Kitobni o'qish: «Причины детских неудач. Почему умные дети не справляются с учебой и как им можно помочь»
John Holt
How Children Fail
(Classics in Child Development)
* * *
Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.
Copyright © 1964, 1982 by John Holt
This edition published by arrangement with Da Capo Lifelong, an imprint of Perseus Books LLC, a subsidiary of Hachette Book Group, Inc. USA via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)
© Яворовский В.Г., перевод на русский язык, 2024
© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024
* * *
Если бы мы учили детей говорить, они бы никогда не научились.
Уильям Халл
Думайте о вещах, а не о словах.
О. У. Холмс мл.
Предисловие к переработанному изданию
После выхода этой книги люди часто спрашивали меня: «Когда вы собираетесь написать об ошибках учителей?» Мой ответ был таким: «Но эта книга именно об этом».
И если данное произведение об учителе, который часто совершал ошибки, то оно также об учителе, который не смирился с ними. Моей работой и выбранной мною задачей было помогать детям учиться чему-то, и, если они не усваивали то, чему я их учил, моей работой и задачей было пробовать другие способы обучения, пока я не найду те, которые будут эффективны.
Вот уже много лет я призываю и умоляю учителей и студентов-педагогов относиться к своей работе именно так. Большинство в ответ говорят: «Почему вы обвиняете нас во всем, что идет не так в школах? Почему вы пытаетесь заставить нас чувствовать вину за все это?»
Но это неверная трактовка моей цели. Я не винил себя и не испытывал чувства вины только потому, что мои ученики так часто не усваивали материал, из-за того, что я не делал, что намеревался делать, и не мог понять, как это сделать. Но я действительно считал себя ответственным за происходящее.
«Обвинение» и «вина» – это слова для плаксивых. Давайте уберем их из нашего разговора об образовании. Давайте вместо этого использовать слово «ответственность». Давайте сделаем так, чтобы школы и учителя начали считать себя ответственными за результаты того, что они делают.
Я считал себя ответственным за это. Если мои ученики не усваивали то, чему я учил, моей задачей было выяснить причину этого. Как я уже сказал, эта книга как раз стала описанием моих не очень успешных попыток в этой сфере. Теперь, спустя двадцать лет после написания основной части данной работы, я думаю, что знаю о причинах гораздо больше. Поэтому я подготовил переработанную версию книги.
Я решил оставить первоначальную версию в точности такой, какой она была, и там, где у меня возникали сомнения по поводу того, что я тогда написал, вставил комментарии. Кому-то может показаться, что мне потребовалось слишком много времени, чтобы усвоить то, что я узнал, и что я допустил много глупых ошибок и упустил множество очевидных вещей. Я не чувствую за собой никакой вины по этому поводу. Я изо всех сил старался открыть для себя что-то трудное и важное и подозреваю, что не было пути к этому более быстрого или короткого, чем тот, который выбрал я. В этой книге вы можете увидеть, с чего я начинал, некоторые мои перипетии и повороты и то, к чему я пришел.
Сейчас много говорят о повышении стандартов, о необходимости «убедиться» в том, что дети знают то, что им «положено знать», прежде чем допустить их в следующий класс. К чему это приведет на практике? В основном к гораздо большему количеству подтасовок, о которых я рассказываю в этой книге, то есть к интенсивному обучению детей непосредственно перед тестами, чтобы казалось, что они знают то, о чем на самом деле не имеют никакого представления. Также из-за крайне избирательного соблюдения этих правил мы можем ожидать, что на второй год будут оставлять гораздо больше бедных и небелых детей, чем богатых белых. Наконец, мы еще раз выясним то, что к настоящему времени нам следовало бы усвоить: большинство детей, повторяющих обучение в том же классе, во второй раз справляются ничуть не лучше, чем в первый, если даже не хуже. С какой стати им улучшать свой результат? Если определенный вид обучения не привел к получению знаний в первый раз, почему он вдруг приведет к этому во второй? Во многих случаях дети, которым теперь стыдно и неловко, а также скучно, сбиты с толку и будут вести себя еще хуже, чем раньше, и, вероятно, также нарушать порядок в классе.
Другими словами, эта тенденция вряд ли продлится долго или принесет много положительных результатов.
Недавно на собрании Ассоциации авторов образовательных книг в Нью-Йорке я слышал, как доктор Рональд Эдмондс из Гарвардской высшей школы образования рассказывал о некоторых важных исследованиях, которые он провел по просьбе государственных школ Нью-Йорка. Он и его коллеги попытались выяснить, что делает некоторые школы «эффективными», под чем они подразумевали учреждения, в которых процент детей из бедных семей, усваивающих удовлетворительный объем материала, достаточный для перехода в следующий класс, такой же, как и среди детей из обеспеченных семей.
Первое, что стоит отметить, – это то, что во всей северо-восточной части Соединенных Штатов ученые смогли найти только пятьдесят пять школ, которые соответствовали этому очень скромному определению «эффективных».
Затем исследователи изучили эти школы, чтобы выяснить, какие качества у них были общими. Из пяти выделенных ими факторов два показались мне решающими: (1) если ученики не учились, школы не обвиняли ни их самих, ни их семьи, происхождение, окружение, нервную систему или что-то еще, таким образом, школа не снимала с себя ответственность за результаты работы или их отсутствие; (2) когда что-то, что учителя делали в классе, не срабатывало, они прекращали это делать и пытались заняться чем-то другим, таким образом, они отвергали неудачные методы, а не детей.
Если бы мы смогли убедить больше учителей и директоров школ мыслить подобным образом, мы бы вскоре увидели улучшения. Но, по-видимому, мало шансов на то, что это произойдет в ближайшем будущем. Все тенденции указывают в другую сторону. Чем хуже результаты, тем чаще школы заявляют, что они поступают правильно и это не их вина.
Последнее замечание. Разрушение интеллекта детей, которое я здесь описываю, происходило уже более двадцати лет назад.
Предисловие
Большинство детей в школе терпят неудачу.
У многих это проявляется явно. Почти 40 процентов тех, кто поступает в старшую школу, бросают ее, не закончив. Для колледжа этот показатель составляет около 30 процентов1.
Другие дети терпят неудачу в скрытой форме. Они заканчивают учебу только потому, что мы согласились переводить их в каждый следующий класс и затем выпустить из школы, независимо от того, знают они что-нибудь или нет. Таких гораздо больше, чем мы думаем. Если мы «повысим наши стандарты», как того хотели бы некоторые, мы очень скоро узнаем, сколько подобных детей всего. Наши школы будут переполнены учащимися, которые не смогут сдать экзамены, чтобы перейти в следующий класс.
Но есть более важный аспект, в котором почти все дети терпят поражение: за исключением горстки учеников, большинству удается развить лишь крошечную часть огромной способности к обучению, пониманию и творчеству, с которой они родились и которой они в полной мере пользовались в течение первых двух-трех лет своей жизни.
Почему так происходит?
Потому что боятся, скучают и сбиты с толку.
Больше всего на свете такие дети боятся провалиться, разочаровать множество встревоженных взрослых или вызвать их неудовольствие, так как безграничные надежды и ожидания в отношении них нависают над детскими головами подобно туче.
Им скучно, потому что то, что им дают и велят делать в школе, настолько тривиально, настолько уныло и предъявляет невероятно ограниченные требования к широкому спектру их интеллекта, способностей и талантов.
Эти дети сбиты с толку, потому что большая часть потока слов, который обрушивается на них в школе, имеет мало смысла или вообще бессмыслена. Это часто категорически противоречит другим вещам, которые им говорили, и вряд ли когда-либо имеет какое-либо отношение к тому, что они действительно знают, – к грубой модели реальности, которую они носят в своем сознании.
Как происходит этот массовый сбой? Что на самом деле происходит в классе? Что делают дети, которые терпят неудачу? Что происходит у них в головах? Почему они не используют больше своих возможностей?
Эта книга – приблизительный и неполный отчет о поисках ответов на данные вопросы. Все началось с серии заметок, которые я писал по вечерам для моего коллеги и друга Билла Халлу, за чьим пятым классом я наблюдал, преподавая в нем. Позже эти заметки были разосланы другим заинтересованным учителям и родителям. Небольшая их часть и составляет эту книгу. Материалы были лишь немного поправлены, отредактированы и разделены по четырем основным направлениям: «Стратегия»; «Страх и неудачи»; «Настоящее обучение»; «Что не так со школами». В части «Стратегия» рассказывается о том, как дети пытаются соответствовать требованиям, которые взрослые предъявляют к ним в школе, или уклоняться от них. Часть «Страх и неудачи» посвящена взаимному влиянию страха и неудачи на детей и воздействию этого на стратегию и обучение. Часть «Настоящее обучение» рассказывает о разнице между тем, что дети как будто знают или от них ожидают, что они будут знать, и тем, что они знают на самом деле. Часть «Что не так со школами» анализирует способы, с помощью которых образовательные учреждения поощряют плохие стратегии, сеют страхи у детей, давая знания, которые часто являются фрагментарными, искаженными, недолговечными и, как правило, не отвечающими реальным потребностям учащихся.
Эти четыре темы не изолированы: они накладываются друг на друга и сливаются друг с другом. Это лишь разные способы смотреть на мышление и поведение детей и размышлять о них.
Необходимо пояснить, что эта книга не о чрезвычайно плохих школах или отсталых детях. Школы, в которых происходили описанные здесь события, являются частными учреждениями с самыми высокими стандартами и репутацией. За очень немногими исключениями дети, чья работа здесь описана, имеют интеллект значительно выше среднего и, судя по всему, успешны и находятся на пути к поступлению в «хорошие» университеты. Друзья и коллеги, которые понимают, что я пытаюсь сказать о вредном влиянии современного школьного образования на характер и интеллект детей, и которые посетили гораздо больше школ, чем я, говорят мне, что учреждения, которые я не видел, ничуть не лучше тех, что представлены у меня, а очень часто бывают и похуже.
Стратегия
13 февраля 1958 года
Не могу выбросить Нелл из головы. Когда она сегодня говорила со мной о дробях, казалось, что ее ум отказывался понимать. Разве это не необычно? Десятилетние дети сопротивляются пониманию, не прилагают никаких усилий, чтобы понять; но редко бывает, что они схватывают идею, а затем отбрасывают ее. Ведь так? Но, похоже, именно этим Нелл и занималась. Несколько раз она пыталась следить за моими словами и действительно выполняла ряд шагов. Затем, как только казалось, что до нее вот-вот дойдет смысл, она качала головой и говорила: «Я этого не понимаю». Может ли ребенок быть кровно заинтересован в неудаче? В чем тут может быть дело? Марта, играющая в игру с числами, часто поступает точно так же. Она не понимает, не хочет понимать, не слушает, когда ей объясняют, а потом говорит: «У меня все перепуталось».
Возможно, здесь есть связь со стратегиями делатель-мыслитель. Мы использовали слово «делатель» для описания ученика, который заинтересован только в получении правильных ответов и который более или менее некритично использовал правила и формулы для их получения; мы назвали «мыслителем» ученика, который пытается задуматься о смысле того, над чем он работает. Ребенок, который стремится к получению правильного ответа, промахивается. Часто снова и снова терпит поражение и впадает в отчаяние, потому что он не знает, что еще делать. Мыслящий более охотно включается в работу.
Удивительно слышать, как многие дети говорят: «Я тупой». Я думал, что такого рода вещи приходят позже, в подростковом возрасте. Очевидно, нет.
Моя группа сегодня довольно хорошо выступила в игре с числами. (В определенные периоды две трети класса уходили на занятия по искусству, а остальные оставались со мной на «комнатный урок» – специальное занятие, изобретенное Биллом Халлом. Мы собирались в маленькой комнате по соседству с классом и играли в различные интеллектуальные игры, разгадывали головоломки и проводили дискуссии, настолько мало похожие на обычную классную работу, насколько это было возможно. Например, мы играли в игру, похожую на «Двадцать вопросов», в которой учитель придумывает число, а ученики пытаются найти его, задавая вопросы, на которые педагог может ответить «да» или «нет».) Лора задавала меньше всего уточняющих вопросов, пытаясь просто угадать число. Случалось, что ее очередь наступала, когда выбор чисел сужался до трех или четырех, и ее предположение было верным. Это заставило ее почувствовать, что она была лучшим угадывателем чисел в этот день. В одной игре Лора впервые назвала правильное число, когда на выбор оставалось еще двенадцать, – очевидно, неудачная позиция. Как только она это сделала, другие последовали ее примеру и потратили на это четыре хода впустую. Позже Мэри пришла в голову мысль, что она умеет читать мысли, и начала пытаться угадывать цифры с самого начала. Остальная часть ее команды на некоторое время заразилась этой стратегией, прежде чем вернуться к плану сокращения возможных вариантов.
В целом дети были уравновешенны, собранны и хорошо работали как команда, хотя и не всегда задавали нужные вопросы. Например, зная, что число было между 250 и 300, они могли спросить: «Оно между 250 и 260?» Вместо того, чтобы взять интервал побольше.
Нэнси играла хорошо, но после определенного момента напряжение в игре стало для нее непосильным, и ее мозг просто перестал работать. Она не впадала в неистовство, как Нелл или Марта, и не строила фантастических предположений: она просто не могла придумать, что сказать, и поэтому ничего не говорила. Безопасная стратегия.
18 февраля 1958 года
Ум – это тайна. Мы слышим, что большинство людей никогда не развивают большую часть своих интеллектуальных способностей. Вероятно, так и есть; но почему это происходит? У многих мозг работает примерно на десять процентов. Почему не больше? И как некоторым людям удается задействовать до двадцати или тридцати процентов – или даже больше?
Что выключает мощности мозга или не позволяет им когда-либо включаться?
В последние четыре года в школе Colorado Rocky Mountain передо мной остро стоял именно этот вопрос. Когда я начинал работать, то думал, что некоторые люди просто рождаются умнее других и с этим мало что можно поделать. Похоже, это официальная позиция большинства психологов. В это нетрудно поверить, если все ваши контакты с учениками происходят в классе или кабинете психологического тестирования. Но если вы трудитесь в маленькой школе, наблюдаете за учениками в классе, на переменах, в их личной жизни, в часы досуга, занятий спортом и физическим трудом, вы не можете не прийти к выводу, что некоторые ребята часть времени гораздо умнее, чем в момент классных занятий. Почему? Почему мальчик или девочка, которые при определенных обстоятельствах остроумны, наблюдательны, обладают богатым воображением, аналитическим складом ума, одним словом, умные, должны входить в классную комнату и, как по мановению волшебной палочки, превращаться в полных болванов?
Худший ученик, который у нас был, худший из всех, с кем я когда-либо сталкивался, был в своей жизни вне класса таким же зрелым, умным и интересным человеком, как и любой успешный в школе. Что пошло не так? Эксперты пробормотали его родителям о повреждении головного мозга – удобный способ покончить с загадкой, которую вы не можете объяснить по-другому. Где-то на этом пути его ум оторвался от школьного образования. Когда? Почему?
В прошлом году у меня было несколько ужасных учеников. Я завалил больше учеников (в основном по французскому и алгебре), чем все остальные учителя в школе вместе взятые. Видит бог, я сделал все, что мог, чтобы довести их до конца. Перед каждым тестом у нас была большая зубрежка, больше известная как «повторение». Когда эти ребята проваливали экзамен, у нас был разбор, затем еще одно повторение, затем снова тест (всегда легче, чем первый), который они почти всегда проваливали снова.
Я думал, что знаю, как справиться с этой проблемой: нужно сделать работу интересной, а класс – живым и полным энтузиазма местом. На этот раз тоже было так, по крайней мере, какое-то время: многим из этих неуспевающих учеников действительно нравились мои занятия. Преодолейте страх детей признаться в том, что они чего-то не понимают, и продолжайте объяснять до тех пор, пока они действительно не поймут. Продолжайте оказывать на них устойчивое и резонирующее давление. Все это я делал. Результат? Хорошие ученики оставались хорошими, и некоторые, возможно, стали лучше; но плохие оставались плохими, и некоторым из них, казалось, становилось хуже. Если они проваливали тест в ноябре, то так же поступали и в июне. Должно быть лучшее решение. Может быть, мы сможем в первую очередь уберечь детей от превращения в хронических неудачников?
24 сентября 1958 года
Наблюдение в классе Билла Халла
За сегодняшний учебный день три или четыре человека обратились к учителю за помощью. Все застряли на второй математической задаче. Никто из них не приложил никаких усилий, чтобы выслушать, когда это объясняли у доски. Все время, пока учитель говорил, я наблюдал за Джорджем, который был занят тем, что пытался карандашом проделать отверстие в своей парте. Позже он с негодованием отверг мое обвинение. Я показал ему дыру, которая заставила его замолчать. Джеральд был в стране грез; там же, по большей части, пребывала и Нэнси, хотя она быстро пришла в себя, когда ей задали вопрос. Необычно для нее. Дон слушал учителя примерно половину времени, Лора – тоже. Марта развлекалась тем, что превращала свою руку в животное и заставляла его ползать по ее столу.
Наблюдая за тем, как дети постарше учатся или пытаются учиться, я через некоторое время увидел, что они недостаточно осознают себя, чтобы понять, когда их мысли отвлеклись от предмета. Когда, произнеся его имя, я возвращал мечтателя на землю, он всегда вздрагивал, потому что он сам не заметил, как перестал заниматься.
За исключением очень редких случаев, я не могу бодрствовать, когда на меня накатывает определенного рода сонливость. В такие моменты разум играет забавные шутки. Я помню свой собственный школьный опыт, когда я засыпал на уроке, слушая голос учителя. Раньше я обнаруживал, что часть моего сознания – Наблюдатель – говорила: «Не спи, дурак!», будила меня, когда голос взрослого начинал затихать. Но ту часть меня, которая нуждалась во сне, было не так-то легко победить. Она имитировала (и до сих пор имитирует) голос, так что, когда я засыпал, он продолжал звучать в моей голове достаточно долго, чтобы одурачить меня, и у Наблюдателя больше не было сил на борьбу. Он, в свою очередь, узнал, что этот фальшивый голос, скорее всего, говорит о чем-то другом или о полной бессмыслице, и таким образом научился распознавать его как подделку. Много раз, едва я засыпал с голосом, звучащим у меня в голове, Наблюдатель говорил: «Эй! Проснись! Этот голос фальшивый!»
Большинство из нас очень несовершенно контролирует свое внимание. Наш разум ускользает от обязанностей прежде, чем мы это осознаем. Быть хорошим учеником – это значит научиться осознавать это состояние своего собственного ума и степень своего собственного контроля. Хорошим учеником может быть тот, кто часто говорит, что не понимает просто потому, что постоянно проверяет свое понимание. Плохой ученик, который не наблюдает за собой, большую часть времени не знает, понимает он или нет. Таким образом, проблема не в том, чтобы призвать детей спрашивать нас о том, чего они не знают: проблема в том, чтобы научить их осознавать разницу между тем, что они знают и не знают.
Все это заставляет меня думать о Хербе. На днях я понял, почему слова, которые он пишет, так часто не умещаются на листе. Когда он переписывает в тетрадь, он копирует примерно по две буквы за раз. Я сомневаюсь, смотрит ли он дальше них и сможет ли сказать вам в середине слова, что это было за слово в целом. Когда он начинает писать слово, он понятия не имеет, какой оно будет длины и сколько места может занять.
21 апреля 1958 года
Во время теста по математике я наблюдал за Рут. По меньшей мере четыре пятых времени она смотрела в окно, или играла с карандашом, или грызла ногти, или смотрела на Нелл, чтобы узнать, какую информацию у нее можно почерпнуть. Рут ни в малейшей степени не выглядела обеспокоенной или сбитой с толку. Это выглядело так, как будто девочка решила, что тесты по математике нужно сдавать не во время обычного тестового периода, когда их делают все остальные, а в дополнительный день, один на один с учителем, чтобы, если она попадет в затруднительное положение, она могла получить мгновенную помощь.
Похоже, ситуация, когда Рут не знает, что делать, кажется ей настолько болезненной, что она предпочитает вообще ничего не делать, вместо этого ожидая момента, когда она сможет позвать на помощь. Даже сегодня во время дискуссии девочка почти ничего не делала. Она пыталась стряхнуть что-то со своей парты. Каждый раз, когда Рут приподнимала ее крышку, я видел это краем глаза и смотрел на нее. Ей было довольно неприятно это внимание; тем не менее она продолжала заниматься этим большую часть урока, ни капельки не смущаясь тем, что ее постоянно ловили на этом.
Не так давно Эмили попросили написать по буквам «микроскоп», и она написала «МИНКОПЕРТ». Должно быть, это было несколько недель назад. Сегодня я написал «МИНКОПЕРТ» на доске. К моему великому удивлению, девочка узнала слово. Кто-то из детей, наблюдая, как я это пишу, удивленно спросил: «Для чего это?» Я тоже спросил: «А ты как думаешь?» Ответила Эмили: «Там должно было быть микроскоп». Но она не подала ни малейшего признака того, что знает, кто написал «МИНКОПЕРТ».
В диагностическом тесте на правописание Эмили написала «тариф» как «тирерфит». Сегодня я решил еще раз испытать ее. На этот раз она написала «тирфит». Как это у нее происходит? Ключ к разгадке дает то, как эта девочка читает. Она закрывает глаза и бросается вперед, как человек, пробегающий мимо кладбища темной ночью. И потом тоже не оглядывается назад.
Это напоминает мне фрагмент «Сказания о старом мореходе» – возможно, лучшей в мире истории о привидениях:
Как кто-то, кто в ночи один
Идет сквозь страх и тьму,
И, раз взглянув назад, спешит,
Не повернув главу;
Он знает, что ужасный дух
Бежит вослед ему.
Неужели именно так некоторые из детей прокладывают себе путь в жизни?
8 мая 1958 года
Заметка для Исследовательского комитета
В этой школе, как и во многих других, было несколько академических комитетов – по математике, английскому языку, истории и т. д., – где учителя обсуждали, что им следует преподавать. Но Билл Халл, который работал в школе в течение десяти лет до моего прихода, знал, что эти комитеты не изучали мышление и работу детей так, как мы с ним пытались это делать в нашем классе. Он подумал, что некоторым учителям, возможно, хотелось бы время от времени собираться вместе, чтобы поговорить о проблемах детей с обучением, об их поведении в классе, о том, почему такое поведение часто мешает обучению и что мы могли бы сделать, чтобы это изменить. На первом заседании этого комитета, который мы назвали Исследовательским, присутствовало около дюжины преподавателей. Ко второй встрече, когда стало яснее, на что Билл хочет обратить внимание и о чем поговорить, их число сократилось. Примерно после трех или четырех встреч оказалось так мало педагогов, заинтересованных в продолжении этого обсуждения, что мы распустили комитет. Казалось, никто не возражал.
Я уже упоминал Эмили, которая написала «минкоперт» вместо «микроскоп». Она, очевидно, судорожно ухватилась за слово и, записав, ни разу не взглянула на него, ни разу не проверила, правильно ли оно выглядит. Я часто вижу среди учеников эту стратегию «не оглядывайся назад – это слишком ужасно». Эмили, в частности, продемонстрировала настолько поразительные примеры этого, что я хотел бы, чтобы вы о них узнали.
Через некоторое время после теста по правописанию, о котором шла речь, я написал «МИНКОПЕРТ» на доске. Эмили и еще одна девочка – что интересно, хорошо разбирающаяся в орфографии, – сказали, что должно было быть написано «микроскоп». Всем, включая Эмили, это показалось очень забавным. Она – ребенок, который своим голосом, взглядом и жестами выражает многое из того, о чем думает, но она не показала ни малейшего признака того, что именно она автор слова «МИНКОПЕРТ». На самом деле ее отношение говорит о том, что Эмили с презрением отвергает саму мысль о том, что она когда-либо была настолько глупа, чтобы написать это слово таким образом.
Сегодня она вручила мне стенгазету, на которую наклеила несколько шуток, вырезанных подругой из какого-то журнала. Дойдя до последней, я обнаружил, что Эмили наклеила вырезку лицом вниз, так что все, что там можно было прочитать, – это бессмысленный фрагмент новостного репортажа, бывшего на обратной стороне. Я был удивлен, что девочка приклеила шутку задом наперед, даже не посмотрев, правильно ли она это сделала. Я сказал Эмили: «Тебе придется объяснить нам ту последнюю шутку: я ее не понимаю». Я подумал, что она, возможно, впервые посмотрит на вырезку, увидит бессмыслицу и поймет, что приклеила кусочек бумаги неправильно. К моему изумлению, девочка улыбнулась и сказала с предельной беспечностью: «На самом деле я и сама ее не понимаю». Эмили была совершенно готова смириться с тем фактом, что опубликовала бессмысленную шутку. Возможность того, что она совершила ошибку и что настоящая шутка была с другой стороны, не приходила ей в голову.
Мне любопытно узнать о способности детей переворачивать вещи в своей голове. Однажды, на уроке в классе, я попросил написать на бумаге определенные слова, которые я показал, а затем изобразить, как бы они выглядели, если бы дети увидели их в зеркале. Я сказал, чтобы они обязательно писали слова точно так же, как я, с таким же использованием заглавных или строчных букв. Сначала я написал «КОТ». Эмили написала «КОт». Ее не беспокоило, что две буквы были заглавными, а одна строчной – если она вообще это замечала. Она предположила, что при взгляде в зеркало порядок букв будет обратным, поэтому написала «ТоК». Строчная буква «т» стала заглавной; буква «О» стала строчной. Следующим словом было «ПТИЦА». Эмили совершенно забыла, что только что сделала с изменением порядка букв. На этот раз она предположила, что хитрость заключается в том, чтобы написать каждую букву в перевернутом виде, сохраняя их в первоначальном порядке. На своем листе она написала «ПТNцА». Она правильно перевернула букву «И», затем посмотрела на строчную букву «ц», которая, должно быть, показалась ей перевернутой буквой «П», решила: «Я должна перевернуть ее», и написала П, поэтому ее окончательным ответом был «ПТИПА». Но какое же было задание? У Эмили не было ни малейшего представления. Какая бы задача ни была поставлена перед ней в начале, она вылетала у нее из головы задолго до того, как девочка добиралась до конца. В этот раз задача превратилась во что-то другое, связанное с написанием букв вверх ногами, или задом наперед, или еще каким-то образом.
Этот ребенок должен быть прав. Ей невыносимо быть неправой или даже представить, что она может ошибаться. Когда Эмили допускает ошибку (а это бывает часто), единственное, что она хочет сделать, – это забыть об этом как можно быстрее. Естественно, она не будет говорить себе, что она неправа; достаточно, что другие говорят ей об этом. Когда Эмили велят что-то сделать, она делает это быстро и боязливо, передает высшему начальству и ждет волшебного слова «правильно» или «неправильно». Если это слово «правильно», ей больше не нужно думать об этой проблеме; если «неправильно», она не хочет, не может заставить себя думать об этом.
Этот страх приводит данную ученицу к стратегиям, которые используют и другие дети. Эмили знает, что во время урока внимание учителя распределяется между двадцатью учениками. Она также знает стратегию учителя задавать вопросы ученикам, которые кажутся сбитыми с толку или невнимательными. Поэтому девочка чувствует себя в безопасности, размахивая рукой в воздухе, как будто ей не терпится сообщить ответ, независимо от того, знает она его на самом деле или нет. Это ее надежный способ сказать мне, что она, по крайней мере, знает все о том, что происходит в классе. Когда кто-то другой отвечает правильно, Эмили кивает головой в знак решительного согласия. Иногда она даже добавляет комментарий, хотя выражение ее лица и тон голоса показывают, что она считает это рискованным. Интересно также отметить, что эта девочка не поднимает руку, пока не поднимется по крайней мере полдюжины других рук.
На днях я задал классу вопрос: «Сколько будет половина от сорока восьми?» Эмили подняла руку и едва слышным шепотом произнесла: «Двадцать четыре». Я попросил ее повторить. Она выкрикнула: «Я сказала», затем прошептала: «Двадцать четыре». Я снова повторил свою просьбу, потому что многие не расслышали. На лице Эмили отразилось напряжение, она сказала очень громко: «Я сказала, что половина от сорока восьми – …», а затем очень тихо: «двадцать четыре». Тем не менее не многие ученики ее услышали. Она возмущенно сказала: «Хорошо, я буду кричать». Я ответил, что это было бы прекрасно. Девочка крикнула самодовольным тоном: «Вопрос в том, сколько будет половина от сорока восьми. Верно?» Я согласился. И еще раз голосом, едва ли превышающим шепот, она произнесла: «Двадцать четыре». Я не смог убедить ее в том, чтобы она выкрикнула ответ, а не вопрос.
Разумеется, такая стратегия часто окупается. Учитель, который задает вопрос, настроен на правильный ответ, готов его услышать, жаждет его услышать, поскольку так он поймет, что он хорошо всех научил, и может перейти к следующей теме. Он будет считать, что все, что звучит близко к правильному ответу, должно быть правильным ответом. Таким образом, для ученика, который не уверен в себе, лучшим выбором может быть невнятное бормотание. Если ребенок сомневается, пишется ли что-то через «а» или «о», он пишет букву, которая похожа на каждую из них.
Стратегия бормотания особенно эффективна на языковых занятиях. На моих уроках французского дети обычно отрабатывали ее на мне, а я и не подозревал, что происходит. Это особенно эффективно с учителем, который разборчив в акцентах и гордится своим собственным. Заставить такого педагога ответить на его собственные вопросы – дело нехитрое. Просто дайте какой-нибудь невнятный, искаженный, отвратительно нефранцузский ответ, и учитель, содрогнувшись, произнесет правильный вариант на правильном французском. Ученику придется повторить это за ним, но к тому времени он уже будет вне самой большой опасности.
У теоретиков игр есть название для стратегии, которая максимизирует ваши шансы на выигрыш и минимизирует потери в случае проигрыша. Они называют ее «минимакс». Дети являются экспертами в поиске таких стратегий. Они всегда могут найти способы подстраховаться. Не так давно, на занятиях в зале, мы работали с бревном-балансиром. Деревянный рычаг или балку размечают через равные промежутки и балансируют на оси в ее средней точке. Балку можно зафиксировать в сбалансированном положении с помощью колышка. Мы помещаем груз в выбранную точку с одной стороны балки, затем даем ученику другой груз, возможно, такой же, возможно, тяжелее, возможно, легче, который он должен поместить с другой стороны так, чтобы, когда балка будет разблокирована, она оставалась в сбалансированном положении. Когда ребенок установит гирю, другие члены его группы, в свою очередь, скажут, будет ли балка сбалансирована или нет.
Однажды настала очередь Эмили поставить груз. После долгих раздумий она решила, что неправильно его разместила. Один за другим члены группы говорили, что, по их мнению, баланса не будет. По мере того как каждый из них высказывался, у этой девочки становилось все меньше и меньше уверенности в своем выборе. Наконец, когда они все высказались и ей нужно было разблокировать балку, Эмили огляделась и бодро сказала: «Лично я тоже не думаю, что будет баланс». Написанные слова не могут передать интонацию ее голоса: она полностью отмежевалась от того глупого человека (кем бы он ни был), который положил груз в такое нелепое место. Когда девочка потянула за колышек и балка бешено закачалась, Эмили, казалось, почти почувствовала себя оправданной. Большинство детей подстраховываются, но немногие делают это так беззастенчиво, а некоторые, кажется, даже чувствуют, что есть что-то бесчестное в том, что у кого-то так мало мужества отстаивать свои собственные убеждения.
Теперь я вижу, что ошибался насчет Эмили. Задача для нее состояла не в том, чтобы написать по буквам «микроскоп», или написать слово задом наперед, или уравновесить весы. Мысль в ее голове, должно быть, была примерно такой: «Эти учителя хотят, чтобы я что-то сделала. Я не имею ни малейшего представления, что это такое и почему, в конце концов, они хотят, чтобы я это сделала. Но я что-нибудь сделаю, и тогда, может быть, они оставят меня в покое».
10 мая 1958 года
Дети часто довольно откровенно рассказывают о стратегиях, которые они используют, чтобы получить ответы от педагога. Однажды я наблюдал за занятием, на котором учительница проверяла своих учеников по теме «Части речи». На доске у нее были три столбца, озаглавленные «Существительное», «Прилагательное» и «Глагол». Произнося разные слова, она обращалась к ребенку и спрашивала, в какой колонке должно быть слово.
Как и большинство учителей, она недостаточно задумывалась о том, что делает, чтобы понять, во-первых, что многие из приведенных слов могут попасть сразу в несколько колонок, и, во-вторых, что часто именно контекст определяет, какой частью речи является слово.
В значительной степени использовалась испытанная стратегия угадывания, при которой ты начинаешь произносить слово, все время пристально вглядываясь в лицо учителя, чтобы понять, на правильном ли ты пути или нет. С большинством педагогов никаких дополнительных стратегий не требуется. У этой же учительницы было более бесстрастное лицо, чем у большинства, так что метод работал не очень хорошо. Однако процент попаданий был на удивление высок, хотя, по тому, как дети говорили и вели себя, мне было ясно, что они понятия не имеют о том, что такое существительные, прилагательные и глаголы. Наконец одна ученица сказала: «Мисс… вы не должны каждый раз указывать на ответ». Учительница удивилась и спросила, что она имеет в виду. Девочка ответила: «Ну, вы не то чтобы подсказываете, но вы как бы стоите рядом с ответом». Это было не очень понятно, поскольку учительница стояла неподвижно. Но через некоторое время мне показалось, что до меня дошел смысл этих слов. Поскольку учительница записывала каждое слово в соответствующую колонку, она, в некотором смысле, готовилась к письму, указывая себе на то место, где ей вскоре предстояло работать. В том, как она наклонялась к доске, дети уловили едва заметный намек на правильный ответ.
Это было еще не все. После каждого третьего слова три колонки получались равными, то есть в них было одинаковое количество существительных, прилагательных и глаголов. Это означало, что каждые новые три слова у вас был один шанс из трех назвать правильный ответ, угадав вслепую; а для следующего – один шанс из двух, и последнее слово было безошибочно известно счастливчику, которому его задали. Вряд ли кто-нибудь упустил эту возможность. На самом деле дети отвечали так быстро, что учительница (более сообразительная, чем большинство) уловила их систему и начала вести колонки неравномерно, что немного усложнило работу учеников.
Посреди всего этого появился яркий пример того, что мы оцениваем как нечто не имеющее смысла, того, что только сбивает с толку вдумчивого ребенка, пытающегося найти в этом логику. Учительница, чьей специальностью, кстати, был английский, сказала детям, что глагол – это слово, обозначающее действие (что не всегда верно). Одним из слов, которые она спросила, было «печь». Она думала о существительном и, очевидно, не помнила, что «печь» с такой же легкостью может быть глаголом. Один маленький мальчик, просто предположив, сказал, что это глагол. В этот момент учительница привела одно из тех «объяснений», которые гораздо больше мешают, чем помогают. Она сказала: «Но глагол должен выражать действие; не мог бы ты придумать предложение со словом „печь“, где бы оно выражало действие?» Ребенок немного подумал и сказал: «Мне приснилась печь». В этом возрасте трудно сразу придумать правильный вариант. Учительница сказала мальчику, что он ошибается, и он сидел молча, с совершенно сбитым с толку и испуганным выражением на лице. Она была так занята мыслями о том, что хочет от него услышать, она была так одержима верным ответом, который был в ее сознании, что не могла вникнуть в то, что ученик на самом деле говорил и думал, не могла видеть, что его рассуждения были логичными и правильными и ошибка была не его, а ее.
На днях в одной из наших ведущих подготовительных школ я увидел пример того, как учитель может не знать, что происходит в его собственном классе.
Это был урок математики. Педагог, опытный человек, выполнял задание на доске. Его способ удержать внимание состоял в том, что он спрашивал разных учеников, выполняя каждый шаг: «Так правильно?» Это был скучный урок, и мне было трудно сосредоточиться на нем. Мне показалось, что у большинства детей в классе мысли были где-то далеко, а часовой у каждого в голове был настроен так, чтобы предупредить их, когда будут названы их имена. Когда произносилось имя, мальчик (в классе не было девочек), которого спрашивали, правильно ли то или иное, отвечал утвердительно. Класс продолжал гудеть. Со временем мой разум совсем отключился, я не знаю, надолго ли. Внезапно что-то привлекло мое внимание. Я посмотрел на учителя. Все ученики в классе тоже смотрели на него. Мальчик, которого спросили, правильно ли то, что только что было написано, внимательно смотрел на доску. Через мгновение он сказал: «Нет, сэр, это неправильно, должно быть так-то и так-то». Учитель одобрительно усмехнулся и сказал: «Ты прав, так и должно быть». Он внес изменение, и мы с классом вернулись к нашим личным мыслям на весь оставшийся период урока.
После того как мальчики ушли, я поблагодарил учителя за то, что он разрешил мне посетить урок. Он сказал: «Вы заметили, я бросил им „маленький мячик“. Я делаю это время от времени. Это держит их в напряжении». Я сказал что-то в знак согласия. Казалось, сейчас не время и не место говорить ему, что, когда он бросал свой «маленький мячик», выражение его голоса менялось настолько, что это предупреждало не только мальчиков, но и совершенно незнакомого человека, что что-то происходит и что лучше обратить на это внимание.
Вскоре после выхода данной книги профессор электротехники в высшей школе Массачусетского технологического института вез меня на встречу. Он сказал, что, прочитав книгу, понял: в течение десяти с лишним лет его преподавания его студенты использовали все стратегии, которые я описал.
Но, как я позже понял, это игры, в которые играют все люди.
7 июля 1958 года
Я перечитал заметки, сделанные прошлой зимой и весной. Это любопытный и тревожный процесс – менять свое мнение по предмету, в отношении которого были очень позитивные убеждения. После всего, что я сказал и написал о необходимости держать детей под давлением, я начинаю понимать, что то, что мешает их мышлению, что толкает их на эти оборонительные стратегии, – это чувство, что они должны угождать взрослым любой ценой. По-настоящему способными мыслителями в нашем классе оказываются все без исключения дети, которые не испытывают такой сильной потребности угождать взрослым. Некоторые из них хорошие ученики, некоторые не очень; но, хорошие они или нет, они работают не для того, чтобы доставить удовольствие нам, а для того, чтобы доставить удовольствие самим себе.
Вот Уолтер как раз, наоборот, очень стремится делать все, чего от него хотят люди, и преуспевает в этом. (По общепринятым стандартам он очень способный ученик, настолько способный, что люди называют его бриллиантом, которым он, несомненно, не является.)
У нас была задача: «Если вы едете со скоростью 40 км в час, сколько времени вам потребуется, чтобы проехать 10 км?»
Уолтер. 4 минуты.
Учитель (я). Как ты это получил?
Уолтер. Разделил 40 на 10.
Быстрый взгляд на мое лицо сказал ему, что так не пойдет. Через некоторое время он написал: «15 минут». Я хотел проверить его понимание.
Учитель. Если бы ты ехал со скоростью 50 км в час, как далеко бы ты проехал за 24 минуты?
Уолтер (быстро). 36 км.
Учитель. Как ты это понял?
Уолтер. Вычел 24 из 60.
Он все еще не понимал смысла. Я попробовал еще раз.
Учитель. Если бы ты ехал со скоростью 50 км в час, сколько бы ты проехал за 30 минут?
Уолтер. 25 км. 30 минут – это полчаса, а половина от 50 – это 25.
Это звучало так, как будто он наконец-то понял, что делает. Я думал, у него не возникнет проблем с задачей про 24 минуты. Но потребовалось много времени, с некоторыми намеками от меня, прежде чем Уолтер увидел, что 24 минуты – это 2⁄5 часа и, следовательно, он проедет 2⁄5 от 50 км, или 20 км, за 24 минуты. Обнаружил бы он это, если бы я не проложил путь наводящими вопросами? Трудно сказать.
Большинство учителей предположили бы, как однажды предположил бы я, что, когда Уолтер решил задачу про 15 минут, он знал, что делает. Даже скептик был бы убежден, когда этот мальчик дал свое объяснение задаче про 30 минут. Тем не менее в каждом случае он показывал, что на самом деле не понимал, что делает, и нет никакой уверенности в том, что он наконец понял.
Какова была стратегия Уолтера здесь? Конечно, он перебирал числа. Более того, он придумывал довольно разумно звучащее объяснение того, как он решал задачу. И все же, разве это не возможно, даже вероятно, что он просто сочинял ответ на ходу? Объяснение показалось мне разумным, потому что в данном случае его способ угадывать числа сработал; но Уолтер был так же доволен своими объяснениями, когда отвечал неправильно.
Это тревожная мысль. Мы говорим и верим, что в школе мы учим детей понимать смысл того, что они делают в математике. Как? Давая им (и требуя от них) «объяснения» того, что они делают. Но давайте посмотрим на это глазами ребенка. Разве он не может почувствовать, как, очевидно, чувствовал Уолтер, что в школе вы должны не только получить правильный ответ, но и найти правильное объяснение, сопровождающее его, – правильный ответ и правильная болтовня. Поэтому мы видим здесь, что «успешный» ученик может давать ответ и устраивать болтовню, совершенно не понимая, что он делает или говорит.
Здесь стоит отметить, что эта школа, элитная частная школа для детей богатых и амбициозных родителей, детей с высоким IQ, несмотря на свое радикальное прошлое и «прогрессивную» репутацию, к настоящему времени опустилась до уровня обычной школы.
25 июля 1958 года
Наблюдение в классе Билла Халла
Из всего, что я увидел и узнал за последние полгода, выделяется одна вещь. То, что происходит в классе, – это не то, что думают учителя, и уж точно не то, что всегда думал я. Вот уже много лет я работаю, имея в виду картину того, каким был мой класс. Эта реальность, которую, как мне казалось, я знал, была частично физической, частично ментальной, или духовной. Другими словами, я думал, что в общих чертах знаю, что делают ученики, а также о чем они думают и что чувствуют. Теперь я вижу, что моя картина реальности была почти полностью ложной. Почему я не замечал этого раньше?
Сидя в углу комнаты и наблюдая за детьми, не столько для того, чтобы проверить их, сколько для того, чтобы выяснить, какими они были и чем отличались от подростков, с которыми я работал и которых знаю, я постепенно начал кое-что осознавать. Вы не можете узнать, что ребенок делает на уроке, глядя на него только тогда, когда его вызывают. Вы должны наблюдать за ним в течение длительного периода времени, когда он об этом не подозревает.
Во время многих занятий по чтению, когда класс предположительно работает как единое целое, большинство детей обращали очень мало внимания на происходящее. Те, кто больше всего нуждался в концентрации внимания, обычно проявляли его меньше всего. Дети, которые знали ответ на любой учительский вопрос, непременно хотели показать свою осведомленность, поэтому всегда махали руками. Кроме того, зная правильный ответ, они могли в полной мере насладиться теми нелепостями, которые могли бы сказать их менее удачливые одноклассники. Но, как и во всех классах, эти способные ученики составляют меньшинство. А как насчет неудачливого большинства?
Их внимание зависело от того, что происходило в классе. Любое повышение эмоциональной температуры заставляло их навострить уши. Если происходил спор или кто-то попадал в беду, или над кем-то смеялись за глупый ответ, они обращали на это внимание. Если учитель объяснял нерасторопному ученику что-то настолько простое, что все остальные это знали, такие дети размахивали руками и издавали мучительные, наполовину подавленные крики: «О-о-о-о-о-о! О-о-о-о-о-о!» Но большую часть времени, когда происходили объяснения, расспросы или обсуждения, большинство детей не участвовали в этом. Иногда они дремали, и никакие попытки вернуть их на землю, как бы это ни забавляло всех остальных, не могли отучить их от этой привычки. Другие писали и передавали записки, или шептались, или вели беседы на языке жестов, или рисовали каракули или картинки на своих бумагах или столах, или возились с чем-то.
Большинство детей продолжали дремать, независимо от того, как часто их за этим ловили и ставили в неловкое положение, потому что урок, несмотря на наши усилия сделать его интересным, был скучным, сбивающим с толку и опасным местом, из которого они сбежали бы, если бы могли, – а предаваться мечтам было единственным способом сбежать.
Кажется, учитель мало что может с этим поделать, если он действительно преподает, а не просто заставляет всех молчать и чем-то заниматься. Педагог в классе подобен человеку, идущему ночью по лесу с мощным фонариком в руке. Куда бы он ни направил свой свет, существа, на которых он светит, знают об этом и ведут себя не так, как в темноте. Таким образом, сам факт того, что он наблюдает за их поведением, превращает его в нечто совершенно иное. Светя фонарем, человек никогда не сможет достаточно узнать о ночной жизни леса.
Итак, в классе учитель может сосредоточить свое внимание то на этом ребенке, то на том, то на них всех; но дети знают, когда его внимание сосредоточено на них, и ведут себя совсем не так, как в другом месте. Учитель, который действительно думает о том, что делает или о чем спрашивает конкретный ребенок, или о том, что он сам пытается объяснить, не сможет знать, что делают все остальные в классе. И если педагог все-таки заметит, что другие дети делают то, чего им делать не следует, и скажет им прекратить, они знают, что им нужно только подождать, пока он не вернется, как и должен, к своей настоящей работе. Сторонние наблюдатели, находящиеся в классе, тоже, похоже, многого не видят. Почему же это происходит? Некоторые из них не остаются в классе достаточно долго, чтобы дети начали вести себя естественно в их присутствии. Но даже те, кто долгое время находится в классе, совершают ошибку, слишком много наблюдая за учителем и слишком мало – за детьми. Преподаватели-студенты, проходящие практику, проводят длительные периоды времени в одном классе, но они думают, что находятся здесь для того, чтобы научиться преподавать, перенять приемы управления детьми, наблюдая за работой Мастера. Их забота заключается в том, чтобы манипулировать учениками и контролировать их, а не проявлять понимание. Поэтому будущие педагоги наблюдают за учителем, видят только то, что видит он, и таким образом теряют большую часть того, что могло бы стать ценным опытом.
Должно быть больше ситуаций, в которых два опытных учителя работают в одном классе, обучают одну и ту же группу детей и наблюдают за ней, думают и разговаривают друг с другом о том, что они видят и слышат. Школы не могут позволить себе поддерживать это: они едва способны оплатить работу одного учителя в каждом классе. Я думаю, фонды могли бы захотеть поддержать такого рода работу. Они, похоже, готовы ни с того ни с сего потратить миллионы долларов на грандиозные проекты, которые приносят в основном только рекламу и докторские диссертации. Возможно, фонды посчитают, что на то, чтобы два учителя узнали о детях гораздо больше, чем они знали раньше, не стоит тратить деньги. Если это так, то они ошибаются. Когда я думаю о том, что опыт этого года показал о работе, поведении и мышлении детей, какие возможности для исследований он открыл, я могу только удивляться, какие экстраординарные открытия в области обучения могли бы быть сделаны, если бы другие учителя в других местах могли работать подобным образом.
Это дает представление о том, что должны делать взрослые, когда они работают в одиночку в школьных классах. Именно этим я стал заниматься все чаще и чаще в своем собственном пятом классе три года спустя, и именно это Джеймс Херндон описывает в книге «Как выжить на своей родине». Учитель прежде всего должен стараться подготовить место – физическое, интеллектуальное и эмоциональное пространство, – в котором у учащихся будут хорошие шансы вести достаточно интересную жизнь. Тогда главная задача учителя – посмотреть, что дети будут делать в этом пространстве. В пьесе Б. Шоу «Цезарь и Клеопатра» королева рассказывает своим фрейлинам, что Цезарь велел ей позволять им говорить все, что они хотят, и, когда она спросила, почему она должна позволять им это делать, он ответил: «Чтобы вы могли узнать от них, кто они такие». Именно так. Что нам нужно узнать о наших учениках, так это то, кто они такие, и способ сделать это – не читать папки с личными делами, набитыми псевдопсихологическими диагнозами и длинными причудливыми списками того, что с ними не так, а предоставить детям некоторую свободу мысли, слова и действий, насколько это возможно в школе, а потом посмотреть, что они будут делать.
Если мы смотрим на своих учеников только для того, чтобы увидеть, делают ли они то, что мы хотим или не хотим, мы, скорее всего, упустим все самое важное и интересное в них. Это одна из причин, почему так много классных руководителей, даже имея многолетний опыт работы, так мало понимают истинную природу детей. Люди, обучающие своих детей дома, неизменно добиваются хороших результатов, потому что у них есть время – и желание – узнать своих чад, их интересы, знаки, с помощью которых они проявляют свои чувства. Только когда учителя в школах освободятся от своих традиционных учительских обязанностей – начальника, полицейского, судьи, – они смогут узнать достаточно о своих учениках, чтобы понять, как лучше всего быть им полезными.
Когда, не имея в виду никакого особо грандиозного плана, я начал выделять своим ученикам все больше и больше времени в течение учебного дня, чтобы они могли разговаривать и что-то делать друг с другом, я начал узнавать достаточно о них, их опыте, идеях и интересах, чтобы увидеть некоторые способы сделать класс более полезным для них местом. Дети должны были научить меня, прежде чем я смог начать учить их.
Таким образом, когда я узнал из ее разговоров с друзьями, что одна из моих учениц любит лошадей, я смог помочь ей с ее проблемой чтения, положив в пределах ее досягаемости экземпляр романа о лошадях «Национальный бархат». Он ей понравился, как я и думал, и ее любовь к истории и героям в ней придала ей желание и силы преодолеть свою проблему с чтением, которая в основном заключалась в страхе, что она действительно не сможет научиться читать, и стыде, который она испытала бы, если бы это оказалось правдой.
27 июля 1958 года
За год стало ясно, что дети воспринимают школу почти исключительно с точки зрения повседневных и ежечасных задач, которые мы на них возлагаем. Это совсем не то, что думает об этом учитель. Добросовестный педагог считает, что он ведет своих учеников (по крайней мере, часть пути) в путешествие к какому-то великолепному месту назначения, которое стоит затраченных усилий. Если он преподает историю, он думает о том, как интересно, как увлекательно, как полезно знать этот предмет и как повезет его ученикам, когда он начнет делиться своими знаниями. Если он преподает французский, он думает о славе французской литературы, или красоте разговорного французского, или изысках французской кухни и о том, как он помогает сделать эти радости доступными для своих учеников. И так по всем предметам.
Таким образом, учителя чувствуют, как когда-то чувствовал я, что их интересы и интересы их учеников в корне совпадают. Раньше я ощущал, что направляю своих ребят и помогаю им в путешествии, которое они хотели, но не могли совершить без моей помощи. Я знал, что путь выглядит трудным, но предполагал, что они видят цель почти так же ясно, как и я, и почти так же стремятся достичь ее. Казалось очень важным дать ученикам ощущение того, что они находятся в путешествии к стоящему месту назначения. Теперь я вижу, что большая часть моих уроков с этой целью была пустой тратой времени. Возможно, я думал, что дети были в моем классе, потому что им не терпелось узнать то, чему я пытался научить. Но они были в школе, потому что должны были быть, и в моем классе либо потому, что так вышло, либо потому, что в противном случае им пришлось бы учиться в другом классе, что могло бы быть еще хуже.
Это напоминает прием у врача. Доктор может до посинения говорить себе о том, как много пользы принесет детям его лекарство; но все, о чем думает ребенок, – это о том, насколько это будет больно или насколько неприятным оно будет на вкус. Будь у детей возможность выбора, они бы ничего этого не потерпели.
Таким образом, отважная и решительная группа путешественников, которую, как я думал, я вел к долгожданной цели, вместо этого оказалась больше похожа на каторжников, вынужденных под угрозой наказания двигаться по труднопроходимой тропе, которая вела неизвестно куда и которую они могли видеть не более чем на несколько шагов вперед. Школа воспринимается детьми именно так: это место, куда их заставляют ходить, где им говорят что-то делать и где их жизнь пытаются сделать неприятной, если они что-то не делают или делают неправильно.
Для детей главное в школе – это не учеба, что бы ни означало это расплывчатое слово, а выполнение ежедневных заданий или, по крайней мере, устранение их с дороги с минимумом усилий и неприятностей. Каждая задача – это самоцель. Детям важно только избавиться от нее. Если они смогут устранить проблему, выполнив задание, они сделают это; если опыт научил их, что это работает не очень хорошо, они обратятся к другим, чаще всего незаконным, средствам, которые полностью разрушают любую цель, которую имел в виду педагог.
Дети очень хороши в том, чтобы заставлять других людей выполнять их задачи за них. Я помню тот день, когда Рут открыла мне на это глаза. Мы занимались математикой, и я был доволен собой, потому что вместо того, чтобы подсказывать ей ответы и показывать, как решать задачи, я «заставлял ее думать», задавая ей вопросы. Это была медленная работа. Вопрос за вопросом встречали лишь молчание. Девочка ничего не говорила, ничего не делала, просто сидела, смотрела на меня сквозь очки и ждала. Каждый раз мне приходилось придумывать вопрос проще и точнее предыдущего, пока я, наконец, не нашел такой простой, чтобы Рут почувствовала себя в безопасности, отвечая на него. Так мы медленно продвигались вперед, пока внезапно, глядя на нее в ожидании ответа на вопрос, я с удивлением не увидел, что она нисколько не озадачена тем, о чем я ее спросил. На самом деле Рут даже не думала об этом. Она холодно оценивала меня, взвешивая мое терпение, ожидая следующего, несомненно, более легкого вопроса. Я подумал: «Меня надули!» Девочка научилась заставлять меня выполнять за нее работу точно так же, как она проделывала это со своими предыдущими учителями. Если бы я не сказал ей ответы, что ж, очень хорошо, она бы просто позволила мне продолжать расспрашивать ее.
Школы и учителя, как правило, так же слепы к стратегиям детей, как и я. В противном случае они преподавали бы свои предметы и распределяли задания таким образом, чтобы ученики, которые действительно задумываются о значении предмета, имели бы наилучшие шансы на успех, в то время как те, кто пытается выполнять задания незаконными способами, не думая и не понимая, были бы уличены. Но, по-видимому, дело обстоит как раз наоборот. Школы всячески поощряют делателей, детей, чья идея состоит в том, чтобы получить «правильные ответы» любыми способами. В системе, основанной на «правильных ответах», трудно вести себя иначе. А мыслителей школы просто сбивают с толку.
До недавнего времени мне не приходило в голову, что плохие ученики думают о своей работе иначе, чем хорошие: я предполагал, что они думают так же, только менее умело. Теперь начинает казаться, что ожидание и страх неудачи, если они достаточно сильны, могут побудить детей действовать и мыслить особым образом, применять стратегии, отличные от стратегий более уверенных в себе детей. Хороший пример – Эмили. Она эмоционально, равно как и интеллектуально, неспособна проверять свою работу, сравнивать свои идеи с реальностью, выносить какие-либо суждения о ценности своих мыслей. Она заставляет меня думать о животном, спасающемся от опасности, – беги как ветер, не оглядывайся назад, помни, где была эта опасность, и держись от нее как можно дальше. Много ли других детей реагируют на свои страхи подобным образом?
22 сентября 1958 года
Детям не требуется много времени, чтобы разобраться в своих учителях. Некоторые ученики уже знают, что с нами выгодно много говорить, выдавая массу идей, даже если они дикие. Что мы можем сделать для детей, которым, возможно, нравится думать, но не нравится говорить?
На уроках математики я стою перед другой дилеммой. Я хочу, чтобы ученики думали о том, что они делают. Если я задаю слишком сложные вопросы, они пробуют читать мои мысли или, как сегодня утром, выдвигают дикие идеи, слишком буквально воспринимая мое утверждение о том, что неправильная идея лучше, чем ее отсутствие. С другой стороны, если я разобью тему на маленькие кусочки, чтобы большая часть класса смогла уверенно ответить, когда я задам вопрос, разве я не сделаю то, что делал для Рут в прошлом году, т. е. проведу большую часть мыслительного процесса за них?
Возможно, здесь нет промежуточной позиции и я должен иногда задавать сложные вопросы, а в остальное время – легкие.
Проблема заключалась в том, что я задавал слишком много вопросов. Со временем я научился замолкать и переставать постоянно выяснять, как много дети поняли. Мы должны позволять учащимся самим решать, когда они хотят задавать вопросы. Им часто требуется много времени даже на то, чтобы выяснить, какие вопросы у них есть. В обязанности учителя не входит постоянно проверять понимание учащегося. Это задача ученика, и только он может ее выполнить. Работа педагога состоит в том, чтобы отвечать на вопросы, когда учащиеся их задают, или пытаться помочь детям лучше понять, когда они просят об этой помощи.
Мы пытались выяснить, что понимают дети, чтобы помочь им лучше разобраться. Но для них наши тесты на понимание были такими же, как и любые другие школьные тесты. Они просто заставляли их нервничать и сбиваться с толку еще больше, чем когда-либо.
13 октября 1958
То, что на днях сказали учителя шестого класса, наводит на мысль, что некоторые из наших прошлогодних стратегов так и не исправились. Давайте не будем слишком расстраиваться по этому поводу. Мы можем в некоторой степени и в течение длительного периода времени создавать ситуации, в которых некоторые дети, чьи стратегии недальновидны и обречены на провал, возможно, захотят использовать свой разум лучшим образом. Такие ученики могут даже перенести эти новые способы мышления в новую ситуацию, но мы не можем ожидать, что все они так и поступят. Большинство из них, вероятно, вернется к тем стратегиям, с которыми они наиболее знакомы и с которыми чувствуют себя комфортно.
Не так много детей за один учебный год могут полностью изменить свой образ мыслей. Если повезет, мы сможем дать некоторым из них почувствовать, каково это – использовать весь свой интеллект для решения проблемы, мыслить творчески, оригинально и конструктивно вместо того, чтобы защищаться и уклоняться от ответа. Мы можем надеяться, что этот опыт понравится детям настолько, что они захотят попробовать его снова, но это всего лишь надежда. Другими словами, мы в силах попытаться дать им представление об интересной интеллектуальной стране и даже убедить их посетить ее на некоторое время, но, чтобы сделать их гражданами этой страны, нужно больше времени, чем у нас есть.
Трудно сказать, что можно было бы сделать с детьми, если бы с самых первых дней их пребывания в школе мы сосредоточились на создании условий, в которых их интеллект с наибольшей вероятностью развивался. Конечно, создание условий, при которых можно хорошо подумать, не всегда означает, что это будет сделано.
Возьмем Сэма. По темпераменту он, кажется, готов хорошо мыслить, но делает это редко. На днях у меня на доске были какие-то числовые ряды и я попросил класс рассказать мне о любых взаимосвязях, которые они могли бы в них увидеть. Первые два или три наблюдения Сэма были примерно такого порядка: «В верхней строке есть единица, в средней строке – единица, в третьей – двойка и в пятой – двойка…» Очень тривиальные, очень локальные, между ними вообще нет ничего общего. Затем, в разгар всего этого, он пришел к очень мощному обобщению, которого я сам даже не видел.
При этом я сомневаюсь, что Сэм чувствовал превосходство одних идей над другими. В один прекрасный день он мог бы сказать, что лошади и коровы похожи тем, что они являются домашними сельскохозяйственными животными, которые едят траву; а на следующий день – что они похожи, потому что он никогда не ездил ни на тех ни на других, или что-то в этом роде. Как мы можем помочь ему увидеть, что некоторые способы смотреть на вещи, упорядочивать их более полезны, чем другие?
Мы должны убедить детей не бояться задавать вопросы; более того, мы должны донести до них идею о том, что на некоторые вопросы возможен и положительный, и отрицательный ответ. Вот где пригодятся различные развивающие игры. Ученый, который проводит эксперимент, пытается работать таким образом, чтобы получить любую информацию и иметь представление о том, что делать дальше. Он задает свои вопросы с определенной целью. Это тонкое искусство. Могут ли пятиклассники в какой-то степени его освоить?
Когда Нэнси и Шейла в прошлом году работали с балансиром, они часто были близки к истине, но никогда не могли за нее ухватиться, потому что никогда не могли выразить свои идеи в форме, которую можно было бы проверить экспериментом. Однажды одна из них сказала: «Если груз отодвигать дальше, он весит больше». Это был большой шаг; но они не могли придумать способ проверить или усовершенствовать это, они не могли спросить себя (используя их термины), насколько больше будет весить груз, когда они подвинут его дальше.
Вполне естественная ошибка, которую совершили мы с Биллом, заключалась в следующем: мы думали, что различия между детьми в нашем классе связаны с методами мышления, что у успешных детей были хорошие методы мышления, в то время как у неуспешных, «делателей», – плохие, и поэтому наша задача состояла в том, чтобы научить лучшим методам. Но неуспешные дети не пытались, как бы плохо это ни было, делать то же самое, что и успешные. Они занимались чем-то совершенно другим.
Дети по-разному смотрели на школу и свою задачу в ней. Для неуспешных это было опасное место, и их задача состояла в том, чтобы, насколько возможно, держаться подальше от опасности. Их делом было не обучение, а побег. Примерно три года спустя я работал, помимо всего прочего, инструктором по чтению или тьютором в школе, где в течение пары лет преподавал в пятом классе. Я убедил школу с первого класса использовать «Слова в цвете» Гаттеньо, очень оригинальный набор материалов, в котором каждый произносимый звук имеет свой собственный цвет.
Одному из мальчиков, с которыми я занимался, было семь лет, он не умел читать и сопротивлялся всем попыткам научить его. Поэтому меня попросили поработать с ним наедине. Мой метод состоял в том, чтобы взять буквы, которые я вырезал из набора «Слова в цвете», использовать их для составления коротких слогов и попросить этого мальчика прочитать их. Теперь я вижу, что, вероятно, было бы лучше позволить ему составлять слоги или слова, а мне произносить их – хотя время от времени мы, возможно, тоже работали таким образом.
К примеру, я составлял слово «ПОТ», просил своего ученика прочитать его, и он читал. Тогда я убирал букву «П», ставил на ее место букву «К» и снова просил прочесть получившееся слово. Гаттеньо назвал это «трансформациями», видеть, как изменение одной буквы в слове может изменить звучание слова, – хорошая идея. Мальчик проделал три или четыре подобных преобразования совершенно правильно, хотя и медленно, – и это означало, как я теперь понимаю, что он на самом деле умел читать, на самом деле понимал, что такое чтение. Но потом вдруг обрушивал на меня поток бессмыслицы. Всегда было одно и то же. Например, мы работали со словами, в которых вообще нет буквы «Б», – скажем, «МАК», «РАК», «РОК». Внезапно, когда я просил своего ученика прочитать какое-нибудь слово, он говорил «БОБ». Я переспрашивал: «Что?» «БОБ», – говорил он спокойно и отчетливо.
Это слово выбивало у меня почву под ногами. Как только я начинал думать: «Этот мальчик действительно все понимает, до него доходит идея слов и звуков», – появлялся этот абсурдный ответ. Как он мог совершить такую ошибку? Что это значило? Как мне было с этим справиться?
Мне потребовалось много времени – много недель или даже месяцев, – чтобы понять, что, когда этот мальчик говорил «БОБ», он вовсе не совершал ошибку. Он менял ситуацию. Он выполнял одно задание, которое я ему давал, – пытался разобраться в словах. Теперь он занимался другим делом – устраивал себе небольшой отдых, чтобы я на некоторое время отвязался от него. На самом деле это ученик давал мне небольшое задание, чтобы я сам разобрался, что заставило его сказать «БОБ» и что, в конце концов, мне с этим делать. Сначала мяч был на его стороне, теперь оказывался на моей.
В итоге я понял, что происходит. Возможно, дело было в том, как этот мальчик смотрел на меня – совсем не так напряженно и сосредоточенно, как он смотрел на слова, а спокойно и с любопытством. Он хотел понаблюдать, что я буду делать дальше. Теперь я был его подопытным кроликом, а не он моим.
Поскольку к этому времени я уже знал стратегию «угадывания», я стал отворачиваться, когда давал своему ученику новое слово, чтобы он не мог видеть моего лица. Если он делал неправильное предположение, я просто сидел и ждал, когда он сделает еще одно. Я ничего не говорил, позволив ему отвечать за темп нашей работы. Но когда этот мальчик говорил что-то совсем неправильное, как «БОБ», я обычно оборачивался, чтобы посмотреть на него. Со временем я научился этого не делать. Когда он в следующий раз поступал подобным образом, я ничего не говорил, не двигался с места, просто ждал. Часто могла наступить тишина на минуту или две. Тогда мальчик, немного отдохнув, понимал, что мяч каким-то образом попал от меня обратно к нему. Через некоторое время он продолжал свою работу.
Особого результата это не дало по причинам, не ясным мне тогда, но гораздо более ясным сейчас. Этот мальчик действительно умел читать, мог «расшифровывать» простые слова. Но он не хотел этого делать.
Вероятно, было бы гораздо полезнее для нас обоих, если бы я использовал наше совместное времяпрепровождение для чтения ему вслух книг по его выбору или позволял ему читать их про себя, чтобы в случае затруднения ребенок мог спросить меня о значении того или иного слова, и я бы сказал ему без каких-либо вопросов и объяснений.
7 декабря 1958 года
Примеры действий некоторых наших стратегов
В географическом атласе, который мы используем на уроках, детям задается вопрос: «Какие два ключевых слова на каждой странице указателя атласа позволяют с первого взгляда определить, какие имена можно найти на этой странице?» Предполагается, что учащиеся должны обратить внимание на то, что первое и последнее географические названия напечатаны более крупным шрифтом на любой странице в ее верхней части – как в словаре. На днях Эбби и Джейн не смогли понять, что им предлагалось сделать в задании, в основном потому, что они были слишком заняты обдумыванием ответа на вышеупомянутый вопрос. Мы изучили примеры, приведенные во вступительной статье атласа, но безрезультатно. Наконец я велел детям сесть за свои парты и еще немного подумать об этом. Минуту или две спустя Джейн появилась в дверях и возмущенно спросила: «Вы уверены, что это не те два слова вверху страницы?» Поскольку я ничего подобного не говорил, я был застигнут врасплох и спросил с некоторым удивлением: «Когда я это говорил?» Она немедленно повернулась к Эбби, которая ждала за дверью, и сказала: «Наш ответ правильный!» У нее были все необходимые подсказки.
21 марта 1959 года
Вот наблюдение за детьми, работавшими над экспериментом с балансиром, описанным в заметке от 8 мая 1958 года. Один ребенок поместил гирю туда, где, по его мнению, она уравновесит балку; остальных просят предсказать, будет ли она сбалансирована.
Эбби. Она может немного наклониться – несильно.
Элейн. Она может немного пошатнуться, затем уравновеситься, но не совсем. (Она действительно рассматривает все возможности.)
Рэйчел. Она будет в равновесии.
Пэт. Она будет почти в равновесии.
Элейн. Покачается немного, затем уравновесится.
В следующем примере «4 × 5» означает, что мы устанавливаем четыре гири на расстоянии пяти дюймов от перекладины. «2 ×?» означает, что у нас есть две гири для размещения. В этом случае «2 × 10» сбалансировали бы балку.
4 × 5; 2 ×?
Элейн поставила гири на отметку 2 дюйма, затем на 1 дюйм, затем на 9 дюймов. Я спросил: «Это твое решение?» Она сказала: «Да, но я не думаю, что балка будет уравновешена». Цель эксперимента состояла в том, чтобы привести ее в равновесие! Девочка решила оставить гири на отметке 9 дюймов.
На вопрос, будет ли равновесие, Эстер ответила: «Почему-то я думаю, что, возможно, будет».
8 × 2; 4 ×?
Рэйчел (уверенно передвигая гири взад-вперед). Наверное, равновесия не будет.
Барбара. Положи их туда, где, по-твоему, будет правильно. (Барбара – один из наших немногих успешных стратегов, и так во всем, что она делает.)
Рэйчел установила весы на отметке 1 дюйм. Излишне говорить, что балка не сбалансировалась.
3 × 2; 6 ×?
Эстер разбросала шесть кубиков по всей балке, словно в надежде, что один из них попадет в волшебное место.
Очередь Барбары. Каждый предскажет, что балка уравновесится.
2 × 3; 1 ×?
Сначала она поставила их на отметку 5 дюймов. Потом увидела свою ошибку и поставила на 6 дюймов. Все, кроме Эстер, сказали, что да, балка уравновесится.
1 × 10; 2 ×?
Барбара. 2 × 5. Затем она говорит уверенно, но с некоторым волнением в голосе: «Должно получиться!»
Элейн. Когда ставишь гирю здесь (1 дюйм), она легче; а здесь (5 дюймов) тяжелее.
Когда подошла его очередь, Гарри сказал: «Я думаю, балка наклонится».
1 × 10; 1 ×?
Бетти положила груз на отметку 10 дюймов.
Джил. Может немного наклониться, а затем снова подняться.
Гарри. Будет примерно ровно.
Бетти. Я вроде как думаю, что будет равновесие.
4 × 6 дюймов; 4 ×?
Ральф поставил груз на отметку 6 дюймов. Но два члена группы предсказали, что баланса не будет; тогда заговорила Бетти: «Я отвечу, баланс будет, на всякий случай, чтобы мы не получили слишком низкую оценку». Минимакс в действии!
Наш способ подсчета очков состоял в том, чтобы давать группам по очку за каждое правильное предсказание. Вскоре они уже больше думали не о балансе, а о том, как получить хороший результат. Мы хотели, чтобы ученики разобрались, как сбалансировать перекладину, и ввели подсчет очков в качестве мотивации. Но они перехитрили нас и придумали способы получить хороший результат, который не имел никакого отношения к тому, сбалансирована балка или нет.
4 × 9; 4 ×?
Сэм поставил груз на отметку 9 дюймов. Ральф сказал: «Он не поверил, что у меня будет баланс, но я собираюсь поверить ему, потому что я сам поставил бы груз туда же».
Позже Сэм сказал другому игроку: «Делай то, что считаешь правильным». На что Бетти, обычно положительный персонаж, сказала: «Перестрахуйся».
Примерно в этот момент Бетти поняла, что способ получить хороший результат – это поместить гири в то место, которое, как вы знаете, является неправильным, а затем попросить всех в вашей команде сказать, что это неправильно. Таким образом, каждый из них получит балл за правильное предсказание. Позже Нат спросил: «Голоса „против“ так же хороши, как голоса „за“?» Это был хороший вопрос; мы должны были сделать так, чтобы голоса «за» учитывались дороже.
Работаем с другой группой.
4 × 8; 4 ×?
Тони поставил гири на отметку 7 дюймов, затем сказал: «Приготовьтесь не согласиться». Затем он переставил их на 8 дюймов. Все предсказывали, что будет баланс, но Нат подстраховался.
Позже, когда настала его очередь предсказывать, Нат сказал: «Жаль, что приходится быть таким конкретным».
Здесь стоит отметить, что пару лет спустя, когда я поставил балансир и несколько гирь на стол в задней части своего класса и просто оставил их там, ничего не сказав об этом и не пытаясь ничему «научить», большинство детей в классе, включая некоторых очень слабых учеников, просто повозившись с ним, выяснили, как это работает.
28 апреля 1959 года
Вот несколько заметок, сделанных на днях, когда четвероклассники играли в «Двадцать вопросов».
Многие из них очень волнуются, когда приходит их очередь. Мы просим детей играть в «Двадцать вопросов» в надежде, что, желая найти скрытую мысль, они научатся задавать более информативные и полезные вопросы.
Однако они видят игру совершенно по-другому: «Когда придет моя очередь, я должен задать вопрос». Ребят ни в малейшей степени не интересует цель игры или то, содержит ли их вопрос полезную информацию. Проблема в том, чтобы просто придумать что-нибудь. Первая опасность заключается в том, что вы будете просто не в состоянии что-либо сказать. Следующая – в том, что, когда вы зададите вопрос, другие дети сочтут его глупым и посмеются над ним.
Таким образом, проблема заключается не просто в том, чтобы придумать вопрос, а в том, чтобы придумать хороший вопрос. Лучший способ сделать это – послушать детей, которые, как вы знаете, довольно сообразительны, и задавать вопросы, которые звучат так же, как у них. Таким образом, ребенок, который обнаружил в одной игре, что вопрос «Это вода?» был полезным, продолжал задавать его каждый раз, даже когда стало ясно, что искомая информация не имеет никакого отношения к воде.
Многие из наших детей играют точно так же. Пэт, Рэйчел и некоторые другие никогда не имеют ни малейшего представления о том, в чем заключается цель игры или какая информация была получена из уже заданных вопросов. Все, чего они хотят, когда придет их очередь, – это задать вопрос, над которым не будут смеяться. Джесси играет еще безопаснее. Она просто говорит: «Я пас», и выглядит очень довольной собой после того, как это произносит.
Мужчина написал нам письмо через журнал о домашнем обучении Growing Without Schooling. Он рассказал о стратегии, которую сам использовал в школе. Когда его просили произнести по буквам слово, в котором он не был уверен на сто процентов, он просто вставал – и ничего не говорил. Никаких догадок, никаких вопросов – просто мертвая тишина. Дети, которые почти наверняка посмеялись бы над его ошибочными вариантами, восхищались его молчанием. Очевидно, у него не было из-за этого никаких неприятностей, поскольку учителя не истолковали его молчание как вызов. Это была идеальная школьная стратегия.
У нас с Биллом были свои молчаливые стратеги. Они ясно понимали, что, сохраняя молчание, они делают не то, что мы хотим, но все равно думали, что это был наилучший выбор.
Другой популярной стратегией является завуалированное угадывание вслепую. Когда дети впервые играют в «Двадцать вопросов», каждый вопрос – это предположение. Затем некоторые из них понимают, что глупо гадать с самого начала и что разумнее всего сузить круг возможностей. Они очень сурово критикуют товарищей по команде, которые начинают угадывать слишком рано. Итак, хитрость заключается в том, чтобы задать вопрос вслепую, но так, чтобы он не звучал как угадывание. Таков классический вопрос Нэта: «Был ли он убит Брутом?» Это стало чем-то вроде шутки в его группе. Тем не менее этот мальчик задает только такие вопросы.
Однажды мы работали с атласом, угадывая страны. Сэм хотел спросить, не Италия ли это, но это было предположение, поэтому он спросил: «Это похоже на сапог?» Каждый раз, когда наступает его очередь, он говорит: «Могу я высказать предположение?» Стратегия сужения возможностей ему не приходила в голову, а если и приходила, то он не мог ею воспользоваться.
Бетти выдвигает множество предположений. Думая о Корсике или Сардинии, она спросила: «Эта страна начинается на К или С?» В другой раз она задала тот же вопрос: «Она начинается на Б, Д, К, П или Т?» Это неплохая стратегия. В другой раз Бетти сказала осторожному товарищу по команде: «Не говори „Может ли это быть?“, скажи „Так ли это?“» Она позитивное маленькое существо.
Иногда, играя в «Двадцать вопросов», мы пытаемся угадать число. Однажды я сказал, что думаю о числе от 1 до 10 000. Дети, которые используют хорошую стратегию сужения поиска, чтобы найти число от 1 до 100 или от 1 до 500, терпят неудачу, когда оно находится в диапазоне от 1 до 10 000. Многие начинают гадать с самого начала. Даже когда я говорю, что число очень велико, они будут пробовать что-то вроде 65, 113, 92. Другие будут сужать круг поиска до тех пор, пока не обнаружат, что число находится в пределах 8000; затем они начинают угадывать, как будто теперь было так мало чисел на выбор, что эта тактика стала целесообразной. Уверенность этих ребят поражает. Они говорят: «На этот раз у нас получится!» Они всегда недоверчивы, когда обнаруживают, что не угадали.
Дети продолжают упрямо цепляться за идею о том, что единственный хороший ответ – ответ «да». Это, конечно, результат неправильного воспитания, при котором окупаются только «правильные ответы». Дети не научились извлекать уроки из ошибок и не поняли, что на них можно учиться. Если ученики спрашивают: «Это число от 5000 до 10 000?» и я отвечаю «да», они радуются; если я говорю «нет», они стонут, хотя в обоих случаях они получают точно такой же объем информации. Более встревоженные будут снова и снова задавать вопросы, на которые уже были даны ответы, просто для того, чтобы получить удовлетворение от ответа «да». Их более искушенные товарищи по команде напрасно указывают на то, что глупо задавать вопрос, когда ты уже знаешь ответ.
Есть очень простой вопрос, который, кажется, мало кого волнует. Из того, что мы, учителя, делаем, что помогает обучению, а что мешает ему? Причина, по которой мы так редко задаем этот вопрос, заключается в том, что мы склонны предполагать следующее: если с учеником что-то не так, любое преподавание приведет к обучению.
Как только мы поймем, что некоторые из вещей, которые мы, учителя, делаем, могут быть полезными, некоторые просто бесполезными, а некоторые откровенно вредными, мы сможем начать задаваться вопросом, что есть что. Но только учителя могут задавать такие вопросы и использовать свою ежедневную работу с учениками для проверки ответов. Все другие виды исследований способов улучшения преподавания приводят в основном к дорогостоящим причудам и бессмыслице.
Образование, вероятно, является крупнейшей областью человеческой деятельности, в которой почти нет связи между теорией и опытом, в которой люди редко проверяют теории, чтобы увидеть, работают ли они, и отвергают или изменяют их, если они себя не оправдывают.
Билл Халл и я в начале нашей совместной работы в пятом классе достаточно правильно поняли, что причина, по которой так много детей так мало учились, заключалась в том, что они использовали неправильные стратегии мышления и решения проблем. Чего я не понимал до последнего момента, так это того, что мы, наша классная комната, наша позиция учителей как отдающих приказы, судей, оценивающих, были источником стратегий этих детей. Мы, а не математика, или чтение, или правописание, или история были проблемой, для решения которой дети разрабатывали свои стратегии.
Только позже, в другой школе, я начал задаваться вопросом, скорее интуитивно, чем сознательно, как я мог бы помочь создать класс, в котором дети, свободные от опасности со стороны меня и друг друга, могли бы снова, как в детстве, жадно тянуться к реальности. Это самая важная задача учителя, особенно для детей младшего возраста, – сделать доступной ту часть мира или человеческого опыта, которая является настолько интересной, захватывающей, значимой, прозрачной и эмоционально безопасной, насколько это возможно.
Это, конечно, то, что делает большинство людей, которые «учат» своих детей дома. Как они это делают, очень подробно описано в моей книге «Учи сам». Но педагоги, все еще работающие в классах, могли бы почерпнуть много полезного из рассказов этих родителей об их собственной работе.
Bepul matn qismi tugad.
За сегодняшний учебный день три или четыре человека обратились к учителю за помощью. Все застряли на второй математической задаче. Никто из них не приложил никаких усилий, чтобы выслушать, когда это объясняли у доски. Все время, пока учитель говорил, я наблюдал за Джорджем, который был занят тем, что пытался карандашом проделать отверстие в своей парте. Позже он с негодованием отверг мое обвинение. Я показал ему дыру, которая заставила его замолчать. Джеральд был в стране грез; там же, по большей части, пребывала и Нэнси, хотя она быстро пришла в себя, когда ей задали вопрос. Необычно для нее. Дон слушал учителя примерно половину времени, Лора – тоже. Марта развлекалась тем, что превращала свою руку в животное и заставляла его ползать по ее столу. 