким зловонием.

– Закройте, – взмолилась я, увидев все что нужно.

– А медальон, донья Патрия? – напомнили они.

Подумав, что это не принесет ему никакой пользы, я все же бросила медальон в гроб. Потом смиренно склонила голову: можно было подумать, что я молюсь. Я перечислила имена своих сестер и детей, назвала мужа, маму и папу. В тот самый момент я и решила спасти всех, кого люблю.

Вот так и вышло, что Патрия Мерседес Мирабаль де Гонсалес, известная на весь Сан-Хосе-де-Конуко и Охо-де-Агуа как образцовая католическая жена и мать, обвела всех вокруг пальца! Потеряв веру, я продолжала искусно притворяться еще долгое время.

* * *

Идея отправиться в паломническую поездку в Игуэй принадлежала не мне. Это был бредовый план мамы. В этом городе когда-то случилось пришествие Девы Марии. Однажды ранним утром она явилась одному старому campesino⁴³, который шел в Игуэй с ослом, груженным чесноком. Потом одна девочка видела, как Дева Мария качается в ведре, подвешенном для красоты над высохшим колодцем, в том месте, где она уже являлась когда-то, в семнадцатом веке. Это видение было слишком похоже на фантазию, чтобы архиепископ признал его подлинным, и тем не менее даже Хозяин заявил, что вторжение из Кайо-Конфитес⁴⁴ провалилось благодаря нашей святой покровительнице.

– Ну если она ему помогает… – недовольно отреагировала на это Минерва.

Мама одарила ее красноречивым взглядом, который для нас взрослых у нее был тем же самым, что шлепок по попе, когда мы были детьми, и напомнила:

– Женщины нашей семьи нуждаются в помощи Девы Марии.

Конечно, она была права. Мое публичное горе по потерянному ребенку было известно всем, но о моем личном горе – потерянной вере – не знал никто. Еще была Минерва со своим беспокойным умом и непокорным духом. «Успокой ее мятежную душу», – молилась мама. У Мате усилилась астма, и мама перевела ее в школу поближе, в Сан-Франсиско. Только у Деде все было хорошо, но ей предстояло принять важное решение и тоже не помешала бы помощь Богоматери.

Итак, мы планировали отправиться в поездку все впятером. Я решила не брать с собой детей, чтобы целиком сосредоточиться на паломничестве.

– Вы точно отправляетесь в паломничество? – дразнил нас Педро. Он снова был всем доволен, его руки с новой силой обнимали меня, а на лице играло оживление. – Пять таких симпатичных девушек собрались в гости к Пресвятой Деве, ни за что не поверю!

Все сестры посмотрели на меня, ожидая, что я упрекну мужа за святотатство. Но былую строгость по поводу всего святого я утратила. Бог, который сыграл с нами самую главную шутку, вполне может вынести пару насмешек.

Я кокетливо закатила глаза и сказала:

– Ay, sí⁴⁵, эти петушки из Игуэя!

По лицу Педро пробежала тень. Он не был ревнив. Скажу прямо: он был человеком без особой фантазии, так что не сильно поддавался подозрениям и тревогам. Но если он видел или слышал то, что ему не нравилось, даже если сам раньше говорил или делал нечто подобное, то его лицо заливалось краской, а ноздри раздувались, как у ретивого жеребца.

– Да пусть кукарекают сколько душе угодно, – продолжала я, – у меня есть свой симпатичный петушок в Сан-Хосе-де-Конуко. И двое милых цыпляток, – добавила я. В ответ на мою игривую интонацию подняли головы Нельсон и Норис.

* * *

Мы выехали на нашей новой машине, подержанном «Форде». Папа утверждал, что купил ее для магазина. Но все мы знали, кому она предназначалась на самом деле: единственному человеку в семье, который умел водить, кроме него самого. Он надеялся, что этот утешительный приз позволит Минерве благополучно осесть в Охо-де-Агуа. Но она каждый день проводила в разъездах – то в Сантьяго, то в Сан-Франсиско, то в Моке – по торговым делам, как она говорила. Деде, которая оставалась одна, чтобы следить за магазином, жаловалась, что доставляется товаров больше, чем продается.

Мария Тереса приехала из школы домой на длинные праздничные выходные в честь дня рождения Хозяина, так что получилось удачно, что она смогла отправиться с нами. Мы шутили обо всех торжественных маршах и скучных речах, от которых были избавлены, уехав в паломничество. В машине мы говорили открыто, поскольку подслушать нас никто не мог.

– Бедный папа, – сказала Мария Тереса. – Ему придется все делать самому.

– Я уверена, у вашего папы все будет в порядке, – сказала мама резким тоном.

Мы все посмотрели на нее с удивлением. И я снова задумалась, зачем маме вообще понадобилась эта история с паломничеством. Всю жизнь она ненавидела даже однодневные поездки куда-то поблизости. Чтобы она была готова оказаться так далеко от дома, ее должно было волновать что-то очень серьезное.

Мы довольно долго добирались до Игуэя, поскольку сначала попали в пробку из тех, кто ехал в столицу на праздники, а потом нам пришлось ехать на восток по очень плохой дороге, пересекая плоскую равнину, высушенную солнцем. Я не могла упомнить, когда в последний раз сидела на одном месте пять часов подряд. Но время пролетело быстро. Мы пели песни, шутили, вспоминали одну историю за другой.

В какой-то момент Минерва предложила просто забраться в горы, как когда-то делали gavilleros⁴⁶. Мы слышали немало историй о бандах campesinos⁴⁷, которые прятались среди холмов и нападали на американских захватчиков. Когда в стране появились гринго, мама была совсем молодой девушкой, ей едва исполнилось восемнадцать.

– Мама, ты симпатизировала gavilleros? – спросила Минерва, рассеянно глядя в зеркало заднего вида и чуть не столкнувшись из-за этого с гужевой повозкой, ехавшей слишком медленно. Мы все вскрикнули в один голос.

– Да между нами еще целый километр был, – начала оправдываться Минерва.

– С каких это пор три метра стали километром? – огрызнулась Деде. У нее было врожденное чутье к точным цифрам, даже в самой экстренной ситуации.

Перебранку, которая готова была вспыхнуть между ними, пресекла мама.

– Конечно, я симпатизировала нашим патриотам. Но что мы могли сделать против гринго? Они убивали всех, кто стоял у них на пути. Они сожгли наш дом и позже заявили, что это ошибка. Гринго не собирались ни перед кем держать ответ, хоть и находились в чужой стране.

– Так же, как теперь делаем мы, доминиканцы? – с сарказмом в голосе спросила Минерва.

Мама помолчала, но было понятно, что ей есть что сказать. Наконец она проговорила:

– Ты права, они все мерзавцы – что доминиканцы, что гринго, все до одного.

– Не все, – вмешалась я. В конце концов, мне нужно было защитить мужа.

Мария Тереса поддержала меня:

– Папа точно не мерзавец.

Мама некоторое время смотрела в окно, на ее лице отразилась внутренняя борьба. Потом она тихо произнесла:

– И ваш папа тоже.

Мы запротестовали, но мама больше не пошевелилась, не собираясь ни взять свои слова назад, ни объяснить то, что она сказала.

В тот момент мне стало понятно, зачем ей понадобилось отправиться в паломничество.

* * *

Город был переполнен рьяными паломниками, и, хотя мы объехали все приличные пансионы, нам не удалось найти ни одной свободной комнаты. Наконец мы добрались до дома дальних родственников, которые отругали нас за то, что мы сразу не приехали к ним. К тому времени уже стемнело, но, пока мы ужинали тем, что на скорую руку собрали нам хозяева, в окна светили огни часовни, где паломники устроили всенощное бдение. Мое тело сотрясала дрожь волнения, будто мне предстояло встретиться с давним отдалившимся другом, с которым я страстно желала примириться.

Позже, лежа в постели с мамой, я читала вместе с ней молитву Розария Пресвятой Деве на сон грядущий. Ее голос в темноте был полон мольбы. На первой из Скорбных Тайн она произнесла имя папы, будто призывала его к ответу, а не молилась за него.

– Мам, что у вас произошло? – прошептала я, когда мы закончили молитву.

Она промолчала.

– Другая женщина? – предположила я. Она вздохнула и проговорила:

– Ay, Virgencita⁴⁸, зачем ты оставила меня?

Я закрыла глаза и почувствовала, что к ее вопросу добавился мой.

«Действительно, зачем?» – подумала я. А вслух сказала:

– Я с тобой, мама.

Другого утешения у меня для нее не было.

* * *

На следующее утро мы проснулись ни свет ни заря и отправились в часовню, сказав хозяевам, что постимся, чтобы больше их не беспокоить.

– Ну вот, наше паломничество началось с вранья, – усмехнулась Минерва. Мы завтракали в закусочной булочками пан-де-агуа⁴⁹ с шариками сыра, которыми славился Игуэй, и наблюдали за паломниками через открытую дверь. Даже в столь ранний час улицы были запружены ими.

На площади напротив небольшой часовни тоже яблоку негде было упасть. Мы заняли очередь и стали медленно продвигаться мимо попрошаек, которые трясли жестяными чашками или размахивали грубыми костылями и палками. Внутри маленькая душная часовня была освещена сотнями церковных свечей. Как когда-то в детстве, у меня закружилась голова. Краем накидки я вытерла пот с лица и пошла дальше вслед за Марией Тересой и Минервой, а мама и Деде продвигались следом за мной.

Люди в очереди медленно шли по центральному проходу к алтарю, а затем вверх по лестнице к пятачку перед изображением Девы Марии. Нам с Марией Тересой и Минервой удалось протиснуться на площадку. Я заглянула в запертый стеклянный ящик, сплошь усеянный отпечатками пальцев паломников.

Сначала я увидела только серебряную раму, усыпанную изумрудами, агатами и жемчужинами. Все это выглядело безвкусно и фальшиво. Потом я увидела милую бледную девушку, склоненную над корытом, где, утопая в соломе, лежал крошечный младенец. За спиной у нее стоял мужчина в красном одеянии, руки у него были сложены на груди. Если бы над ними не было нимбов, их можно было бы принять за молодую пару из окрестностей Констансы, где, по слухам, живут campesinos⁵⁰ с очень белой кожей.

– Радуйся, Мария, – завела молитву Мария Тереса, – благодати полная…

Я обернулась и увидела уходящие вдаль скамьи с сотнями усталых, обращенных к небу лиц. И вдруг у меня возникло ощущение, будто я всю жизнь смотрела не в ту сторону. Моя вера всколыхнулась. Она лягалась и кувыркалась у меня в животе, возвращаясь к жизни. Я повернулась обратно и приложила руку к заляпанному стеклу.

– Благодатная Мария, Господь с Тобой, – вступила я.

Я уставилась на ее бледное миловидное лицо и с вызовом обратилась к ней. Вот она я, Пресвятая Дева. А ты где?

И тут сквозь покашливания, всхлипы и шепоты толпы до меня донесся ее ответ. Здесь, Патрия Мерседес. Я здесь, я везде, я вокруг тебя. Я сполна явилась тебе.

II
1948–1959 годы

Глава 5
Деде

1994 год

и

1948 год

За спиной у интервьюерши Деде замечает, что новая помощница выбрасывает очистки фруктов из-под кухонного навеса. Она уже не раз просила ее так не делать.

– Для этого у нас есть мусорные корзины, – снова и снова терпеливо объясняет Деде. Но каждый раз молодая работница разглядывает корзину, на которую указывает Деде, будто это незнакомый предмет, чье назначение ей неизвестно.

– Понимаешь? – вопрошает Деде.

– Sí, señora⁵¹. – Девушка улыбается во весь рот, будто сделала что-то как полагается. Деде в ее возрасте сложно привыкать к новым людям в доме. Но Тоно нужна в музее, чтобы водить по нему целые автобусы туристов и отвечать на телефонные звонки. Тоно всю жизнь работала у них. Так же, как и Фела, пока у нее не помутился рассудок из-за гибели сестер.

Представьте себе, она стала одержима духами девочек! Чтобы поговорить с сестрами Мирабаль «через» эту иссиня-черную сивиллу, люди приезжали даже из таких далеких мест, как Бараона. Патрии начали приписывать исцеления; Мария Тереса давала прекрасные советы по поводу любовных невзгод; что касается Минервы, то она прямо-таки соперничала с Пресвятой Девой по части всяческих чудес. Какой позор на ее собственном заднем дворе! Как будто она, Деде, сама одобряла это паломничество – а ей даже не было о нем известно! Но однажды ее посетил епископ. Так она и узнала.

Была пятница, выходной Фелы. Как только епископ уехал, Деде направилась прямиком в сарай за домом. Она провернула маленький фокус – подтолкнула дверь особым образом, чтобы отпереть ее без ключа, и – ¡Dios mío!⁵² От того, что она увидела, у нее перехватило дыхание. Фела соорудила целый алтарь с фотографиями девочек, вырезанными из плакатов, наводнявших улицы всей страны каждый ноябрь. Перед алтарем стоял стол со свечами, обязательной сигарой и бутылкой рома. Но самой жуткой была фотография Трухильо, которая когда-то висела на стене в комнате Деде и Хаймито. Деде была уверена, что давно уже выбросила этот портрет. Какого черта он здесь делал, если Фела, как она, по рассказам епископа, утверждала, работала только с добрыми духами?

Деде снова подтолкнула дверь и защелкнула старый замок. Голова у нее кружилась. Когда Фела вернулась, Деде предложила ей два варианта: либо прекратить весь этот бред и навести порядок в сарае, либо… Она не смогла заставить себя проговорить второй вариант сгорбленной седовласой женщине, которая столько страха натерпелась с их семьей. Но ей не пришлось этого делать. На следующее утро сарай был пуст. Фела перенесла свое заведение дальше по дороге, туда, где дела у нее, вероятно, могли пойти еще лучше – в заброшенную лавку на автобусной остановке по пути в Сальседо.

Мину пришла в ярость, узнав, как Деде поступила с Фелой. Да, она именно так и сказала:

– Как ты могла так поступить с ней, мама Деде?

– Это крайнее неуважение к памяти твоей матери. Она была католичкой, Мину, настоящей католичкой!

Мину не желала ничего слышать. Деде уже успела рассказать ей о том, как ее мать рассорилась с церковью. Иногда Деде беспокоится, что слишком многое не утаила от детей. Но она хочет, чтобы они знали, какими живыми и противоречивыми были их матери. А какими те были героинями, они сполна узнают от других.

Теперь, когда Мину приезжает навестить тетю, она всегда сначала заезжает к Феле. Деде вся покрывается мурашками, когда Мину говорит:

– Сегодня у Фелы я разговаривала с мамой, и она сказала…

Деде неодобрительно качает головой, но всегда терпеливо выслушивает все, что наговорила пожилая женщина.

Самый странный случай был, когда Мину приехала от Фелы и начала задавать вопросы о Вирхилио Моралесе.

– Мама говорит, он все еще жив. Ты знаешь, где он, мама Деде?

– А мать тебе не сказала? – язвительно спросила Деде. – Разве духам не известно местопребывание всех людей?

– Ты чем-то расстроена, мама Деде? – спросила Мину.

– Ты прекрасно знаешь, что я не верю во все эти сказки про духов. И я считаю вопиющим безобразием, что ты, дочь…

Глаза Мину вспыхнули гневом, и перед Деде снова предстала сама Минерва во плоти.

– Я сама по себе. Я устала быть дочерью легенды.

Лицо ее сестры тут же рассеялось, будто вода стекла по скату крыши. Деде протянула руки к своей любимой племяннице-дочке. Темные от туши слезы текли по щекам Мину. Да ей самой, Деде, прекрасно известно это чувство – быть заложницей прошлого.

– Прости меня, – прошептала она. – Конечно, у тебя есть полное право быть самой собой.

Тогда Деде призналась, что действительно знает, где живет Лио Моралес. В последний раз, когда она была в столице, кто-то из знакомых указал ей на его дом. Комфортабельное бунгало находилось всего в нескольких кварталах от того места, где когда-то стоял огромный, похожий на свадебный торт дворец диктатора, который давно уже сожгла толпа.

– Так какое сообщение ты хотела бы ему передать? – спросила Деде как можно более буднично.

– Сообщение? – подняла удивленные глаза Мину. – Я просто хотела поприветствовать его и сказать, что мама много о нем думала.

– Я тоже, – сказала Деде, а потом добавила: – Скажи ему, что я тоже передаю привет.

* * *

– Так когда у вас начались неприятности? – голос интервьюерши переносит Деде в настоящее. Деде снова с тревогой отмечает, что дамочка словно прочитала ее мысли.

– Какие неприятности? – переспрашивает она с некоторой резкостью в голосе. Какие бы чувства она ни испытывала к Лио, они никогда не доставляли никому никаких неприятностей, даже ей самой. Об этом она позаботилась.

– Я имею в виду неприятности с режимом. Когда они начались? – Женщина говорила мягко, будто заранее просила прощения за то, что лезет не в свое дело.

– У меня мысли путаются, – извиняется Деде. Она чувствует себя плохо, когда не может исполнить то, что считает своей обязанностью. Быть хранительницей прекрасного и ужасного прошлого. Это невозможная задача, невозможная! В конце концов, ей одной выпало управлять ужасным и прекрасным настоящим.

– Если вы устали, мы можем прерваться, – предлагает женщина.

Деде отклоняет предложение:

– Я просто унеслась мыслями в те дни. Знаете, все говорят, что наши неприятно сти начались со стычки Минервы с Трухильо на балу в честь Дня открытия Америки. Но дело в том, что Минерва накликала на нас неприятности раньше, за два или три года до этого. У нас был друг, довольно радикальный молодой человек. Вы наверняка слышали о нем, его звали Вирхилио Моралес.

Дамочка щурится, будто пытаясь разглядеть человека на большом удалении.

– Нет, не думаю, чтобы когда-либо читала о нем.

– Его столько раз выгоняли из страны, что учебники истории за ним не поспевали! В сорок седьмом он на пару лет вернулся из изгнания. Трухильо тогда объявил, что у нас будет свободная страна – прямо как у гринго, которых он пытался задобрить. Мы все знали, что это просто спектакль, но Лио – так мы его называли – вероятно, на какое-то время увлекся этой идеей. Как бы там ни было, у него в здешних местах жила семья, так что в течение этих двух лет мы с ним постоянно общались, прежде чем ему пришлось снова покинуть страну.

– Так он был близким другом Минервы?

Сердце у Деде начинает биться чаще.

– Он был и моим близким другом, и моих сестер тоже!

Ну вот, она это сказала… Так почему ей не стало от этого легче? Бороться с мертвой сестрой из-за кавалера, кто бы мог подумать!

– Но почему эта дружба положила начало неприятностям? – женщина с любопытством склоняет голову.

– Потому что Лио показал нам реальную возможность борьбы с режимом. Я думаю, встретив его, Минерва изменилась навсегда.

«Да и я тоже», – добавляет Деде про себя. Да, спустя много лет после того, как она в последний раз видела Лио, она чувствовала глубокий след, который он оставил в ее голове и сердце. Каждый раз, сталкиваясь с какой-нибудь безумной выходкой режима, она чувствовала на себе его грустный спокойный взгляд, обвиняющий ее в том, что она сдалась.

– Как пишется его имя? – Интервьюерша достала небольшой блокнот и рисует невидимые круги, пытаясь возродить к жизни непишущую ручку. – Я поищу информацию о нем.

– Я расскажу вам о нем все, что вспомню, – предлагает Деде, мечтательно разглаживая подол юбки. Она делает глубокий вдох, точно так же, как, по словам Мину, делает Фела, перед тем как сестры вселяются в ее тело, используя ее старушечий голос, чтобы раздавать свои поручения.

* * *

Она вспоминает жаркий влажный день в начале того года, когда она вышла замуж. Они с Минервой в магазине составляют опись товаров. Минерва стоит на табурете, пересчитывая банки, то и дело исправляясь и добавляя «примерно», когда Деде повторяет число, прежде чем внести его в опись. Обычно Деде не выносит такой небрежности. Но сегодня ей не терпится поскорее закончить, чтобы они могли закрыть магазин и поехать к дяде Пепе, где по вечерам собирались поиграть в волейбол молодые люди.

Там будет ее кузен Хаймито. Они знают друг друга всю жизнь, матери сводили и дразнили их с тех самых пор, когда во время семейных сборищ их еще младенцами сажали в один манеж. Но за последние несколько недель что-то начало меняться. Все, что когда-то раздражало Деде в ее избалованном болтливом кузене, теперь, похоже, наоборот, заставляло ее сердце биться чаще. Раньше дурацкие намеки их с Хаймито матерей она считала назойливым вмешательством взрослых в то, что их не касается, теперь казалось, что они просто предсказывали судьбу. Если она выйдет за Хаймито, то продолжит жить той жизнью, которой всегда была вполне довольна.

Минерва, похоже, устала выкрикивать числа и не получать никакого ответа. Она стоит прямо перед Деде и размахивает руками.

– Ку-ку!

Деде смеется над тем, что сестра застукала ее в мечтах. Это так на нее не похоже. Обычно голова в облаках как раз у Минервы.

– Я просто подумала… – она пытается что-то придумать. Но быстро сообразить, что соврать, у нее плохо получается. Это у Минервы сказки всегда на кончике языка.

– Да знаю я, – говорит Минерва. – Ты подумала о теории относительности Эйнштейна. – Иногда она очень смешно шутит. – Хочешь на сегодня покончить с этим? – Выражение надежды на лице выдает ее собственные желания.

Деде напоминает и себе, и сестре:

– Мы должны были это сделать еще неделю назад!

– Это так глупо, – Минерва изображает, как они считают. – Четыре капли dulce de leche⁵³; раз-два, это к ним маршируют семь муравьев… – Вдруг ее голос меняется: – У нас гости!

В дверях стоит Марио, один из их поставщиков, позади него – высокий бледный молодой человек в очках в толстой металлической оправе. На вид врач или ученый.

– Мы закрыты, – объявляет Деде на случай, если Марио приехал по делу. – Папа ушел в дом.

Но Минерва приглашает их войти:

– Заходите и спасите нас, пожалуйста!

– А что случилось? – спрашивает Марио со смехом, заходя в магазин. – Слишком много работы?

– Да, и самой унылой из всех возможных, – игриво отвечает Минерва.

– Но ее все равно нужно сделать! Опись остатков на начало нового года теперь превратилась в незаконченное дело старого года, – говоря это, Деде злится на себя еще больше за то, что не закончила работу вовремя.

– Может, мы могли бы помочь? – молодой ученый подходит к прилавку и рассматривает полки за спиной Деде.

– Это мой кузен, – поясняет Марио. – Он только что приехал из столицы, чтобы спасать из беды прекрасных девушек.

– Вы из университета? – вступает Минерва. И когда молодой человек кивает, Марио продолжает хвастаться своим кузеном. Вирхилио Моралес недавно вернулся из Венесуэлы, где получил степень по медицине. А сейчас преподает на медицинском факультете. Каждые выходные он навещает семейный дом в Лисее.

– Вирхилио – какое серьезное имя, – говорит Деде и заливается румянцем. Она не привыкла так привлекать к себе внимание.

Серьезный взгляд молодого человека улетучивается.

– Поэтому все зовут меня Лио.

– Тебя зовут Лио, потому что ты вечно влипаешь в какие-то передряги⁵⁴, – напоминает Марио кузену, тот добродушно смеется.

– Вирхилио Моралес… – Минерва размышляет вслух. – Ваше имя звучит знакомо. Вы не встречали Эльсу Санчес и Синиту Перосо? Они сейчас учатся в университете.

– Конечно! – улыбается он, проявляя особый интерес к Минерве. Вскоре они уже увлеченно беседуют. Деде удивляется: как это произошло? Ведь молодой человек направлялся прямо к ней, предлагая помощь.

– Как дела, Деде? – Марио доверительно склоняется над прилавком. Он пытался ухаживать за ней несколько месяцев назад, пока Деде не развеяла его надежды.

Марио не тот, кто ей нужен. Ну что поделать, он не Хаймито. Но и этот молодой врач тоже не Хаймито.

– Как бы мне хотелось уже покончить с этим, – вздыхает Деде, надевая колпачок на ручку и закрывая книгу. Марио извиняется за то, что они отвлекли девушек от работы. Деде успокаивает его, говоря, что работа и так продвигалась медленно еще до прихода посетителей.

– Может, это из-за жары, – говорит Марио, обмахиваясь панамой.

– Что скажете, может, нам всем пойти искупаться в лагуне? – предлагает Минерва. Молодые люди с готовностью соглашаются, но Деде напоминает Минерве:

– А как же волейбол? – Хаймито будет ждать ее. И если уж ей придется закончить вечер в компании Марио, к чему все без сомнения и идет, то она предпочла бы быть с мужчиной, за которого намеревалась выйти замуж. Только так, и никак иначе!

– Волейбол? Кто сказал волейбол? – переспрашивает молодой ученый. Приятно видеть улыбку на его бледном серьезном лице. Оказывается, он играет в волейбол за несколько университетских команд.

У Минервы возникает еще одна гениальная идея.

– Мы могли бы поиграть в волейбол, а потом, когда нам станет жарко и мы вспотеем, пойти освежиться в лагуне.

Деде поражается способности Минервы устраивать жизнь всех вокруг. А как она уверена, что папа им разрешит! Даже волейбольные вечера достаются им с большим трудом. Папа считает, что две сестры – не лучшее сопровождение друг для друга, особенно если обе хотят пойти в одно и то же место.

Дома, пока молодые люди идут поздороваться с мамой в галерею, Минерва спорит с отцом.

– Но папа, Марио – это человек, с которым ты работаешь, которому доверяешь. Мы собираемся к дяде Пепе, нашему родному дяде, поиграть в волейбол с нашими кузенами. Какое еще сопровождение тебе нужно?

Папа одевается перед зеркалом. В последнее время он стал выглядеть моложе, привлекательнее, серьезнее. Он вытягивает шею, глядя Минерве через плечо.

– А что за юноша там с Марио?

– Один из его кузенов, он здесь на выходные, – говорит Минерва слишком беспечно. Деде замечает, что Минерва предпочла не упоминать о том, что Лио связан с университетом.

И тут она наносит решающий удар:

– А ты не хочешь пойти с нами, папа?

Конечно, папа не пойдет. Каждый вечер он объезжает свои владения, слушая отчеты campesinos⁵⁵ о том, что сделано за день. Девочек он никогда с собой не берет – это мужские дела, всегда говорит он. Этим-то он и собирается заняться прямо сейчас.

– А вы чтоб были дома до темноты, – хмурится он.

Деде знает: если папа начинает говорить об их возвращении, значит он разрешил. Она переодевается – быстро, но недостаточно быстро для Минервы.

– Давай скорее, – поторапливает она, – пока папа не передумал!

Деде не уверена, все ли пуговицы застегнула, когда они уже бегут вниз по дорожке, ведущей к дому, туда, где их ждут молодые люди у своей машины.

Деде чувствует на себе взгляд нового знакомого. Она знает, что выглядит особенно хорошо в своей английской блузке в цветочек и белых босоножках на каблуке.

Лио удивленно улыбается.

– Вы что, собираетесь играть в волейбол в такой одежде? – Деде внезапно чувствует себя застигнутой в своем легкомыслии, как глупый котенок, запутавшийся в пряже. Конечно, она никогда не играет. Кроме Минервы, которая играет в брюках и теннисных туфлях наравне с парнями, все девушки сидят в галерее, подбадривая ребят.

– Я не играю, – говорит Деде чуть более робко, чем хотела, – я просто смотрю.

Истинность этих слов поражает Деде, когда она вспоминает, что отступила и смотрела, как молодой человек открыл заднюю дверцу машины для той, кто захочет сесть рядом с ним, и Минерва тут же проскользнула внутрь!

* * *

Деде вспоминает субботний вечер несколько недель спустя.

Хаймито и его команда «Сан-Франсиско Тайгерс» проигрывают «Охо-де-Агуа Вулвз». Во время перерыва он поднимается в галерею за холодным пивом.

– Hola, prima⁵⁶, – говорит он Деде, как будто они просто родственники. Она все еще делает вид, что не ловит каждое его слово, при этом проверяя, как выглядит, в каждой отражающей поверхности. Сейчас она до боли сжимает кулаки в карманах нового платья.

– Пойдем поиграем, кузина! – Он берет ее за руку и тянет за собой. – В конце концов, Минерва так долго играла на стороне Охо-де-Агуа! Нашей команде тоже помощь не помешает!

– Да от меня мало толку, – смущенно посмеивается Деде. По правде говоря, она всегда считала спорт, как и политику, чем-то сугубо мужским. Ее единственная слабость – она обожает кататься верхом на коне по кличке Брио. Минерва постоянно дразнит ее, что тот австрийский психиатр якобы доказал, что девушки, которым нравится ездить верхом, любят заниматься сексом. – Когда дело доходит до волейбола, я просто сама неуклюжесть.

– Да тебе и играть-то не придется, – любезничает он. – Просто стой по нашу сторону сетки да отвлекай этих волчар хорошеньким личиком!

Деде одаривает его своей знаменитой лучезарной улыбкой.

– Будь поласковее с «Тиграми», Деде. В конце концов, это мы разрешили «Волкам» нарушить правила. – Он показывает пальцем через плечо, туда, где Минерва и Лио погружены в увлеченную беседу в укромном уголке галереи.

Так оно и было. Хотя Лио не из Охо-де-Агуа, «Тигры» разрешили ему играть за более слабую команду. Деде полагает, что «Тиграм» хватило одного взгляда на бледного молодого человека в очках, чтобы решить, что он не составит им серьезной конкуренции. Но Лио Моралес оказался на удивление проворным. «Охо-де-Агуа Вулвз» начали отыгрываться против «Сан-Франсиско Тайгерс».

– Как же, научишься тут крутиться, – иронизирует Хаймито. – Чтоб сбегать от полиции и все такое. – Хаймито и его дружки прекрасно поняли, кто такой Вирхилио Моралес и что он опасен, в первый же вечер, когда тот заявился на волейбол, и в его присутствии разрывались между восхищением и осмотрительностью.

В конце концов Хаймито все-таки удается заманить Деде в игру.

– Девушки против парней, что скажешь? – выкрикивает он, вытаскивая новую бутылку пива. Привыкшая вести учет в семейном магазине, Деде уже записала в уме три больших пива на счет Хаймито.

Девушки хихикают, готовые поддаться искушению. Но ведь можно испачкать платье или подвернуть лодыжку на высоких каблуках!

– Так снимайте туфли! – призывает Хаймито, оглядывая стройные ноги Деде. – Да и все остальное, что вам мешает!

– Эй! – Ее лицо пылает от удовольствия. Нужно признать, она гордится своими ладными ножками.

И вот платки брошены на спинки стульев, полдюжины пар туфель сброшены в кучу под лестницей. Рукава платьев закатаны, хвостики затянуты, и, визжа от восторга, «Амазонки», как они себя окрестили, выходят на траву, скользкую от вечерней росы. Молодые люди свистят и улюлюкают, взбудораженные видом резвых девушек, которые занимают места на площадке, готовые играть в мяч. Цикады заводят свою трель, летучие мыши пикируют вверх-вниз, будто изображая на графике всеобщее возбуждение. Скоро совсем стемнеет, и за мячом будет сложно следить.

Когда они распределяют позиции, Деде замечает, что среди них нет Минервы. Теперь, когда им нужна ее помощь, главная зачинщица их бросила! Деде смотрит в сторону галереи, где два пустых стула друг напротив друга напоминают об исчезнувших собеседниках. Она раздумывает, не стоит ли разыскать Минерву, но тут чувствует на себе взгляд Хаймито. Он стоит далеко позади, почти слившись с темнотой, и готовится бить по мячу. Она слышит удар, а потом, вздрогнув от криков подруг, поднимает глаза и видит, как в ее поднятые руки падает сверкающая луна.

* * *

«И все-таки, это произошло случайно или нет?» – размышляет Деде, вновь и вновь возвращаясь к моменту, когда она отбила ту подачу. Мяч плавно пролетел у всех над головами, опустился в темные кусты, с треском ломая ветки. И тут неожиданно раздался крик ошарашенной парочки.

Подозревала ли она еще до этого, что Минерва с Лио прятались в кустах, и был ли ее пас простым способом вывести их на чистую воду? Но зачем, спрашивает она себя, зачем ей это понадобилось? Возвращаясь в то время, она чувствует, как ее сердце начинает биться быстрее.

Какая чушь… Сколько небылиц все-таки готова состряпать память, перемешивая факты, добавляя немного того, немного сего. Она могла бы с тем же успехом заняться частной практикой, как Фела, и притворяться, что девочки в нее вселяются и разговаривают с людьми. Уж лучше они, чем призрак самой себя в молодости, сочиняющий сказки о прошлом!

Потом была драка, это она точно помнит. Из кустов появился Лио с мячом в руках. Хаймито бросил грубое замечание, опьянев от трех с лишним бутылок пива и поддавшись общей нервозности от присутствия Лио. Дальше картинка искажается и размывается, но все же Деде помнит, как Лио бросил мяч в грудь Хаймито, чуть не вышибив из него дух. Как Хаймито упал прямо в руки приятелей по команде. Как девушки суетливо бежали к своим туфлям. Как дядя Пепе спускался по ступенькам, крича:

– Больше никакого волейбола!

Но прежде чем потасовщиков успели выпроводить, разногласия между ними достигли высшей точки. Хаймито назвал Лио возмутителем спокойствия, обвинив его в том, что тот участвовал в подготовке заговора, сбежал и попросил убежища в каком-то посольстве, оставив своих товарищей гнить в тюрьме.

– Ты же подвергаешь опасности всех нас! – обвинял его Хаймито.

– Если я и покинул свою страну, то только для того, чтобы продолжить борьбу. Нельзя допустить, чтобы Чапита⁵⁷ убил нас всех.

Потом наступила тишина, которая всегда следовала за любым компрометирующим упоминанием режима на публике. Никогда нельзя было быть уверенным, что кто-то из компании не донесет на тебя в полицию. Поговаривали даже, что в каждом большом доме есть слуга на двойной зарплате.

– Я сказал, на сегодня волейбол окончен. – Дядя Пепе переводил взгляд с одного юноши на другого. – Вы двое, будьте приличными людьми, пожмите друг другу руки. Ну же! – призвал он.

Хаймито протянул руку для примирения. Как ни странно, дружелюбный Лио не сразу ответил тем же. Деде до сих пор так и видит его долговязую фигуру, застывшую в напряженном молчании. Наконец он протянул руку и сказал:

– Нам пригодились бы такие мужчины, как ты, Хаймито.

Это был комплимент, который позволил этим двоим сосуществовать и даже сотрудничать в сердечных вопросах в предстоящие месяцы.

Вот и все. Не такое уж серьезное происшествие. Глупая стычка из-за дурацкого волейбола. Но что-то заставляет Деде вновь и вновь мысленно возвращаться в тот вечер, к той драке. И к дням и ночам, которые за ней последовали. Что-то заставляет ее снова и снова прокручивать эти моменты в голове. Она уже не уверена, что хочет знать, что же это такое.

* * *

Что бы мама ни говорила позже, поначалу она была без ума от Вирхилио Моралеса. Она подолгу просиживала в галерее, беседуя с молодым доктором – о визите Трюгве Ли из ООН, о демонстрациях в столице, о том, есть ли правительство в раю, и если да, то какое. Мама без конца слушала и говорила, что думала, – мама, которая всегда считала, что все эти Минервины разговорчики вредны и опасны. Когда Лио уходил, мама изрекала что-нибудь вроде: «Какой разносторонний молодой человек!»

Иногда Деде это порядком раздражало. В конце концов, ее кавалер тоже к ним частенько заходил. Но в адрес ее чудесного Хаймито мама не говорила ни слова. Ни о том, как прекрасно он выглядел в своей мексиканской гуаябере. Ни о том, какой смешной анекдот рассказал про пьяницу и кокос. Мама знала его с тех самых пор, когда у ее кузины появился небольшой животик. Что же ей было о нем говорить, кроме как: «Ох уж этот Хаймито!»?

Деде и Хаймито неприметно отлучались из дома и украдкой целовались в саду. Они играли в «Сколько мяса, мясник?»⁵⁸, Хаймито притворялся, что понарошку отпиливает Деде плечо, а сам норовил прикоснуться к ее нежной шее и голым рукам. Вскоре до них доносился из галереи резкий голос мамы, которая звала их домой. В один прекрасный день, когда после маминого крика они не появлялись долгое время («мясник» желал все «животное» целиком), мама наложила ограничение на визиты Хаймито: теперь он мог приходить в гости только по средам, субботам и воскресеньям.

Но кому было под силу ограничить Хаймито – единственного сына любящей матери, имевшего непререкаемый авторитет у пяти своих сестер? Он появлялся и по понедельникам, чтобы навестить дона Энрике, и по вторникам и четвергам, чтобы помочь с погрузкой или разгрузкой в магазине, и по пятницам, чтобы принести гостинцы от своей матери. Принимая кокосовый флан или мешок вишен с дерева, что росло у них на заднем дворе, мама неизменно вздыхала: «Ох уж этот Хаймито!»

Однажды в воскресенье Мате читала маме газету вслух. Для Деде не было секретом, что мама не умеет читать, хотя та настаивала, что у нее просто плохое зрение. Когда Деде читала маме новости, она осторожничала и пропускала то, что может ее расстроить. Но в тот день Мате зачитала ей все как есть: о том, что в университете состоялась демонстрация, которую провела группа молодых преподавателей – все они были членами коммунистической партии. Среди перечисленных был и Вирхилио Моралес. Мама мертвенно побледнела.

– Прочитай еще раз медленно, – скомандовала она.

Мате перечитала абзац, на этот раз понимая, что́ она читает.

– Но это же не наш Лио?

– Минерва! – выкрикнула мама. Держа в руке книгу, которую она читала, из спальни выглянула наша общая погибель.

– Сядь, юная леди, тебе придется кое-что нам объяснить.

Минерва красноречиво ответила, что мама и сама прекрасно знала идеи Лио и даже соглашалась с ними.

– Но я не знала, что это коммунистические идеи! – возразила мама.

В тот вечер, когда папа вернулся домой после своих мужских дел на плантации, мама отвела его в свою спальню и закрыла дверь. Из галереи, где Деде сидела с Хаймито, они услышали сердитый мамин голос. Деде удалось разобрать только отдельные фрагменты ее слов: «Ты слишком занят, бегая… позаботиться о собственной дочери…» Деде вопросительно посмотрела на Хаймито. Но тот отвел взгляд.