Kitobni o'qish: «Умирающий пациент в психотерапии: Желания. Сновидения. Индивидуация»

Утверждено редакционно-издательским советом Института Практической Психологии и Психоанализа в качестве учебного пособия Научно-редакционная подготовка издания осуществлена сотрудниками кафедры аналитической психологии К.Г. Юнга и ректором ИППиП Е.А. Спиркиной

Печатается с разрешения издательства Полгрейв Макмиллан. Все права защищены. Любое использование материалов данной книги полностью или частично без разрешения правообладателя запрещается.

© «Когито-Центр», перевод на русский язык, оформление, 2006

© Joy Schaverien, 2002

* * *

Посвящается памяти Хаймана Шаверена (1910–1999)

«Жизнь, подобно снаряду, летящему к своей цели, заканчивается смертью».

(Jung, 1935b, р. 408)

Те, кто, подобно мне, поддерживают умирающего, знают, как много мы получаем в дар простым принятием на себя обязательства участвовать в финальном событии человеческой жизни.

(de Hennezel, 1997, р. 131)

Перечень сновидений

1. Золотое яйцо, январь, первый год

2. Сон о зубе, март, первый год

3. Грабитель, апрель, первый год

4. Язык, апрель, первый год

5. Настольный теннис и дерево, май, первый год

6. Крепость и нисхождение, май, первый год

7. Яйца, июль, первый год

8. Ссора с матерью, июль, первый год

9. Мужская обстановка и проверка, октябрь, первый год

10. Сон о быке, ноябрь, первый год

11. Сон о жирафе, ноябрь, первый год

12. Беседа о сексе с матерью, декабрь, первый год

13. Опасность, декабрь, первый год

14. Странствие, январь, второй год

15. Проверка, январь, второй год

16. Территориальный спор, январь, второй год

17. Злаки и дитя, январь, второй год

18. Поездка на машине на гору, январь, второй год

19. Заталкивание человека в яму, январь, второй год

20. Заглохшая машина, февраль, второй год

21. Гололедица на дорогах, февраль, второй год

22. Возрождение, февраль, второй год

23. Фрэнк Тайсон, февраль, второй год

24. Утрата вещей, март, второй год

25. Потеря проездных документов, март, второй год

26. Охота и рыбалка, май, второй год

27. Разрыв лимфатических узлов, сентябрь, второй год

28. Изобретатель «этого», декабрь, второй год

29. Такси, декабрь, второй год

30. Белая круглая кровать, апрель, третий год

Предисловие

Некоторые из тех людей, которые встречаются на нашем жизненном пути, как-то по особому задевают нас, внося в нашу жизнь определенное разнообразие. Встреча с ними порою способна изменить нашу жизнь, но иногда это просто мимоходом брошенное замечание или жест, оставившие яркий след в нашей памяти. Так же и в работе психотерапевта. Нам предоставлено право встречаться с людьми в переходные моменты их жизни, когда они ищут помощи, попав в тяжелую ситуацию. Мы в некоторой степени участвуем в их путешествии по жизни и какое-то время идем с ними параллельным курсом. Затем неизбежно расстаемся, изменившись в той или иной степени в результате возникших отношений. Когда же человек, обратившийся за помощью, сталкивается с опасной для жизни болезнью, то основное внимание сосредотачивается именно на ней. Так было и с Джеймсом. Он вошел в мой врачебный кабинет и мою жизнь и тотчас произвел на меня сильное впечатление. А к моменту его смерти, наступившей два с половиной года спустя, мы оба в значительной степени изменились благодаря нашей встрече. В этой книге рассказывается не только о завершающем этапе его жизненного пути, но и о моем путешествии в компании с ним и о том, чему я научилась за это время.

Джой Шаверен

Благодарности

Эта книга посвящается памяти «Джеймса». Хотя я не имею права открыть его истинное имя, я признательна ему за то, что он позволил мне идти некоторое время с ним рядом по жизни и написать о нем. Я благодарна его семье за разрешение на издание этих материалов.

В процессе анализа, на котором и основывается эта книга, очень важной для меня была поддержка, оказанная У. Колманом, Ш.Финлей, К.Киллик и Э.Сэмюэлсом. Однако процесс написания книги является индивидуальным делом. И хотя многие люди оказали мне помощь в написании этой книги, я беру на себя полную ответственность за все ее содержание. Предоставив мне грант, Фонд Омега дал мне самое ценное для автора преимущество – время. Я признательна Р. Голдстайну за его веру в этот проект и А. Каунт, чуткому и проницательному редактору, ответственному за выпуск в издательстве Полгрейв Макмиллан. Я благодарна Т. Далли, Р. Пападопулос, П. Пиклз и безымянному рецензенту издательства Полгрейв за их замечания о предпоследних вариантах. Кроме того, выражаю свою признательность Джейн Шаверен и Питеру Вильсону за внимательное прочтение рукописи и сделанные замечания, а также за помощь на всех последующих стадиях работы над книгой. Особую признательность я выражаю Д. Вильсону и Г. Вильсон.

Джой Шаверен

Определение терминов

Термины, которыми обозначаются участники анализа, психотерапии или консультирования, отражают тонкости профессиональной работы.

Анализанд: лицо, являющееся объектом психоанализа.

Пациент: лицо, получающее медицинскую помощь или обратившееся за ее получением. Происходит от среднеанглийского слова, которое пришло из французского через латынь: patient – «страдающий» (от глагола pati).

Клиент: лицо или организация, пользующиеся услугами юриста или другого квалифицированного специалиста, или компании. Этот термин вначале обозначал лицо, которое находится под защитой или покровительством другого лица (Новый оксфордский словарь английского языка).

Термин «анализанд» наиболее подходит для нашего случая, но при этом звучит очень тяжеловесно, поэтому я использую его попеременно с термином «пациент». «Пациент» означает страдающее лицо и больше соответствует толкованию, предложенному в глубинной психологии, чем термин «клиент».

Термин «аналитик» – сокращение от психоаналитик (юнгианский термин) – также используется поочередно с термином «психотерапевт».

Введение

Эта книга предназначена в первую очередь для специалистов: аналитиков, психотерапевтов и консультантов, работающих с пациентами, которые столкнулись с опасной для жизни болезнью, а также для специалистов, работающих в сфере паллиативной медицины. В то же время книга представляет интерес и для более широкого круга читателей – психотерапевтов и консультантов, занимающихся построением психотерапевтического процесса и изучением эротического переноса. Обычного читателя, которого не оставляют равнодушным рассматриваемые здесь проблемы, может заинтересовать возможность заглянуть в конфиденциальный мир кабинета аналитика. Этот читатель может пропустить теоретические главы и прочесть описание самого процесса анализа.

Я собираюсь разъяснить цели и методы психотерапии и показать, что процесс, названный Юнгом индивидуацией, длится до конца жизни. В центре рассказа находится человек, проживший большую часть жизни в психологической изоляции. Этот человек, которому я дала псевдоним Джеймс, разрешил мне написать о нем. На самом деле он, возможно, сам написал бы свою историю, если бы прожил дольше. Некоторые фрагменты этой истории были придуманы в интересах соблюдения конфиденциальности. Имена, обстоятельства и место действия были замаскированы, но это не искажает психологической подлинности и цели рассказа. Цель состоит в том, чтобы прояснить некоторые общетеоретические положения и показать значимость границ аналитической ситуации для сохранения терапевтических отношений. Если такие границы удается установить, то это помогает освободить ранее блокированный психологический потенциал.

Процесс усложняется, когда пациент неожиданно сталкивается с опасной для жизни болезнью. Путь такой болезни совершенно непредсказуем, поэтому рамки аналитического процесса должны меняться. Посещения в больнице и на дому не соответствуют формальной аналитической структуре, но могут оказаться необходимыми для проведения дальнейшей психотерапии. Поэтому аналитическая работа с тяжело больным сопряжена с определенными трудностями.

Смерть и возрождение часто используются в качестве метафор при проведении терапевтического процесса. В глубинной психологии символическая смерть одной части самости понимается как предвестие рождения нового аспекта. Однако когда в течение длительного анализа или психотерапии у пациента развивается неизлечимая болезнь, смерть перестает быть простой метафорой и становится конкретной реальностью. Изменяется представление об исходе, и тогда может произойти спонтанное ускорение процесса индивидуации, а при приближении смерти этот процесс становится еще более интенсивным. Таким образом, бросается вызов существованию психотерапевтических границ и возникает необходимость внимательного наблюдения за контрпереносом.

Исследование единичного случая

В книгах и статьях, написанных с целью проиллюстрировать какой-либо аспект психоаналитической и психотерапевтической теории, обычно приводятся краткие эпизоды из различных историй болезни. В этой книге история болезни, из которой приводятся краткие эпизоды, всего одна. Изучение единичного случая является принятым в психотерапии методом исследования (McLeod, 1994, 2000). Оно дает преимущество непрерывности, проясняя наши общетеоретические положения в последовательном рассказе. Сначала раскрываются начальные этапы анализа, затем анализ углубляется по мере того, как начинает доминировать эротический перенос во всем его многообразии, затем происходит постепенное осознание процесса сепарации/дифференциации и отделение его от бессознательного состояния. Порядок глав соответствует хронологической последовательности изложения материала, а описание сновидений – порядку их появления. Таким образом, становится различимой некоторая схема, так как осознание одной темы приводит к осознанию другой. В этом заключается преимущество подробного описания кратких эпизодов единичного случая, а не отдельных частей различных аналитических сессий.

Внутренний и внешний мир

Описание анализа или психотерапии отражает историю внутреннего мира человека, однако анализ, несмотря на его конфиденциальный характер, протекает не в безвоздушном пространстве. Анализ происходит на границе внутреннего и внешнего мира, личного и общественного. Психоаналитическая теория базируется на идее о том, что формы межличностных отношений возникают под воздействием самых ранних впечатлений. Освоенные в детском или младенческом возрасте, эти формы бессознательно повторяются во взрослой жизни. Цель психотерапии заключается в том, чтобы довести эти ранние формы до сознательного уровня пациента и таким образом предоставить ему возможность иного способа бытия в мире. Личное внимание аналитика и конфиденциальность обстановки способствуют осознанию связи мать – ребенок. Поэтому благодаря выявлению ранних форм взаимоотношений в процессе терапевтического взаимодействия анализ часто характеризуется регрессией.

При описании истоков зарождения таких отношений вина зачастую возлагается на родителей или воспитателей, но в описанном мною случае это не входило в мои намерения. Поэтому прошу читателей помнить о том, что родители, появляющиеся в этом рассказе, являются не реальными людьми, а их представлением во внутреннем мире рассматриваемого взрослого. Члены семьи и близкие друзья, занимающие главное место в его внутреннем мире, являются и самыми близкими реальными людьми в его жизни. Они живут в памяти и воображении. Однако представление внутреннего мира не отражает объективной истины.

При переживании одного и того же события у нас с вами могут возникать совершенно разные типы его восприятия. Так же обстоит дело и с воспоминаниями детства.

Родители, к примеру, могут узнать, к своему удивлению, что их ребенок был травмирован событием, которое они воспринимали как положительное. Однако интерес в анализе представляет точка зрения ребенка, ныне взрослого, а не объективная картина ситуации. По этому поводу Юнг писал следующее:

Бессознательная творческая сила… скрывается в образах. Поэтому, читая: «его мать была плохой», – мы должны перевести эту фразу как «сын не способен отделить свое либидо от имаго матери; но он страдает от противодействия, так как связан с матерью» (Jung, 1956, p. 222).

Освобождение этой творческой силы и является центральной темой нашей книги. Распутывание связей между прошлым и настоящим предполагает беседу с посторонним (аналитиком) о событиях личной и интимной жизни. Важно помнить, что в жизни анализанда аналитик является и реальным, и нереальным лицом. На какое-то время может показаться, что аналитик играет для пациента очень важную роль, однако перестановка элементов внутреннего мира и реинтеграция проекций в сферу личности приводят к изменению ситуации и, в конечном счете, аналитик утрачивает свое важное значение. Я надеюсь показать, что, не отдаляя человека от семьи, психотерапия, в конечном счете, содействует углублению отношений пациента с реальными, окружающими их людьми.

В этом отношении у читателя могут возникнуть вопросы, касающиеся подробных сведений о реальной семье Джеймса и его развитии на ранних этапах жизни. Однако по причинам конфиденциальности мы оставим их без ответа. Таким образом, хотя данная история изложена достаточно подробно, следует учитывать, что она представляет собой гипотезу аналитика – версию событий, происходящих в рамках аналитического процесса.

Контрперенос

Контрперенос является техническим термином для обозначения реакции аналитика на аналитическую ситуацию в целом (Little, 1950; Heimann, 1949). Описательные главы этой книги отражают мои мысли и чувства. В них излагается ход изучения не только конкретного случая в обычном смысле, но и конкретного случая аналитика в процессе работы. Запись моих впечатлений, когда я занималась Джеймсом, позволяет выявить мыслительные процессы, конфликты и дилеммы, с которыми постоянно приходится сталкиваться аналитику. Это вовсе не тот холодный и бесчеловечный процесс, который в карикатурном виде изображается в средствах массовой информации. Аналитик каждый день ведет борьбу со своими эмоциональными реакциями и оценивает в каждой конкретной ситуации, что является правильным или этичным. Конечно, это служит основой для всестороннего учебного анализа, так как помогает аналитику отличать свои паттерны от паттернов пациента. Внимательное рассмотрение глубоко личных аспектов мыслительного процесса самого аналитика свидетельствует о том, что контрперенос является неотъемлемой частью аналитического метода.

Рамки аналитической сессии определяют глубину психологического процесса, поэтому метод самого аналитика остается скрытым от глаз пациента. Причины этого раскроются в ходе нашего рассказа. Например, обсуждение эмоций аналитика могло бы отвлечь читателя от истории пациента, а возможно, и обременить его проблемами здоровья аналитика. Более того, подобная информация может показаться соблазнительной, так как вселяет надежду на более глубокую личную вовлеченность, чем это позволяет ситуация или этика. И даже в этом случае стереотип аналитика как зеркала, которое только отражает то, что проецируется на него, является чрезмерным упрощением. Зеркало дает только холодное фиксированное отражение и, хотя в некоторые моменты именно таким представляется аналитический метод, отражает далеко не всю картину. Анализ представляет собой сложный процесс, требующий специальных знаний, умений и навыков. В то же время он относится к той сфере человеческой деятельности, которая требует проявления человеческих качеств аналитика.

Использование пациента в сексуальных целях или другие формы злоупотребления полномочиями получили слишком широкое распространение. Подобные действия, осуществляемые в рамках аналитического процесса, стали предметом обсуждения в средствах массовой информации и комитетах по профессиональной этике. Поэтому важно проводить различие между мыслью и деянием. Хотя сильные эмоции и могут проявляться пациентом в процессе психотерапии, использование их аналитиком означало бы злоупотребление служебным положением. Так обстоит дело даже в том случае, когда пациент, по всей видимости, хочет вступить в более близкие отношения с аналитиком. Отсюда необходимость сознательного контроля контрпереноса и тщательного соблюдения рамок аналитического процесса.

Желание

В книге нет философских рассуждений о природе желания и связях между смертью и желанием, рассмотренных в работе Доллимора (Dollimor, 1998). В отличие от моей предыдущей книги «Желание и женщина-терапевт» (Desire and the Female Therapist), здесь отсутствует феминистский анализ предмета желания. Строго говоря, указанное в подзаголовке желание относится к тому желанию, которое проявляется в клинической практике. Хотя оно в явном виде и не рассматривается, оно составляет тему, которая прослеживается в обсуждении динамики переноса и контрпереноса и проявляется в сновидениях пациента.

Сновидения

Сновидения играют центральную роль в описательной части анализа и подробно обсуждаются в главах 4, 5 и 6. Интерпретация этих сновидений основывается на понимании, достигнутом в момент их предъявления. Однако при повторном рассмотрении сновидений, сделанном для того, чтобы включить их в книгу, возникло их более глубокое понимание. Последовательность сновидений может поначалу показаться трудно объяснимой. Однако они, подобно картинам, рассматриваемым в ретроспективе, могут выявлять парадоксально хаотическую логику психики. Описание сновидений дается курсивом. Описание ассоциаций, возникших у пациента и аналитика, – обычным шрифтом.

Как уже было сказано, эта книга включает теоретические и описательные главы. Большинство описательных глав охватывает примерно трехмесячный период, расчлененный перерывами в анализе. Читатель может сам решить, как читать книгу. Обычный читатель может пропустить теорию и прочесть лишь описательные главы. Он может начать со второй главы, пропустить первую, четвертую и седьмую главы и закончить семнадцатой главой. Первая глава содержит обзор литературы по проблемам психотерапевтической работы с умирающим пациентом. В четвертой главе обсуждается теория сновидений, а в седьмой – перенос и контрперенос. В заключительной (восемнадцатой) главе приводятся некоторые общие соображения для психотерапевтов, работающих с пациентами, столкнувшимися с неизлечимой болезнью. Кроме того, книга затрагивает ряд практических проблем, связанных с супервизией и гонораром. В заключение хочу выразить надежду, что книга поднимет вопросы для дальнейшего исследования в этой области.

Часть I
Терапевтическая связь

1
Психотерапия умирающего пациента

Наша психика… не остается равнодушной к умиранию индивида. На это же указывает и побуждение навести порядок во всех незаконченных делах (Jung, 1935b, p. 411).

Эта книга преследует двоякую цель: разъяснение психологического подхода к смерти и умиранию и дальнейшее развитие понимания смысла и цели динамики эротического переноса и контрпереноса, начатого в книге «Желание и женщина-терапевт» (Schaverien, 1995). Эти темы исследуются посредством наблюдения за терапевтическими отношениями, в которых главное место занимают вопросы границ вмешательства терапевта, возникающие в психотерапии, когда смерть осознается не как далекая перспектива, а как неизбежная близкая реальность. Хотя книга в основном посвящена психотерапии, омраченной постоянным осознанием смерти, в ней, по существу, речь идет о любви, жизни и жизнестойкости. В этой главе приводится обзор литературы по проблемам психотерапевтической работы с людьми, лицом к лицу столкнувшимися со смертью; при этом особое внимание уделяется проблеме границ этой работы.

Центральное место в аналитической психологии занимает понятие индивидуации. Это процесс психологического развития, который длится всю жизнь. Индивидуация представляет собой «процесс дифференциации… целью которого является развитие отдельной личности» (Jung, 1913, p. 448). Когда все обстоит благополучно, мы редко осознаем благополучие, но если путь индивидуации оказывается заблокированным, задачей глубинной психологии становится освобождение этого потенциала. В рамках аналитического процесса создаются условия, в которых ранее непризнанные или неосознанные элементы психики становятся осознанными. Эти элементы постепенно и незаметно интегрируются в сферу личности, и тогда формируется ощущение самостоятельности, которое позволяет индивиду более полно ощутить, что он играет активную роль в своей жизни. Когда, в разгар этого процесса, у пациента обнаруживается опасная для жизни болезнь, вся аналитическая деятельность меняет русло. Поскольку угроза близкой смерти реально осознается, процесс становится более интенсивным и сопротивление может уменьшиться.

В своей частной практике психотерапевтам, аналитикам и консультантам приходится все чаще встречаться с людьми, зараженными ВИЧ-инфекцией, больными раком и другими опасными для жизни болезнями. В сложившихся психотерапевтических отношениях обнаружение опасной для жизни болезни может оказать сильное воздействие как на аналитика, так и на пациента. Хотя аналитик имеет в своем распоряжении много аналогичных примеров, эта ситуация существенно отличается от работы в таком учреждении, как больница или хоспис, клиентами которого являются неизлечимо больные люди. В отличие от коллег, занимающихся паллиативным лечением, аналитик в своей частной практике не выбирает этого направления работы, скорее работа сама выбирает его.

Работа с умирающим не просто ставит некоторую техническую проблему, а выдвигает подобные проблемы на первый план. Психотерапевту, столкнувшемуся с общечеловеческими чувствами перед лицом смерти, обычные рамки аналитической работы могут показаться весьма сковывающими, и тогда он может поставить под сомнение правомерность традиционного способа работы. При каждой терапевтической встрече психотерапевт немного меняется, но не в такой степени, как пациент, которому грозит близкая смерть. Работа с умирающим пациентом требует от психотерапевта необыкновенной отдачи; она предъявляет очень строгие требования и предусматривает применение гибкого подхода. Психическая болезнь не остается в предписанных границах, и рамки аналитического процесса должны быть изменены для включения в них фактора ухудшения здоровья пациента. Как и все изменения в аналитическом процессе, эти изменения нуждаются в сознательном рассмотрении. Терапевту очень важно учесть значение произошедших изменений, как реальное, так и воспринимаемое, для того чтобы приспособиться к измененному состоянию пациента. Однако в литературе почти не обсуждаются внутренние конфликты, которые такая ситуация вызывает в психотерапевте.

При работе с человеком, живущим с диагнозом неизлечимой болезни, аналитик неизбежно вовлекается в каждодневные переживания пациента, связанные с надеждой, страхом и сомнениями по поводу течения этого заболевания, и на последних стадиях анализ происходит при полном знании того, что исходом будет смерть. Это необычная ситуация, и связанный с ней материал необходимо обрабатывать по возможности в рамках динамики терапевтических отношений. В этой ситуации, быть может, в большей степени, чем в любой другой, внимание к материалу внутреннего мира опосредуется сознанием реальности внешней ситуации. Это приводит к вопросу о том, что может рассматриваться как психотерапевтическое вмешательство, когда пациенту осталось жить ограниченное время. Психотерапевты, столкнувшиеся в своей работе с умирающим пациентом, могут вполне обоснованно сетовать на то, что этот вопрос не рассматривался в их обучении, так как он относится к одной из тех областей, которые вызывают мало интереса, пока эта тема, нередко сама собой, не возникает во врачебном кабинете. Этого вопроса, как и рассуждений о самой смерти, стараются избегать, пока не настает день, когда такое рассмотрение становится неизбежным.

Когда возникает угроза надвигающейся смерти, может произойти констелляция связи перенос – контрперенос в особенно интенсивной форме (Schaverien, 1999a). Пациент и аналитик как бы оказываются в плену у могучего архетипического состояния, вызванного надвигающейся смертью. Растения перед увяданием разбрасывают семена в последнем усилии возрождения, словно креативный процесс на последних стадиях жизни интенсифицируется. И, похоже, что-то внутри пациента аналогичным образом бессознательно реагирует на критическую ситуацию. Жизненная сила, по-видимому, усиливается, процесс индивидуации ускоряется, и психика, движимая бессознательным пониманием неминуемого конца жизни, изменяет порядок приоритетов. Нечто похожее наблюдала и Гордон (Gordon, 1971), когда устанавливала связь между креативным процессом и умиранием в своем подробном исследовании символических аспектов смерти и возрождения в различных культурах. Точно так же, проводя анализ пожилой пациентки, Вартон (Wharton, 1996, p. 36) была «поражена стремлением по-настоящему жить, когда приближалась смерть». Файнсилвер (Feinsilver, 1998), работавшая с женщиной, анализ которой продолжался до дня, предшествовавшего ее смерти, пишет, что в течение последних месяцев «она вступила в… стадию замечательной мобилизации проблем переноса наряду с поразительной способностью анализировать то, что произошло» (там же, р. 1146). Очевидно, эта интенсификация процесса – не такое уж редкое явление, и она может отчасти объяснить то особое положение, которое обретают некоторые такие пациенты в рабочей жизни их аналитиков.

Центральное место в этой книге занимает один пример, который, очевидно, не является уникальным. Я наблюдала аналогичные переживания и у своих коллег, и, по-видимому, те, кто взялся писать о психотерапевтической работе с умирающим, были глубоко тронуты этими переживаниями. Не все смертельно больные люди вызывали у аналитика подобные сильные чувства, но некоторые из них, – возможно, те, которые нуждались в компенсации непрожитых аспектов жизни, – по-видимому, вовлекли аналитика в почти непреодолимый процесс.

Психотерапевт – человек, подверженный аффектам, и поэтому при описании такой работы было бы лицемерием это скрывать. Аутентичная передача переживаний неизбежно требует определенной степени саморазоблачения. Известную сторону мотивации аналитика в работе отражает архетип раненого целителя, необходимость исцеления раненой части его собственной психики (Guggenbuhl-Craig, 1971; Samuels, 1985a; Sedgwick, 1994). Особую актуальность этому аспекту придает неизлечимая болезнь. Психотерапевт, по-настоящему вовлеченный в этот процесс, обязан прямо взглянуть в лицо неизбежности своей смерти. Этот взгляд в сторону вечности может не только вызвать у аналитика усиление идентификации с пациентом, но и пробудить в нем другие едва различимые чувства: сомнения в своей компетентности или бессознательное неприятие скорой утраты пациента.

Упомянутая ситуация, как никакая другая, раскрывает аналитику ограниченность его опыта. В психотерапии существует момент, когда пациент отправляется физически и психологически в то место, куда, независимо от глубины проводимого анализа, психотерапевту еще предстоит отправиться. Работа с умирающим пациентом вызывает у аналитика мысли о том, что однажды он тоже пойдет этим путем. Это может вызвать у психотерапевта благоговейный ужас, и тогда в энергетическом дисбалансе терапевтической связи может произойти едва различимый сдвиг. Описывая потери, переживаемые людьми в преклонном возрасте, Хаббак (Hubback, 1996) предостерегает от автоматической идеализации пожилых пациентов и приписывания им статуса мудрецов по причине их преклонного возраста. Такие же сложные чувства могут вызывать и смертельно больные молодые люди. Благодаря силе, приписываемой «особому» положению этих молодых людей, их тоже идеализируют или боятся.

Смерть или болезнь аналитика

Завершение анализа очень часто рассматривается в терминах символической смерти, однако при вмешательстве действительной смерти необходимо учитывать ее вполне реальные последствия и символические аспекты. Хотя главной темой этой книги является болезнь пациентов, аналитики тоже иногда могут серьезно заболеть. Эта ситуация описана в трогательном рассказе Хайнес (Haynes, 1996) о скоропостижной смерти ее аналитика. Будучи сама аналитиком, она изложила впечатления от этой смерти с точки зрения анализанда и аналитика. Хайнес описала свои личные переживания по поводу происшедшего и некоторые профессиональные вопросы, поставленные в связи с ее собственной аналитической практикой. Известно, что актуальным на начальной стадии завершения терапии становится материал, который ранее отвергался или вытеснялся. Но в случае скоропостижной смерти аналитика этот процесс прерывается.

Иначе обстоит дело в тех случаях, когда аналитик или пациент тяжело заболевают, и тогда осознание близости смерти может дать возможность пройти стадию завершения терапии. Файнсилвер (Feinsilver, 1998) мужественно описывает эту ситуацию с позиции аналитика. При рецидиве своего рака Файнсилвер решил, что для его пациентов будет лучше узнать правду о его положении. Более того, он считал, что «нормальные терапевтические процессы усиливаются благодаря тому, что пациент тоже знает об опасной для жизни болезни аналитика» (там же, р. 132). Далее он писал, что одно из преимуществ его болезни заключается в том, что она заставила его острее осознать свои жизненные приоритеты. Это мнение, по-видимому, подтверждает точку зрения, что перспектива близкой смерти мобилизует психику. Интенсивность жизни действительно возрастает, когда независимо от того, по какую сторону кушетки мы окажемся, мы сталкиваемся с нашими худшими опасениями, наиболее остро проявляющимися в аналитической ситуации.

Социальные подходы к смерти

Социологическое исследование Янга и Каллена (Young and Cullen, 1996) дает картину отношения людей к смерти и умиранию в конце двадцатого столетия. С регулярными интервалами ученые проводили опросы группы людей, проживающих в Ист-Энде Лондона, которым был поставлен диагноз «рак», с целью исследования отношения умирающих людей к своей смерти. Авторы также исследовали тех людей, которые ухаживали за больными, и установили, что независимо от того, кем были эти люди – членами семьи, соседями или специалистами, – они часто выполняли огромную работу за очень маленькое вознаграждение. По предположению авторов, это обусловлено тем обстоятельством, что перед лицом смерти другого человека мы сталкиваемся с нашей собственной смертью. Исследователи пишут:

Смерть отражает общий опыт, который заставляет всех членов рода человеческого почувствовать их общие связи и общечеловеческую природу. Присутствие смерти, при всем ее ужасе и чувстве горечи… может вызвать мистическое чувство единения с другими людьми, которое выходит за пределы тела и самости (там же, p. 201).

Здесь нашел отражение очевидный парадокс ужасной нормальности смерти, с которой сталкиваются сиделки и те, кто понес тяжелую утрату. Несколько личных рассказов о впечатлениях от умирания было написано близкими родственниками умерших или людьми, столкнувшимися со смертью. Философская монография психотерапевта Уилбера (Wilber, 1991) была способом примирения с болезнью и последовавшей за ней смертью его жены. Ее слова дополняют его слова, так что читатель может понять переживания больной и того, кто за ней ухаживал. В последние время в прессе появилось несколько статей, которые явились свидетельством возросшего интереса западного общества к ранее запретной теме. Быть может, эти статьи отразили изменение отношения общества к смерти и умиранию. Во время неизлечимой болезни своего отца Моррисон (Morrison, 1993) взялся написать его биографию. Портрет отважного, неистового, властного и неординарного человека, описанный ребенком, чье детство пришлось на пятидесятые годы, отражает торжество жизни со всеми ее несовершенствами. Моррисон открыто описывает свои наблюдения за тем, как они с отцом постепенно менялись ролями по мере медленного ухода отца из жизни. Сила становилась бессилием, и это так характерно для упадка жизни.

Две проникновенных статьи журналистов сделали многое для того, чтобы эта страшная болезнь стала нормально восприниматься обществом и открыто обсуждаться в нем. Описывая состояние умирающих людей, их борьбу за жизнь, авторы перенесли умирание из абстрактных больничных палат в жилые комнаты обычных людей. В прошлом здесь и протекал процесс умирания, однако в западном обществе совсем недавно он был скрыт от глаз посторонних. Пикарди (Picardie, 1998) и Даймонд (Diamond, 1998) вели газетные колонки, в которых описывали жизнь людей, больных раком. В их книгах ярко описываются переживания больных – резкие перепады надежды и отчаяния, мучительные лечебные процедуры и неуклонное развитие болезни. Хотя эти описания носят не профессиональный, а личный характер, они во многом связаны с психотерапией. Отношение Даймонда к консультированию и психотерапии вовсе не лестное, но оно заслуживает внимания, так как аналитики должны понять, каковы пределы того, что они могут предложить пациентам перед лицом опасной для жизни болезни. Сильные эмоции, описанные в этих книгах и вызванные постоянной угрозой смерти, оказывают определенное воздействие на психотерапевтов, работающих с умирающими.

До последнего времени существовало лишь несколько хорошо известных работ по консультированию умирающих. Эта тема рассматривалась в работе Эйслер (Eissler, 1955), а затем в книге Бауэрса с соавт. (Bowers et al., 1964). Новаторская работа Д.М. Сондерс (Saunders, 1959), основательницы движения хоспис, изменила способ лечения умирающих. Сондерс подробно рассказывает о том, что встала на этот путь после того, как влюбилась в умирающего, когда была молодой медсестрой. Замечательная работа Кублер-Росс (Kubler-Ross, 1969) раскрывает психологически ориентированный подход к пониманию необходимости говорить о смерти с умирающими, их семьями и сиделками. Исследования и работы М. Паркес (M. Parkes, 1972), которые начались в семидесятые годы и продолжались в последующие десятилетия, постепенно привели к изменению общественного восприятия тех, кто понес тяжелую утрату. Утрата близких людей рассматривается теперь терапевтами, консультантами и психотерапевтами как значимое в жизни событие, которое имеет глубокие психологические последствия.

Среди последних публикаций на эту тему можно отметить переизданную в 2000 г. работу Кастенбаума (Kastenbaum, 1972), в которой прослеживается психология смерти на всех стадиях жизни, начиная с детства; работу Орбаха (Orbach, 1999) по психотерапевтической работе с умирающим; социологическое исследование Лоутона (Lawton, 2000). Ни в одной из этих работ не затронута центральная тема нашей книги: проблемы ограничения и тяжести психотерапевтического процесса, вызванные диагнозом опасной для жизни болезни.

Роль психотерапевта в работе с умирающим пациентом неоднозначна. Члены семьи, старший и средний медицинский персонал часто имеют дело с тягостными физическими аспектами тяжелой болезни. Психотерапевт не имеет дела с такими аспектами и потому, как может показаться, находится в привилегированном положении. Конечно, психотерапевты обладают привилегией работать в условиях глубоко личных отношений с людьми на стадии ужасного исхода их жизни, но верно и то, что психологическое может оказаться «безнравственным» и огорчительным. Надежды и страхи пациента могут глубоко тронуть, а иногда даже «заразить» аналитика, работающего с внутренним миром больного. Хотя работа психотерапевта и является привилегированной, она предполагает в то же время огромную ответственность и подводит отношения аналитика и пациента к границе между личным и профессиональным. Об этом со всей очевидностью свидетельствуют описания различных трогательных ситуаций, возникающих при паллиативном уходе за больными.

Паллиативный уход – аналитическая установка и свидетель

Юнг отметил, что «психика не остается безразличной к умиранию индивида. На это же, возможно, указывает и столь часто наблюдаемое у умирающих “побуждение навести порядок во всех незаконченных делах”» (Jung, 1935, p. 411). Основываясь на своей работе в области паллиативного ухода, Кирни (Kearny, 1996) и де Хеннезель (de Hennezel, 1997) рассуждают о том, как боль неустранимого эмоционального страдания поддерживает у пациентов стремление сохранить жизнь. Они показывают на ярких клинических примерах, что, когда, в конце концов, перед пациентами возникает определенный психологический барьер, они сдаются и спокойно умирают. Иногда им нужно только обсудить свои проблемы с семьей или профессиональными сиделками. В то же время Кирни (Kearny, 1997, 2000) подчеркивает, что порой эмоциональное страдание невозможно облегчить, и поэтому не всегда удается привести жизнь к мирному завершению. Оба автора подчеркивают важность групповой работы в сфере паллиативного ухода. Работники, испытывающие чувство бессилия перед лицом смерти, нуждаются в поддержке коллег. Психотерапевты, занимающиеся частной практикой, не имеют такой коллегиальной поддержки, и поэтому для них необходимо организовать экспертное обсуждение или супервизию.

Де Хеннезель (de Hennezel, 1997) выявляет степень вовлечения терапевта в мир умирающего пациента. Однако при этом она проводит различие между ролью профессиональной сиделки и ролью друзей и семьи. Читатель вместе с психологом «сопровождает» индивидов в конце их жизненного пути:

Сопровождение кого-либо предполагает вступление в контакт с этим лицом; работа эта связана с сердечной добротой, и более всего – с простой человечностью. Кем бы вы ни были – врачом, медсестрой или психологом, вы не сможете спрятаться за белым халатом. Однако это вовсе не означает, что в этом деле не существует никаких пределов (там же, p. 130).

То обстоятельство, что де Хеннезель ограничивает свою роль, позволяет ей работать именно таким образом. Один из коллег-психотерапевтов, удивленный степенью ее эмоциональной вовлеченности, задал ей вопрос о терапевтической дистанцированности. Вдохновленная этим вопросом, она написала:

Все меры предосторожности и жесткие запрещающие правила – не трогайте, не говорите – перемешались и превратились в путаницу. Я была вынуждена подходить ближе, прислушиваться к своей интуиции, говорить со своим сердцем, возлагать руки на то место, где больно, т. е. поступать так, как я поступила бы с любым человеком, оказавшимся в подобной ситуации (там же).

Однако, как мы уже видели, психотерапевт подчеркивает существование определенных пределов. Аналитический подход, которого она придерживалась, по-видимому, и обеспечил ей возможность близкого вовлечения. В этом как раз и заключается суть: находиться рядом с больным только при одновременном сохранении профессиональной дистанцированности. Прежде чем установить терапевтические границы, следует понять цель их установления. Например, до того, как дотронуться до пациента, важно понять, действительно ли это прикосновение пойдет ему на пользу. Быть может, в этом прикосновении таится бессознательное стремление терапевта утешить самого себя (Scaife, 1993). Существенным также является осознание силы дисбаланса и пределов уместного. Важно также обладать некоторым пониманием того, как пациент может истолковать жест. Особенно деликатной становится эта проблема в тех случаях, когда заболевает человек, с которым уже была установлена ограниченная терапевтическая связь.

Для тех, кто приблизился к концу своей жизни, потребность в «свидетеле» становится решающим фактором, и сохранение аналитической установки позволяет терапевту оставаться на этой позиции. В сфере паллиативного ухода все чаще прибегают к услугам терапевтов, сведущих в арт-терапии. Арт-терапия (Connell, 1998; Pratt and Wood, 1998) и терапия музыкой (Lee, 1996; Aldridge, 1999) связаны с применением психодинамических методик в сочетании с изобразительным искусством или музыкой. Арт-терапевты очень часто работают в ситуациях, грозящих нарушить рамки психотерапевтического процесса. Значимой тогда, как отмечает Вуд (Wood, 1990, 1998), становится свидетельская функция терапевта. С пациентами, инфицированными СПИДом или умирающими от связанной с ним болезни, иногда невозможно провести более одной консультации. Вуд показывает, сколь существенной в такой ситуации может оказаться роль терапевта как свидетеля. Бивер (Beaver, 1998), работавшая с ВИЧ-инфицированными заключенными, описывает, каким образом, несмотря на кажущуюся невозможность создания психотерапевтической среды в тюремной обстановке, ей удалось применить свой подход так, что они смогли выразить свои надежды и страхи. Адаптируясь к подобным ситуациям, терапевты показывают, что ограниченные терапевтические отношения могут поддерживаться даже тогда, когда невозможно установить рамки терапевтического процесса.

Недостаточную оценку получил и другой аспект, возникающий в сфере паллиативного ухода, а именно повторяющееся ощущение утраты, переживаемое терапевтом. Бивер напоминает нам, что индивиды, истории которых она рассказывает во всех подробностях, умрут к моменту издания ее книги. Та же ситуация относится ко всем обсуждаемым здесь книгам и статьям, описывающим неоднократно переживаемые потери тех, кто работает в сфере паллиативного ухода. Это неизбежно наносит эмоциональные травмы профессионалу.

Дети

Аналитическая установка и ограниченный подход необходимы также и при работе с детьми. Трудно смириться с диагнозом неизлечимой болезни у взрослого. Но еще труднее смириться с подобным диагнозом у детей. Большинство книг, посвященных работе с умирающими детьми, проиллюстрированы детскими рисунками (Bertoria, 1993; Sourkes, 1995). Анализ рисунков тяжело больных детей, проведенный С. Бах (Bach, 1990), охватывает много лет и, вероятно, является самым тщательным исследованием творчества умирающих детей (Goldstein, 1999). Однако наиболее подробное рассмотрение терапевтических границ и терапевтической дистанцированности проводится в работе Джад (Judd, 1989).

В детальном рассказе о лечении и последующей смерти маленького мальчика, страдающего от рака, Джад проводит четкое разграничение роли психотерапевта и роли семьи. Психотерапия тяжело больных детей тесно связана с родителями и другими лицами, обеспечивающими уход за такими детьми, а также способами удовлетворения потребностей детей в рамках психотерапевтического процесса. Джад показывает, что психотерапия посредством интерпретации закодированных сообщений ребенка дает ему возможность выразить невыносимые или невыразимые чувства. Цель терапии заключалась в том, чтобы облегчить родственникам уход за ребенком, помогая им выразить чувства, которые могут оказаться невыносимыми для них.

Аналитическое отношение, по-видимому, предлагает определенную форму утешения благодаря пониманию глубины эмоций, переживаемых ребенком. Используя введенное Фрейдом в 1920 г. понятие «щита», который защищает нас от психической травмы, Джад доказывает положение (которое имеет непосредственное отношение к описанному в этой книге случаю), что «родители и пациент могут использовать и действительно используют необходимые защитные механизмы, тогда как терапевт, а возможно, и читатель могут позволить себе испытывать сильное страдание, потому что контакт с больным не постоянен» (там же, p. 102). Терапевту остается только поддерживать контакт с чувствами, которые в противном случае могут стать невыносимыми из-за профессиональной дистанцированности, поддерживаемой в то же время. Проблема, связанная с такой работой, станет ясной в процессе дальнейшего изложения материала.

Психотерапия и анализ взрослых

В ряде подробных отчетов юнгианских аналитиков и психоаналитиков демонстрируется возможность облегчения последних стадий жизни пациента посредством психологического понимания. Интерес Юнга к сновидениям и развитию на различных стадиях жизни привел его к написанию работы о действительной смерти и метафорической смерти, выражающей психологические процессы (Jung, 1935). Это наследие сохранилось, и юнгианцы проявляли определенный интерес к глубинным психологическим процессам, связанным с умиранием, особенно к их проявлениям в сновидениях (Bosnak, 1989; Von Franz, 1958).

Тема умирающего пациента на материале единичного случая исследуется в нескольких книгах, и значение этих книг, возможно, отчасти состоит в том, что процесс написания включил в себя процесс индивидуации самого психотерапевта. Описывая в своей книге переживания двадцатилетней давности, Уилрайт (Wheelwright, 1981) рассказывает во всех подробностях о том, как коллега попросил ее поработать с замужней тридцатисемилетней женщиной с диагнозом «рак». В то время Уилрайт было 60 лет. Она пишет, что эта проблема заинтересовала ее по профессиональным и личным причинам и что работа была похожа на проект взаимного исследования. Направление к психотерапевту было выдано после постановки диагноза, и задача Уилрайт заключалась в том, чтобы помочь пациентке «справиться с процессом индивидуации» (там же, p. 8). Эта задача отличалась от задач семейных терапевтов и других профессионалов, поглощенных решением существенных проблем внешнего мира. Уилрайт не только описывает ограниченный характер анализа, но и передает несомненное чувство любви и ощущение горя, причиняемого ухудшением физического состояния пациентки. Она полагает, что полезной для женщины в подобной ситуации могла бы оказаться работа с женщиной-аналитиком.

В книге Боснака (Bosnak, 1989) также описывается единичный случай анализа больного СПИДом. Аналитику и анализанду было немногим более тридцати лет. В книге воспроизводится трагическое осознание терапевтом того, что пациент его никогда не выздоровеет. Работа сосредоточилась на сновидениях пациента, а психотерапевтические отношения – на регистрации, сообщении и амплификации сновидческих материалов. Анализанд перебрался в город, где проживал аналитик, чтобы работать с ним. Боснак был открыт для воздействий на его собственную жизнь, что свидетельствовало о мощном влиянии, которое подобный пациент мог оказать на аналитика.

В исследовании Уланов, проведенном на материале единичного случая (Ulanov, 1994), рассказывается о том, что первые симптомы рака появились у ее пациентки Нэнси, замужней женщины около сорока лет, когда она уже собиралась закончить курс шестилетнего анализа. Когда опухоль головного мозга вызвала нарушения в речевых функциях, Нэнси стала рисовать картинки, которые впоследствии были включены в книгу. Между Уланов и Нэнси возникла тесная связь. Автор писала: «В случае Нэнси я как психотерапевт впервые столкнулась со смертью… Тем не менее благодаря длительной работе, которую мы совместно проделали и продолжали выполнять, благодаря кротости, стойкости и постоянному стремлению Нэнси добраться до сути ее обстоятельства тронули меня до глубины до души так, как это редко бывало в других случаях» (там же, p. 91).

В упомянутых книгах не только выражается чувство любви, которое, несомненно, присутствует в терапевтических взаимодействиях, но и рассматриваются реальные проблемы, связанные с рамками терапевтического процесса. Особого внимания эти проблемы требуют в тех случаях, когда медицинские вмешательства, ухудшение состояния пациента и встречи с членами семьи вызывают нарушения в структуре аналитического процесса.

Две рассматриваемые ниже журнальные статьи были написаны психоаналитиками. Интересно отметить, что теоретические разногласия авторов не повлияли на то, что в том и другом случае структура аналитического процесса была адаптирована. Это объясняется тем, что, независимо от теоретической ориентации аналитика, наступает момент, когда пациент уже не может приезжать на консультации и единственной альтернативой адаптации структуры тогда является прекращение анализа. В зависимости от физического состояния пациента и характера терапевтических отношений эта проблема в каждом случае решается по-разному. Различия в теоретической ориентации исчезают, когда аналитики сталкиваются с гуманной задачей сопровождения умирающего.

Минербо (Minerbo, 1998) обсуждает относительные достоинства аналитического процесса, ограниченного сеттинговыми рамками, по сравнению с поддерживающей психотерапией. Автор пишет о том, что ее пациентка заболела раком на пятом году восьмилетнего анализа. Вначале пациентка, сорокавосьмилетняя замужняя женщина и мать троих детей, посещала аналитические консультации. Однако спустя семь лет она оказалась полностью прикованной к постели. Тогда и было принято решение о замене аналитических консультаций общением по телефону. Минербо больше никогда не видела пациентку, но анализ продолжался по телефону шесть месяцев по три раза в неделю вплоть до дня, предшествовавшего смерти пациентки. Таким образом Минербо избавилась от тяжелой необходимости быть свидетелем ухудшения физического состояния пациентки. Это означало, что в некоторые моменты она отвергала состояние пациентки, а в другие моменты ее полностью захлестывали эмоции.

Пациенткой Макдугалл (McDougall, 2000) была сорокалетняя мать двоих детей, которая обратилась к ней с некоторой настойчивостью после постановки диагноза рака. Хотя прежде им вместе не доводилось вместе работать, за несколько лет до этого случая пациентка однажды проконсультировалась у Макдугалл и, очевидно, запомнила ее. На первой аналитической консультации, положившей начало трехлетнему анализу, пациентка высказала свои опасения относительно приближающейся трансплантации костного мозга, которая обрекала ее на трехнедельное пребывание в одиночестве в стерильной палате. Макдугалл предложила ей участвовать в аналитических консультациях по телефону, впоследствии их было разрешено проводить и во время перерывов в лечении. Позже во время перерывов и в выходные дни для продолжения аналитического процесса стал использоваться аппарат факсимильной связи. Макдугалл согласилась на такое общение, так как явно была тронута затруднениями пациентки. Она считала, что тем самым поможет скорректировать негативные впечатления пациентки от общения с ее матерью, которые приравнивала к заболеванию раком. «Поскольку рак представляется в виде смертельного врага, который находится внутри нашего тела, он без труда приравнивается к представленной в фантазии “внутренней матери”, которая нападает на свою дочь изнутри» (там же, p. 47). Хотя Макдугалл и полагала, что психоанализ не способен исцелить от рака, она утверждала, что:

Благодаря исследованиям и подробному описанию характера проекций, фокусирующихся на раке… получено много данных в поддержку предположения, что при оказании соматической и психической поддержки шансы пациентки на выживание существенно возрастают (там же, p. 48).

Имела место и сильная эротическая связь, которая была истолкована Макдугалл в терминах психологии развития как любовь девочки к своей матери. Очевидно, по мере приближения смерти пациентки давление эроса и жизненной силы быстро возрастало, и это обстоятельство, по-видимому, свидетельствует об активном воздействии психики на процесс индивидуации. Пациентка должна была вернуться к жизни прежде, чем умереть.

Примечательно, что в четырех из приведенных выше случаев аналитик и пациент были женщинами. Знаменательно также то, что эти пациентки были замужем, и мужья принимали в их судьбе активное участие. Эта ситуация отличается от случая пациента, описанного ниже. Так же, как и у анализанда Боснака, у пациента в то время не было партнера, и поэтому аналитическое партнерство заняло центральное место в его жизни. Образование пары мужчина – женщина усилило эротический перенос, в котором инфантильная регрессия поначалу была неотличима от гетеросексуальной страсти.

Похожая эротическая интенсивность, по-видимому, констеллировалась в случае, который был описан терапевтом Ли (Lee, 1996), использовавшим музыку. Ли описал свою работу с музыкантом, заболевшим СПИДом. Необычность, а возможно, и противоречивость его книги заключается в том, что к ней прилагаются записи на компакт-диске игры пациента на пианино во время аналитических сессий. На одних занятиях терапевт и пациент вместе играют в четыре руки, на других пациент играет, а терапевт слушает его. Ясно, что такая игра не была терапевтическим взаимодействием, но не менее ясно и то, что границы этого взаимодействия подвергались предельной проверке любовью, возникшей в процессе терапии. Пациент Ли, как и мой пациент Джеймс, был холостяком, и жизни его не хватало наполненности. Ли пишет, что приближающаяся смерть вызвала у пациента интенсификацию процесса индивидуации, и тогда аналитик отказался от терапевтической установки и согласился удовлетворить просьбу пациента относиться к нему по-дружески. Действия терапевта в ответ на просьбу пациента с учетом обстоятельств его болезни можно истолковать в аналитических терминах как отреагирование. Этот случай служит примером тех потрясающих противоречивых эмоций, которые могут возникать у аналитика при взаимодействии с тяжело больным пациентом. Таким образом аналитик вовлекается в архетипически заряженное состояние, при котором трудно сохранить рациональное мышление. Особенно огорчительным для аналитика является то обстоятельство, что пациент не прожил свою жизнь во всей полноте или умирает относительно молодым. Более того, когда у пациента нет партнера, на плечи аналитика ложится дополнительное бремя и ему трудно противиться желанию отказаться от аналитической установки.

Сказанное приводит к серьезным вопросам относительно завершения терапии тогда, когда пациент умирает. Ясно, что не существует никаких правил, и, как мы уже убедились, каждый случай необходимо оценивать в определенный момент и при полном знании рассматриваемой ситуации. В одних случаях установление дружеских отношений с пациентом может оказаться наиболее эффективным терапевтическим решением, а в других случаях, когда работа представляется аналитику завершенной, наиболее приемлемым может оказаться дистанцирование. В случаях, описанных Уилрайт, Боснаком, Уланов, Минербо и Макдугал, и в случае, обсуждаемом в этой книге, продолжение психотерапии до полного завершения может оказаться в интересах пациента. Однако поскольку нет правил и конкретных указаний, решение в каждом случае должно приниматься отдельно.

2
Выявление интимности: установление терапевтической связи

Наш дом – это наш уголок мира. Как уже не раз говорилось, это наше первое мироздание, настоящий космос в полном смысле этого слова. Если взглянуть на него поближе, то увидишь, что непритязательное жилище обладает красотой (Bachelard, 1964, p. 4).

Когда Джеймс лежал и умирал, он находился в своем доме, в светлой комнате, окруженный своими растениями и заботой домочадцев. Он был дома. Тогда я написала: «Джеймс обрел жилище. Он дома. Он говорит, что никогда в жизни не чувствовал себя более живым. Отчасти он приписывает это ощущение воздействию психотерапии». То обстоятельство, что он обрел жилище, отражает успешное завершение одного из основных направлений нашей совместной работы. Его тело обрело покой в доме, и если провести духовную параллель, это означает, что душа его тоже обрела жилище.

В этой главе описаны первые три месяца анализа Джеймса, знакомящие нас с психологической историей и представляющие возникшие проблемы, а также основные темы, которые будут развиваться по мере продвижения нашей совместной работы. В конце этого периода Джеймсу неожиданно был поставлен диагноз «рак легких». Цель этой главы заключается в том, чтобы передать значение анализа до постановки диагноза.

Джеймс был направлен для прохождения психотерапии врачом-терапевтом, и я впервые познакомилась с Джеймсом поздним декабрьским вечером. Накануне ночью он связался с Самаритянами, так как испытывал настолько сильное чувство обособленности и отчаянного одиночества, что самоубийство казалось ему неизбежным. (Самаритяне – основанная Чадом Варахом добровольная организация, которая предоставляет круглосуточную конфиденциальную телефонную связь лицам, намеревающимся совершить самоубийство.)

Несмотря на чувство безысходности, Джеймс поначалу неоднозначно относился к психотерапевтическому процессу. Это отчетливо прозвучало в нашем первом телефонном разговоре. Вначале он сообщил мне, что врач Х рекомендовала ему связаться со мной. Мы уже договорились о встрече, но тут Джеймс стал колебаться. Он не был уверен, сможет ли он прийти, поскольку не знал, можно ли ему вести машину, так как он принимал антидепрессанты, прописанные врачом Х, и не знал, сможет ли он взять машину родителей, чтобы добраться до моего врачебного кабинета. Он сказал, что должен позвонить врачу Х, чтобы спросить у нее, можно ли ему вести машину. Пять минут спустя он позвонил и сказал, что приедет в назначенное время.

Первая аналитическая консультация

После этого я ожидала, что ко мне придет молодой человек в возрасте немного старше двадцати лет, но, к моему удивлению, увидела стройного мужчину в возрасте около сорока пяти лет с густой шапкой вьющихся волос, тронутых сединой на висках. На нем была обычная одежда, а его произношение, свидетельствовавшее об образовании, полученном в привилегированной частной школе, контрастировало с его поведением. Вид его был довольно неопрятен и соответствовал ощущению депрессии и отчаяния, о котором он сообщил мне в процессе рассказа своей истории. Он сел в кресло, не обратив внимания на кушетку, и, не глядя на меня, стал быстро говорить.

Свою историю Джеймс рассказывал с большой выразительностью. Он был в разводе. Его бывшая жена и трое несовершеннолетних детей жили во Франции, на родине его жены и матери. Он описал чувство самоубийственной депрессии, которое преследовало его всю жизнь. Джеймс никогда не мог осесть в каком-либо месте, за исключением коротких лет его супружеской жизни. В то время у него был дом, но после распада брака, двенадцать лет тому назад, у него не было ни значимой связи, ни собственного места для проживания. Он жил у друзей, пока им не надоедало его присутствие, а затем с чувством обиды вновь селился у своих родителей. Постепенно стала проясняться связь этих событий с его психологическим состоянием. Когда Джеймс поддерживал взаимоотношения, он был обеспечен жильем, а при их распаде он не был способен «обрести жилище». Джеймс объяснил, что в период супружеской жизни он «бедром прилепился» к жене. Это указывало на определенный уровень регрессивной зависимости, которую он испытывал в рамках этих отношений, а также передавало некоторое ощущение формы поведения, которая должна была возникнуть при переносе. Он будто погрузился в сферу терапевтических отношений, которые, казалось, обещали перспективу обретения психологического дома.

В последнее время Джеймс жил в квартире, владельцем которой был его друг, находившийся в отъезде. Но Джеймс не мог оплатить счета и был вынужден съехать с квартиры. Хотя у него было достаточно денег, он испытывал чувство психологической блокированности, и поэтому не был способен выписать необходимые чеки. Аналогичным образом обстояло дело и с работой, которая шла наперекосяк, потому что, по его словам, он «мог наломать дров». Примером тому служила его последняя работа. Джеймс был принят в международную компанию на должность старшего руководителя и пользовался там уважением. Он был очень рад и удивлен тому, что ему удалось устроиться на работу в столь престижную фирму. Некоторое время все было хорошо. Однако его обязанности в компании были связаны с командировками за границу, и недавно ему пришлось заполнять некоторые документы. Джеймс столкнулся с таким же барьером, как и в случае оплаты счетов за жилье, т. е. оказался абсолютно неспособным совершить необходимые действия. Джеймс не мог признаться в своих затруднениях старшим коллегам, и его охватило чувство ужаса оттого, что его оплошность приведет к возбуждению судебного процесса в отношении компании и он будет осужден. В результате им овладела сильная тревога, затем его охватила подавленность, и он не смог вернуться к работе. Столкнувшись с этой ситуацией, Джеймс был вынужден вернуться в родительский дом.

Возвращаться в родительский дом Джеймсу было тяжело, и общаться с родителями он не хотел. Джеймс избегал родственников и товарищей по работе и ни с кем не говорил. Психологически парализованный, он залег в постель и вновь вернулся к подавленному состоянию, которое периодически возникало у него в течение большей части его взрослой жизни. Джеймс оказался полностью изолированным. Тогда он отправился на прием к своему терапевту, которая прописала ему антидепрессанты и направила его ко мне. В конце первой консультации он согласился посещать аналитические сессии два раза в неделю.

Хотя рак, диагностированный спустя три месяца, должно быть, уже развивался в его теле, никто не знал, что Джеймс был неизлечимо болен. Очевидно, отправляясь с кем-либо в аналитическое странствие, мы не можем угадать его направление (McDougall, 1995). И, конечно, ни я, ни Джеймс не могли предвидеть, что он умрет через два с половиной года.

В начале второй консультации амбивалентность Джеймса все еще оставалась очевидной. Он начал с выражения надежды, что сможет посетить несколько консультаций, получить некоторые рекомендации, а затем уйти. Однако когда я сказала, что описанные им на прошлой неделе проблемы едва ли можно разрешить за несколько быстротечных консультаций, он, по-видимому, испытал чувство облегчения. Несмотря на это, он рассказал еще об одном препятствии. Джеймс не прошел проверку на аппарате, диагностирующем алкогольное опьянение водителей, и ожидал решения полиции о его судебном преследовании. Поскольку его могли лишить водительских прав, ему, возможно, придется найти консультанта поближе к своему дому. Джеймс спросил: «Целесообразно ли менять терапевтов, если у нас с вами все обстоит благополучно?» Я ответила, что мы будем работать со всеми возникающими проблемами, но мне кажется, что он нуждается в безотлагательной терапии. И вновь, по-видимому, он испытал чувство облегчения. Казалось, он проверял надежность инвестирования в терапию и в то же время оставлял путь к отступлению.

Джеймс рассказал, что начал, но не закончил много дел в своей жизни – университетские курсы, брак, работа. Я предположила, что он рассказывал о незавершенных отрезках своей жизни для того, чтобы задать себе вопрос, сможет ли он проходить психотерапию. Это, по-видимому, позволило ему предположить, что в случае утраты водительских прав он сможет приезжать на велосипеде.

После всех этих предварительных разговоров Джеймс, казалось, почувствовал безопасность аналитической обстановки и на следующих консультациях торопливо рассказал свою историю. Он был старшим из четырех детей у родителей, матери-француженки и отца-англичанина. Когда Джеймс был маленьким, он переехал с родителями и сестрами в эту страну и стал жить в фамильном доме, где теперь и жил, обособившись от родителей. Его брат родился, когда Джеймсу было шестнадцать лет. Однако Джеймс вспоминал время, когда ему было четыре года и он любил смотреть на аллею из окна своего дома. Джеймса интересовало, куда ведет эта аллея: казалось, она уходила очень далеко. Это воспоминание из того времени, когда он находился на пороге жизни, по-видимому, служило метафорой начала аналитического странствия. Взгляд, обращенный в прошлое, придавал особую остроту знанию, что его жизненный путь движется к концу.

Школа-интернат

В школу-интернат Джеймса отправили в возрасте восьми лет. Он рассказывал об этом так, что было видно: рана еще не затянулась. Казалось, он много лет ждал возможности рассказать эту историю. Рассказывая, он заново переживал волнения тех дней. Незадолго до отъезда мать помогала ему собирать и упаковывать вещи. Родители обращались с ним по-особому, как с единственным в то время сыном в семье. Ему сказали, что только ему выпала честь быть отправленным в школу-интернат: его сестры останутся дома. Джеймс понял, что его готовят к выполнению роли мужчины в обществе, а это указывало на его особенность. Однако реальность школы-интерната оказалась совершенно иной. По прибытии в интернат он оказался совершенно не готовым к страшному осознанию абсолютного одиночества и покинутости.

Джеймса охватила тоска по дому, и он проплакал всю ночь, укрывшись под одеялом от взоров других мальчиков. Не было ни одного свидетеля, никто не знал, как он несчастлив. С того времени у него не было никого, с кем он мог бы поделиться своими переживаниями. В условиях анализа он сразу отреагировал на этот аспект терапевтических отношений – наличие свидетеля. Джеймс сказал: «Это как раз то, что я искал всю мою жизнь, но не знал, что это такое». Наконец появился хоть кто-то, способный понять и выразить словами то состояние бесконечного одиночества, которое преследовало его с тех пор.

Глубокое психологическое значение имело одно событие – состязание в беге, в котором он участвовал вскоре после начала занятий. Ростом Джеймс был ниже других мальчиков, но, несмотря на это, победил в состязании, приложив огромные усилия. Одержав победу, он оглянулся вокруг и понял, что победу отпраздновать было не с кем. Джеймс был очень огорчен; ему отчаянно хотелось, чтобы родители узнали о его триумфе. Сразу после соревнования у него появились симптомы гриппа и высокая температура. Джеймса поместили в школьный изолятор, назначив постельный режим. С его родителями связались, но сказали, что болезнь не тяжелая и им не нужно приезжать. Рассказывая эту историю со слезами на глазах, он заново переживал испытанное им тогда чувство одиночества и отчаяния. Джеймс осознал, что он заболел оттого, что очень хотел, чтобы родители к нему приехали. Но родители не приехали, и Джеймс почувствовал себя совершенно покинутым. Вскоре он отсек от себя это чувство. Так он научился не плакать. В ретроспективе это событие можно рассматривать как прецедент его неспособности к завершению какого-либо дела: нет смысла заканчивать дело, если не с кем поделиться своими успехами.

Таким образом его особая роль как единственного сына в семье сменилась жизнью ничем не выдающегося ребенка в огромном учебном заведении для мальчиков. Ребенок в школе-интернате должен усвоить коллективные ценности учебного заведения. Юнг пишет, что «индивидуация является естественной необходимостью… предотвращение индивидуации путем понижения до уровня коллективных стандартов пагубно сказывается на жизненной деятельности индивида» (Jung, 1913, p. 448). Это, по-видимому, привело к инкапсуляции впечатлений Джеймса от школы-интерната: теперь он был не особенным индивидом, единственным мальчиком в семье, а лишь членом коллектива – группы мальчиков и мужчин. Его эмоциональная жизнь более не ценилась, и на этой ранней стадии развития это имело катастрофические психологические последствия. Вернувшись домой на каникулы, Джеймс не смог рассказать членам своей семьи о своих страданиях, и почувствовал, что никто по-настоящему не понимает его. Ощущение предательства и изолированности, зародившееся в то время, повлияло на всю его оставшуюся жизнь. Так образовалась модель отказа от дальнейших действий, в то время как успех был потенциально достижим.

Ко времени моего зимнего отпуска, который наступил через две недели после нашей первой встречи, Джеймс уже включился в анализ. Терапевтический альянс был установлен, и в процессе рассказа его истории у Джеймса возникла такая регрессия к зависимости, что он беспокоился о том, как он справится со своей ситуацией в мое отсутствие. Меня тоже беспокоило, как он будет жить. На этой стадии я больше всего раздумывала о том, как реагировать на его выраженные суицидальные мысли. Однако проблема заключалась также и в моей реакции контрпереноса, которая резонировала с рассказом Джеймса о повторяющихся разлуках. Впоследствии, особенно при прогрессирующем развитии его болезни, эти проблемы постоянно возникали передо мной во время перерывов в терапии. Время шло, и я все чаще стала задавать себе два вопроса. Выживет ли он? Увижу ли я его вновь?

Мать

После перерыва анализ возобновился с прежней регрессивной интенсивностью. Я пришла к пониманию, что Джеймс, с его страстной жаждой материнской любви, натолкнулся на ее холодную сдержанность, что в дальнейшем сыграло отрицательную роль в его отношениях с женщинами и оставило у него не только чувство глубокой тоски по матери, но и мстительное чувство гнева, которое проявилось почти сразу после начала анализа.

Джеймс вспомнил, как во время пребывания в школе он читал «Граф Монтекристо». Он идентифицировал себя с героем, который был несправедливо заключен в тюрьму и изолирован от мира. Когда герой бежал из тюрьмы и вернулся в родной город, чтобы наконец жениться на женщине, которую любил с детства, он узнал, что она уже вышла замуж за другого. После этого граф стал мстить за причиненное ему зло. Джеймс находил в книге много сходства со своим положением. Школа-интернат была тюрьмой, и он тоже был склонен к мести за пережитое им предательство. Отсюда можно было заключить, что возлюбленной детства Джеймса была его мать.

Признание в существовании чувства гнева, по-видимому, проложило путь к воспоминаниям о том времени, когда он был близок с матерью. Когда-то между ними существовала глубокая связь, и Джеймс был опечален тем, что теперь он был не способен восстановить ее. Рассказывая об этом, Джеймс неожиданно вспомнил, как пела его мать; воспоминание тронуло его душу, и в его глазах появились слезы. Джеймс вспомнил, как прекрасно пела его мать, когда он был очень молод, и подумал, что она могла петь и тогда, когда была беременна им. Когда Джеймс с грустью заметил, что с тех пор она больше не поет, ощущение утраты стало еще более осязаемым. (В тот вечер, вернувшись домой, Джеймс поговорил с матерью о своем детстве.)

Когда Джеймс ходил в подготовительную школу, он проявлял незаурядные певческие способности. Он вспомнил, как пел «Зеленый холм вдали», и с удивлением и чувством неловкости заметил, что учитель был явно растроган. Можно было предположить, что этот гимн позволил ему выразить тоску по дому. Однако знаменательным здесь было и осознание Джеймсом того, что он мог эмоционально тронуть другого человека, и для меня становилось все более очевидным, что он не знал, как ему следует поступать в таких ситуациях.

Эта последовательность воспоминаний, казалось, была вызвана чувствами Джеймса, связанными с началом анализа. Он, наконец, смог выразить свое горе по поводу того, что расстался с матерью в самом раннем детстве. Для мальчиков, отправленных в школу-интернат в раннем возрасте, характерна тоска по идеализированной матери. Разлука представляет собой разрыв, который наступает слишком рано. Позже, в подростковом возрасте, разлука с интернализованной матерью (матернальным имаго) становится невозможной по причине слишком небольшой реальной близости. С этого времени все женщины кажутся манящими, они дают надежду обрести идеализированный объект любви, но и таят в себе постоянную угрозу оставления.

Таким образом формируется образ женщин: идеализируемых, а потом опороченных – любимых и ненавистных.

Этот образ повлиял на все связи Джеймса с женщинами и вскоре стал воспроизводиться в переносе. Иногда я воспринималась как желаемый дом/мать/возлюбленная, иногда эти образы стремительно чередовались со школой-интернатом/неприятием матери. Школу-интернат можно было истолковать как объект негативного переноса – нелюбимый и холодный.

Снег

Контраст между теплотой, которой добивался Джеймс, и холодностью, испытываемой им большую часть его жизни, проявился при уходе его из моего кабинета в конце одной из первых консультаций. Он обернулся и спросил: «Здесь бывает холодно, когда идет снег?» Сделав замечание по поводу работы обогревателя, он заметил, что здесь, вероятно, в снегопад будет тепло. Это свидетельствовало о том, что на терапевтических сессиях он испытывал чувство эмоциональной теплоты. Вскоре после этого пошел сильный снег, и многие люди отменили консультации. Но Джеймс приехал вовремя, сказав, что добраться сюда было непросто.

Холод ассоциировался с его воспоминанием о переезде в нынешний дом родителей, когда он был маленьким мальчиком. Тогда выдалась очень холодная зима, и снег лежал на земле много недель. Мать не выносила холода и предпочитала оставаться в теплом доме на юге Франции. Джеймс вспомнил ощущение физического дискомфорта от холода, которое отягощалось чувством пустоты. Припомнил он и то, как однажды ночью проснулся с чувством одиночества и страха, что родители умрут. В отчаянии Джеймс закричал, но никто не пришел утешить его, и он в одиночестве проплакал всю ночь. Это переживание послужило прообразом школы-интерната и указывало на то, что ощущение покинутости, которое ассоциировалось в основном со школой-интернатом, возникло у Джеймса еще на ранней стадии развития. Его замечание по поводу снега, по-видимому, выражало надежду, что он, наконец, сможет отдохнуть от не покидавшего его всю жизнь ощущения изолированности и эмоциональной холодности.

Отец

Джеймс испытывал большую тягу к прекрасным домам, которыми на протяжении многих поколений владела его семья. С равной силой он любил и ненавидел старинный городской дом, где до сих пор жили его родители. Дом был окружен удивительно красивым садом, а построен он был его знаменитым дедом, предпринимателем. Джеймс считал, что его отправили в школу-интернат для того, чтобы подготовить к наследственному владению домом и семейным бизнесом. Однако, когда ему было шестнадцать лет, отец продал бизнес, так как считал, что предпринимательство не интересует сына. Дом был продан далекому родственнику при условии, что родители будут жить в нем всю оставшуюся жизнь. Сад был подарен муниципальному совету города в качестве места общественного отдыха. Джеймс испытал чувство опустошенности: единственный смысл, который он находил в своем изгнании и страданиях в школе-интернате, был утрачен. Он потерял любимый дом, куда собирался вернуться. Более того, в это время родился его брат, и Джеймс утратил статус единственного сына в семье. К тому же он столкнулся с необходимостью зарабатывать на жизнь, к чему был совершенно не подготовлен. Казалось, чувство ярости по поводу этой несправедливости психологически парализовало его, и после этого он никогда не мог задерживаться на одной работе, завершать начатые дела и подолгу жить в одном месте.

Одна из функций отца заключается в том, чтобы ввести сына в окружающий мир и помочь ему найти свое место в жизни (Samuels, 1985b; Perry, 1991). Но Джеймс ощущал, что действия отца были для него унизительными. Отрицалась его роль в семейном бизнесе, а потому и его потенциальные возможности как мужчины. Положение осложнялось рождением брата, в котором Джеймс видел замену себе. В тот момент, когда Джеймс должен был выйти во внешний мир, он психологически был отброшен в материнскую сферу, но и там для него не нашлось места.

Депрессию Джеймса можно было истолковать как скрытую форму ярости, испытанной им по поводу упомянутых несправедливостей. Он говорил о мести, описывая себя похожим на графа Монтекристо, который вернулся после многих лет изгнания, чтобы обрушить свою месть на тех, кто поступил с ним несправедливо. Месть Джеймса была направлена на его родителей. Теперь он жил в их доме, но почти не говорил с ними и отказывался есть их пищу. Он, казалось, бессознательно наказывал их, заражая их своей болью. Они видели его страдания, но ничего не могли поделать. Джеймс понимал, что ему надо покинуть родительский дом, но был не способен сделать это. Дом так много значил в его истории, что он не мог оторваться от него. Значимость дома прослеживалась на всех этапах анализа.

Интимность и дистанцированность

Описывая свое восприятие дистанцированности между людьми, Джеймс сказал, что в его представлении люди как бы окружены пузырями, чтобы держать других людей на расстоянии. Свой пузырь он считал невероятно большим. Я подумала об этом и спросила, как он относится к расстоянию между ним и мной. Джеймс ответил, что расстояние между нами пока нормальное, но если я начну приближаться к нему, он отодвинется. На сознательном уровне Джеймс говорил о физической дистанции между нами и о том, что он будет в безопасности только тогда, когда я буду оставаться в своем кресле, на прогнозируемом расстоянии от него. Однако я поняла скрытый смысл его сообщения: я эмоционально затрагивала его, но если бы я эмоционально приблизилась к нему еще больше, это было бы излишним. Это стало очевидным в процессе нескольких консультаций, когда он начал обсуждать свою сексуальность.

Однажды Джеймс начал беседу со мной со слов «я хочу разгрузиться», и я восприняла их как предостережение: я должна слушать и не вмешиваться. Он отметил, что вчера я говорила больше, чем обычно, и когда я поинтересовалась, как он к этому отнесся, он сказал: «Я знал, что вы стараетесь сказать что-то ради моего блага, и отвернулся потому, что размышлял о ваших словах». Затем Джеймс заявил: «Я автоэротичен, автосексуален». В этих словах я усмотрела сознательный и бессознательный смысл. Суть в том, что он был обеспокоен связью между нами, и интерпретация, сделанная мною на предыдущей консультации, посягала на его права. До этого времени все обстояло так, будто Джеймс, рассказывая свою историю, не замечал, что рассказывает ее кому-то, но в тот раз я говорила больше обычного, поэтому он заметил, к своему разочарованию, что я была самостоятельной, неподвластной ему личностью. В присутствии Джеймса я довольно часто чувствовала себя так, будто не являюсь личностью, и этому чувству соответствовали его слова об автоэротичности – он сам мог это делать. То обстоятельство, что Джеймс обратил внимание на присутствие в комнате другого человека, означало осознание им того, что он не знал, как быть со мной.

Это соответствовало истории его отношений с женщинами. После распада брака у Джеймса было несколько сексуальных связей, но он часто невольно отвергал женщин, которых находил привлекательными. Его рассуждениям об интимности и расстоянии не хватало тонкости – все или ничего. Джеймс приступил к рассказу о своей сексуальной истории. Рассказ давался ему с трудом. Он описал свою первую любовь, девочку, с которой познакомился на танцах в школе. Их отношения были очень романтичными, но неожиданно, по прошествии лишь двух недель, он бросил ее без какого-либо объяснения, потому что другие мальчики дразнили его, называя их «сладкой парочкой». Джеймс не смог вынести этого. Когда время консультации истекло, он добрался только до середины рассказа, и я остановила его.

На следующей консультации я сообщила Джеймсу о времени моего весеннего отпуска и передала счет, на который он, казалось, не обратил внимания. Затем он продолжил свой рассказ с того места, где остановился в прошлый раз. Джеймс вел записи своих сексуальных связей и принес их с собой, прикрепив к дощечке с зажимами. Записи он читал, не глядя на меня. Это была история страстных привязанностей. Он вкладывал всю душу в эти идеализированные отношения, но затем либо удалялся, либо его отвергали. В возрасте около двадцати лет Джеймс несколько недель спал в одной постели с молодой женщиной. Она явно была неравнодушна к Джеймсу, и он лежал без сна, испытывая к ней сексуальное влечение, но не был способен сделать необходимый шаг. Джеймс понял, что для начала ему нужно было что-то обрести, но не знал что. Мне казалось, что ему нужно было обрести материнскую поддержку для того, чтобы стать сексуальным в отношениях с женщинами.

Меня глубоко тронул рассказ Джеймса, который воспринимался как трагически упущенная возможность. В конце консультации мне вновь пришлось остановить Джеймса в середине рассказа. Интенсивность вовлечения Джеймса в процесс возрастала. При этом возникла напряженная эротическая атмосфера, и я осознала, что мне не хочется прекращать консультацию. Я отождествляла себя с женщиной в его рассказе. Таким образом стало ясно, что мои чувства отражали контрперенос. Отсюда следовало, что в процессе рассказа своей истории Джеймс хотел сблизиться со мной, но не знал, как это сделать.

На следующий день, когда Джеймс вошел в кабинет, я заметила, что он был очень бледен. Это объяснялось тем, что Джеймс был разъярен. Очень резко он сказал мне: «Вы добивались от меня эмоций, теперь вы получили их. Вчера вы не заметили, что я был разъярен, по-настоящему взбешен. Вы хотели контролировать меня, но никто не может это делать!» Он был настолько разгневан, что когда покинул кабинет и отправился домой, был вынужден остановить машину. Он сказал: «Психотерапия всегда вызывала у меня недоверие. Вы просто сидели и ничего не понимали. Я больше не приду, я сам могу это делать. Это была самая интимная связь в моей жизни, а вы просто сидели и говорили о сроках своего наступающего отпуска».

Фиксированное время окончания консультации в сочетании с установлением сроков моего отпуска оказалось невыносимым для Джеймса. А вкупе с глубоко личными сведениями, сообщаемыми Джеймсом, это, по-видимому, было тяжким оскорблением для его самолюбия. Джеймс, казалось, говорил мне, что он старался установить со мной отношения в какой-либо форме, но лишь еще раз убедился в том, что ему лучше оставаться автоэротичным.

Тирада наконец закончилась, и после паузы я высказала предположение о том, что, должно быть, Джеймсу было очень больно, когда я прервала его рассказ о близких отношениях. Я уверила его в том, что слышала его слова о самой интимной связи в его жизни. Напоминание о границах наших отношений, по-видимому, обидело Джеймса, особенно в связи с предстоящим перерывом. Это напомнило мне о присущей ему манере отвергать женщин после того, как они сближались с ним; быть может, он и меня хотел отвергнуть, потому что я становилась значимой для него.

Наступила тишина, и почти сразу же поведение Джеймса изменилось. Он сказал: «Вы уговорили меня – я вернусь». Джеймс успокоился и затем сказал: «Здесь я могу говорить обо всем. Так?» Потом он заговорил о сексуальных фантазиях, тревоживших его. В конце консультации он признал, что ему нужно было разозлиться на меня: «Я хотел обидеть вас и посмотреть, что произойдет. Я хотел заставить вас выгнать меня». После этой консультации Джеймс, по-видимому, испытал чувство большого облегчения, и затем наступил период положительного переноса.

Размышления о переносе и контрпереносе

Наблюдая за своими реакциями, я поняла, что начинаю испытывать сильную привязанность к Джеймсу. Об этом свидетельствовало мое частое нежелание вовремя заканчивать консультации, хотя прежде я всегда делала это. Когда Джеймс признался, что это была самая близкая связь в его жизни, я истолковала его слова как регрессивный перенос на мать его младенческого возраста. Несмотря на это, я была глубоко растрогана. Эмоциональная связь с матерью, несомненно, существовала на ранней стадии, но с тех пор Джеймс, по-видимому, не чувствовал этой связи, хотя само существование этой стадии было очень значимым для него. Наряду с «материнским эротическим переносом» (Wrye and Welles, 1994) существовала и сексуальная привлекательность. Перенос порождает необъяснимое очарование, которое одновременно действует на разных уровнях, констеллирующихся в терапевтических отношениях. Одновременно с существованием связи ребенок – мать и любви юноши на эдиповой стадии существовала реальная динамика связи мужчина – женщина и притягательность, имеющая реальную основу. Я воспринимала Джеймса как мужчину и осознавала взаимную сексуальную притягательность, вызванную тем неоспоримым фактом, что оба мы были взрослыми людьми, оказавшимися в интимной ситуации. Задача анализа как раз заключается в том, чтобы облегчить развитие сознательной установки, которая позволит постепенно осмыслить каждый из этих аспектов переноса как принадлежащий к различным стадиям развития.

Впоследствии Джеймс рассказал мне, что, когда он впервые увидел меня, я напомнила ему его первую близкую подругу. Таким образом перенос, инфантильный по происхождению, был сложным и состоял из воспоминаний о других ранних привязанностях. Несопоставимые элементы психики, проецируемые на разных женщин на протяжении всей жизни Джеймса, теперь, по-видимому, констеллировались в переносе, вызывали положительное влечение и ощущение связи с другим человеком. Это имело существенное значение, так как вскоре Джеймсу стало невыносимо оставаться в анализе; однако привязанность не только вызвала у него желание бросить анализ, но и побудила его, в конечном счете, остаться в нем.

Мое восприятие Джеймса как особенной личности усиливалось не только переносом, но и определенной синхронией. Насколько я знаю из опыта своей работы, материал анализанда очень редко затрагивает жизнь аналитика, но когда это происходит, такое совпадение служит мощным фактором актуализации реальной связи. Когда Джеймс рассказывал свою историю, я поняла, что некоторые события его жизни затрагивали события моей. Мы были одногодки, и его школа-интернат находилась недалеко от той местности, где выросла я. Рассказывая о своих переживаниях в подготовительной школе (первом интернате), он упомянул имя мальчика, мать которого проявляла сердечное отношение к Джеймсу, когда посещала школу во внеурочное время. Этот мальчик приходился мне троюродным братом. Более того, когда Джеймс рассказывал мне о местах, где он жил, я понимала, что жили мы довольно близко друг от друга. Он описывал политическую деятельность, которой я тоже увлекалась. Джеймс, насколько мне известно, не имел понятия об этих совпадениях, но оттого, что они были значимы для меня, они наверняка сыграли определенную роль на бессознательном уровне. Подобная ситуация актуализирует роль аналитика как человека. И тогда необходимо принять решение о том, принесет ли пользу пациенту сообщение о таких связях. В этом случае я приняла решение не говорить о них Джеймсу, так как не знала, какую пользу он сможет извлечь из них. Джеймс был уязвим, а это могло повлиять на сложный перенос, который уже хорошо укрепился.

Это обстоятельство неизбежно затронуло контрперенос и осложнило мою уже сильную привязанность к Джеймсу. Если бы я рассказала Джеймсу об этих связях, это удовлетворило бы мою потребность, но не его. Когда аналитик как человек вовлекается подобным образом в ситуацию, может возникнуть соблазн нарушения аналитических границ. В такой ситуации заключается потенциальная возможность сексуального отреагирования. Здесь таилась привлекательность, и, возможно, было соблазнительным раскрыть реальные интимные связи при возникновении интимности в пределах терапевтических границ. Синхронно развивавшиеся события наших жизней, рассмотренные в ретроспективе, привели к определенному результату: они влекли меня к Джеймсу и позволили мне воспринимать его как мужчину вне стен моего кабинета.

В этой главе я собиралась передать ощущение значимого эротического вовлечения аналитика и изложила это на примере конкретного анализа. С самого начала имело место несомненное совпадение, и анализ начался с глубоких уровней. Возникла реальная взаимная привязанность, сформировавшая определенную связь, которая впоследствии помогала поддерживать отношения в ситуациях, способных привести к разрыву. По прошествии первых трех месяцев, до постановки диагноза по поводу рака, который наложил определенный отпечаток на весь последующий анализ, процесс индивидуации и терапевтическая связь хорошо укоренились. Положительные и отрицательные чувства были выражены и начали осознаваться.

Более того, положительный контрперенос – моя любовь к Джеймсу – стал служить дополнительной цели сразу после диагностирования неизлечимой болезни: он позволил мне сопровождать Джеймса в пути, который в противном случае мог бы оказаться трудным.

3
Дом и школа-интернат: интимность и изгнание

Множество наших воспоминаний благодаря дому обретают жилище. Но если бы дом был более детально продуман, если бы в нем были подвал и чердак, укромные уголки и коридоры, наши воспоминания обрели бы прибежище с более четкими очертаниями. Всю нашу жизнь мы возвращаемся к ним в наших видениях. И психоаналитик поэтому должен обращать свое внимание на эту простую локализацию наших воспоминаний (Bachelard, 1964, p. 8).

Размышление Башляра о доме как хранилище воспоминаний и ощущении места позволяет осмыслить значимость его образа, возникающего в психике. Люди нуждаются в убежище, и инстинкт создания безопасности, теплоты, домашнего очага действует вне зависимости от того, что служит убежищем, – пещера или дворец. Стремление создавать убежище существует даже в условиях физической депривации. Само слово «беженец» означает, что обретение крова над головой является первичной потребностью людей. И, вероятно, поэтому дом часто фигурирует в сновидениях, картинах и воображаемом мире как бессознательное отображение состояния психики. «Дом – наш уголок мира, наше первое мироздание, реальный космос во всех значениях этого слова» (Bachelard, 1964, p. 4).

Дом может символизировать пространства, заселенные обитателями психической жизни и олицетворяющие обыденную жизнь. Если на какое-то время человек, так сказать, «обретает дом», то в психике у него возникает образ безопасного места, и этот образ продолжает существовать в моменты кризиса как эмоциональное прибежище. «Находясь в самом доме, семейной гостиной, мечтающий о прибежище видит в своих грезах лачугу, родное гнездо, укромные уголки, где он хотел бы спрятаться» (там же, p. 30).

Дом – это архетипический образ, метафора для обозначения психологического ощущения или чувства дома или бездомности.

Заселение

В процессе анализа скоро становится ясно, что людям без надежного жилища не хватает внутреннего прибежища. Это связано не столько с реальными домами, сколько с ощущением «пребывания дома», исходящим от первого человека, который заботился о ребенке в годы его младенчества и детства. Ранняя психологическая или физическая покинутость оставляет шрам, который сразу проявляется в переносе. Это наблюдение является общим для анализа, но чтобы проиллюстрировать его суть, я вернусь к нашей центральной истории. Значение переезда Джеймса в свой собственный дом было связано со значением этого дома в его психике. Поэтому нам придется вновь возвращаться к некоторым темам его анализа, которые были рассмотрены во второй главе.

Напомним, что когда Джеймс был маленьким мальчиком, его отправили в школу-интернат. Стало ясно, что это событие он пережил как оставление. В результате до восьми лет дом был для Джеймса желанным и достаточно идеализированным образом его существования. Его воспоминания о большом родовом доме чередовались с воспоминаниями, связанными с холодным суровым интернатом. Вот слова бывшего ученика закрытого привилегированного учебного завдения для мальчиков, приведенные в книге Даффелла:

Интернаты не способны сформировать характер или сделать из ребенка мужчину. Они разрушают душу ребенка и заменяют ее броней, внутри которой таятся чувства страха, одиночества и отчужденности (Duffell, 2000, p. 31).

Эти слова характеризуют прожитую Джеймсом жизнь. Закрывшись броней от страданий, причиняемых отношениями с окружающими людьми, Джеймс скрывал свою истинную самость в защитном куполе, который, по его словам, позволял сохранять расстояние между ним и другими. Его внутренний конфликт отчасти был обусловлен напряжением между ранимым ребенком и охваченным чувством мести взрослым человеком. Неспособный заселиться в доме, сохранившемся в его памяти, Джеймс отвернулся от своей самости.

Необитаемый дом может обветшать, но при заселении он может восстановиться и ожить. Джеймс идентифицировал себя с героем романа «Граф Монтекристо». Герой романа после многих лет страданий и изоляции в одиночной тюремной камере возвращается в родной город, но теперь его обстоятельства изменились – он является обладателем несметных богатств. Граф не может открыто пользоваться богатством, но он использует свое могущество, чтобы по очереди отомстить тем, кто его предал. Жажда мести часто встречается в психологии тех, кто вынес тяготы жизни в интернате. Однако ностальгическая привязанность Джеймса к домам, где он когда-то жил, связывала его со здоровой частью его личности. Следующее описание ночного преображения дома, в котором никто не жил много лет, из романа «Граф Монтекристо» резонирует с вовлечением Джеймса в анализ:

Этот дом, который накануне вечером казался печальным и угрюмым… пробудился от долгого сна, как спящая красавица в лесу, ожил, запел и расцвел подобно тем домам, которые мы любим и в которых мы оставляем часть нашей души, когда вынуждены покинуть их (Dumas, 1844 [1990], p. 628–629).

В реальной жизни такое преображение крайне редко происходит за одну ночь. Оно представляет собой постепенный процесс, который длится многие месяцы или даже годы и, если воспользоваться нашей метафорой, похож на заселение человеческой психики. Анализ обеспечивает возможность преображения. Разжигая пламя эроса, перенос пробуждает давно вытесненные желания и полузабытые воспоминания о прежних домах или состояниях эмоциональной бездомности. Поэтому в анализе вновь посещаются и восстанавливаются метафорические дома, где мы «оставили часть души».

Перенос и кабинет аналитика

Дом может служить и метафорой для обозначения кабинета аналитика. При вступлении в анализ пациенты входят в пространство, отделенное от отвлекающих факторов повседневной жизни и предназначенное для имагинального мира. Границы психотерапии позволяют аналитику встать вместе с пациентом на путь открытий. Пятьдесят минут времени и пристального внимания аналитика посвящаются этому единственному человеку, его воззрениям на мир и жизненным переживаниям. Если продолжить метафору Башляра, то все выглядит так, будто кабинет открывается или закрывается тогда, когда исследуется содержимое чердаков и подвалов скрытых воспоминаний человека. В определенном смысле человек пробирается через сокровища и внушающие ужас предметы, лежавшие сокрытыми от посторонних глаз много лет. Содержимое психологических чердаков и подвалов отличается от содержимого реальных чердаков и подвалов и в то же время похоже на него.

С точки зрения аналитика, кабинет преображается, когда кто-либо переступает через его порог. При этом на пространство кабинета воздействует прошлая история человека, который пребывает в этом пространстве в течение 50 минут. Войдя, каждый человек выражает свои ожидания относительно того, как он будет воспринят домом. Порог кабинета может пробудить надежду у одного человека и вызвать тревогу у другого. При этом может возникнуть атмосфера близости, которая преображает кабинет в уютный домашний очаг, или атмосфера сдержанности и безразличия, вызывающая леденящее душу чувство. У одного человека, входящего в кабинет, может пробудиться чувство ужаса, связанное с каким-либо прошлым травматическим событием. У другого человека может возникнуть чувство покинутости, некогда забытое, но теперь возрожденное посредством отыгрывания, и тогда кабинет будет казаться ему огромной пещерой. Аналитик – временный хранитель дома, он держит в своих руках нити смысла и связанности.

Перенос

Перенос тронул Джеймса за живое, и он быстро перебрался в аналитический дом. Ожили конфликтующие чувства, лежавшие в основе его страха перед страданиями реальной жизни. Вопрос Джеймса о том, хорошо ли обогревается мой кабинет во время снегопада, позволил выявить его бессознательное желание обрести теплую уютную среду. Впоследствии, как мы увидим, в кабинете отыгрывались и многие другие стороны его психики. Аналитический дом постоянно изменяется, он никогда не остается статичным.

Нормальное бессознательное чувствует себя как дома в любом месте, и психоанализ прибегает к помощи грубо и вероломно вытесненного бессознательного. Но психоанализ не оставляет человека в покое, а приводит его в движение. Он призывает человека покинуть обитель бессознательного, отважиться на жизнь, полную приключений и опасностей, выйти за свои пределы (Bachelard, 1964, p. 10).

Анализ действительно привел Джеймса в движение, призвав его «выйти за свои пределы», покинуть место изгнания и войти в общество. Теперь, когда в качестве свидетеля у него был аналитик, Джеймс словно впервые стал рассказывать историю своей жизни, и отнесся к этому очень серьезно. Выяснилось, что часть его жизни все еще оставалась потерянной в огромном учебном заведении, куда он был сослан в восьмилетнем возрасте. Огромное ощущение утраты ожило в настоящем, когда благодаря переносу Джеймсу раскрылись глубины, остававшиеся многие годы скрытыми от него. В течение первых трех месяцев терапевтическая связь стала «самой крепкой в его жизни». Эта привязанность сразу вызвала отзвук связи мать – ребенок. В результате возникла взаимная привязанность, что и не удивительно. Как пишет Башляр: «В действительности не существует отталкивающей интимности. Все сферы интимности отмечены печатью привлекательности. Сутью их существования является благополучие» (там же, p. 12). Постоянной темой были близость и дистанцированность. Поскольку воспоминания, связанные с матерью, стали осознанными, выяснилось, что Джеймс все еще был связан какой-то нитью с матерью его ранних лет.

Постепенно выяснилось и значение, которое Джеймс придавал своему продолжающемуся проживанию с родителями в их доме.

Дом и перенос

Каждый из нас тогда должен говорить о своих путях, перекрестках и придорожных скамейках: каждый из нас должен составить топографическую карту своих утраченных полей и лугов (там же, p. 11).

В воображении и фантазиях Джеймса возникали дома, упоминавшиеся в его рассказе о своей жизни. Люди исчезали из жизни Джеймса, но дома его детства оставались постоянными, и воспоминания о них вызывали у него острую тоску. Интимность во внутреннем мире Джеймса символизировали дома, а не люди. Однако, если не считать короткого времени брака Джеймса, он никогда не чувствовал себя дома. Проблема заключалась в том, что дома в воспоминаниях Джеймса были необыкновенно величественными. Любовь Джеймса к этим прекрасным домам ярко выразилась в его рассказах о том, как ребенком он играл на просторных приусадебных участках. Именно там, как выяснилось, он «оставил часть своей души». Дома, казалось, символизировали материнскую защиту и пристанище, его место в мире. Таким образом, дом, в котором вырос Джеймс, стал символом матери, по которой он остро тосковал.

Когда Джеймс был мальчиком, самые большие дома во французском городе, где он жил, казались ему маленькими, и он удивлялся, как люди могли в них жить. Такова была точка зрения благополучного в финансовом отношении ребенка. Однако вопреки общепринятому мнению богатство не всегда является благом. Когда в силу изменившихся обстоятельств дом в Великобритании был продан, Джеймс испытал чувство опустошенности. Он был лишен ожидаемого положения в обществе, что было воспринято им как коварное предательство. Когда Джеймс вступил в жизнь, он не сумел привязаться к месту, не похожему на обетованную землю его детства. Психологически он не был готов к тому, чтобы зарабатывать на жизнь или поселиться в обычном доме, но его желания более не соответствовали реальной ситуации. Любое местожительство, к которому Джеймс теперь мог реалистически стремиться, бледнело перед великолепием домов его детства.

Поскольку Джеймс оказался не способным принять что-либо меньшего масштаба, все казалось ему безнадежным и, в конечном счете, он сдался воображаемой жизни в ущерб самой жизни. В связи с этим он иногда впадал в депрессию, иногда его охватывала ярость.

Изгнание и школа-интернат

Первые места уединения, места уединения детства оставляют неизгладимую печать на некоторых душах. Вся жизнь таких людей охвачена поэтической мечтательностью, той мечтательностью, которая знает цену одиночества (Bachelard, 1960, p. 90).

Для взрослого человека, отданного в возрасте шести, семи или восьми лет в школу-интернат, уединение, к которому он может вернуться, редко бывает предметом поэтической мечтательности. Школа-интернат продолжает оставаться для ребенка скорее местом уединенной покинутости. Жесткие правила такого учреждения ставят ребенка в положение изгнанника. И всегда после этого в поисках безопасного места человек стремится туда, откуда он пришел. Джеймс вернулся домой на каникулы, но не смог никому рассказать о своем горе. Его физическая потребность в убежище была удовлетворена, но даже находясь рядом с другими людьми, он не мог по-настоящему общаться с ними. Ощущение изгнания сохранялось и в его взрослой жизни; Джеймс задержался в точке покинутости. Лакан (Lacan, 1977, p. 62) упоминает об этом тогда, когда пишет о «центробежном устремлении», возвращении в место покинутости. Это бессознательное повторяющееся устремление представляет собой постоянный поиск с целью исправления внезапно разрушенной жизни.

Трагедия заключается в том, что мать страдает не меньше ребенка, но ее поступки соответствуют ожиданиям британского классового общества. Даффелл описывает свои переживания в те дни, когда мать оставила его в школе-интернате:

В те дни никто не плакал – ни мать, ни ребенок. Слезы одиночества были непозволительны в присутствии других детей, но с этим можно было справиться в двух местах, где можно было хоть как-то уединиться, – под простынями или в туалетах. В моей школе, однако, туалеты были без дверей для предотвращения других в равной мере запрещенных действий (Duffell, 2000, p. 33).

Даффелл описывает трудность обсуждения этой травмы по причине общего предположения, что школа-интернат является привилегированным учебным заведением. Отправлять своих детей в школу-интернат могут только богатые, а это оказывает огромное общественное давление на так называемого «уцелевшего», который не должен протестовать. Рассказы в книге Даффелла выявляют две категории «уцелевших»: тех, кто продолжает существовать в рамках общественной системы и поступает на службу в армию, начинает работать в законодательной или банковской сфере, и тех, кто оказывается парализованным переживаниями и (обычно бессознательно) продолжает бороться с существующей системой. Джеймс относился к последней категории. Он был исключительно одарен и, казалось, предназначен для поступления в один из лучших университетов, но он не оправдал ожиданий. Благодаря одному яркому примеру мы пришли к пониманию бессознательной мотивации Джеймса к отказу от всех проектов, курсов обучения и работы, к которым он приступал в своей жизни. Будучи уже достаточно образованным человеком, он поступил на курсы и за выполнение одного задания получил высшую оценку. Реферат Джеймса оказал на преподавателя такое сильное впечатление, что он отыскал Джеймса, чтобы обсудить его. Джеймс отреагировал на его предложение тем, что разорвал реферат и покинул курсы, тем самым превратив свой успех в неудачу. До вступления в анализ Джеймс не понимал, почему он так резко реагировал. Бессознательно Джеймс, казалось, чувствовал, что успех, а следовательно, и реализация его потенциала привели бы к сговору с системой, которую он презирал.

Даффелл показывает, что типичным является и недоумение «уцелевших» по окончании школы-интерната по поводу своих парадоксальных реакций на мир. Один из них сказал следующее:

Я связываю мой изнурительный «страх перед неудачей» с тем, что от вас так много ожидают и вам не разрешают быть просто кем-либо другим. [Вместо того, чтобы поступать в университет] я страдал от какого-то паралича, избегал трудных проблем, был неспособен ни участвовать в конкурсных экзаменах, ни выполнить свое «обещание» (там же, p. 59).

Требования общественной жизни, наносящие ущерб внутреннему миру ребенка, оставляют печать на всей остальной жизни человека. Ребенок в школе-интернате оторван от домашнего очага и дома, от родителей, родных братьев и сестер, любимых животных и вещей, всего привычного и близкого. Когда он возвращается домой на каникулы, у него практически нет времени на то, чтобы почувствовать себя дома, потому что очень скоро снова приходится упаковывать вещи, так как начинается новый семестр (там же).

В рамках «простой локализации» [его] воспоминаний (Bachelard, 1964, p. 8), с описания которой начиналась эта глава, в сознании Джеймса присутствовал либо родительский дом/мать, которую он любил и потерял, либо одинокий образ холодной школы-интерната. В его памяти вместо ощущения прибежища сохранилась горечь утраты и оскорблений, от которых он страдал в чисто мужском учебном заведении. Там не было ни домашнего очага, ни укромного уголка, где можно было бы отдохнуть. В его жизни стало доминировать чувство безнадежности. Когда Джеймс был мальчиком, он чувствовал себя бессильным, неспособным изменить свою ситуацию. Когда Джеймс вырос, его ярость по поводу этих несправедливостей обратилась внутрь, и он по-прежнему чувствовал себя бессильным. Джеймс не осознавал, насколько он был разгневан, пока гнев не стал проявляться в переносе.

Выяснилось, что перерывы в анализе вызывали у Джеймса чувство покинутости, испытываемое им в конце каждого отпуска. Связанное с этим чувством ожидание, что глубокие привязанности могут причинить страдание и поэтому опасны, привели к разрыву всех его интимных связей. В условиях анализа это ожидание воспроизводилось в виде бессознательного страха, что терапевтическая связь будет нарушена перерывами. В результате сформировалось отвергающее и враждебное поведение. Наступил момент, когда анализ чуть не потерпел полную неудачу, что будет описано в восьмой главе. Во время анализа у Джеймса ожили давно угасшие надежды и мечты. Анализ как бы стал промежуточным домом для Джеймса, местом, где можно было испытать многие эмоции и погоревать о прошлых утратах и обидах. Важность значения домов достигла сознательного уровня, и Джеймс понял, что психологически он был бездомным, живя со своими родителями и притворяясь, что живет независимо от них. Джеймс постепенно признал, что этот образ жизни устарел и более не соответствовал его настоящей жизни. Таким образом, после жизни в эмоциональном изгнании появился проблеск надежды на некоторый сдвиг и возможность создания какой-то связи. Трагедия заключалась в том, что когда Джеймс начал эмоционально оживать, срок его жизни существенно сократился.

Дом и тело

Дом как жилище вызывает сильные спонтанные ассоциации с телом и мыслями человека (Circlot, 1962, p. 153).

Дом может служить метафорой для обозначения не только психики, но и тела. Телесная жизнь является одной из форм существования; тело является местом локализации самости. Это обнаруживается в случае тяжелой болезни какого-либо человека, так как в рассказах о доме всегда присутствует беспокойство о теле и ухудшении его состояния. Болезнь Джеймса прогрессировала, и беседа о том, что происходит с его домом или машиной, отражала растущее осознание им недолговечности телесного существования. Конкретная реальность физического мира превратилась в метафору для обозначения психологического, а психологическое – в метафору для обозначения физического.

За несколько месяцев до своей смерти Джеймс, наконец, смог найти для себя место, где можно было устроить жилище. Это, очевидно, было важной частью завершения его странствия по жизни. Анализ позволил ему найти психологическое жилище в себе, что, в свою очередь, позволило ему покинуть родительский дом и создать прочную независимую идентичность. Это был значимый аспект индивидуации Джеймса, но достичь его было нелегко, как будет показано в следующих главах.