Kitobni o'qish: «Рассуждения о представительном правлении»
John Stuart Mill
Considerations on Representative Government
© ООО «ИД «Социум», оформление, 2019
* * *
Предисловие к 1-му изданию
Тот, кто уже почтил своим вниманием мои исследования, вероятно, не найдет много нового в настоящем труде, так как в нем проведены те же принципы, которые я старался установить в течение большей части моей жизни, а соответственные были практические соображения уже не раз высказаны другими или же мною самим. Новое, однако, заключается в том, что все эти принципы и соображения собраны, приведены в связь и до некоторой степени обоснованы. Во всяком случае, многие мнения, хотя и не новы, встретят и теперь столь же мало сочувствия, как и прежде.
Мне, однако, кажется, судя по некоторым признакам, в особенности судя по последним прениям о парламентской реформе, что и консерваторы, и либералы (если я могу называть их так, как они сами продолжают называть себя) утратили веру в политическое учение, которое они исповедуют на словах; но ни те, ни другие ни на шаг не подвинулись в приискании лучшего учения. Между тем оно может быть найдено; но оно не должно быть простым компромиссом между двумя партиями, а должно представлять нечто более широкое, настолько широкое, чтобы его могли принять и либералы, и консерваторы, не отрекаясь от того, что в их собственном учении действительно для них дорого. Когда многие смутно сознают необходимость в новом учении и когда очень немногие решаются похвалиться тем, что нашли его, то каждый может без сомнения предлагать то, что ему представляется лучшим в его собственных идеях и в идеях других людей и что может содействовать установлению новой доктрины.
Предисловие ко 2-му изданию
Это издание отличается от первого лишь несколькими страницами, прибавленными к VI главе, для разъяснения того, что подало повод к возражениям против защищаемого в ней плана представительства меньшинства.
Глава I. В какой мере формы правления подлежат свободному выбору?
Все рассуждения о формах правления носят на себе более или менее исключительный отпечаток двух противоположных теорий о политических установлениях или, вернее, двух различных взглядов на то, что следует понимать под политическими установлениями. По одному взгляду на дело, управление – чисто практическое искусство, к которому применим только вопрос о средствах и цели. Формы правления – не что иное, как средства для достижения человеческих целей; они зависят только от человеческой изобретательности. Так как они – дело рук человека, то предполагается, что от воли человека зависит создать ту или другую форму правления. При таком взгляде на дело правление составляет задачу, решаемую как всякий другой деловой вопрос. Прежде всего надо определить цели, которые должно осуществлять правительство; затем решить, какая форма правления наиболее пригодна для достижения этой цели. Выяснив эти два вопроса и определив, какая форма правления совмещает в себе наибольшую сумму добра и наименьшую сумму зла, мы должны еще заручиться одобрением наших соотечественников или тех, для которых данные установления предназначены. Найти наилучшую форму правления, убедить других, что она действительно наилучшая, и побудить их добиваться ее – вот какой процесс происходит в уме людей, придерживающихся этой политической философии.
Для них конституция представляет такой же интерес, как какой-нибудь плуг или молотилка, – вся разница только в степени.
Иначе смотрят на дело политические мыслители, которые так далеки от отождествления формы правления с машиной, что смотрят на нее как на нечто самозарождающееся, а на политическую науку – как на отрасль естествознания. По их мнению, формы правления не подлежат выбору. Их надо брать такими, какими они сложились. Правительства не могут быть организованы по заранее намеченному плану: они «не создаются, а сами возникают». Наше дело по отношению к ним, как и по отношению ко всем другим явлениям мировой жизни, – изучать присущие им свойства и приспособиться к ним. Основные политические установления данного народа, в глазах этой школы, составляют своего рода органический продукт природы и жизни народа: его обычаев, инстинктов, бессознательных потребностей и желаний, менее всего его сознательных намерений. Народная воля проявляется только в том, что она временные нужды удовлетворяет временными средствами. Эти средства оказываются действительными, если они достаточно согласованы с национальными чувствами и характером; таким образом, путем постепенной агрегации создается правительственная система, вполне пригодная для народа, обладающего ею; но было бы тщетно навязывать ее другому народу, у которого природа и обстоятельства не содействовали ее самостоятельному возникновению.
Трудно решить, которая из этих двух доктрин нелепее, если предположить, что кто-нибудь захотел бы придерживаться одной из них исключительно. Но принципы, которых придерживаются люди в спорном вопросе, обыкновенно очень несовершенно выражают их действительные взгляды. Никто не верит, чтобы всякий народ способен был создать всякого рода установления. Как бы нас не соблазняла параллель между последними и механическими орудиями, однако очевидно, что человек даже в выборе деревянного или железного инструмента не руководствуется только тем, что инструмент этот сам по себе наилучший. Он принимает во внимание, обладает ли инструмент другими качествами, которые могли бы сделать выгодными его употребление, и в особенности обладают ли те, которые будут им пользоваться, необходимыми знаниями и сноровкой. С другой стороны, те, кто признает государственные установления своего рода живыми организмами, на самом деле вовсе не такие политические фаталисты, какими они себя выдают. Они не утверждают, что человечеству не предоставлено никакого выбора относительно формы правления, которой оно желало бы подчиниться или что при решении вопроса о преимуществах той или другой вовсе не должны приниматься во внимание последствия, вытекающие из них. Несмотря на то, что каждая сторона, из духа оппозиции, сильно преувеличивает свою собственную теорию и никто не придерживается этих теорий в их безусловной форме, обе они, однако, соответствуют глубокому различию между двумя политическими миросозерцаниями. Далее, хотя, очевидно, ни одна из них не может быть признана истинной, с другой стороны столь же очевидно, что ни одна из них не может быть признана вполне ложной, и нам предстоит исследовать каждую из них в самом ее основании и воспользоваться той долей истины, которая заключается в них.
Итак, вспомним прежде всего, что политические установления (хотя это, может быть, иногда игнорируется) дело рук человеческих, и что они обязаны своим происхождением и своим существованием человеческой воле. Люди не нашли их в одно прекрасное утро готовыми. Не похожи они и на деревья, которые, будучи раз посажены, «всегда растут», между тем как люди «спят». Во всякий период их существования сознательное вмешательство человека изменяет их в том или другом направлении. Поэтому, как все дела рук человеческих, они могут быть хорошо или дурно организованы, смотря по тому, насколько при создании их действовали сообразительность и искусство. Наконец, если какой-нибудь народ не позаботился или внешнее давление ему помешало выработать в себе государственный строй путем устранения зла по мере того, как оно возникало, или как пострадавшие от него приходили к сознанию своей силы, то это замедление политического прогресса несомненно представляет большое несчастие для него, но еще не служит доказательством, что формы, пригодные для других, не пригодны или окажутся непригодными для него, когда ему заблагорассудится принять их.
С другой стороны, нужно также иметь в виду, что политический механизм не действует сам собою. Он возник при помощи людей и должен приводиться в действие людьми, да к тому же еще самыми обыкновенными. Он нуждается не только в простом их одобрении, но и в деятельном участии, и должен быть приноровлен к способностям и качествам людей, для которых он предназначен. Это предполагает три условия. Народ, для которого предназначена форма правления, должен сочувствовать ей, или, если не сочувствовать, то по крайней мере не ставить непреодолимых препятствий ее установлению. Он должен желать и быть способным оказывать ей поддержку и исполнить все, что требуется для того, чтобы она могла достичь своей цели. Под исполнением надо подразумевать как действие, так и воздержание от него. Народ должен быть способен выполнить условия действия и условия самоограничения, необходимые как для поддержания установленного политического строя, так и для осуществления его целей, потому что его соответствие с ними составляет его достоинство.
При отсутствии одного из этих трех условий формы правления, что бы ни сулила последняя в других отношениях, она непригодна для данного случая.
Первое препятствие, т. е. несочувствие народа, не нуждается в пояснениях, потому что в теории оно никогда не могло быть упущено из виду. С фактом несочувствия постоянно приходится встречаться. Ничто, кроме внешней силы, не могло заставить североамериканских индейцев подчиниться ограничениям организованного политического строя. То же самое, хотя и в менее решительной форме, можно сказать и о варварах, которые наводнили Римскую Империю. Потребовались века и полное изменение условий, чтобы они привыкли к правильному подчинению даже собственным вождям, когда они не состояли непосредственно под их начальством. Есть нации, которые добровольно не подчиняются никакому правительству, кроме правительства известных фамилий, с незапамятных времен имевших привилегию давать им вождей. Другие, если только они не вынуждены были покориться чужеземным завоевателям, никогда не соглашались признать монархию или же республику. И это отвращение бывает так сильно, что по крайней мере в данное время несимпатичная форма правления не может быть осуществлена.
Но бывают и такие случаи, когда народ, хотя и не противится известной форме правления, – может быть, даже желает ее, – однако не расположен или неспособен выполнить даже такие требования, которые необходимы для ее номинального существования. Так, народ может предпочитать свободную форму правления; но если он вследствие нерадения, беззаботности, малодушия, недостатка духа общественности, неспособен к усилиям, необходимым для ее сохранения; если он не хочет бороться за нее, когда ей угрожает непосредственная опасность; если у него можно отнять ее хитростью; если в момент отчаяния, или временной паники, или в порыве увлечения он может сложить свою свободу у ног хотя бы великого человека, или облечь его властью, которая дает ему возможность ниспровергнуть свободные установления, – то во всех этих случаях народ более или менее не дорос до свободы, и хотя кратковременное пользование ею могло послужить ему ко благу, однако долго свобода при таких условиях продержаться не может. Затем, народ может не иметь охоты или быть неспособным к исполнению обязанностей, налагаемых на него известной формой правления. Варварский народ, хотя до известной степени и восприимчивый к преимуществам цивилизованного строя, может быть неспособным к самоограничению, которого он требует. Его страсти могут быть слишком необузданны, личная гордость слишком непреклонна, чтобы он мог воздержаться от частных столкновений и предоставить закону мстить за причиненные ему действительные и мнимые обиды. В подобном случае, чтобы культурное правительство могло действительно быть полезным, оно должно иметь в значительной степени характер абсолютный, т. е. не допускать над собою контроля и сильно ограничивать влияние народа.
Далее, народ, который не хочет активно содействовать закону и властям в преследовании преступников, может пользоваться только ограниченной свободой. Если народ более расположен скрывать преступника, чем преследовать его; если он, подобно индусу, готов принести ложную присягу, чтобы спасти ограбившего его человека, вместо того, чтобы возбудить против него преследование и тем навлечь на себя его месть; если, как это еще случается у некоторых европейских народов, всякий спешит перейти на другую сторону улицы, когда увидит, что среди белого дня совершается убийство, потому что это касается полиции и благоразумнее не вмешиваться не в свои дела, наконец, если народ возмущается казнью, но безразлично относится к убийству, – то ему нужны общественные власти с более широкими полномочиями, чем в других странах: у него, значит, не обеспечены основные и самые необходимые условия цивилизованной жизни. Столь слабое развитие общественности у народа, вышедшего из состояния дикости, несомненно, чаще всего бывает результатом дурного управления, которое приучило людей смотреть на закон, как на нечто созданное для каких-то других целей, но не для их блага, а на его охранителей – как на более опасных врагов, чем даже провинившихся в открытом нарушении его. Но как бы мы ни оправдывали людей, у которых сложились такие понятия, и даже если бы мы допустили, что эти понятия могут со временем измениться под влиянием хорошего управления, тем не менее, пока они существуют, народ, настроенный подобным образом, не может быть подчинен власти с такими ограниченными полномочиями, как народ, симпатии которого находятся на стороне закона и который готов энергично содействовать его исполнению.
Наконец, и представительные учреждения окажутся недействительными и будут служить лишь простым орудием тирании и интриг, если большинство избирателей так мало заинтересовано в этой форме правления, что не желает даже участвовать в выборах, или, если и подают голоса, то не руководствуются соображениями общественного блага, а продают их за деньги или вотируют по указанию лица, от которого они зависят, или того, кого они хотели бы по личным соображениям расположить в свою пользу1. Такого рода избирательные собрания вместо того, чтобы служить действительной гарантией против дурного управления, чаще всего бывают только придаточным колесом в его механизме. Помимо такого рода моральных препятствий, часто и механические трудности служат непреодолимой преградой к установлению известной формы правления. Хотя в древности могла встречаться и действительно встречалась значительная личная независимость; но вне городской общины правильно организованное народное правление было немыслимо, потому что физические условия, необходимые для установления общественного мнения, встречались только там, где граждане могли собираться для обсуждения общественных дел на одной агоре2. Вообще, полагают, что это препятствие исчезает, как только установлена представительная система. Но чтобы его вполне устранить, необходима печать, преимущественно журналистика, – это единственная, хотя и во многих отношениях несовершенная заместительница пникса и форума. При известных общественных условиях даже более или менее обширная монархия не могла тогда существовать, и неминуемо должна была дробиться на мелкие владения, или совершенно независимые друг от друга, или связанные между собою слабыми узами наподобие феодальных отношений, потому что правительственный механизм был недостаточно совершенен для приведения в исполнение приказаний центральной власти на значительных расстояниях. Даже повиновение со стороны армии обусловливалось только ее доброй волей, и не было средств заставить народ вносить сумму налогов, достаточную для содержания войска, обеспечивавшего порядок на обширной территории. Само собой разумеется, что во всех подобных случаях препятствия могут быть более или менее разнообразные. Они могут быть так значительны, что данная форма правления плохо функционирует, что, впрочем, не исключает безусловно возможности ее существования и не мешает отдавать ей на практике предпочтение перед другой. Это уже зависит от соображения, которого мы еще не коснулись, – именно от того, в какой мере различные формы правления могут содействовать прогрессу.
Мы рассмотрели три основные условия, необходимые для того, чтобы форма правления могла быть применена к народу, для которого она предназначена. Если сторонники политической теории, которую можно назвать натуралистической, настаивают только на необходимости этих трех условий; если они только утверждают, что никакое правительство не может быть прочно, если оно не выполняет первого и второго условий и в значительной степени третьего, то с такими ограничениями их доктрина неоспорима. Но когда ей придают более широкое значение, она мне кажется несостоятельной. Все, что говорят о необходимости исторических основ для государственных установлений, о согласовании их с народными обычаями и характером и т. п., сводится только к этому, или же не имеет значения.
Подобные фразы всегда содержат в себе значительную долю сентиментализма, затемняющего их здравое идейное содержание. Но с точки зрения практической, приписываемые политическим установлениям свойства только облегчают осуществление упомянутых трех условий. Если какое-нибудь установление или совокупность установлений находит для себя уже подготовленную почву в воззрениях, вкусах и обычаях народа, то последний не только охотнее принимает их, но легче осваивается с ними и с самого начала бывает более расположен делать все, что требуется, как для сохранения установления, так и для нормального его функционирования. Со стороны законодателя было бы большой ошибкой, если б он не воспользовался, по возможности, существующими обычаями и чувствами в своих мероприятиях. С другой стороны, было бы преувеличением признавать необходимым условием то, что составляет только поддержку и облегчение. Люди охотнее исполняют то, к чему они привыкли; но они постепенно привыкают делать и то, что для них еще ново. Привычка, конечно, много значит, но, часто сталкиваясь с известной идеей, мы привыкаем к ней, хотя она в начале нам и казалась чуждой. Существует немало примеров, когда целый народ охватывала жажда новизны. Мера прирожденной восприимчивости народа к новизне и способности приспособляться к новым условиям сама по себе составляет уже одну из существенных сторон вопроса. Эта способность далеко не равномерно развита у разных наций и на различных ступенях цивилизации. Вопрос о способности народа примениться к данной форме правления невозможно решить на основании какого-нибудь поверхностного принципа. Единственным верным мерилом в подобных случаях может быть только знакомство с народом, равно как общий практический смысл и проницательность. Не следует также упускать из виду следующее соображение. Народ может быть не подготовлен для хороших установлений; но расположение к ним должно быть необходимым условием этой подготовки. Рекомендовать и защищать известное установление или форму правления, выставлять в ярком свете их преимущества, вот один из способов, и часто единственно возможный – подготовить мысль народа не только к принятию или требованию данных установлений, но и к осуществлению его в жизни. Каким средством располагали итальянские патриоты прошлого и настоящего поколений, чтобы подготовить итальянский народ к свободе и объединению, кроме поощрения требовать их? Однако те, кто берется за такую задачу, должны уяснить себе не только преимущества данного установления или данных политических форм, но равным образом и нравственные, умственные и активные способности, необходимые для приведения их в действие, чтобы, если это возможно, предупредить желания, не соответствующие способностям народа.
Вывод из всего сказанного тот, что в границах упомянутых трех условий установления и формы правления составляют предмет, подлежащий выбору. Исследовать, так сказать, абстрактно вопрос о наилучшей форме правления – не праздное времяпрепровождение, но в высшей степени плодотворная задача для научного ума; ввести в какую-либо страну лучшие установления, которые при данном ее состоянии могли бы сносно удовлетворять требуемым условиям – это одна из разумнейших задач практической политики.
Человеческая воля имеет в деле управления такое же значение, как и во всяком другом деле, т. е. очень ограниченное. Человеческая воля может действовать только при помощи одной или нескольких сил природы. Следовательно, и необходимые для желаемой цели силы должны существовать, и они будут действовать только согласно своим собственным законам. Мы не можем заставить реку течь в обратном направлении, но тем не менее мы не скажем, что водяные мельницы «не строятся, а сами вырастают». В политике, как и в механике, силу, которая приводит машину в действие, надо искать вне механизма, и если ее нет или ее недостаточно для преодоления могущих встретиться препятствий, то и механизм окажется бесполезным. Этот вовсе не особенность политического искусства, но означает только, что оно подчинено тем же ограничениям и условиям, как и все другие искусства.
Здесь мы встречаемся с другим возражением, или, вернее, с тем же возражением, но только иначе сформулированным. Силы, говорят нам, от которых зависят наиболее крупные политические явления, не подчиняются политикам или философам. Правление страны, говорят нам, в наиболее существенных отношениях заранее определено и обусловлено состоянием страны с точки зрения распределения в ней общественных сил. Какова бы ни была преобладающая сила в обществе, но она сосредоточит правительственную власть в своих руках; а перемена в политическом строе не может быть устойчива, если ей не предшествовало или ее не сопровождало соответственное изменение в распределении общественных сил. Поэтому нация не может выбирать себе форму правления. Предметом выбора могут быть только детали и практическая организация; что же касается сущности целого, организации верховной власти, то они определяются социальными условиями.
Я допускаю, что в этом учении есть доля истины; но чтобы извлечь из нее какую-нибудь пользу, надо точнее его формулировать и указать его границы. Что означает слово сила, когда говорят, что самая могущественная общественная сила будет вместе с тем и самой могущественной в деле управления? Не мускульная же и не нервная; в противном случае чистая демократия была бы единственно возможной формой правления.
Присоединим к чисто мускульной силе два других элемента – богатство и умственное развитие, и мы будем ближе к истине, но еще далеки от полного преобладания ею. Большинство не только часто подчинено меньшинству; но на его стороне может быть перевес в имущественном и умственном отношении, и тем не менее оно может находиться в подчинении, принудительном или ином, у меньшинства, в том и другом отношении стоящего ниже его. Чтобы все эти разнообразные элементы могли получить политическое значение, они должны быть организованы; и лучше организованными неизбежно оказываются те, в чьих руках находится правительственная власть. Партия, слабейшая с точки зрения всех других элементов силы, может получить значительный перевес, когда правительственная власть брошена на весы, и уже в силу одного этого она может надолго сохранить преобладающее влияние, хотя без сомнения подобное правительство находится в положении, которое называется в механике неустойчивым равновесием, – в положении предмета, который держится в равновесии на своем более тонком конце, и, раз уклонившись от него, стремится все более и более удаляться от своего прежнего положения, вместо того, чтобы возвращаться к нему.
Но есть еще более серьезные возражения против этой политической теории, как она обыкновенно формулируется. Всякая общественная сила, стремящаяся стать политической, не инертна, не чисто пассивна; это – активная сила, другими словами, имеющая действительное применение и составляющая очень ничтожную часть существующих сил. Выражаясь политическим языком, мы можем сказать, что значительная часть всякой силы заключается в воле. Можно ли после этого при оценке элементов политической власти не принимать во внимание тех из них, которые действуют на волю? Предполагать, что надо пользоваться влиянием в обществе, чтобы обладать влиянием в правительстве, что поэтому совершенно бесполезно стараться воздействовать на политический строй при помощи общественного мнения – значит упустить из виду, что общественное мнение само по себе одна из величайших активных общественных сил. Человек с убеждениями составляет социальную силу, равную девяносто девяти, у которых есть только интересы. Тот, кто может убедить общество, что известная форма правления или общественный факт заслуживают предпочтения пред другими, совершает почти самый важный шаг, какой только может сделать для того, чтобы расположить общественные силы в его пользу. В тот день, когда первый мученик был побит камнями в Иерусалиме, а тот, кому суждено было сделаться апостолом язычников, стоял тут же, «допуская его смерть», можно ли было предположить, что партия этого побитого камнями человека была в то время и в той местности самой значительной общественной силой? И не подтверждено ли это дальнейшими событиями? Люди эти были силой, потому что их убеждения были сильны. По той же причине веттенбергский монах на Вормском соборе оказался более могущественной общественной силой, чем сам император Карл V со всеми имперскими чинами. Но, скажут нам, все это случаи, которые касаются религии, а религиозные убеждения обыкновенно особенно сильны. Возьмем же чисто политический пример, где хотя религия и замешана, но была на стороне потерпевшей. Чтобы убедиться в том, что отвлеченная мысль составляет один из главных элементов социальной силы, достаточно вспомнить о прошлом веке, когда почти не было трона в Европе, на котором не восседал бы король или император или, что еще более удивительно, папа, либерально настроенный и склонный к реформам, о веке Фридриха Великого, Екатерины II, Иосифа II, Петра Леопольда, Бенедикта XIV, Ганганелло, Помбаля, д’Аранды; когда общее течение увлекло даже неаполитанских Бурбонов, когда все деятельные умы среди французской аристократии были проникнуты идеями, сильно гибельными для них впоследствии. Этот пример лучше всего доказывает, что физической и экономической силой далеко не исчерпывается все общественное влияние. Не изменением материальных интересов, но распространением нравственных идей был положен конец торговле неграми в Британской Империи и в других странах. Крепостные в России обязаны своим освобождением если не чувству долга, то по крайней мере распространению более просвещенного взгляда на истинные интересы государства. Наши поступки обусловливаются нашими мыслями, и хотя убеждения средних людей определяются скорее их личным положением, чем разумом, но не меньшее влияние имеют над ними убеждения тех, личное положение которых разнится от их собственного, равно как и совокупный авторитет всех просвещенных людей. Поэтому, когда удается убедить большинство образованных людей в том, что такой-то социальный или политический строй хорош, а такой-то дурен, или что один желателен, а другой нежелателен, то уже много сделано, чтобы упрочить первый. Таким образом принцип, в силу которого правительство данной страны должно соответствовать существующим общественным силам, оправдывается лишь настолько, насколько он благоприятствует, но не насколько он препятствует разумному выбору между всеми формами правления, возможными при данном состоянии общества.
Глава II. Критерий хорошей формы правления
Так как форма правления данной страны подлежит до известной степени свободному выбору, то теперь надо выяснить, чем мы должны руководствоваться при этом выборе, каковы отличительные особенности формы правления, наиболее соответствующие интересам данного общества.
Прежде чем приступить к решению этого вопроса, повидимому, необходимо выяснить, каковы настоящие функции правительства; ибо если управление составляет только средство, то выбор средства должен зависеть от степени пригодности его для достижения намеченной цели. Но такая постановка вопроса гораздо менее облегчает его исследование, чем можно предполагать, и даже не выясняет вопроса во всем его объеме. Во-первых, потому, что правительственные функции не суть нечто неизменное, но бывают различны при различном состоянии общества, – они обширнее у остальных народов, чем у передовых. Во-вторых, характер какого-нибудь правительства или совокупности политических установлений не может быть правильно оценен, если мы ограничимся исследованием законной сферы правительственных функций. Благотворное влияние правительства по необходимости ограничено этой сферой, но, к сожалению, нельзя того же сказать о неблагоприятном его влиянии. Всякого рода зло, какое только бывает уделом человека, может быть на него навлечено правительством, и человек не может извлечь из общежития ни одного из связанных с ним выгод, если только это противоречит основным законам государства и если эти законы не позволяют ему пользоваться ими. Не говоря уже о косвенных влияниях, непосредственное вмешательство властей может охватить всю жизнь человека; и их влияние на благосостояние общества должно быть рассматриваемо и оценено только по отношению ко всей совокупности интересов человечества.
Таким образом, мы вынуждены остановиться на таком сложном предмете, как совокупность интересов общества. Мы попытаемся распределить их по категориям, чтобы лучше выяснить свойства, необходимые данной форме правления для того, чтобы они лучше могли содействовать соответственной группе разнообразных интересов. Вопрос упростился бы значительно, если бы можно было сказать, что благосостояние общества состоит из таких-то и таких-то элементов, что одни из них требуют таких-то условий, а другие – других, и что поэтому форма правления, соединяющая в себе все эти условия в высшей мере, должна считаться наилучшей. Таким образом, можно было бы построить теорию хорошего правительства, соединив из отдельных теорий оба элемента, создающих благосостояние общества.
Но, к несчастью, перечислить и распределить все составные элементы общественного благосостояния – дело нелегкое. Почти все, кто последнее время занимался политической наукой с более или менее широкой точки зрения, чувствовал важность подобной классификации. Но сделанные до сих пор в этом направлении попытки остановились, насколько мне известно, на первом шаге. Классификация обыкновенно начинается и кончается распределением общественных потребностей по двум главным рубрикам порядка и прогресса (по фразеологии французских мыслителей); покоя и движения, по терминологии Кольриджа. Это разделение кажется удовлетворительным и заманчивым, вследствие представляемой этими двумя рубриками, на первый взгляд, ясной противоположностью и замечательным различием вызываемых ими чувств. Но я полагаю, что различия между порядком или покоем и прогрессом неточно и недостаточно научно (хотя оно допустимо в разговорной речи), если его употреблять для определения необходимых правительству свойств.
Прежде всего, что такое порядок и что такое прогресс? По отношению к прогрессу, сомнений не может быть, по крайней мере, на первый взгляд. Когда говорят о прогрессе, как об одной из потребностей человеческого общества, то под ним подразумевают совершенствование. Это еще довольно ясная идея. Но что такое порядок? Это слово означает то нечто большее, то нечто меньшее, но почти всегда совокупность всего того, в чем нуждается человеческое общество помимо совершенствования.
В самом тесном значении слова, порядок означает повиновение. О правительстве говорят, что оно охраняет порядок, когда ему удается держать народ в повиновении. Но есть различные степени повиновения, и не все они одинаково похвальны. Один только голый деспотизм может требовать от граждан безусловного повиновения всякому распоряжению, исходящему от какого бы то ни было носителя власти. Мы должны по крайней мере ограничить его значение теми из этих распоряжений, которые носят характер общих постановлений и изданы в форме, предусмотренной для законов. Порядок, понимаемый в этом смысле, составляет, несомненно, одну из необходимых принадлежностей всякого правления. Собственно говоря, власть, которая не умеет заставить повиноваться своим распоряжениям, не управляет. Но хотя порядок – необходимое условие всякого правления, он не составляет его цели. Правительство должно требовать повиновения, чтобы достигнуть другой цели. Мы должны, следовательно, еще рассмотреть, какова эта другая цель, помимо идеи усовершенствования, к которой должно стремиться правительство во всяком обществе, будь оно консервативным или прогрессивным.
В более широком смысле слово порядок означает, что общественное спокойствие не нарушается уже никаким частным насилием. Говорят, что порядок существует там, где вообще народ перестал разрешать свои ссоры самосудом и выработал привычку обращаться к правительству для решения своих тяжб. Но и в этом более широком значении слова, как и в прежнем более тесном, порядок является скорее одним из необходимых условий управления, чем его целью или признаком его превосходства. Привычка подчиняться правительству и обращаться к власти во всяком спорном деле может быть глубоко укоренена, а между тем способы, которыми правительство решает спорные и всякие другие дела, подлежащие его ведению, могут быть чрезвычайно разнообразны: и превосходны, и ниже всякой критики.
Если под порядком разуметь все, что общество требует от правительства, но что не содержится в понятии прогресса, то мы должны будем признать, что порядок есть охранение всякого существующего добра, а прогресс состоит в увеличении суммы этого добра. Эти две рубрики охватывают все, в чем можно требовать содействия от правительства. Но при таком разграничении мы не получим базиса для философии и политики. Мы не можем сказать, что, учреждая новую форму правления, нужно такие-то меры принять в интересах порядка, а такие-то – в интересах прогресса, так как в только что указанном смысле условия порядка и прогресса не противоположны друг другу, но сходны между собой. В самом деле, то, что служит к сохранению уже существующего общественного добра, совершенно тождественно с тем, что способствует его увеличению, и наоборот, с той только разницей, что для последней цели требуется гораздо больше деятельных сил, чем для первой.
Какие, например, личные качества граждан наиболее способствуют сохранению существующего уже в обществе благонравия, хорошего управления, преуспеяния и благосостояния? Каждый согласится, что эти качества – трудолюбие, честность, справедливость и благоразумие. Но не эти ли качества более всего ведут к прогрессу? Не составляет ли развитие этих добродетелей само по себе уже самый существенный прогресс? Если это так, то форма правления, содействующая трудолюбию, честности, справедливости и благоразумию, способствуют одновременно порядку и прогрессу: только для того, чтобы сделать известное общество прогрессивным, этих качеств требуется в гораздо большей мере, чем для того, чтобы удержать его на том уровне, какого оно уже достигло.
Как, с другой стороны, особенные свойства человеческой природы имеют наиболее близкое отношение к прогрессу и более отдаленное отношение к понятиям порядка и консерватизма? Свойства эти главным образом – умственная деятельность, предприимчивость и мужество. Но разве эти качества не требуются в одинаковой степени как для сохранения известного блага, так и для приобретения нового? Одно несомненно в человеческих делах, именно, что значительные успехи могут быть устойчивы только в том случае, если общество охраняет их с такой же энергией, с какой оно их достигло. То, что предоставлено самому себе, то неминуемо погибает. Если под влиянием удач ослабевает заботливость, предусмотрительность, готовность идти навстречу всевозможным препятствиям, то произойдет по большей части регресс. Умственные качества, которые, повидимому, направлены к достижению прогресса и составляют верх стремлений к нему, это – оригинальность и изобретательность. Однако эти качества не менее необходимы для устойчивости, так как при неизбежной изменчивости человеческих дел постоянно возникают новые недостатки и новые опасности, которые нужно устранить новыми средствами и мероприятиями для того только, чтобы сохранить то, что уже достигнуто. Таким образом, в делах управления все качества, содействующие развитию активности, энергии, мужества, оригинальности, одинаково необходимы как для устойчивости, так и для прогресса; только для второго они требуются в несколько большей степени.
Если теперь перейти из области духовных явлений в область внешних и так сказать предметных явлений, то можно указать на такую политическую или общественную организации, которые привели бы только к сохранению порядка, или только к прогрессу; все, что направлено к одному, ведет и к другому. Возьмите для примера полицию, как она обыкновенно организована: повидимому, главная задача ее исчерпывается охранением порядка. Однако, если полиция успешно охраняет порядок, т. е. если она подавляет преступления и обеспечивает личную и имущественную безопасность, то разве может что-либо более способствовать прогрессу? Наибольшая обеспеченность собственности является одним из главных условий и одной из главных причин процветания производства, а это и есть прогресс, как его обыкновенно понимают. Более совершенное подавление преступлений уменьшает и склонность к преступлению, что составляет прогресс в несколько отвлеченном значении слова. Личность, освободившись от забот и беспокойств, обусловливаемая неуверенностью в своей безопасности, может применять свои способности к улучшению как своей собственной участи, так и участи других; между тем как та же причина, привязывая человека к общественной жизни и отучая его видеть в ближнем настоящего или будущего врага, развивает все те чувства доброжелательства и товарищества и интерес к общему благосостоянию, которые играют такую важную роль в социальном прогрессе.
Возьмем еще более знакомый пример – хорошую систему налогов и финансов. Обыкновенно ее отнесли бы к области порядка. Однако может ли что-либо больше содействовать прогрессу? Финансовая система, способствующая первому, в силу тех же качеств, ведет и ко второму. Задача, например, экономической политики заключается не только в том, чтобы сохранить народное имущество, но и чтобы его увеличить. Справедливое распределение налогов, представляя гражданину пример нравственности и добросовестности в труднейших делах, равно как доказательство того значения, какое высшие власти придают этим качествам, значительно содействуют установлению в обществе сильного и сознательного нравственного чувства. Такой способ взимания налогов, не отрывающий гражданина от его обычных занятий и не стесняющий без надобности его свободы, способствует не только сохранению, но и увеличению народного богатства и поощряет к более деятельному применению индивидуальных способностей. Наоборот, все финансовые ошибки, препятствующие преуспеянию народа в материальном и нравственном отношении, ведут к его обеднению и деморализации, если они значительны. Вообще, если понимать слова порядок и устойчивость в их самом широком смысле, т. е. в смысле сохранения достигнутого, то мы будем предъявлять прогрессу те же требования, как и порядку, только в большей степени, а порядку – те же требования, как и прогрессу только меньшей степени.
В подтверждение мысли, что порядок по существу отличается от прогресса и что сохранение существующего и приобретение нового блага – понятия настолько различные, что служат базисом для коренной классификации, могут сослаться на то, что прогресс совершается часто в ущерб порядку, другими словами, что приобретая или стараясь приобрести известное благо, мы можем утратить одновременно другие. Так, например, материальный прогресс может сопровождаться понижением уровня нравственности. Соглашаясь с этим, мы должны, однако, сделать не тот вывод, что прогресс и устойчивость – две совершенно различные вещи, а что богатство и нравственность не совпадают. Прогресс – устойчивость и нечто сверх того, и это не опровергается мыслью, что прогресс в том или другом отдельном случае обусловливает собою устойчивость во всех других случаях. Равным образом прогресс в одном случае не обусловливает прогресса во всех остальных. Прогресс в данном случае обусловливает и устойчивость в том же случае: всякий раз, когда устойчивость приносится в жертву прогрессу в каком-нибудь случае – вместе с тем приносится в жертву и вообще прогресс; а если жертва оказалась напрасной, то этим нарушены не только интересы устойчивости, но и общие интересы прогресса.
Поэтому лучше отказаться от этих неверно противопоставленных понятий. Но если уже воспользоваться ими для того, чтобы научно установить понятие о хорошей форме правления, то философски было бы правильнее оставить без определения слово порядок, и сказать, что лучшая форма правления та, которая более всего ведет к прогрессу. Ибо прогресс предполагает порядок, но порядок не предполагает прогресса. Прогресс представляет собой высшую степень, а порядок низшую степень одного и того же явления. Порядок во всяком другом смысле представляет только часть тех качеств, которые требуются от хорошего правительства: он не составляет ни его идеи, ни его сущности. Порядок – скорее условие прогресса, так как, если мы желаем увеличить сумму нашего благосостояния, то прежде всего нам следует позаботиться о сохранении того, что мы уже имеем. Если мы хотим приобрести новые богатства, то первым правилом должно быть не растрачивать бесполезно имеющегося у нас добра. В этом смысле порядок не есть второстепенная цель, которую нужно примирить с прогрессом, но только часть и орудие самого прогресса. Если выигрыш в одном случае вызывается более значительной потерей в том же или в других случаях, то прогресса никакого нет. В стремлении к такому прогрессу заключаются все достоинства хорошей формы правления.
Но и такое определение критерия хорошей формы правления, основательное с метафизической точки зрения, непригодно для нас, потому что хотя в нем и содержится вся истина, но оно напоминает нам только об одной части ее. Со словом прогресс связывают идею о движении вперед, между тем как в том смысле, в каком мы его употребляем, оно означает и воспрепятствование к движению назад. Те же самые общественные причины, те же верования, чувства, учреждения и мероприятия, какие требуются для того, чтобы помешать регрессу, необходимы и для прогресса. Если бы даже невозможно было рассчитывать ни на какое улучшение, тогда жизнь была бы в той же степени, как и теперь, беспрерывной борьбой с разрушительными началами. Политика, как ее понимали древние, заключалась только в этом. Сам человек и все, что он делает, склонно постепенно вырождаться; однако это естественное стремление можно приостановить на более или менее продолжительное время при помощи целесообразных установлений. Хотя мы уже не придерживаемся этого взгляда и хотя большинство людей в настоящее время сочувствуют противоположной доктрине, полагая, что все стремится к совершенствованию, но не следует забывать, что в человеческих делах есть какая-то постоянная склонность к дурному, проявляющаяся во всевозможных безумиях, пороках, нерадении, лени и беспечности, и что единственным противовесом этому общему течению служат постоянные или временные усилия некоторых лиц, воодушевленных желанием добра. Полагать, что главное значение этих условий заключается в вызываемых ими действительных улучшениях и что их отсутствие имело бы последствием только то, что мы вернулись бы к прежнему состоянию, значит обнаруживать очень слабое понимание значения усилий, направленных к усовершенствованию человеческой природы и жизни. Самое слабое уменьшение этих условий не только остановило бы всякий прогресс, но вызвало бы общее стремление к регрессу. Этот регресс, раз начавшись, будет совершаться с постоянно возрастающей быстротой и задержать его окажется все труднее и труднее, пока не получится такого часто встречающегося в истории состояния, в котором до сих пор прозябает значительная часть человечества, когда, кажется, только нечеловеческая сила способна переменить течение и направить его снова по пути прогресса.
По этим соображениям слово прогресс столь же мало может служить основанием для классификации необходимых свойств формы правления, как и термины порядок и устойчивость. Коренная противоположность, выражаемая этими терминами, заключается не столько в самой сущности вещей, сколько в типах соответствующего ей человеческого характера. В одних характерах, как известно, преобладает осторожность, в других – смелость; в одних желание не подвергать опасности того, чем они уже обладают, сильнее, чем чувство, побуждающее их к усовершенствованию старого и к приобретению новых благ; наконец, есть и такие, которые избирают противоположный путь, более заботясь о будущем, чем о настоящем. В общих случаях путь, ведущий к цели, один и тот же; но людям приходится удаляться от него в противоположных направлениях. Это особенно важно при подборе личного состава какой-нибудь политической корпорации; для того, чтобы крайние стремления одних уравновешивались стремлениями других, в нее должны входить представители обоих типов. В этих видах не надо принимать никаких особых мер; достаточно позаботиться о том, чтобы не допустить ничего такого, что препятствовало бы достижению основной цели. Естественное соединение молодых и стариков, людей с установленным общественным положением и таких, которые только еще к нему стремятся, может в общем удовлетворить этой цели, если только это естественное равновесие не будет искусственно нарушено законом.
Так как обыкновенная классификация свойств, требуемых от хорошего правительства, оказывается несостоятельной, то нам придется подыскать другой признак, лучше удовлетворяющий намеченной цели. Следующие соображения, надеемся, выяснят его.
Если мы спросим себя, от каких причин и условий зависит хорошее управление в самом идеальном или скромном смысле, то мы убедимся, что главное условие, самое существенное из всех – это качества людей, образующих общество, для которого предназначено данное правительство.
Остановимся прежде всего на правосудии, потому что ни в одной отрасли государственной деятельности внешняя организация и правила, предусматривающие все частности, не имеют такого значения. Однако и тут качества деятелей, приводящих систему в действие, играют первую роль. Какое значение могут иметь для интересов правосудия правила судопроизводства, если нравственное состояние народа таково, что свидетели сплошь да рядом дают ложные показания, а судьи и их подчиненные берут взятки? С другой стороны, может ли общинное управление быть удовлетворительным, если господствует такое равнодушие, что честные и талантливые деятели сторонятся его и принимают в нем участие лишь те, кои руководствуются личными выгодами? Какую цену может иметь самая демократическая представительная система, если избиратели не заботятся о том, чтобы выбирать лучших людей, а выбирают того, кто израсходовал больше денег на выборы? Как может представительное собрание функционировать правильно, если его члены продажны, или если их раздражительность, не обуздываемая ни общественной дисциплиной, ни самообладанием, делает их неспособными к хладнокровному обсуждению, и они прибегают к кулачной расправе, или вызывают друг друга на дуэль? Могут ли процветать общественные дела у народа до такой степени завистливого, что, если кто-нибудь случайно выдвинулся в каком-либо отношении, то те, которые должны были бы всячески ему содействовать, образуют тайный союз с целью добиться его падения? Всюду, где общее настроение таково, что всякий интересуется только своими личными делами и мало заботится об общественных интересах, хорошее управление немыслимо. Что недостаток умственного развития подрывает хорошее управление – разумеется само собою. Управление состоит из действий, совершаемых людьми; и если деятели, или те, которые выбирают деятелей, или те, перед кем деятели ответственны, или, наконец, люди, мнение которых должно обуздывать остальных, представляют собой только невежественную, глупую и проникнутую пагубными предрассудками толпу, то правительственный механизм обязательно будет действовать плохо. Только с возвышением уровня толпы само правительство может подняться до степени достижимого, хотя нигде еще и не достигнутого совершенства, когда правительственные лица, сами выдаваясь своими добродетелями и умом, окружены атмосферой добродетельного и просвещенного общественного мнения.
Итак, если первым условием хорошего управления является нравственное и умственное развитие людей, составляющих общество, то высшая степень совершенства, доступная для какой-нибудь формы правления, состоит в том, чтобы способствовать нравственному и умственному развитию народа. Относительно любого политического установления надо прежде всего себя спросить: в какой мере оно способно развивать в челнах общества различные желательные качества, нравственные и умственные, или точнее (согласно более полной классификации Бентама) – нравственные, умственные и волевые? Форма правления, наилучше удовлетворяющая этому требованию, очевидно, и во всех других отношениях будет наилучшей, так как только от этих качеств, насколько они существуют в народе, зависит все то добро, какое может осуществить правительство в своей практической деятельности.
Итак, критерием удовлетворительности известной формы правления мы можем признать степень, в какой она способствует увеличению суммы хороших качеств во всех управляемых и в каждом из них в отдельности, так как помимо того, что их благосостояние составляет единственную цель управления, их хорошие качества представляют лучшую двигательную силу для приведения механизма в действие. Это, в свою очередь, выдвигает другой основной элемент достоинства государства – качество самого механизма, т. е. степень, в какой этот механизм приспособлен к тому, чтобы извлекать выгоду из существующих хороших качеств и делать их орудием достижения полезных целей. Возьмем опять для примера правосудие. При данной судебной системе достоинство ее обусловливается одновременно качествами лиц, образующих судебный персонал, и общественным мнением, влияющим на них. Все различие между хорошей и дурной системой заключается в тех средствах, при помощи которых они заставляют все, что есть в обществе наиболее достойного в умственном и нравственном отношении, оказывать давление на судебный персонал, чтобы он удовлетворительно исполнял свои обязанности. Порядок выбора судей, направленный к получению самого удовлетворительного состава; благотворные формы судопроизводства; гласность, обнаруживающая и выясняющая всякого рода упущения; свобода обсуждения дел в печати; способ собирания доказательств, насколько он содействует полному выяснению истины; наибольшая доступность суда; правила относительно открытия преступлений и задержания преступников, – все это представляет собою только механизм, приспособленный к устранению препятствий: механизм сам по себе не может производить никакого действия; но без него сила, как бы громадна она ни была, будет зря растрачена и не принесет никакой пользы. Подобное различие существует также и в устройстве исполнительных отраслей управления. Их механизм хорош, когда чиновники удовлетворяют определенным требованиям, когда установлены особые правила для их повышения по службе; когда существует правильное разделение труда между ними; когда делопроизводство ведется по определенному методическому плану и установлен правильный и доступный контроль над ним; когда каждый чиновник знает, за что он ответственен, и когда публика знает степень его ответственности; когда, наконец, приняты самые действительные меры против небрежности, фаворитизма и взяточничества. Но политические гарантии сами по себе мало действительны: уздечка без всадника не может управлять лошадью. Если контролирующие чиновники так же продажны и небрежны, как те, которых они контролируют, или если общество, эта главная пружина всего контролирующего механизма, слишком невежественно, пассивно, или слишком беззаботно и невнимательно для исполнения своей задачи, то мало пользы будет и от самого лучшего административного аппарата. Тем не менее хороший аппарат всегда следует предпочесть плохому. Он дает возможность проявиться самой ничтожной двигательной или задерживающей силе, а без него и значительная сила пропадает даром. Гласность сама по себе не может ни устранить зло, ни служить стимулом к добру, если общество не хочет обращать внимания на то, что совершается пред его глазами; но может ли оно без гласности препятствовать или содействовать тому, чего ему даже не разрешено видеть? Идеально совершенное устройство какого-либо общественного учреждения заключается в том, чтобы интересы служащих в нем совпадали с их обязанностями. Никакая система сама по себе вам этого не даст, но еще менее можно этого достигнуть без системы, искусно приспособленной к упомянутой цели.
Все, что нами сказано относительно отдельных отраслей управления, с еще большим основанием может быть применено к общему его устройству. Всякое управление, которое стремится быть хорошим, представляет собою организацию хороших качеств, существующих в отдельных членах общества, для ведения его дел. Представительная форма правления служит средством воспользоваться для правительственной деятельности общим запасом ума и честности, существующих в стране, равно как и качествами лучших людей; она представляет им гораздо больше влияния в управлении, чем какое они могли бы иметь при другой организации, хотя и при всякой другой форме правления влияние, каким пользуются эти элементы, служит источником всего хорошего в правительстве и тормозом для всего дурного. Чем больше хороших качеств удается организовать учреждениям какой-либо страны и чем совершеннее способ их организации, тем лучше будет форма правления.
Итак, мы теперь установили точку зрения, допускающую двоякую оценку всякой системы политических установлений. Достоинство ее определяется отчасти степенью, в какой она способствует общему умственному прогрессу, подразумевая под этим термином прогресс в умственном и нравственном развитии и в практическом умении; отчасти же степенью совершенства, с какой она организует уже существующие нравственные, умственные и активные силы с тем, чтобы придать им наибольшее влияние в общественной деятельности. Форму правления следует оценить по ее действию на людей и на условия; по тому, как она влияет на граждан и как пользуется ими; по стремлению ее улучшать или ухудшать самих людей; по достоинствам или недостаткам задач, которые она выполняет либо для них, либо при их помощи. Правительство представляет собою одновременно и громадную силу, действующую на человеческий дух, и организованную систему установления для осуществления общественных задач; в первом случае его благотворное влияние по преимуществу косвенное, хотя и не менее жизненно, между тем как вредно влиять оно может непосредственно.
Различие между этими двумя функциями правительства представляет уже различие по существу. Однако не следует думать, что они не находятся между собой в тесной связи. Установления, обеспечивающие наилучшее осуществление государственных задач, насколько оно возможно при данном уровне культуры, в то же время содействуют и культурным успехам. Народ, который имеет наиболее справедливые законы, наиболее честный и совершенный суд, наиболее просвещенную администрацию, наиболее равномерную и наименее обременительную финансовую систему, какие только возможны при данном уровне его умственного и нравственного развития, находится на пути к быстрому достижению дальнейшего прогресса, и политические установления лучше всего содействуют прогрессу, если они полнее всего осуществляют ближайшие свои задачи. Наоборот, если их механизм настолько плох, что они неудовлетворительно исполняют свои непосредственные функции, то последствия этого проявятся на каждом шагу понижением нравственности, умственного уровня и самодеятельности народа. Но различие тем не менее имеет вполне реальный характер, так как все это только одно из средств, при помощи которых политические установления влияют благотворно или вредно на человеческий дух, а причины и способы этого благотворного или вредного влияния могут составлять более широкий и самостоятельный предмет исследования.
Из двух способов воздействия формы правления или системы политических установлений на общественное благосостояние – их воздействия, как фактора дальнейшего национального воспитания, и их воздействия на осуществление государственных задач соответственно данному умственному и нравственному уровню общества – второй, очевидно, гораздо менее первого изменяется в зависимости от местных и культурных условий. Он также гораздо менее зависит непосредственно от основных законов страны. Способ осуществления практических государственных задач, наиболее пригодный при конституционном строе, в общем является наилучшим и в абсолютной монархии; только менее вероятно, чтобы последняя его применила. Например, право собственности, судопроизводство, финансовая система не должны непременно быть различны при различных формах правления. Каждая из этих законодательных сфер имеет свои собственные принципы и правила, которые составляют предмет отдельного изучения. Юриспруденция, гражданское и уголовное законодательство, финансовая и торговая политика составляют самостоятельные науки, или скорее, отдельные отрасли обширной науки или искусства управления, и наиболее разработанные доктрины могут быть одинаково полезны при всех формах правления, хотя они не одинаково легко могут быть ими усвоены. Правда, эти доктрины не могут быть применены без некоторых изменений на различных степенях общественного развития, тем не менее по большей части требуются только частные изменения, чтобы приспособить их ко всякому обществу, достаточно развитому, чтобы иметь правителей, способных их понимать. Правительство, к которому они были бы совершенно неприменимы, должно быть само по себе настолько несостоятельно или же настолько противоречить общественному чувству, что оно не в состоянии отстоять свое существование честными средствами.
Но иначе обстоит дело с той частью общественных интересов, которые касаются лучшего или худшего воспитания самого народа. Рассматриваемые как орудия этого воспитания, установления должны коренным образом различаться в зависимости от уровня развития, уже достигнутого каким-нибудь народом. Признание этой истины, – хотя практика с ней считается в гораздо большей степени, чем наука, – должно быть рассматриваемо, как самая важная сторона превосходства современных политических теорий над теориями прошлого века: тогда обыкновенно защищалась представительная демократия для Англии или Франции такими доводами, на основании которых ее можно было бы признать единственно пригодной формой правления и для бедуинов, и для малайцев. Культурное состояние некоторых обществ иногда мало отличается от быта животных. Высшая ступень развития иногда очень значительна и не исключает еще дальнейшего прогресса. Общество может подняться с одной из этих ступеней на высшую только благодаря многим влияниям, причем главным из них является влияние правительства, которому оно подчинено. На всех ступенях развития, достигнутых человечеством, характер установленной власти, ее распределение и условия, при которых они проявляются, оказывают самое сильное влияние, за исключением, впрочем, религиозных верований, которые делают из народа то, что он есть, и дают возможность стать тем, чем он будет. Правительство, плохо приспособленное к степени цивилизации данного народа, может быстро остановить его прогресс. Необходимое достоинство всякого правительства, за которое можно простить многие недостатки, совместные с прогрессом, заключается в том, чтобы оно содействовало или не противилось дальнейшему его шагу на пути к более высокой культуре.
Таким образом, возвращаясь к прежнему примеру, мы можем сказать, что народ, находящийся в состоянии дикой независимости, когда всякий живет только для себя и по большей части не подчиняется внешнему контролю, не способен на практике достигнуть высшей культуры, пока он не научится повиноваться. Поэтому необходимое качество правительства, возникающего в подобном народе, заключается в том, чтобы уметь заставить себе повиноваться. Следовательно, тут государственный режим должен быть деспотическим. Народный государственный строй, основанный на добровольном отречении различными членами общества от своей индивидуальной свободы, не в состоянии был бы дать первый урок своим воспитанникам в этой стадии их развития. Вследствие этого подобные племена обязаны своей цивилизацией, если она не является результатом общения их с племенами культурными, абсолютному правителю, заручившемуся властью, благодаря религиозным верованиям народа, военной доблести или очень часто в качестве внешнего завоевателя.
С другой стороны, нецивилизованные расы, в особенности самые храбрые и энергичные, чувствуют отвращение ко всякому непрерывному и однообразному труду. Между тем истинная цивилизация покупается именно этой ценой; без такого труда нельзя ни выработать в себе привычек, требуемых цивилизованным общежитием, ни подготовить материального мира к восприятию цивилизации. Требуется редкое стечение обстоятельств, и вследствие этого очень непродолжительное время, чтобы примирить подобный народ с регулярным трудом, если его не прямо принудить к нему. Поэтому даже личное рабство, давая начало промышленной жизни и навязывая ее, как исключительное занятие, может скорее привести к свободе, чем война и грабеж.
Конечно, излишне прибавлять, что это оправдание рабства применимо только на очень низкой ступени культуры. Цивилизованный народ имеет совершенно иные средства для насаждения цивилизации среди племен, которые находятся под его властью; рабство во всех его проявлениях до такой степени противоречит правовому строю, составляющему основу жизни современных народов, и служит таким опасным источником развращения господствующего класса, когда последний уже приобщился к цивилизации, что установление его при каких бы то ни было обстоятельствах было бы равносильно для современного общества возвращению к состоянию худшему, чем варварство.
Однако в известный период своей истории почти каждый из современных цивилизованных народов состоял по большей части из рабов. Чтоб выйти из такого состояния, он нуждается в другом политическом строе, чем народ дикий. Если этот народ по природе энергичен и, в особенности, если он заключает в себе трудолюбивый класс, в котором нет ни рабов, ни рабовладельцев (как это было в Греции), то он нуждается уже не столько в том, чтобы заботились об его воспитании, сколько в том, чтобы ему даровали свободу; получив ее, он часто окажется способным, подобно римским вольноотпущенникам, с успехом воспользоваться полною равноправностью. Но такие случаи бывают редко, и это служит таким признаком, что рабство отжило свое время. Настоящий раб тот, кто еще не научился сам помогать себе. Он, несомненно, стоит на более высокой ступени, чем дикарь. Ему не нужно усваивать себе первого урока политического общежития: он научился повиноваться. Но повиноваться он умеет только непосредственному приказанию. Отличительная особенность людей, рожденных рабами, заключается в том, что они неспособны согласовать свое поведение с правилом или законом. Они делают только то, что им приказывают, и только пока им приказывают. Если над ними стоит и угрожает им наказанием человек, которого они боятся, они повинуются; но лишь только он повернулся к ним спиной, работа остается незаконченной. Побуждает их к работе не интерес, а инстинкт: непосредственная надежда и непосредственный страх. Деспотизм, укрощающий дикаря, сам по себе может увековечить неспособность рода. Однако рабы не в состоянии руководить правительством, поставленным под их собственный контроль. Их прогресс не может происходить от них самих, он должен получиться извне. Шаг, какой им предстоит сделать, и единственный путь к прогрессу заключается в том, чтобы возвыситься от произвольного режима до правового порядка. Они должны научиться управлять собою, т. е. на первый раз действовать по общим предписаниям. Нуждаются они не столько в правительстве, которое действует силой, сколько в правительстве, которое ими бы руководило. Но так как они находятся на слишком низком уровне развития, чтобы подчиняться руководству других людей, кроме тех, на кого они смотрят, как на естественную свою власть, то наиболее пригодным для них правительством будет то, которое обладает силой, но вместе с тем редко к ней прибегает. Такому народу рабов нужен патриархальный деспотизм или аристократия по образцу сенсимоновского социализма – власть, которая сохранила бы общий надзор за всеми общественными делами так, чтобы каждый чувствовал присутствие силы, заставляющей его подчиняться закону; но которая, ввиду невозможности регулировать все мелочи жизни и труда, предоставляла бы отдельным лицам делать многое самим. Такое правительство, которое ведет народ на помочах, повидимому, наиболее пригодно для того, чтобы ускорить дальнейший социальный прогресс. Этой идеей, кажется, руководствовались инки в Перу и иезуиты в Парагвае. Само собою разумеется, что помочи допустимы только как средство, чтобы постепенно научить народ ходить самостоятельно. Иллюстрировать сказанное дальнейшими примерами совершенно излишне. Выяснить, какая форма правления наиболее пригодна для каждого народа, значило бы написать трактат о политической науке вообще, а не только о представительном правлении. Для нашей более узкой задачи мы заимствуем из политической философии только ее общие принципы. Чтобы указать форму правления, наиболее пригодную для данного народа, нужно уметь различать среди его недостатков те, которые служат прямой помехой для прогресса, т. е. преграждают путь к нему. Лучшим правительством будет для него такое, которое попытается дать ему то, без чего прогресс немыслим вообще или мыслим только в очень слабой степени. Однако нам приходится и здесь сделать оговорку, необходимую во всех вопросах, касающихся совершенствования или прогресса: именно, надо стараться, чтобы в поисках за будущим благом мы не нанесли ни малейшего ущерба благу, которым мы уже обладаем. Надо приучить дикий народ к повиновению, но не таким способом, чтобы превратить его в рабский народ. Придавая этому замечанию более общий характер, мы скажем, что форма правления, при помощи которой известный народ может скорее всего совершить первые шаги по пути прогресса, будет тем не менее для него совсем непригодна, если она в то же время заградит ему путь ко всякому дальнейшему прогрессу. Такие случаи встречаются в истории довольно часто и составляют, несомненно, одну из самых печальных ее страниц. Египетская иерархия, патриархальный деспотизм Китая были очень пригодными орудиями для того, чтобы поднять эти нации до того уровня цивилизации, которого они достигли. Но раз достигнув этого уровня, они остались неподвижными вследствие отсутствия духовной и личной свободы – двух условий прогресса, которые стали для них невозможными, вследствие именно тех установлений, которые подняли их так высоко; и так как установления эти не были отменены, то дальнейший прогресс остановился.
Итак, чтобы понять, какая форма правления соответствует данному состоянию общества, нам надо принять во внимание не только ближайший фазис, но и все дальнейшие, как те, которые можно предвидеть, так и те, которые ускользают от самого проницательного взгляда. Отсюда следует, что для того, чтобы судить о достоинствах форм правления, надо построить идеальную форму правления, которая сама по себе наиболее пригодна, т. е. которая, при существовании необходимых условий для проявления ее благодетельного влияния, более всякой другой благоприятствовала бы и содействовала не какому-нибудь частному прогрессу, но всем его видам и степеням. Сделав это, мы должны рассмотреть, каковы те интеллектуальные условия, которые необходимы для того, чтобы эта форма правления могла с успехом осуществиться, и каковы, следовательно, те недостатки, которые могут сделать известный народ неспособным воспользоваться ее благодеяниями. Тогда уже можно приступить к установлению в теории условий, при которых эта форма правления может быть введена, а также решить вопрос, каковы должны быть для стран, где было бы лучше ее не вводить, низшие формы правления, наиболее пригодные для того, чтобы эти общества как можно скорее миновали промежуточные стадии, которые им нужно пройти прежде, чем они могут усвоить себе лучшую форму правления.
Очевидно, что нам нечего заниматься здесь вторым вопросом; но первый составляет существенную часть нашего исследования, потому что мы можем выдвинуть утверждение, которое мы подтвердили и выяснили на следующих страницах, что в теории лучшая форма правления будет нами найдена в числе разных представительных систем.
Глава III. В теории лучшей формой правления следует признавать представительную
Нетрудно доказать, что в теории лучшая форма правления такая, при которой высшей наблюдающей властью, решающей все дела в последней инстанции, облечена вся совокупность членов общества, т. е. при которой каждый гражданин не только имеет голос в управлении страною, но при случае может быть призываем к действительному участию в нем и исполнять какую-нибудь местную или общественную функцию.
Чтобы подтвердить этот тезис, нам надо рассмотреть его с двух сторон, отмеченных в предыдущей главе, именно с точки зрения пригодности данной формы правления для успешного управления страной при помощи существующих нравственных, умственных и активных способностей разных его членов, и с точки зрения ее влияния на развитие или вырождение этих способностей.
Едва ли нужно говорить, что лучшая форма правления в теории – не та, которая применима и хороша на всякой ступени цивилизации, но та, которая, при подходящих для нее условиях, дает наибольшую сумму благодетельных результатов в настоящем или будущем. Истинно-народное правление – единственное, которое может претендовать на такую роль. Оно лучше всякого другого удовлетворяет двум основным условиям превосходства политического строя. Оно более всего благоприятствует как хорошему управлению текущими делами, так и усовершенствованию национального характера.
Его превосходство по отношению к настоящему благосостоянию основано на двух принципах такого универсального характера и такой общей применимости, какие только возможны в человеческих делах. Первый принцип состоит в том, что права и интересы какого бы то ни было лица только тогда не игнорируются, когда заинтересованное лицо само способно и привыкло отстаивать их. Второй принцип тот, что общее благоденствие тем шире и вернее достигается, чем больше и разнообразнее способности и энергия тех, кто ему содействует. Придавая этим двум принципам форму, более соответствующую нашим целям, мы можем сказать, что люди верно обеспечиваются против зла, угрожающего им со стороны других только самозащитою; и что в борьбе с природой лучшей гарантией успеха служит доверие к самому себе, т. е. такое состояние, когда люди рассчитывают собственными силами, изолированными или соединенными, скорее добиться своих целей, чем при помощи других людей.
Первый тезис, что каждый сам является лучшим стражем своих прав и интересов, представляет одно из тех элементарных правил благоразумия, которому обязательно всегда следует каждый человек, способный вести собственные дела, когда его личному интересу угрожает какая-либо опасность. Многим, на самом деле, оно не нравится, как политическая доктрина, и они любят над ним издеваться, как над доктриной всеобщего эгоизма. На это можно ответить, что только когда большинство людей перестанут предпочитать себя другим и близких себе остальному человечеству, братство станет не только возможной, но и единственной желательной общественной формой, и что когда это время настанет, оно наверно осуществится. Что же касается до меня, то я не верю во всеобщий эгоизм, и потому без всякого затруднения могу допустить, что имущественное братство даже теперь могло бы быть осуществлено среди избранной части человечества и в будущем может осуществиться среди остального. Но так как это мнение не пользуется симпатией у тех защитников современных установлений, которые отвергают доктрину обыкновенного преобладания личного интереса, то я склонен допустить, что в душе они признают, что большинство людей предпочитают себя другим.
Нет, однако, надобности особенно сильно настаивать на этом, чтобы доказать справедливость притязания всех людей участвовать в управлении. Нечего предполагать, что, когда власть находится в руках какого-нибудь одного класса, он сознательно и умышленно приносит интересы остальных классов в жертву своим интересам; достаточно и того, что, при отсутствии естественных защитников, исключенные классы всегда подвергаются опасности пострадать в своих интересах и что даже тогда, когда последние принимаются во внимание, они рассматриваются совершенно не так, как рассматривались бы со стороны людей, непосредственно заинтересованных. В Англии, например, так называемые рабочие классы могут считаться устраненными от всякого непосредственного участия в управлении3.
Я не верю, чтобы классы, участвующие в нем, имели в общем намерение приносить себе в жертву интересы рабочих классов. Однажды они, однако, имели такое намерение: доказательством могут служить упорные усилия, которые делались в течение долгого времени, чтобы добиться понижения заработной платы законодательным путем. Но в настоящее время их обыкновенное настроение совершенно противоположное: они добровольно приносят значительные жертвы, в особенности деньгами, в пользу рабочих классов и грешат скорее слишком расточительной и неразборчивой благотворительностью. Я не думаю, чтобы когда-либо правящие классы были проникнуты более искренним желанием исполнить свой долг по отношению к беднейшей части своих соотечественников. Тем не менее, разве парламент или кто-нибудь из его членов смотрят на возникающие вопросы глазами рабочего? Разве при обсуждении такого вопроса, затрагивающего интересы рабочих, как целого общественного класса, он рассматривается с какой-нибудь иной точки зрения, кроме хозяйской? Я не говорю, что взгляд рабочих обыкновенно правильнее, чем взгляд хозяев; но иногда их взгляд тоже совершенно правилен; и в таком случае его следует с уважением выслушивать, между тем как с ним не только не считаются, но даже его совсем игнорируют. По вопросу, например, о стачках не найдется, может быть, ни одного видного члена обеих палат, который не был бы убежден, что в способе обсуждения этого вопроса правы только хозяева и что взгляд рабочих на него просто нелеп. Но тот, кто изучил этот вопрос, хорошо знает, насколько это мнение далеко от истины, и вполне убежден, что он обсуждался бы иначе и гораздо менее поверхностно, если бы классы, прибегающие к стачкам, могли заставить себя выслушать в парламенте.
Как бы искренно ни было намерение других защищать наши интересы, мы сами не можем без вреда относиться к ним безучастно. Это – общее правило. Еще более очевидна истина, что только своими собственными усилиями мы можем добиться положительного и прочного улучшения нашей жизни. Благодаря совместному действию этих двух принципов, все свободные общества были лучше ограждены от социальной несправедливости и преступлений и достигали более цветущего состояния, чем другие или чем они сами после того, как утратили свою свободу.
Нужно признаться, что благодеяния свободы, насколько они до сих пор осуществились, распространились только на одну часть общества, и что правительство, при котором они одинаково распространялись бы на всех, составляет еще недосягаемый идеал. Но, хотя каждое приближение к этому идеалу само по себе имеет уже важное значение и хотя очень часто при современном состоянии общего прогресса ничего другого достигнуть нельзя, тем не менее участие всех в благодеяниях свободы является самым идеальным пониманием свободного правительства. В той мере, в какой некоторый классы – безразлично какие – устранены от этого участия, их интересы остаются сравнительно необеспеченными, и они сами поставлены в гораздо менее благоприятные условия для самостоятельного увеличения своего благосостояния, от которого зависит и общее благоденствие.
Так обстоит дело по отношению к благосостоянию и правильному осуществлению задач данного поколения. Если мы теперь перейдем к влиянию формы правления на характер, то убедимся, что превосходство народной формы правления над всякой другой тут по возможности еще более решительно и неоспоримо.
Этот вопрос, в сущности, находится в связи с другим еще более важным, а именно, какой из двух обыкновенных типов характера должен преобладать в интересах общего блага – активный или пассивный; тот ли, который борется против зла, или тот, который его переносит; тот ли, который преклоняется пред условиями, или тот, который старается подчинить их себе?
Заурядные моралисты и общие симпатии человечества – на стороне пассивного типа. Энергическим характерам можно удивляться, но большинство предпочитает иметь дело с людьми тихими и покорными. Пассивность наших соседей увеличивает наше собственное чувство безопасности и потворствует нашему самовластию. Пассивные характеры, если только мы не нуждаемся в их содействии, представляются нам меньшим препятствием на нашем пути. Человек, довольствующийся малым, – не опасный соперник. С другой стороны, не подлежит сомнению то, что прогресс в человеческих делах всецело зависит от людей недовольных и, кроме того, что деятельный человек скорее может проявить терпение, чем пассивный – энергию.
При изучении трех видов духовного превосходства – умственного, практического и нравственного – относительно первых двух не может быть никакого сомнения, какому типу отдать предпочтение. Всякое умственное превосходство есть плод усиления. Дух предприимчивости, стремление к совершенствованию, к новизне во имя нашего собственного блага и блага ближнего, – все эти качества присущи теоретическому уму, а тем более практическому. Умственные способности, совместные с пассивным характером, слабы и неопределенны, как вообще у людей, склонных к развлечению или простому созерцанию. Успешное применение вывода на практике является доказательством трезвого и зрелого мышления, склонного открывать истины, вместо того, чтобы предаваться мечтам. Когда этой цели не существует и человек не старается придать своей мысли определенность, точность и ясность, то он создает, в лучшем случае, мистическую метафизику пифагорейцев, или Веды. По отношению к практическому прогрессу дело еще яснее. Характер, наиболее способствующий усовершенствованию человеческой жизни, – тот, который борется с естественными влияниями и стремлениями, но не тот, который им уступает. Качества, наиболее полезные для человека, все на стороне активного и энергичного характера; привычки же и деятельность, выгодные для отдельного члена общества, в то же время входят в состав тех сил, которые способствуют прогрессу всего общества.
Но по отношению к нравственному превосходству с первого взгляда кажется, что есть основание для сомнений. Я не обращаюсь к религиозному чувству, которое обыкновенно всегда расположено было в пользу пассивного характера, как более склонного к покорности. Христианство развивало это чувство не менее, чем другие религии; но преимущество христианства заключается в том, что оно легче может отрешиться от подобных заблуждений. Оставляя в стороне религиозные соображения, мы должны признать, что пассивный характер, подчиняющийся препятствиям вместо того, чтобы преодолевать их, не может быть очень полезным ни ближним, ни самому себе; но можно по крайней мере надеяться, что он окажется безвредным. Довольство своей участью всегда признавалось одной из добродетелей. Но совершенно ошибочно предполагать, что довольство неизбежно и естественно связано с пассивным характером, и если этого нет, то получаются вредные последствия. Когда человек жаждет новых благ, но не в состоянии добиться их собственными силами, то он склонен смотреть с ненавистью и злобой на тех, кто ими пользуется. Только человек, принимающийся за дело в полной уверенности, что ему удастся улучшить свое положение, может питать доброжелательные чувства к тем, которые стремятся к той же цели или успели уже ее достигнуть. Когда большинство так настроено, то это отражается и на чувствах тех, которые не достигают своей цели, и они приписывают свою неудачу недостатку энергии, случайности или собственной ошибке. Но люди, жаждущие того, чем обладают другие, не прилагающие, однако, к тому никаких усилий, постоянно жалуются, что судьба не делает для них того, чего они сами для себя не пытаются сделать, или же преисполнены зависти и недоброжелательства по отношению к тем, кто уже достиг своей цели.
Зависть, как черта национального характера, развивается тем сильнее, чем более принято приписывать жизненные удачи судьбе и чем менее на них смотрят, как на продукт личных усилий. Наиболее завистливые существа в мире – жители Востока. У восточных моралистов и в их сказаниях завистливый человек появляется на каждом шагу. В действительной жизни он составляет ужас всех тех, которые обладают чем-нибудь – будь это дворец, красивый ребенок или даже цветущее здоровье и хорошее расположение духа. Простому его взгляду приписывают пагубное действие, и вот откуда произошло выражение «сглазить». После восточных народов наиболее завистливыми и ленивыми являются некоторые народы Южной Европы. Испанцы относились с завистью ко всем своим великим людям, отправляя им жизнь и обыкновенно ставили преграды их успехам4. У французов, в сущности народа южного, покорность и терпение стали, несмотря на их природную живость, чертами их национального характера и наиболее понятными для них проявлениями мудрости и превосходства. И если французы менее завистливы, чем можно было бы ожидать, то это объясняется тем, что порок этот ослабляется многими хорошими качествами их характера, и в особенности той индивидуальной энергией, которая, хотя менее настойчива и менее постоянна, чем у англосаксов, всегда деятельных и рассчитывающих только на самих себя, обнаруживалась, однако, у французов почти везде, где они встречали содействие со стороны своих установлений.
Несомненно, в каждой стране найдутся люди довольные, которые не только не ищут, но и не желают того, чего у них нет: такие люди, конечно, не могут питать недоброжелательства к тем, кому выпал, повидимому, лучший жребий. Но по большей части кажущееся довольство в сущности тоже недовольство, в связи с ленью и потворствованием своим слабостям; тут человек не делает ничего для улучшения своей участи, находит удовольствие в том, чтобы понижать других до собственного уровня. И если мы ближе присмотримся даже к случаям невинного довольства, то заметим, что они вызывают наше сочувствие только тогда, когда человек относится равнодушно к своему материальному положению, но зато постоянно стремится к своему духовному усовершенствованию, или по крайней мере бескорыстно заботится о благе других. Самодовольный человек или самодовольная семья, у которой нет никакого желания сделать кого-либо счастливее, содействовать благу страны или своих соседей, или совершенствоваться самим в нравственном отношении, не возбуждают в нас ни удивления, ни сочувствия. Мы с полным основанием приписываем этот род самодовольства недостатку мужества и бесхарактерности.
Мы сочувствуем довольству, когда оно является способностью легко обходиться без того, чего достигнуть нельзя, правильной оценкой различных благ, добровольным отречением от менее важных, если они непримиримы с более существенными. Но эти качества тем более свойственны человеку, чем энергичнее он стремится к улучшению своей собственной участи или участи других людей. Человек, привыкший соразмерять свои силы с препятствиями, знает, какие из них непреодолимы и какие, хотя и могут быть устранены, не стоят усилий, требуемых для их устранения. Человек, который посвящает все свои помыслы и способности какому-нибудь полезному и практическому делу, менее всего склонен предаваться завистливым мечтам о благах вообще или ему лично недоступных. Итак, активный характер, рассчитывающий только на собственные силы, не только сам по себе лучший, но и наиболее способен заручиться тем, что есть действительно хорошего и желательного в противоположном типе.
Энергичный и смелый характер англичан и американцев может вызывать несочувствие разве только в том отношении, что эти народы часто растрачивают силы на второстепенные предметы. Но сам по себе он является залогом общего прогресса. Кто-то очень тонко заметил, что при неудаче француз говорит: «Надо вооружиться терпением», а англичанин: «Что за позор». Нация, которая считает для себя позором видеть, что дело идет плохо, и которая быстро приходит к заключению, что зло может и должно быть устранено, такая нация в конце концов сделает больше всего для общего прогресса. Если желания не возвышенны, если они не идут дальше материального комфорта и внешних благ, то непосредственным результатом энергии будет только расширение власти человека над материальными благами, но даже и это пролагает дорогу и подготовляет механические условия для более крупных социальных и интеллектуальных успехов, и пока не истощится энергия, некоторые люди будут ее применять, и с течением времени все чаще и чаще, к усовершенствованию не только внешних условий, но и внутренней природы человека. Пассивность, отсутствие стремлений и желаний составляют более роковое препятствие для прогресса, чем самое ложное направление энергии; и когда такие недостатки существуют в массе, энергичное меньшинство может воспользоваться этим обстоятельством для того, чтобы направить на совершенно ложный путь. Вот чем главным образом объясняется, что значительное большинство человечества все еще находится в диком и полудиком состоянии.
Совсем иначе проявляются способности там, где человек подчинен только законам природы и таким постановлениям общества, в создании которых он сам принимал участие и которые он может публично осуждать и даже стараться отменить, если их находит несправедливыми. Несомненно, этой свободой пользуются и при правлении отчасти народном даже те, которым не предоставлены полные права гражданства. Но человек гораздо больше склонен пользоваться собственными силами и полагаться на самого себя, когда он поставлен в одинаковое положение с другими, когда ему не приходится сознавать, что его успех зависит от впечатления, какое он может произвести на мнения и настроения собрания, в котором он не принимает участия. Для отдельного человека и еще больше для целого класса очень тягостно сознавать, что они не пользуются благами конституции и что им приходится взывать о помощи к вершителям своей судьбы, не имея возможности самим принимать участие в их совещаниях. Благотворное действие свободы на характер достигает наивысшей своей степени только тогда, когда человек пользуется или рассчитывает в будущем пользоваться всею полнотой преимуществ, какая доступна его соотечественникам.
Но еще более важное значение имеет та практическая дисциплина, какой подвергается характер граждан, когда они, каждый в свою очередь, по временам призываются исправлять какую-нибудь общественную должность. Слишком редко обращают внимание на то, как мало обыденная жизнь поощряет людей проникнуться более широкими взглядами или чувствами. Их занятия рутинны; они руководствуются тут вовсе не любовью к делу, а эгоизмом в самой элементарной его форме, удовлетворением повседневных потребностей. Ни дело, которое они делают, ни способ, каким они его делают, не наводят их на мысли и чувства, которые заставили бы их выйти из чисто индивидуальной сферы. Если поучительные книги находятся в их распоряжении, то ничто не побуждает читать их, и в большинстве случаев человек не имеет никакого общения с людьми, стоящими в умственном отношении выше его. Давая ему возможность делать что-нибудь для общества, мы в некоторой степени восполняем все эти пробелы. Если условия допускают, чтобы вверенные ему общественные обязанности были значительны, то они в конце концов перевоспитают его. Несмотря на недостатки социальной системы и нравственных идей древних народов, участие в судопроизводстве и народных собраниях подняло умственное развитие среднего афинского гражданина до такого уровня, какой не встречается ни у одного древнего или современного народа. Доказательства этому мы находим на каждой странице труда великого английского историка Греции; но остановимся хотя бы на том, какое важное значение придавали отделке своих речей великие ораторы, желавшие действовать на умы и волю граждан. Однородное влияние, хотя и в меньшей степени, имеет в Англии участие мелкой буржуазии в суде присяжных и в управлении приходом. Правда, оно не так широко, постоянно и не настолько расширяет умственный кругозор англичан, чтобы тут возможно было сравнение с влиянием, какое оказывали греческие демократические учреждения на афинян; но тем не менее оно коренным образом изменяет их понятия и способности и ставит гораздо выше тех, кто в течение всей своей жизни только держал перо в руке или продавал товар за прилавком.
Еще более благотворно нравственное влияние, оказываемое участием в общественных делах, как бы слабо оно ни было. Человек призван взвешивать не только свои собственные интересы, руководствоваться, в случае столкновения интересов, не только личным пристрастием, применять на каждом шагу принципы и правила, в основании которых лежит одно только общее благо. Кроме того, он обыкновенно встречает рядом с собою в общем деле людей, более освоившихся с теми идеями и действиями, изучение которых может расширить его кругозор и усилить его стремление к общественному благу. Он привыкает чувствовать себя составной частью общества и отождествляет общественный интерес с личным. Там, где не существует такой школы, люди с трудом понимают, что частное лицо, не занимающее выдающегося общественного положения, должно нести по отношению к обществу еще другие обязанности, кроме повиновения закону и правительству; все помыслы и чувства сосредоточены на личности или семье; у людей нет сознания общих интересов, которые можно было бы преследовать совместно с другими. Так как сосед, не будучи ни союзником, ни товарищем, не участвует с нами в одном общем деле, то он представляется нам только соперником или мы превращаем его в свою жертву. Таким образом, страдает даже индивидуальная нравственность, в то время как общественной нравственности вовсе не существует. Если бы это было общим и единственно возможным положением вещей, то стремления законодателей и моралистов могли бы быть направлены только к тому, чтобы сделать из большинства людей стадо баранов, невинно пасущихся бок о бок.
Из всех этих соображений видно, что единственная форма правления, вполне удовлетворяющая всем требованиям общественности, та, в которой принимает участие весь народ; что исполнение даже самой ничтожной общественной функции полезно; что участие должно быть повсюду настолько велико, насколько это допускает общий уровень культуры, достигнутый данным обществом, и что, наконец, ничто не может быть так желательно, как допущение всех к участию в управлении страною. Но так как в обществе, если оно превышает своими размерами маленький город, все члены могут лично принять участие только в самой ничтожной части общественных дел, то идеальным типом совершенной формы правления может быть только представительный.
Глава IV. При каких общественных условиях представительное правление неприменимо?
Мы теоретически признали представительное правление самым совершенным, так что оно наиболее пригодно для народа, который достиг высшей ступени общей культуры. Чем менее развит народ, тем менее, вообще говоря, пригодна для него эта форма правления. Однако это не безусловно верно, ибо подготовленность народа к представительному правлению не столько зависит от места, занимаемого им среди других народов, сколько от степени, в какой он удовлетворяет известным специальным требованиям. Но эти требования так тесно связаны с общей культурой, что несоответствие между ними является скорее исключением, чем правилом. Посмотрим теперь, при каких условиях представительное правление вовсе не может быть применимо, вследствие ли своей собственной непригодности, или вследствие большей пригодности другого режима.
Прежде всего представительное правление, как всякое другое правление, неприменимо там, где оно не может быть устойчиво, т. е. там, где оно не удовлетворяет трем основным условиям, перечисленным в первой главе. Условия эти следующие: 1) народ должен быть расположен принять его; 2) народ должен иметь желание и способность выполнить то, что необходимо для его сохранения; 3) народ должен иметь желание и способность исполнять обязанности и функции, возлагаемые на него этой формой правления.
Готовность народа принять представительное правление становится практическим вопросом только тогда, когда просвещенный правитель или одна или несколько других наций, подчинившие себе страну, расположены предложить ему этот дар. Для единичных преобразователей вопрос этот не имеет почти никакого значения: так как против этой реформы не может быть представлено другого возражения, как несочувствие общественного мнения, то они могут тотчас же с полным основанием на это ответить, что склонить его на свою сторону составляет их главную задачу. Когда общественное мнение действительно враждебно реформе, то эта враждебность обыкновенно скорее направлена против факта перемены, чем против самого представительного правления. Впрочем, встречались и противоположные примеры. Иногда проявлялось, вследствие религиозных соображений, нежелание ограничить власть известной династии. Вообще же доктрина пассивного повиновения означает только подчинение существующей власти, какого рода она ни была бы. Случается, что когда делаются попытки ввести представительное правление, то препятствием служит скорее равнодушие к этой форме правления и неспособность поднять ее действия и требование, чем прямое сопротивление. Однако такого рода препятствия часто бывают столь же гибельны и так же трудно устранимы, как и прямое нерасположение; ибо в большинстве случаев легче дать иное направление активному чувству, чем создать его там, где господствует пассивность.
Когда народ не имеет достаточного уважения и достаточной привязанности к представительному правлению, то нет шансов сохранить его в ближайшем будущем. В каждой стране исполнительная власть составляет ту отрасль правления, которая непосредственно заведует делами и находится в постоянных сношениях с публикой. На нее главным образом возлагаются надежды и ее опасаются частные лица; поэтому в глазах публики видится в ней источник благодеяний, бедствий и главное условие обаяния правительства. Поэтому, если власти, которых обязанность заключается в том, чтобы сдерживать и умерять исполнительную власть, не находят поддержки в сильном общественном мнении и народных чувствах, то она всегда найдет средство устранить их или принудить к повиновению, в уверенности, что она встретит поддержку в этом деле. Устойчивость представительных учреждений зависит от готовности народа бороться за них в случае, если им будет угрожать опасность. Если ими мало дорожат, то они редко могут упрочиться, а если это и случается, то можно быть уверенным, что они будут ниспровергнуты, как только глава правительства или вождь партии, который может собрать достаточно сил для совершения государственного переворота, захочет прибегнуть к маленькому риску, чтобы восстановить неограниченную власть.
Эти соображения относятся к двум первым причинам неудачи представительного правления. Третья причина встречается тогда, когда у народа нет воли или способности сыграть ту роль, которая ему принадлежит в представительном правлении. Если в стране нет достаточно элементов, чтобы создать общественное мнение, интересующееся государственными делами, то избиратели будут пользоваться правом голоса только для того, чтобы служить личным или местным интересам или, наконец, интересам своих сторонников или лиц, от которых они зависят. Ничтожная группа людей, которая при подобном состоянии общественного мнения получает преобладающее влияние в представительном собрании, в большинстве случаев пользуется им исключительно как орудием для обеспечения своих материальных интересов. Если исполнительная власть слаба, то в стране начинается раздор из-за выгодных мест; если она сильна, то она становится деспотичной, вознаграждая народных представителей или тех, кто может наделать ей хлопот, участием в добыче. Единственный результат народного представительства в этом случае будет тот, что управление страною обогатится еще одним собранием, и что ни одно злоупотребление, в котором заинтересована часть народных представителей, не будет устранено.
Однако когда зло не идет дальше, то с ним можно еще примириться, чтобы воспользоваться гласностью и свободой прений, – этими естественными, хотя и не неизбежными принадлежностями всякого, даже номинального, народного представительства. Например, едва ли можно сомневаться, что, хотя в современной Греции карьеристы, из которых состоит большинство представительного собрания, мало или вовсе не способствуют непосредственно хорошему правлению и даже не обуздывают произвола исполнительной власти, тем не менее они охраняют идею народных прав и сильно содействуют действительной свободе печати, существующей в этой стране. Однако это благодеяние всецело зависит от наследственной королевской власти, действующей наряду с народным правительством. Если бы вместо того, чтобы оспаривать друг у друга влияние на главу государства, эти эгоистические и грязные партии боролись из-за высшей должности, то они, наверное, как в Испанской Америке, навлекли бы на страну хроническую революцию и гражданские войны. Разные политические авантюристы поочередно пользовались бы незаконной деспотической властью, прибегая к противозаконному насилию, причем представительство привело бы лишь к тому, что помешало бы деспотизму упрочиться, а вместе с тем не смягчило бы его дурных сторон и не содействовало бы проявлению немногих его хороших сторон. Во всех указанных случаях представительное правление не может быть устойчиво. Но бывают другие случаи, когда оно и могло бы существовать, но когда другая форма правления предпочтительнее. Это главным образом случается в тех случаях, когда народ, чтобы двинуть дело цивилизации, должен усвоить себе известный опыт или приобрести известную привычку, а представительное правление служит к тому препятствием.
Наиболее очевидный из этих случаев – указанный нами выше, а именно, когда народу предстоит еще усвоить первый урок гражданственности и повиновения. Племя, которое, благодаря постоянной борьбе с природой и с соседями, обладает энергией и мужеством, но которое еще не привыкло повиноваться общему вождю, едва ли приобретет эту привычку при коллективном правлении, избранном из его собственной среды.
Избранное им самим представительное собрание будет отражать только его бурную строптивость. Оно будет отказывать в своей санкции всем мероприятиям, направленным против ограничения его дикого чувства независимости. Только требования войны и необходимая для военного командования деспотическая власть могут обыкновенно заставить подобные племена подчиниться элементарным условиям цивилизованного общественного строя. Только военный вождь может заставить их себе подчиняться, да разве еще случайно какой-нибудь пророк, получающий внушения свыше, или колдун, обладающий чудодейственной силой. Подобные люди могут пользоваться временным влиянием; но так как это влияние чисто личное, то оно редко производит изменение в привычках народа, если только пророк не будет в то же время военным вождем, как Магомет, и не выступит вооруженным апостолом новой религии, или если только военные вожди не пожелают воспользоваться его влиянием и сделать его столпом своего правления.
Но и противоположный недостаток, именно крайняя пассивность и склонность подчиниться тирании, делает народ также неспособным к представительному правительству. Если народ столь бессильный, вследствие своего характера и условий, в которые он поставлен, мог получить представительные учреждения, он неизбежно выберет своими представителями тиранов, и тяготеющее над ним иго не только не облегчится, но сделается еще более тяжелым. Напротив, многие народы постепенно достигли свободы при помощи центральной власти, которая первоначально по своему положению была соперницей местных деспотов, а в конце концов стала властвовать над ними. История Франции, начиная с Гуго Капета до Ришелье и Людовика XIV, представляет беспрерывный ряд таких примеров. Даже в то время, когда король по своему могуществу едва мог уравняться со многими из своих вассалов, он, по мнению самих французских историков, имел громадное преимущество, потому что был один. К нему обращались взоры всех угнетенных; он был надеждою и упованием всего королевства, в то время как местный владетель пользовался могуществом только в пределах более или менее ограниченного района. Со всех концов королевства являлись к королю искать покровительства и защиты против того или другого притеснителя. Влияние его росло очень медленно, но постоянно, так как королевская власть умела пользоваться случайностями, представлявшимися только ей одной. Поэтому ее влияние было устойчиво; и по мере того, как она упрочивалась, в притесненной части общества ослабевала привычка смиренно переносить тяготевшее над ней иго. В интересах короля было поощрять всякого рода попытки крепостных освободиться из-под власти своих господ и поставить себя в непосредственную зависимость от королевской власти. Под ее непосредственным покровительством образовывались многочисленные общины, которые не признавали другого властителя над собой, кроме короля.
Повиновение отдаленному монарху представляет уже само по себе свободу в сравнении с господством владельца соседнего замка, и король долгое время был вынужден пользоваться своей властью над классами, которым он помогал добиться освобождения, скорее как союзник, чем как господин. Таким образом центральная власть, деспотическая в принципе, хотя обыкновенно очень ограниченная на деле, служила главным орудием для достижения народом той ступени цивилизации, к которой он бы навряд приблизился при настоящем представительном правлении. В Европе есть страна, где этот процесс еще не кончен и где он не может быть завершен иным способом. Только самодержавная власть или всеобщая резня могла вызвать освобождение крестьян в России.
В те же исторические эпохи наблюдается еще другая заслуга неограниченной власти, заключающаяся в том, что она преодолела некоторые препятствия развитию культуры, которая представительное правление, вероятно, только бы усилило. Однако из наиболее сильных помех для прогресса, даже при довольно высоком уровне развития, является стремление отстаивать чисто местные интересы. Некоторые народы, во многих отношениях способные пользоваться свободой и подготовленные к ее восприятию, могут не иметь необходимых качеств для того, чтобы образовать даже маленькое государство. Не только зависть и антипатия могут вызывать раздоры и препятствовать добровольному слиянию, но и отсутствие надлежащих чувств и привычек превращает это слияние, если оно осуществилось, в чисто номинальное. Так, например, граждане древних общин или жители азиатской деревни могут иметь большой опыт в заведовании сельскими или городскими делами и даже осуществлять иногда сносное народное правление в этом ограниченном виде, но вместе с тем они могут чувствовать только слабую симпатию к жителям других общин и деревень, не иметь ни привычки, ни способности заведовать делами многих объединенных центров этого рода. Я не знаю примера в истории, когда бы известное число этих политических частиц или атомов слились в одно целое и начали бы себя чувствовать одним народом, подчинившись предварительно общей центральной власти5. Только привыкнув уважать эту власть, входить в ее планы, содействовать ее целям, такой народ начинает понимать широкие интересы, присущие стране значительных размеров. Напротив, подобные интересы составляют главный предмет забот центрального правителя; и только благодаря более или менее тесным сношениям, которые оно устанавливает с отдельными местностями, эти интересы становятся доступными всем.
Наиболее благоприятным для этой цели было бы такое стечение обстоятельств, при которых возникли бы представительные учреждения без представительного правления: одно или несколько представительных собраний, составленных из местных элементов, обратившихся в помощников или орудия центральной власти, но редко пытающиеся противоречить ей или контролировать ее.
Когда народ участвует таким образом в совещаниях, но не разделяет верховной власти, то политическое воспитание, даваемое центральной властью, воспринимается полнее, чем это могло бы совершиться при других условиях, наиболее влиятельными местными деятелями и народом вообще. В то же время этим устанавливается традиция правления, основанного на общем согласии, или по крайней мере традиция не санкционирует не основанное на нем правление. Последнее, будучи освящено обычаем, весьма часто приводило благие начинания к крушению и являлось одним из роковых факторов, останавливавших в большинстве стран прогресс на первых его ступенях, потому что работа одного какого-нибудь периода исполнялась так, что мешала необходимой работе последующий поколений. Тем временем мы можем принять за политическую истину следующее положение: неограниченной монархии скорее, чем представительному правлению, удается слить незначительные политические единицы в один народ, скрепленный чувством солидарности, достаточно сильный, чтобы противодействовать завоеваниям и нашествиям, и обладающий настолько разнообразными и значительными интересами, чтобы соответственно расширить общественный политический кругозор народа.
Ввиду этих различных причин королевская власть, не стесняемая контролем (хотя, может быть, усиленная поддержкой) представительных учреждений, является наиболее подходящей формой правления в ранней стадии развития какого-нибудь общества, не исключая и городских общин наподобие тех, какие существовали в древней Греции. Там королевская власть, находившаяся под действительным, хотя и не явным и не узаконенным контролем общественного мнения, должна была исторически предшествовать в течение неизвестного и, вероятно, продолжительного периода всяким свободным учреждениям и, наконец, уступить место олигархиям нескольких фамилий, продержавшихся, в свою очередь, в течение значительного периода времени.
Можно указать на сотни других слабостей и недостатков, которые делают народ неспособным воспользоваться соответственно представительным правлением; но нельзя сказать, чтобы правление одного или немногих лиц неизбежно имело тенденцию устранить или ослабить зло. Сильные предрассудки, упорная привязанность к старым обычаям, национальные недостатки или невежество и отсутствие умственной культуры, если они преобладают в народе, будут обыкновенно отражаться на деятельности его представительных собраний. Если бы исполнительная власть и непосредственное ведение государственных дел оказались в руках людей, сравнительно свободных от этих недостатков, то эти люди могли бы делать гораздо больше добра, чем тогда, когда они обязаны считаться с подобными представительными собраниями. Но роль правителя сама по себе не служит в этом случае, как во многих других, нами рассмотренных, ручательством, что эти деятели проникнутся благотворными интересами и стремлениями. Правитель и их советники редко будут стоять значительно выше недостатков и степени культуры народа, за исключением того случая, когда они – иностранцы, принадлежащие к более цивилизованному народу или передовому обществу. Тогда, несомненно, правители могут в отношении цивилизации стоять значительно выше тех, кем они правят, и подчинение иностранному правительству этого вида, несмотря на неизбежно связанное с ним зло, часто приносит большую пользу народу, так как заставляет его проходить быстро многие фазисы прогресса и устраняет многие препятствия, которые могли бы долго продержаться, если бы народ был предоставлен своей собственной участи и своим природным влечениям.
В стране, управляемой иностранцем, подобные благодетельные последствия может дать только правление гениального монарха, какие встречаются редко. В истории мы видим очень немного таких правителей, которые, к счастью для человечества, царствовали достаточно долго, чтобы упрочить некоторые из своих реформ и оставить их под охраной поколения, созревшего под их влиянием. Карл Великий представляет один из таких примеров, Петр Великий – второй. Подобные примеры, однако, настолько редки, что они могут быть скорее отнесены к счастливым случайностям, так часто решавшим в критический момент вопрос – сделают ли некоторые из передовых народов в своем развитии внезапный скачок или возвратятся в состояние варварства. Такова была роль Фемистокла в эпоху нашествия персов, или Вильгельмов I и III Оранских. Было бы нелепо вводить учреждения единственно в расчете на подобные случайности, тем более, что такие гениальные личности, занимая выдающееся положение, не нуждаются в деспотической власти, чтобы оказывать большое влияние, как это видно из последних трех примеров.
Особенного внимания с точки зрения учреждений заслуживает нередко встречающийся случай, когда немногочисленная, но передовая часть населения, благодаря ли принадлежности к другой, более культурной, расе, или каким-либо другим обстоятельствам, заметно отличается по своему развитию и характеру от остальной его части.
При таких условиях правление в руках представителей народной массы легко утратит многие преимущества, вытекающие из культурности высших классов. Между тем правление в руках представителей этих классов может привести к большому уничтожению народной массы и лишить ее всякой надежды на более достойное существование, если только она сама не решится отделаться от одного из наиболее ценных факторов прогресса. Такой народ лучше всего устроится, если установит у себя неограниченную законом или по крайней мере фактически самостоятельную власть в лице главного правителя высшего класса. Он один в силу своего положения заинтересован в улучшении участи народной массы, к которой он не имеет основания относиться недоверчиво, видя в ней противовес против чрезмерного могущества общественного класса, из которого он вышел. И если счастливые обстоятельства поставили наряду с ним подчиненное ему собрание представителей высшего сословия, которое своими возражениями и запросами, а при случае и взрывами энергии, поддерживает дух коллективного сопротивления и которое с течением времени может сделаться истинно национальным представительством (в чем, в сущности, и состоит история английского парламента), то нация имеет все шансы на нормальное развитие, на какое только может рассчитывать общество при таких условиях и при таком составе.
Одно из стремлений, хотя и не лишающее народ способности к представительному правлению, но серьезно мешающее ему воспользоваться всеми его преимуществами, заслуживает особенного внимания. Существуют два рода склонностей, по существу совершенно различных, но имеющих между собой нечто общее и вследствие этого часто совпадающих в направлении, которое они дают усилиям отдельных лиц и народов. Одна из них – желание властвовать, другая – нежелание подчиняться чьей-либо власти. Различная сила, с какой эти две склонности проявляются у разных народов, составляет один из важнейших факторов в их истории. Существуют нации, у которых страсть повелевать другими настолько преобладает над стремлением сохранить сильную независимость, что они даже ради призрачной власти готовы всецело пожертвовать своей свободой. Каждый член такого народа, подобно простому солдату в армии, охотно отрекается от своей личной свободы в пользу своего начальника, лишь бы армия торжествовала и ему можно было гордиться тем, что и он – один из победителей, хотя бы его участие во власти, проявляемой над побежденным, было совершенно призрачно. Правительство, строго ограниченное в своих полномочиях власти, воздерживающееся от вмешательства и предоставляющее делам идти своим порядком, не присваивая себе роли опекуна или руководителя, не по вкусу такому народу. В его глазах представители власти могут делать все, что угодно, лишь бы самая власть была открыта для общего соискательства. Средний человек в таком народе предпочитает иметь лучше надежду, хотя бы отдаленную и невероятную, что он достигнет некоторой власти над своими согражданами, чем пользоваться уверенностью, что власть не будет проявлять без надобности своего вмешательства по отношению к нему и его ближним.
Эта черта характеризует народ, состоящий из карьеристов. Направление политики определяется у него главным образом погоней за местами; все заботятся только о равенстве, но не о свободе; борьба политических партий сводится к тому, чтобы решить, будет ли власть во все вмешиваться, принадлежать тому или другому классу, или даже, может быть, просто той или другой группе политических деятелей; о демократии имеют лишь то представление, что она открывает доступ к государственным должностям всем, а не одному только ограниченному числу лиц; чем учреждения демократичнее, тем больше создается мест и тем чрезмернее излишек власти, проявляемой всеми над каждым и исполнительной властью над всеми.
Было бы несправедливо и невеликодушно признавать эту картину верным изображением французского народа. Но и в той мере, в какой эта черта характера проявляется в нем, она послужила причиной тому, что представительное правление высших классов не могло удержаться вследствие их крайней испорченности, а попытка установить представительство всего мужского населения страны на первых своих шагах окончилась тем, что один человек заручился правом ссылать своих сограждан без суда в Кайенну.
Если английский народ более всякого другого способен к представительному правлению, то это объясняется тем, что все англичане в большинстве случаев принадлежат к совершенно противоположному типу. Они энергично восстают против всякой попытки усиления власти, не освященной укоренившимся обычаем или их собственным правосознанием; но они, обыкновенно, очень мало заботятся о приобретении власти над другими. Не имея никакой склонности стать во главе правления, потому что слишком хорошо знакомы с теми личными мотивами, которые заставляют других добиваться власти, они предоставляют ее тем, кому она досталась без происков, как естественный результат их общественного положения. Если бы другие народы это поняли, они объяснили бы себе некоторые кажущиеся противоречия в политических чувствах англичан: их непоколебимую готовность предоставить управление высшим классам и вместе с тем их непокорность по отношению к тем же классам, когда те превышают свою законную власть, или же решительность, с какой они напоминают своим правителям, что английский народ никогда не допустит, чтобы им управляли не так, как он этого желает. Вот почему погоня за местами составляет род честолюбия, наиболее чуждый англичанам. Если исключить некоторые фамилии, которые обыкновенно занимают государственные должности, то мы увидим, что англичане стремятся в жизни к другому, т. е. добиваются успеха только в своих делах или в своей профессии. Они чувствуют сильнейшую антипатию к людям и партиям, посвящающим себя только борьбе из-за мест, и ничто не внушает им такого отвращения, как увеличение числа государственных должностей, к чему так сильно стремятся пристрастные к бюрократическим порядкам народы европейского материка, которые предпочитают платить высокие налоги, чем уменьшить шансы заручиться местечком для себя или своих родственников. Когда они требуют сбережений, то это значит, что они добиваются не сокращения числа должностей, а окладов, присвоенных тем должностям, которые слишком значительны для того, чтобы обыкновенный гражданин мог рассчитывать на них.
Bepul matn qismi tugad.