Kitobni o'qish: «Цена завтрашнего дня. Почему дефляция-ключ к будущему изобилию и процветанию»

© 2020 by Jeff Booth

© Перевод, оформление, издание. ООО «Попурри», 2024

* * *

Всем выдающимся людям, которые положительно повлияли на мою жизнь

Отзывы о книге «цена завтрашнего дня»

«Изменились ли времена? Большинство экономистов говорят нет: мы и раньше переживали технологические революции. А Джефф Бут говорит да. И увлекает читателей в водоворот неординарных идей, объясняя свою позицию и делясь откровениями взаимодействия с лидерами технологической отрасли. Чтобы использовать мощь технологий во благо, нужно понимать их роль и значение. Проводя комплексный анализ экономики, науки, инноваций, политики, психологии, социологии и бизнеса, автор обосновывает интригующий тезис о естественном дефляционном эффекте технологического прогресса, который невозможно сдержать кредитной экспансией и другими традиционными методами и инструментами. Настоящий предприниматель, мыслитель и практик, он заканчивает свою книгу призывом к действию. Ее следует прочитать бизнес-лидерам, предпринимателям, политическим деятелям и молодым людям, полным решимости строить более светлое будущее».

Аджай Агравал, профессор Университета Торонто и основатель Лаборатории творческого разрушения

«Как человек, понимающий стремительное развитие технологий, Джефф Бут обладает уникальной способностью соединять фрагменты прошлого в картину будущего. Мало книг предлагают более лаконичное, содержательное и наводящее на размышления видение мира: что он представляет собой сегодня и каким мог бы быть завтра. Ваше мировоззрение кардинально изменится».

Салим Исмаил, учредитель и исполнительный директор Singularity University и автор бестселлера «Взрывной рост»

Предисловие

Мы живем в то уникальное время, когда можно достичь всеобщего процветания. Передовые технологии развиваются быстрее, чем наша способность их понимать. В мире, который движется с невообразимой скоростью, мы не можем позволить себе стоять на месте. Мы не можем позволить себе цепляться за системы и делать вид, будто они работают, – ведь их время давно ушло. Продолжая мыслить прежними экономическими категориями и применять прежние экономические методы, мы неизменно придем к хаосу. Цена завтрашнего дня рванет в поднебесье. В это уникальное время неразумно полагать, будто то, что работало в прошлом, обязательно будет эффективно в будущем.

Кто я такой, чтобы это говорить? Я – тот, кто обладает незаслуженным преимуществом и хочет его использовать, чтобы помочь другим. Мне невероятно повезло в жизни. Я родился в Канаде, которая считается одной из лучших стран для жизни. Я вырос в замечательной семье, с удивительными родителями, которые любили и поддерживали меня и моих братьев. Родители учили нас тому, что хорошо, а что – плохо, и постоянно оспаривали наши познания в ходе жарких дебатов. Именно воспитание позволило мне видеть мир иначе, чем многие люди, и затем расширять это мировоззрение. Не то чтобы я не сталкивался с невзгодами – мы не купались в деньгах, и я пережил огромные потери из числа тех, когда кажется, что все в одночасье рушится, – но мое воспитание заложило во мне глубокую любознательность и желание учиться у всех, кто меня окружает; это помогает мне смотреть на вещи с разных точек зрения.

Я всегда был любознательным, с самого раннего детства. Мне хотелось знать, как устроен мир и почему он так устроен, и я никогда не боялся задавать каверзные вопросы. Даже теперь, несмотря на загруженность и море отвлекающих факторов, я все равно нахожу время, чтобы читать, и прочитываю около пятидесяти книг в год. Любознательность и стремление сделать мир лучше привели меня на предпринимательскую стезю и в передовые технологические компании. Это невероятно интересный, захватывающий опыт. Опыт, благодаря которому я обогатил свои знания и обзавелся друзьями во многих странах мира.

Недавно мой друг Туан Фам, технический директор Uber, сказал мне: «Я твердо убежден, что таланты равномерно распределены по всему миру, а вот возможности – нет». Полностью с ним согласен. Если наш жизненный успех зависит от того, чему и как мы учимся, а также от окружающих нас людей и внешних факторов (а я считаю, что так оно и есть), тогда у меня изначально были возможности, которые есть далеко не у всех, даже в развитых странах.

Я почти двадцать лет нахожусь на переднем фланге технологических перемен. В 1999 году мы с моим другом Робом Бэнксом основали технологическую компанию BuildDirect, чтобы попытаться усовершенствовать строительную индустрию. Проведение изменений в отрасли, где обычно не приветствуются инновации и прозрачность, сопровождалось множеством шишек, взлетов и падений – от идеи рыночной капитализации в 500 миллионов долларов и ежегодного удвоения продаж до переключения на заборы и изгороди, чтобы еще больше расшириться (и в итоге потерпеть неудачу). За то время, что я управляю компанией, мы пережили крах доткомов, финансовый кризис 2008 года и многие другие катаклизмы, поэтому у меня была возможность осознать важную вещь: окружающий мир постоянно и стремительно меняется. Внешние вызовы, касающиеся бизнеса, вызывали развал-схождение мозгов, но это мелочи по сравнению с тем, что я узнал о себе за время своей бизнес-эпопеи.

Абсолютно все основатели и руководители инновационных стартапов полны решимости изменить мир к лучшему с помощью технологий. Я считаю, что это общая черта большинства технологических предпринимателей. Они горят желанием не только создать успешный бизнес, но и сделать мир лучше. Они, как и все мы, совершают ошибки, но их всех отличает искреннее желание помогать.

Предпринимательская искра обычно возникает из видения будущего – понимания того, каким оно должно быть по сравнению с настоящим. Другими словами, возможность создать что-то лучшее исходит из наблюдения за тем, что не работает или работает не так, как хотелось бы. Это чревато проблемами и трудностями, потому что, даже если вы и правы, перемены никогда не даются легко. Многие известные предприниматели, ученые и лидеры на первых порах подвергались насмешкам и критике, но они упорно шли вперед, поскольку видели то, что нужно изменить. У них просто руки чесались это сделать.

Такие люди создают собственную реальность, а вместе с ней – и нашу. Но на самом деле мы все обладаем такой силой. Наше восприятие собственной реальности и истории, которые мы рассказываем себе и о себе, во многом определяют наши решения и действия. Иногда мы не осознаем или забываем, что наши мысли и время находятся в нашей власти. Мы сами решаем, как и с кем нам проводить свое время; это одно из самых важных жизненных решений.

Мне посчастливилось проводить свое время, помогая незаурядным бизнесменам-новаторам и их компаниям, занятым в различных отраслях. Благодаря этому у меня есть редкая возможность наблюдать за многими преобразованиями, обещающими лучшее завтра.

Карн Манхас, основатель и генеральный директор компании Terramera, задался вопросом, зачем в сельском хозяйстве используют токсичные пестициды, если на протяжении тысячелетий растения прекрасно росли и плодоносили в естественной среде. Этот вопрос привел его команду к изобретению технологии, успешно заменяющей синтетические химикаты органическими соединениями. Она актуальна не только для органического земледелия, но и для традиционного сельского хозяйства, так как ее внедрение сокращает использование пестицидов практически на 90 процентов. Пестициды, которыми мы обрабатываем продовольственные культуры для уничтожения вредителей, в конечном итоге оказываются у нас в организме, поэтому прекратить или сократить их применение – большое дело.

Понимая, что домовладение – один из главных источников благосостояния, Майкл Стивенсон и Стив Джаггер возложили на себя миссию обеспечить жильем 90 процентов обездоленных. Их компания, Addy, предлагает инновационное демократичное решение проблемы, позволяющее обзавестись недвижимостью всего за один доллар. В мире, где все больше проявляется неравенство в распределении благ, предоставление доступа к активам тем, кто его лишен, может сдержать негативные тенденции.

Чонлак Махасувирачай решила усовершенствовать индустрию жилищного строительства и создать одну из крупнейших площадок по торговле стройматериалами в Юго-Восточной Азии – NocNoc. Руководствуясь в своей деятельности принципами, изложенными в этой книге, компания быстро набирает обороты: с миллиона батов во втором квартале 2019 года до 55 миллионов – в третьем.

Я перечислил лишь нескольких лидеров, которые двигают вперед целую отрасль. У каждого из них свой подход и рынок, но их объединяет непоколебимое стремление помогать людям, и это делает их компании успешными. Почти все компании, с которыми я имею дело, так или иначе используют искусственный интеллект (ИИ), чтобы принимать более удачные решения. Многие из них преуспевают, внедряя более эффективные методы и подходы. К сожалению, повышение эффективности достигается ценой сокращения персонала. Лидерам, побеждающим в конкурентной борьбе, это сулит огромную прибыль, но с учетом того, что происходит в технологическом ландшафте, без создания новых крупных отраслей победителей становится все меньше, а проигравших – все больше.

Я не технологический утопист и не верю, что технологии решат все наши проблемы. Но я и не антиутопист: я не считаю, что технологии нас погубят. Это очень упрощенные представления. Две крайности. Человеческая натура не в состоянии с ними справиться. Мы бы в любом случае не чувствовали себя счастливыми и взбунтовались. В мире, где нет никаких проблем, мы бы взвыли от скуки. В мире, где существует тотальный контроль технологий, мы бы взвыли от этого контроля. Однако я считаю, что современные технологии отличаются от технологий прошлого.

Основной тезис этой книги обобщает то, за чем я почти десять лет пристально наблюдаю, о чем разговариваю с друзьями и близкими и что вполне ожидаемо развивается. Хотя я надеялся, что мои ожидания не оправдаются.

Тематика данной книги достаточно обширная, но при этом все темы изучаются достаточно глубоко, чтобы продемонстрировать невидимые иначе закономерности. Решение написать такую книгу означало бросить публичный вызов универсальным истинам, в которые многие верят, – не самое популярное решение. Но это то, что я чувствовал себя обязанным сделать, потому что технологии меняют операционную систему мира, в котором мы живем. Эта операционная система – правила, по которым мы строим свои экономики и благополучие, – требует капитального ремонта, а конструктивного диалога как не было, так и нет. Вместо того чтобы фокусироваться на причинах проблем, диалог фокусируется на их последствиях.

Пора нам уже задаться более серьезными вопросами и прислушаться к ответам – не только ради нашего будущего, но и ради будущего наших детей.

Вступление: конец инфляции

Идеи экономистов и политических мыслителей, как верные, так и ошибочные, имеют гораздо большее значение, чем принято считать. По сути, только они и правят миром. Прагматики, считающие себя свободными от интеллектуального влияния, обычно являются рабами какого-нибудь ушедшего в мир иной экономиста»

Джон Мейнард Кейнс, «Общая теория занятости, процента и денег (1936)

Технологии дефляционны.

Это не предположение. Это природа технологий. А поскольку технологии все больше внедряются в окружающий нас мир, это означает, что мы вступаем в эпоху невиданной ранее дефляции. Нравится нам это или нет, но факты остаются фактами.

Наши экономические системы создавались не для современного мира, где правят технологии и падают цены. Они создавались для дотехнологической эпохи, которая характеризовалась неразрывной связью труда и капитала, была ориентирована на рост цен и инфляцию и позволяла делать деньги на дефиците и неэффективности. Та эпоха закончилась. Но мы продолжаем делать вид, что прежние экономические системы все еще работают.

Мы находимся на критически важном этапе развития, потому что многие наши решения так или иначе связаны с экономикой. Выбор, который мы совершаем, в большинстве случаев сводится к экономическим реалиям: компромиссу между воспринимаемой ценностью и ценой. Мы хотим заботиться об окружающей среде, но выбираем более удобный, а не более экологичный автомобиль. Мы хотим питаться натуральными, органическими продуктами, но не желаем или не имеем возможности платить за них более высокую цену. С бизнесом та же история. Бизнес – это просто принятие решений с целью успешного развития, а также конкуренции с другими аналогичными бизнесами. «Успешное развитие» часто сводится к суровым экономическим реалиям – ценности (воспринимаемой или реальной), которую бизнес предлагает потребителям. От того, насколько успешно вы принимаете экономические решения, чтобы обходить конкурентов и завоевывать рыночные ниши, зависит практически все. Ваш доход, образ жизни, возможности для отдыха и путешествий, финансовое благополучие вашей семьи – все это базируется на экономике.

Периодически мы узнаем что-то новое, что перечеркивает наши прежние взгляды и представления. В такие моменты фундамент наших знаний рушится, а с ним – и многие убеждения, основанные на этих знаниях. Переосмысление – достаточно трудный процесс, потому что отказываться от своих убеждений нелегко.

Мы находимся на распутье. То, что работало в прошлом, не будет работать в будущем. Технологии развиваются слишком стремительно – и с каждым днем все стремительнее. Даже при большом желании мы не можем загнать этого джина обратно в бутылку. Нам необходимо создать новую систему национальной и мировой экономики, причем как можно скорее, иначе технологии, способные принести нашему миру изобилие и процветание, уничтожат его.

Сегодня единственной движущей силой экономического роста является легкодоступный заемный капитал, который создается с непостижимой скоростью. Рост объемов такого кредитования и соответствующих долговых обязательств продолжает мариновать нас в устаревшей экономической системе, как пресловутых лягушек в кастрюле с медленно нагревающейся водой. Пытаясь искусственно управлять этой системой, мы создаем не только экономические проблемы. Наш мир становится все более поляризованным и небезопасным.

Такие, казалось бы, случайные события, как Брексит, избрание Трампа, рост популизма и ненависти в нашем мире, вовсе не случайны и не изолированы друг от друга. Все они связаны с утратой надежд на лучшее будущее значительной частью населения. Причина утраты надежд кроется в новой экономической реальности, где не только малообеспеченные, но и средние слои населения чувствуют себя обманутыми и обделенными. Вместо того чтобы в наш век технологий иметь пятнадцатичасовую рабочую неделю, как предрекал Кейнс столетие назад в статье «Экономические возможности наших внуков», многие люди работают дольше и вполне обоснованно боятся потерять работу. Они не знают, как будут обеспечивать свои семьи и основные потребности, когда их доходы окончательно упадут. При этом мы наблюдаем стремительный рост социально-экономического неравенства: в настоящее время 5 процентов населения Соединенных Штатов владеют более чем двумя третями национального богатства, тогда как остальные 95 процентов борются за свою долю одной трети пирога¹. Всего три человека – Джефф Безос, Билл Гейтс и Уоррен Баффет – богаче, чем 50 процентов населения.

Легко сваливать всю вину на богатых, но фокус внимания следует сместить на отжившую систему, усиливающую вопиющее неравенство. На самом деле многие из богатейших семей мира осознают и пытаются исправить рискованные для общества перекосы, публично высказывая свое мнение и/или занимаясь благотворительностью. Они запустили филантропическую инициативу «Клятва дарения», участники которой обязуются пожертвовать половину или более своего состояния на благотворительные цели; на момент написания данной книги к ней присоединились 204 человека. Но это ничего не решает.

Концентрация богатства за последнее столетие стала беспрецедентной. Понятно, что мир становится все более небезопасным. Народ с растущей тревогой за свое экономическое будущее наблюдает за тем, как избранные лица создают баснословные состояния. Такая среда – благодатная почва для революций. Утрата доверия к системам предсказуемо ведет к обвинениям и разногласиям, которые могут быть оппортунистически перенаправлены на целевые группы, такие как иммигранты, религиозные общины, политические партии, другие страны и т. п. Иными словами, наблюдается резкий подъем популизма из-за несправедливости системы. Это напоминает ситуацию, сложившуюся в начале 1930-х годов, когда потеря надежды спровоцировала рост народных волнений и идеологических течений по всему миру, что в итоге привело ко Второй мировой войне.

Та же потеря надежды движет сегодняшними выборными кампаниями. Государства, некогда считавшие себя просвещенными, а ныне раздираемые ксенофобией, становятся на путь протекционизма и закрывают границы. Целые народы идут на поводу у политиков, которые нагнетают озлобленность и напряженность своими байками типа «вокруг одни враги», не понимая коренных причин новой реальности. Многие из них используют социальные сети как мощное оружие для консолидации власти. Они создают влиятельные онлайн-сообщества, провоцирующие уличные беспорядки. В Германии крайне правая популистская партия Alternative für Deutschland («Альтернатива для Германии») на выборах 2013 года не получила ни одного места, а в 2019 году сформировала крупнейшую оппозиционную фракцию в парламенте. Авторитарные режимы процветают по всему миру. Тенденция к усилению имущественного неравенства, поляризации и раздоров представляет собой одну из главных угроз нашему коллективному будущему. И все вышеперечисленное обусловлено одной причиной – сохранением экономической системы, разработанной для других реалий.

Как мы к этому пришли? И куда мы идем?

Век инфляции

Всю свою жизнь мы жили в мире, где движущей экономической силой была надежда на лучшее будущее, в мире, где царит рост. Наши родители и родители наших родителей выросли в таком же мире. Мы знаем только его.

Американская мечта основывается на идее, что упорным трудом и/или изобретательностью любой человек может достичь почти всего, чего захочет. Центральное место в этой концепции занимает высокооплачиваемая работа. Мы рассчитываем, что со временем будем зарабатывать все больше, и надеемся, что наши доходы будут расти быстрее, чем цены. Если нам удается купить активы, рост их стоимости из-за инфляции в долгосрочной перспективе создает богатство. Если мы купим активы на заемные средства (то есть используем левередж, или финансовый рычаг), наша прибыль будет еще выше, потому что актив увеличивается в цене, тогда как долг в денежном выражении остается прежним – а с учетом инфляции и ростом наших доходов из-за инфляции мы возвращаем значительно меньшую сумму.

Операции с жилой недвижимостью – классический пример задействования левереджа. Мои родители купили свой первый дом в пригороде Ванкувера, Канада, в 1977 году за 69 тысяч долларов. На то время это были для них большие деньги, но с первоначальным взносом в размере 10 тысяч долларов и ипотекой в 59 тысяч долларов вполне подъемные. Родители уже тогда понимали выгоду покупки активов в условиях инфляции. Их доходы на протяжении всей карьеры росли, и выплачивать ипотеку становилось все легче. К тому же инфляция постоянно увеличивала стоимость их дома, и сегодня он стоит около 1,5 миллиона долларов.

В принципе, ту же закономерность демонстрируют почти все активы, будь то акции, ресурсы или предметы искусства. И в ней нет ничего в корне неправильного. Она способствует обогащению и процветанию. Владельцы активов действительно процветают больше других, что усиливает неравенство, но в целом этот процесс помогает большей части мира выбраться из бедности.

Но что произойдет, когда мы больше не сможем рассчитывать на систему роста и инфляции? Что, если более мощная сила сведет на нет наши усилия по обесценению бумажных денег? И что, если, отчаянно цепляясь за устаревшую инфляционную модель, мы усугубим имущественное неравенство, поляризацию и раскол в наших обществах?

Сегодня мы находимся именно в такой ситуации. Основанная на постоянном росте и ожидаемой инфляции система, на которой зиждутся экономики наших стран, дышит на ладан. Технологии – это настолько мощная дефляционная сила, что в конце концов мы не сможем ей противостоять.

Сжимающийся мир технологий

Первый сотовый телефон я получил в подарок от своего первого работодателя в 1988 году. Это был невероятно особенный и совершенно неожиданный презент. В 1988 году мало кто мог назвать себя счастливым обладателем сотового телефона, а Motorola 8000 являлся одним из первых действительно портативных мобильников – до этого их приходилось носить в чемоданах. Телефон был весом и размером с кирпич, с длинной антенной. Его хватало на тридцать минут разговора, для чего этот агрегат следовало заряжать десять – двенадцать часов, и стоил он около 2000 долларов. Мои друзья просили позвонить по нему только для того, чтобы сказать, что они разговаривают по мобильному телефону, а я старался не слишком это поощрять, потому что звонки стоили 1,5 доллара за минуту. Никаких текстовых сообщений, никаких приложений, никаких данных, только телефонные звонки – но эта возможность позвонить в любое время, а не искать монету и телефон-автомат, являлась поистине революционным достижением. Мой первый счет за мобильный телефон с оплатой за роуминг составил около 1200 долларов. Я хорошо это помню, потому что тогда 1200 долларов были для меня бешеными деньгами. Но в 1988 году передо мной, наконец, открылся мир технологий.

Прошло каких-то тридцать лет, и то, как далеко мы продвинулись, просто поразительно.

Достаньте свой смартфон. Какого он размера? Сколько он стоил? Сколько им можно пользоваться? Какие у него функции?

Дефляционная сила сделала наши телефоны более дешевыми и функциональными: превратила телефон в камеру, фонарик, карту, рулетку, календарь, бумажник, проигрыватель и еще миллион вещей. И все это бесплатно или почти бесплатно.

Использование технологий растет экспоненциально; соотношение между производительностью и ценой увеличивается в геометрической прогрессии. Мы получаем все большую выгоду, а цена продолжает падать. Технологии приносят в нашу жизнь невероятное изобилие, и оно окружает нас повсюду. В главе 4 мы подробно рассмотрим, что лежит в основе такого необычайного роста производительности. Но чтобы получить убедительную картину дефляционного характера технологий, достаточно просто взглянуть на свои телефоны.

Выражаясь простым языком, дефляция – это когда вы получаете за свои деньги больше, а инфляция – это когда вы получаете за свои деньги меньше. При дефляции валюта становится более ценной, так как ее покупательная способность, то есть способность обмениваться на определенное количество товаров и услуг, растет. При инфляции все наоборот: цены на товары и услуги растут, а покупательная способность валюты падает, поэтому валюта обесценивается.

Сама по себе дефляция не является ни добром, ни злом. Важно только то, куда вы вкладываете деньги. Победители и проигравшие будут при любом сценарии. При инфляции выигрывают держатели активов – как мои родители со своим первым домом, – потому что доллары становятся дешевле, а активы соответственно дорожают. При дефляции выигрывают держатели валюты, потому что со временем они могут купить на свои деньги больше товаров и услуг, чем сегодня.

Проблема в том, что мы по-прежнему считаем, будто дефляция ограничивается отдельными секторами нашей экономики, а мы всю жизнь будем покупать более навороченные и дешевые гаджеты, но при этом извлекать выгоду из инфляции. И мы по-прежнему смотрим на технологии сквозь узкую призму мобильных телефонов.

Даже слегка расширив кругозор, мы часто ассоциируем сферу высоких технологий с такими гигантами, как Apple, Google, Microsoft, Facebook, Amazon, а в Китае – с Tencent, Baidu и Alibaba. Порой мы даже не осознаем, что эти компании, которые мы так превозносим, пользуясь их услугами, и есть та самая дефляционная сила. Мы получаем все больше за меньшие деньги, будь то информация Google или сервисы Amazon.

Но технологии имеют еще более широкое и важное значение. Они не ограничиваются смартфонами, поиском в Google и покупкой товаров на Amazon. Технологии проникают во все сферы нашей жизни. Они постепенно пронизывают все отрасли и компании. Если ваша компания не использует технологии, то в ближайшем будущем она, скорее всего, перестанет существовать.

А раз технологии проникают во все индустрии, почему мы ожидаем, что дефляция коснется только некоторых из них, а в остальных сохранится инфляция? Если технологии, так замечательно усовершенствовавшие наши телефоны, теперь прокладывают путь во все отрасли экономики, разве нам не следует ожидать глобального роста благ и снижения цен?

Если всё – не только телефоны и интернет-компании, а всё – будет постоянно совершенствоваться и при этом дешеветь, тогда семья, которая зарабатывает 75 тысяч долларов в год и с трудом сводит концы с концами, в следующем году может зарабатывать 70 тысяч долларов, через несколько лет – 60 тысяч долларов и т. д., продолжая получать все больше за меньшие деньги благодаря естественной дефляционной тенденции развития технологий. Это позволило бы нам разорвать замкнутый круг постоянного повышения цен, требующего постоянного повышения оплаты труда.

Такой подход может показаться радикальным, но если технологии дефляционны и мы ожидаем, что они будут охватывать все больше отраслей, то, возможно, он ничуть не радикален. Вероятно, это единственно разумный выход.

Проблема только в одном: если технологии должны делать все дешевле, почему тогда жизнь постоянно становится дороже?

Реакционная экономика

Во всем мире арендная плата, цены на жилье, топливо, продукты питания и многие другие расходы растут, вынуждая нас крутиться как белка в колесе. В таких условиях практически невозможно поверить в дефляцию и то изобилие, которое она сулит.

Но цены повышаются искусственно – из-за колоссального роста кредитования и задолженности.

Правительства и центральные банки будут делать все возможное, чтобы остановить дефляцию. Целевые показатели инфляции, устанавливаемые обычно на уровне 2 процентов, и все более дикие идеи по ее поддержанию – это публичные элементы их мандатов. Любой реальный рост в современном мире обусловлен только всплеском расходов, которые стимулируются легкодоступными кредитами и долгами, маскирующими истинное положение дел. Корень данной проблемы – в убежденности, что мы можем обойти дефляцию и естественный порядок вещей, создавая все больше долгов. Это то же самое, что пытаться бороться с силой тяжести, махая руками: сила тяжести победит. Даже самолет, использующий мощнейшую энергию, чтобы оставаться в воздухе, вынужден в конце концов приземлиться.

При оценке объема мирового долга важно сравнивать общую задолженность правительств, населения и корпораций с общим ростом валового внутреннего продукта (ВВП). В противном случае можно легко обмануться медленным ростом задолженности в одном секторе экономики, который с лихвой компенсируется в другом. К примеру, государство берет под контроль свой долг, прекращая финансировать какую-то программу, но тогда долги быстрее накапливаются у потребителей, которым нужна эта программа; чтобы оценить реальное влияние кредитов на ВВП, нужно смотреть на общую задолженность.

Мировой долг и так слишком велик, что, как ни парадоксально, усложняет решение проблемы. Долг в сочетании с дефляцией – токсичная комбинация, потому что платежи по кредитам остаются прежними в денежном выражении, а зарплаты уменьшаются. Это увеличивает реальную стоимость долга, повышая вероятность его невыплаты. Заемщики все чаще отказываются исполнять свои долговые обязательства, и кредиты не возвращаются, что приводит к серьезным экономическим последствиям.

В 2000 году общий мировой долг составлял примерно 62 триллиона долларов, а мировой ВВП – всего 33,5 триллиона долларов. По данным Института международных финансов на третий квартал 2018 года, ВВП мировой экономики вырос до 80 триллионов долларов, а общий долг – до 247 триллионов долларов. Другими словами, чтобы обеспечить глобальный рост на 46 триллионов долларов, пришлось создать около 185 триллионов долларов глобального долга.

Если бы мы перестали увеличивать долг и начали выплачивать его со скоростью 1000 долларов в секунду, это заняло бы почти 8000 лет. Но мы продолжаем его наращивать. А ситуация становится все более плачевной: если для достижения глобального роста на 46 триллионов долларов пришлось создать около 185 триллионов долларов глобального долга, то для роста мирового ВВП еще на 46 триллионов долларов эту сумму долга придется как минимум удвоить (см. гл. 4).

Не могу себе представить, как иду в банк за кредитом и пытаюсь всем объяснить, что каждый доллар роста увеличивает мой долг на 4 доллара. Даже если я получу с этого доллара стопроцентную прибыль, то все равно не смогу погасить первоначальный кредит. Современный мираж роста – это не что иное, как бум расходов за счет заемных средств.

Расходы за счет заемных средств не всегда плохое дело. Заемные средства можно использовать продуктивно, финансируя перспективные долгосрочные проекты. Бизнес, который берет кредит для проведения автоматизации производства, получает благодаря этой автоматизации конкурентные преимущества и прибыль, с лихвой окупающую обслуживание долга. Но когда бизнес больше тратит, чем зарабатывает, или вкладывает заемные средства в вещи, не приносящие экономическую выгоду, долг становится бременем для будущего роста, поскольку он не генерирует доход и за кредит приходится расплачиваться собственными ресурсами, да еще с процентами. В какой-то момент бремя долга становится неподъемным и бизнес вынужден реструктуризоваться или прекратить свою деятельность, что аннулирует все долги, ударяя по кредиторам.

Это верно и для экономики в целом. Экономика может расти за счет того же левереджа или кредитования, стимулируя спрос увеличением расходов на товары и активы за счет заемных средств. Когда у населения и домохозяйств больше денег, они и тратят больше, благодаря чему бизнес с экономикой растут ускоренными темпами. Но эти деньги надо возвращать… так или иначе.

Стоит ли удивляться, что крупнейшие игроки финансовых рынков делают сегодня ставку не на рост компаний, а на стратегию монетарной политики центральных банков и правительств? С одной стороны, у нас есть невероятная дефляционная сила, порождаемая технологиями, а с другой – сила, пытающаяся ее остановить. Эта сила – денежный печатный станок.

В своей книге «Большие долговые кризисы. Принципы преодоления» Рэй Далио, опираясь на результаты многочисленных исследований, знание рынка и данные о предыдущих долговых кризисах, анализирует закономерности возникновения патовых финансовых ситуаций, а также особенности государственной политики в этих обстоятельствах. Далио проделывает титаническую работу, чтобы доступно и компактно изложить такие сложные вещи. Вот что, по его словам, можно предпринять, когда долг становится слишком большим:

«Существует четыре рычага воздействия на экономику, которыми могут воспользоваться политики, чтобы сократить долг и расходы на его обслуживание до уровня доходов и денежных потоков, необходимых для погашения задолженности:

1) введение режима строгой экономии (то есть сокращение расходов);

2) дефолт по долговым обязательствам/реструктуризация долгов;

3) включение печатного станка и покупка активов (или предоставление гарантий) центральным банком;

4)перераспределение денег и кредитов от тех, у кого их больше, чем нужно, к тем, у кого их меньше»².

Далио приходит к выводу, что в конце концов «политики всегда печатают деньги. Это связано с тем, что меры жесткой экономии приносят больше головной боли, чем выгоды, крупные реструктуризации слишком быстро вымывают слишком много богатства, а перераспределение богатства и повышение налогов – ключевой индикатор гражданских войн и революций любого типа»³. И я согласен с Далио: политики, скорее всего, будут снова печатать деньги, чтобы попытаться и дальше пинать консервную банку по дороге. Я просто не считаю, что на сей раз это правильное решение. Оно только усугубит ситуацию.

Чего не может показать ни одна историческая справка о предыдущих долговых кризисах, так это невероятную дефляционную силу технологий. Современный технологический прогресс отличается от промышленной революции и других переходных периодов в истории; к тому же он только начался. Основная дефляция еще впереди. Эта дефляционная сила в сочетании с глобальным рынком, где все государственные деятели вынуждены поддерживать рост экономики и оплаты труда в своих странах, создает для нас беспрецедентное будущее. Будущее, в котором нужно переписать правила игры.

Технологии сами по себе не являются ни добром, ни злом. Как и дефляционные последствия, которые они за собой влекут. Все зависит от того, как мы их используем. И как их используют наши системы управления. Технологии создаются людьми (по крайней мере, на сегодняшний день) и могут подарить человечеству мир изобилия и процветания – мир, в котором мы получаем все больше благ за меньшие деньги. Сегодня технологии развиваются с такой скоростью, что за ними очень трудно угнаться, особенно тем, кто не связан с данной отраслью. То, что сегодня считается ноу-хау, завтра кажется примитивным. Мы начинаем играть в совершенно новую игру, в которой многие правила отличаются от тех, к которым мы привыкли.

В любой игре есть победители и проигравшие. В игре жизни тоже: одни люди выигрывают больше других, и это нормально. Страсть, решительность, смелость, изобретательность, трудолюбие и сообразительность должны вознаграждаться. Но когда экономическая игра сфальсифицирована в пользу немногих, в то время как большинство находится в неблагоприятном положении; когда уязвимые, малообеспеченные и социально незащищенные понимают, что они играют в игру, в которой невозможно победить, это чревато серьезными проблемами в любом обществе.

Вот что происходит сегодня в мире, и вот почему растет недовольство, даже если большинство людей этого не понимают. Владельцы активов и те, у кого есть доступ к кредитным ресурсам и финансовым рычагам, выигрывают по-крупному. Как и технологические компании, создающие все более крупные монополии. Но это дорого обходится. Цена – рост популизма во всем мире. И эта пороховая бочка однажды рванет.

Далее мы подробно рассмотрим сложившуюся ситуацию: как мы в ней оказались, к чему она приведет и что с этим можно сделать. Будьте готовы принять вызов.

1
Как работает экономика, часть I: печатный станок

Недавно я ужинал с Чен Фонгом, моим приятелем из Лаборатории творческого разрушения, где мы консультируем и инвестируем технологические стартапы. Чен является почетным профессором медицинского факультета в Университете Калгари, соучредителем научной ассоциации Calgary Scientific и членом Ордена Канады. Курируя пятьдесят с лишним компаний, он еще ухитряется заседать в шести благотворительных советах. В общем, это был как минимум интересный вечер с глубоким мыслителем. После нескольких бокалов вина разговор зашел о растущем неравенстве в мире, и Чен поделился со мной историей о своих родственниках.

Дело было вскоре после финансового кризиса 2008 года. Чен считал, что родителям его жены не о чем беспокоиться. Они уже разменяли девятый десяток и были финансово обеспечены. Кризис никак не отразился на их образе жизни. Но они наблюдали за происходящими вокруг событиями и помнили трудные времена, поэтому переживали. Чен спросил, почему они беспокоятся, и их ответ врезался ему в память: «Сначала валютные войны, потом торговые войны, а потом настоящие войны».

Возможно, тесть и теща Чена боялись повторения сценария, имевшего место около восьмидесяти лет назад, когда экстремизм и политические потрясения в конце концов привели к мировой войне. Этот сценарий проявлялся в усилении социального неравенства и утрате надежд широкими слоями населения, что позволило новым политикам расколоть общество, насаждая протекционизм и национализм.

В чем ошибались эксперты

Мы знаем, что кризис 2008 года не был заурядным экономическим спадом. Он также не являлся прогнозируемым и ожидаемым. Эксперты полагали, что мир будет и дальше функционировать привычным для них образом, пока все не полетело в тартарары:

15 ноября 2005 года

«Что касается безопасности деривативов, ими торгуют в основном компетентные финансовые учреждения и индивиды, заинтересованные в понимании и должном использовании этих финансовых инструментов. Главная обязанность Федеральной резервной системы – следить за тем, чтобы в подведомственных ей учреждениях имелись системы и процедуры для грамотного, надежного управления портфелями деривативов».

Бен Бернанке, слушания в Сенате по утверждению в должности

15 ноября 2005 года

«У нас никогда не отмечалось падения цен на жилье в общегосударственном масштабе. Поэтому цены, скорее всего, замедлят снижение и, возможно, стабилизируются. Может наблюдаться некоторое сокращение потребительских расходов. Но я не думаю, что это выбьет экономику из колеи и она слишком отклонится от курса на полную занятость».

Бен Бернанке, интервью CNBC

14 февраля 2007 года

«Снижение активности на рынке жилой недвижимости и замедление роста цен на жилье не должно существенно отразиться на других секторах экономики».

Бен Бернанке, полугодовой отчет перед Конгрессом США о денежно-кредитной политике

17 мая 2007 года

«Мы не ожидаем серьезных потрясений рынка, экономики или финансовой системы».

Бен Бернанке, речь в Чикаго

4 сентября 2007 года

«Защита кредиторов и инвесторов от последствий их финансовых решений не входит – и не должна входить – в обязанности Федеральной резервной системы».

Бен Бернанке, интервью CNBC

10 января 2008 года

«В настоящее время ФРС не прогнозирует рецессию».

Бен Бернанке, интервью CNBC

16 июля 2008 года

«Fannie Mae и Freddie Mac хорошо капитализированы и могут не опасаться банкротства».

Бен Бернанке, выступление в Конгрессе США

18 сентября 2008 года

«Нам грозит крах всей системы, и для его предотвращения необходимо принять срочные меры. Мы нуждаемся в разрешении на то, чтобы потратить несколько сотен миллиардов».

Хэнк Полсон, выступление в Овальном кабинете

18 сентября 2008 года

«Финансовый коллапс, на грани которого мы сейчас находимся, всегда заканчивается глубокой, затяжной рецессией… Если мы не сможем его предотвратить, то следующее поколение экономистов будет писать не о тридцатых годах, а об этом».

Бен Бернанке, выступление в Овальном кабинете

28 октября 2008 года

«Экономические показатели демонстрируют умопомрачительное падение. Совершенно очевидно, что мы переживаем серьезный глобальный кризис».

Джанет Йеллен, стенограмма заседания ФРС⁴

Одним из немногих экономистов, сделавших правильные прогнозы, был Нуриэль Рубини, профессор кафедры экономики Нью-Йоркского университета. В 2006 году, за два года до краха Lehman Brothers и финансовой системы, он «выступил перед аудиторией экономистов в Международном валютном фонде и заявил о назревающем кризисе».

В ближайшие месяцы и годы, предупредил он, Соединенные Штаты столкнутся с небывалым спадом жилищного строительства, нефтяным шоком, резким снижением потребительского доверия и в конечном итоге с глубокой рецессией. Он изложил мрачную последовательность событий: домовладельцы не выплачивают ипотечные кредиты, ипотечные облигации на триллионы долларов обесцениваются, глобальная финансовая система после недолгих конвульсий замирает. Эти события, продолжал он, могут подкосить или привести к краху хедж-фонды, инвестиционные банки и другие крупные финансовые учреждения, такие как Fannie Mae и Freddie Mac⁵.

Справедливости ради следует отметить, что в прошлом Рубини ошибался в своих прогнозах насчет рецессии. Но в этот раз он оказался прав. Годы свободного кредитования вкупе с финансовым инжинирингом создали беспрецедентный пузырь на рынке жилой недвижимости США. Жилищный бум повлек за собой цепочку взаимосвязей, которые были глобальными по своей природе и создавали угрозу для всей экономической системы.

Кризис 2008 года спровоцировал не рынок недвижимости. Его спровоцировало легкодоступное кредитование. Если бы всем желающим выдавали кредиты не на жилье, а на что-то другое, пузырь образовался бы в другом месте. В основе любого кризиса лежит растущая задолженность, которая не может быть погашена. Пузырь лопается, когда люди просыпаются и понимают, что долги выплатить невозможно. Кредиты аннулируются, и активы, обеспеченные долговыми обязательствами, вылетают в трубу. Именно это привело к пузырю доткомов в начале 2000-х годов. Именно это привело к кризису в Греции и к нынешнему кризису в Венесуэле.

Многие считают, что сейчас система гораздо более безопасная. Что у нас есть надежные механизмы финансовой защиты от кризиса, подобного тому, который произошел в 2008 году, и что его причина хорошо понятна – ипотечное кредитование лиц с низкими доходами и связанные с ним токсичные активы. Если вы тоже так считаете, перечитайте еще раз высказывания экспертов в преддверии назревающего коллапса. Возможно, жилищный сектор стал более безопасным, но сама система – нет.

Учитывая рост кредитования по всему миру, следующий кризис может возникнуть где угодно. Это лишь дело времени и случая – игра в наперстки. На самом деле сейчас начинают играть с самими валютами и всей экономической системой, которая на них построена.

Финансовая система, основанная на кредитовании, – это просто обмен энных денежных сумм на бόльшие суммы в будущем. Я даю вам доллары сегодня, временно соглашаясь не получать пользы от своих денег, чтобы позже иметь больше. У вас же, наоборот, больше денег и преимуществ сегодня, но меньше – завтра, так как вы возвращаете долг с процентами.

Эта система работает на доверии – к человеку, компании, государству. Вам верят, что вы заплатите столько, сколько сказали. Подрыв доверия к физическому лицу или компании отражается на их кредитоспособности. А вот подрыв доверия к системе может очень быстро полностью ее развалить.

Мир как единое целое

Все экономики мира можно считать одной крупной экономикой, работающей на доверии, взаимозависимости, движении денег и долговых обязательствах. Это означает, что валовой внутренний продукт (ВВП) отдельной страны нельзя рассматривать изолированно.

ВВП состоит из четырех компонентов⁶:

1) потребительских расходов или личного потребления (П);

2) инвестиций (И);

3) чистого экспорта (Э);

4) государственных расходов (Г).

Математическая формула для расчета ВВП проста: ВВП = П + И + Э + Г. Чтобы увеличить ВВП, нужно повлиять на его составляющие. Для этого страны используют в первую очередь различные рычаги. ВВП свидетельствует об общем уровне экономического развития государства, а также о методах государственного стимулирования экономики и занятости. Страны, где уровень доходов выше, используют в качестве основного драйвера роста ВВП потребительские расходы, тогда как страны, где уровень доходов ниже, больше зависят от чистого экспорта. Эти показатели конкурируют друг с другом: к примеру, в более развитых странах потребительские расходы, естественно, растут, зато экспорт проигрывает, потому что рабочая сила и продукция там дороже.

Кроме того, когда политики обсуждают со своими торговыми партнерами положительное сальдо торгового баланса или торговый дефицит, понимая только одну часть уравнения, это полный нонсенс. Математически мировой торговый баланс должен равняться нулю: все покупатели должны найти своих продавцов, а все продавцы – своих покупателей.

Давайте в качестве примера рассмотрим торговые отношения между Соединенными Штатами и Китаем. Китай испытывает дефицит в торговле с Соединенными Штатами, то есть Соединенные Штаты больше импортируют, чем экспортируют. Многие, включая действующего президента США, считают это необоснованным и несправедливым.

Вот как на самом деле складывается торгово-экономический баланс между двумя странами. Почти 70 процентов ВВП США приходится на потребительские расходы; в Китае потребительские расходы составляют лишь около 30 процентов ВВП. В Китае стимулирование производства требует поддержания более низких заработных плат (по сравнению с мировыми), налоговых льгот для производства и дистрибуции, а также инвестиций в автоматизацию экспортного производства с целью завоевания мирового рынка. В США же поддержание потребительских расходов на уровне 70 процентов ВВП, наоборот, требует относительно высокой оплаты труда, а также активного кредитования с низкими процентными ставками (заемные средства повышают расходы) и снижения налогов. Налоговые стимулы, утвержденные Дональдом Трампом 2 ноября 2017 года, способствовали: 1) росту потребительских расходов и экономики – другими словами, я дам вам больше денег, чтобы вы их тратили, обеспечивая краткосрочный рост ВВП и занятости; 2) увеличению торгового дефицита с Китаем, так как потребители покупали больше импортной продукции; 3) возрастанию бюджетного дефицита США в 2018 году почти до 800 миллиардов долларов. По оценкам Бюджетного управления Конгресса, из-за снижения налогов государственный долг США за десять лет увеличился на 2,28 триллиона долларов.

Так что каждая страна проводит политику, стимулирующую определенные слагаемые ВВП с помощью тех или иных государственных мер. Если какая-то из переменных меняется слишком быстро, возникает хаос, так как рушится основа экономики.

Важно понимать сущность этого баланса и принимать грамотные решения, потому что мы живем в мире, где все взаимосвязано и взаимозависимо. Растущий потребительский класс Китая вполне мог бы способствовать подъему мировой экономики, но для этого китайским рабочим придется больше платить. А если американские рабочие захотят продавать свою продукцию в Китай, им придется меньше зарабатывать. Я уверен, что многие американцы, недовольные ролью Китая как мирового производителя, не согласились бы работать шесть дней в неделю с 9:00 до 21:00 за 1400 долларов в месяц, как их китайские коллеги.

Аналогичный баланс наблюдается во всем мире. Когда Евросоюз перешел на единую валюту, евро стимулировал повышение покупательной способности в Греции, Италии, Испании, Португалии и других странах, где до этого были менее ценные валюты. К примеру, Греция смогла закупать больше товаров у Германии, которая является третьим по величине экспортером в мире. Немецкие банки с радостью предоставляли Греции займы, и обе страны быстро увеличили свой ВВП: одна за счет экспорта, а другая за счет роста потребительских расходов. Банки Германии давали Греции деньги на закупку немецких товаров, рассчитывая позже получить обратно еще больше денег, которые Греция должна была каким-то образом найти. Но когда они поняли, что Греция вряд ли сможет вернуть эти деньги, финансирование прекратилось и Греция столкнулась с кризисом. Невыплаты по займам ударили бы не только по Греции. Немецким банкам, выдавшим эти займы, пришлось бы их списать, что замедлило бы экономический рост Германии.

То же самое происходит между Китаем и США, и не так, как вы, возможно, думаете. Китай покупает государственные долговые ценные бумаги Соединенных Штатов. В настоящее время он владеет ими на сумму более 1,1 триллиона долларов и возглавляет мировой список держателей казначейских облигаций США. Как и в случае Германии с Грецией, Китай в сущности финансирует американскую экономику: я предоставляю вам дешевый капитал, чтобы вы покупали мои товары, и получаю будущую выгоду. Это помогает наводнить рынок США китайской продукцией и увеличить потребительские расходы, удерживая процентные ставки на низком уровне. Но Китай не может прекратить покупать государственные облигации, не разрушая собственную экономику, потому что тогда процентные ставки в США резко возрастут, что ударит по расходам американских потребителей, а затем и по экономике Китая. Это петля обратной связи во взаимосвязанных экономиках.

А прекратить постоянные кредитные вливания в потребительские расходы равносильно тому, что проткнуть булавкой воздушный шарик. Рост сдуется, и мы увидим то, что есть и было на самом деле, – естественную тенденцию технологической дефляции.

Однако, когда экономика и высокооплачиваемые должности находятся под угрозой, политикам проще всего обвинить во всем аутсайдеров или ситуацию, чтобы обеспечить краткосрочную выгоду – и, образно говоря, продолжать пинать консервную банку дальше по дороге. Это игнорирует влияние технологического прогресса и лишь усиливает глобальную напряженность. Восстанавливать рабочие места на предприятиях по добыче угля в то время, когда углеводороды замещаются возобновляемыми источниками энергии, – это то же самое, что обучать больше кузнецов, когда на смену лошади и повозке пришел автомобиль. Такой подход не устраняет ключевую причину исчезновения рабочих мест – технологии. Он также не позволяет сфокусироваться на вещах, действительно важных для будущего.

Кроме того, перевод стрелок на внешние факторы сбрасывает со счетов государственную политику, которая уже привела большинство стран к заоблачному государственному долгу, продолжающему расти значительно быстрее их экономик, что создает неприемлемую ситуацию, когда обслуживание долга все сильнее тормозит экономическое развитие – и в конце концов станет невозможным.

Экономическая схема Понци

В своей книге «Между долгом и дьяволом» (Between Debt and the Devil) Адэр Тернер, бывший председатель Управления по финансовому регулированию и надзору Великобритании, описывает механизм беспрепятственного кредитования компаний и отдельных лиц, которые непродуктивно используют заемные средства и вместо того, чтобы создавать больше товаров и услуг, полагаются на инфляционное удорожание уже имеющихся у них активов. Это, в свою очередь, подпитывает инфляцию цен на активы; люди накапливают все больше долговых обязательств и продолжают бегать по кругу как белки в колесе, пока не упадут с него или не обанкротятся.

Когда долг растет намного быстрее, чем экономика страны, в один прекрасный момент музыка перестает играть. Этот момент часто трудно предсказать, потому что инфляция цен на активы может создавать у людей, компаний и даже стран ощущение видимого благополучия. В преддверии кризиса 2008 года экономика казалась очень сильной, так как американцы пользовались взлетом цен на свою недвижимость и активно брали кредиты на автомобили, катера и отпуска. Но даже если стоимость активов (в данном случае жилья) падает, кредиты все равно нужно выплачивать. Мы ошибочно полагаем, что активы, такие как акции или жилая недвижимость, постоянно дорожают, потому что так было всегда. Вместо этого нам следует задаться вопросом: подорожали бы те же активы за последние двадцать лет, если бы не 185 триллионов долларов финансовых вливаний в экономику? Когда вливания прекратятся, что в конечном итоге произойдет, все очень быстро изменится.

Если экономический рост достигается за счет роста кредитования, тогда чем наши экономики отличаются от экономической схемы Понци? Схема Понци создает иллюзию выгоды, потому что вы зарабатываете на инвестициях тех, кто приходит позже вас. Хотя эта схема является мошеннической, она может казаться хорошим бизнесом, в котором инвесторы, начавшие участвовать в ней раньше, получают хорошую прибыль. Но для выплат инвесторам требуется все больше капитала, а приток новых вкладчиков со временем замедляется и прекращается, что приводит всю систему в упадок. В какой момент пирамида начинает рушиться? Когда будущее перестает держаться на прошлом?

Чтобы система работала, денежно-кредитная политика во всем мире направлена на таргетирование инфляции, то есть на достижение и поддержание ее заданного уровня. С точки зрения кредитной задолженности это имеет смысл: инфляция облегчает погашение кредитов, потому что доллары дешевеют и в итоге вы платите меньше. В Соединенных Штатах в 1970 году средняя заработная плата составляла 3,25 доллара в час, и ее покупательная способность была такой же, как сейчас, при расценках 25 долларов в час. Билет в кино в 1970 году стоил 1,55 доллара, а сегодня – больше 9 долларов. Галлон бензина в 1970 году стоил 36 центов, а сегодня – 2,98 доллара. Чтобы выплатить кредит в 325 долларов, тогда вам пришлось бы отработать 100 часов, а сегодня – всего 13. Даже с учетом процентных ставок вы можете оказаться в выигрыше.

Однако тех, кто не имеет возможности получить заемный капитал и вложить его в активы, стоимость которых растет, инфляция бьет по карману, потому что их деньги обесцениваются. Следовательно, уровень жизни таких людей снижается.

А так как инфляция со временем обесценивает валюту, пора начать задаваться вопросами: разве валюта основана не на доверии к ценности этой валюты? И не означает ли это, что, устанавливая плановый уровень инфляции, правительства намеренно подрывают это доверие?

Дешевые деньги

Что мы можем с этим сделать? Давайте для лучшего понимания вспомним кризис 2008 года.

Во взаимосвязанной экономике, стимулируемой ростом кредитования и задолженности, легких решений нет. Когда обвалились цены на жилье, правительства могли (1) подставить плечо банкам и активным инвесторам, но тем самым создать риск безответственного поведения или (2) допустить развитие мирового кризиса, так как доверие к финансовой системе рухнуло и рынки замерли. Они выбрали первый вариант – спасать банки и компании, принимающие на себя кредитные риски, и создали моральный риск.

Сложно сказать, какими были бы последствия, если бы правительства и центральные банки мира не принялись активно спасать экономическую систему. Сейчас нам об этом легко рассуждать, но тогда политические деятели имели дело с изменениями в режиме реального времени и не могли учесть все происходящее во взаимосвязанной мировой экономике, которая вполне могла рухнуть, да так, что нам и не снилось. Они знали, что все их решения будут рассматриваться под микроскопом и подвергаться сомнению будущими поколениями.

Тем не менее они сделали выбор, изменивший капитализм, подарив многим виновникам хаоса безрисковую доходность за счет налогоплательщиков. Используя количественное смягчение в США и монетарное стимулирование в других странах, центральные банки и правительства решали, кто выиграл, а кто проиграл. И последствия этого решения до сих пор сеют семена недовольства по всему миру.

Количественное смягчение – это вливание денег в экономику страны центральным банком для поддержания достаточного уровня ликвидности. Чтобы влить дополнительный капитал, его надо создать. Многие считают, что центральный банк просто «печатает новые деньги». На самом деле деньги необязательно печатать – их можно получать за счет заимствований, наращивая банковские резервы. К примеру, Федеральная резервная система США таким образом увеличила свой баланс с 900 миллиардов долларов в 2008 году почти до 4 триллионов долларов на сегодняшний день.

Еще один способ вливания вновь созданного капитала в экономику – это покупка государством проблемных активов государственного и частного секторов, чтобы вывести с рынка токсичные активы (например, программа Troubled Asset Relief Program). Тем самым государство переводит на свой баланс безнадежные активы корпораций, а взамен дает им свежий, новый капитал.

Финансово стимулировать систему можно и посредством выдачи кредитов коммерческим банкам. В 2008 году банки США получили доступ к заимствованию федеральных средств под 0 процентов годовых. Так они могли выдавать кредиты по более высоким процентным ставкам, чтобы со временем восстановить баланс своих резервов. Некоторые небанковские кредитные организации, такие как Morgan Stanley и Goldman Sachs, изменили свои уставы, чтобы стать банками и получить доступ к беспроцентным займам. В противном случае многие банки ожидало слияние, продажа за копейки или крах.

Однако количественное смягчение априори ведет к девальвации валюты, хотите вы этого или нет. На самом деле у государства не так много активов; оно просто представляет свои активы в большем количестве денежных единиц, в результате чего стоимость каждой денежной единицы уменьшается. Это то же самое, что разрезать пиццу не на восемь, а на двенадцать кусков, или разделить имущество между десятью, а не девятью наследниками. Сразу после анонсирования первого этапа количественного смягчения курс доллара США и привязанных к нему валют упал. В результате сбережения в долларах просели. Реальная зарплата тоже уменьшилась – хотя вы могли этого не замечать, пока цены на топливо не начали бить по вашему карману. Как только американская валюта ослабла, цены на активы по всему миру сразу выросли.

Хорошим наглядным примером являются цены на нефть, потому что это актив с ограниченным предложением. Если валюта страны обесценивается, а страна импортирует нефть, ей нужно тратить больше валюты на покупку того же количества нефти, что и раньше. После трех этапов количественного смягчения в США цены на данный актив выросли с 30 до 100 долларов за баррель. Соответственно выросла стоимость национальных валют в странах, богатых природными ресурсами с ограниченным предложением. К примеру, моя страна, Канада, изобилует природными ресурсами; нефть, золото, пиломатериалы и другие товары – это основные движущие силы экономики. Канадский доллар, который обычно котируется на уровне 75 центов за доллар США, после кризиса 2008 года подскочил до рекордного уровня по отношению к американскому доллару. Аналогичный рост национальных валют отмечался и в таких странах, как Бразилия, Россия и Саудовская Аравия. Соответственно, в этих государствах выросли заработные платы.

Между стоимостью валюты и оплатой труда существует тесная взаимосвязь. Девальвация национальной валюты косвенно влияет на снижение уровня оплаты труда в данной стране по сравнению с мировыми конкурентами, что в краткосрочной перспективе может способствовать росту занятости: когда труд дешевеет, продукция тоже дешевеет, и страна наращивает экспорт. К примеру, если тайский бат падает по отношению к доллару США, а тайские рабочие получают столько же, сколько и раньше, тайские товары обходятся американским покупателям дешевле, что в краткосрочной перспективе может способствовать созданию новых рабочих мест в Таиланде. В то же время расходы тайских рабочих на все импортные товары, которые им необходимы, могут расти пропорционально девальвации валюты.

Страны часто девальвируют валюту, чтобы нарастить экспорт и расширить рынки сбыта. Но в глобально связанном мире, где многие государства отстаивают собственные национальные интересы, в том числе в плане создания рабочих мест, это имеет все меньший смысл. Другие страны, пытаясь конкурировать за те же ограниченные рабочие места, девальвируют свои валюты, чтобы удержать экономику от краха. Эта валютная гонка на понижение ведет к дальнейшему росту мировых цен на активы. А бесконечная игра в снижение стоимости валют по отношению к другим валютам служит лишь краткосрочной панацеей от проблем, потому что активы дорожают намного быстрее, чем можно создать рабочие места – и повысить зарплаты, чтобы они не отставали от цен на активы.

Ленину приписывают утверждение, что лучший способ уничтожить капиталистическую систему – это подорвать ее валюту. Продолжая поддерживать инфляцию, государства могут тайно и незаметно, но совершенно намеренно лишать своих граждан важной части благосостояния. И в то время как этот процесс многих делает беднее, на самом деле некоторых он обогащает. Это намеренное перераспределение богатств ударяет не только по безопасности, но и по уверенности в справедливости существующего распределения благ. Те, кому система приносит неожиданную прибыль, сверх их барышей и даже выше их ожиданий или желаний, становятся спекулянтами и объектом ненависти буржуазии, нищающей от инфляции не меньше, чем пролетариат. По мере роста инфляции и постоянного колебания реальной стоимости национальной валюты все постоянные отношения между должниками и кредиторами, на которых, собственно, и держится капитализм, настолько расстраиваются, что практически теряют смысл; и процесс обогащения деградирует в азартную игру и лотерею⁷.

Изменение правил

Когда правительства не в состоянии существенно изменить правила игры или повлиять на ситуацию с помощью финансовых рычагов, потому что другие страны вынуждены проводить ответную девальвацию, чтобы сохранить рабочие места, они идут на следующий шаг (как и предсказывали родители жены Чена) – введение тарифов и торговые войны.

Многие политики приходят к власти благодаря обещаниям закрыть границы. В их числе и Дональд Трамп, который был избран на протекционистской платформе «Америка прежде всего». Он также обещал ликвидировать торговый дефицит с Китаем, который в итоге вырос до рекордно высокого уровня. А любимое оружие в арсенале Трампа – это тарифы.

Могли бы тарифы помочь?

В последний раз введение тарифов в Соединенных Штатов закончилось не очень хорошо. В 1930-е годы США преследовали ту же цель, которую сегодня ставят перед собой многие страны. Кредитная экспансия по всему миру привела к Великой депрессии. Чтобы защитить американских фермеров от иностранной конкуренции, Соединенные Штаты приняли закон о тарифах Смута – Хоули, названный так в честь конгрессменов, которые его создали. Тарифы подняли, но реакцию других стран на такой шаг сильно недооценили. Глупо надеяться сохранить существующий экспорт, защищая при этом свою экономику от импорта. Теперь это уже общеизвестный факт, что торговые войны с Канадой и Европой, ответно повысивших тарифы на товары США, продлили Великую депрессию и ухудшили положение фермеров, которых закон о тарифах вроде как должен был защитить.

Мы видим, что сегодня в мире происходит то же самое, и каждая страна реагирует на происходящее по-своему, принимая соответствующие ответные меры. Наши экономики и страны взаимосвязаны, как и наши люди. Ни одна страна не работает изолированно.

Есть ли другое решение ситуации?

Давайте представим на мгновение мир, в котором центральные банки решили бросить остальные банки на произвол судьбы, что многие считают правильным, поскольку капитализм на самом деле основывается на принципе «выживают сильнейшие». Никаких субсидий и дотаций в конце 2008 года. Никакого количественного смягчения. Это несложный мысленный эксперимент.

Цены на активы обваливаются. Кредиты на эти активы становятся непроизводительными. Основная часть банковской системы рушится. Выплатить можно только экономически выгодные займы. Многие люди становятся банкротами, так как кризис уничтожает всех идущих на ненужный риск. Некоторые из этих многих – мы с вами и пенсионеры, неправильно оценившие какие-нибудь экзотические инвестиции, которые, как нас уверяли, абсолютно надежны и безопасны. Из-за недостатка ликвидности в системе банкротами становятся и многие предприятия, а это значит, что ряд инвестиций, считавшихся безопасными, тоже, как говорится, вылетает в трубу. Все это могло бы вылиться в такой экономический спад, что Великая депрессия показалась бы нам прогулкой в парке. Но в таких условиях доллар бы окреп и взлетел в цене, и те, у кого имелись сбережения или большие суммы наличных долларов, провернули бы выгодные операции, скупили бы за бесценок активы и нажили бы себе состояния.

Представьте, насколько другой могла бы быть ваша жизнь. Цены на недвижимость и рядом не стояли бы с нынешними. Акции, скорее всего, по-прежнему находились бы на уровне своих исторических минимумов. Наши политики выглядели бы иначе, точнее, некоторые из них уже не являлись бы нашими политиками, потому что их смели бы из-за роста долгов и обвала цен на активы.

Смягчение денежно-кредитной политики и искусственное занижение процентных ставок – это грандиозный эксперимент, разыгрывающийся на мировой арене без всестороннего анализа побочных эффектов. Для богатых людей и владельцев активов с искусственно завышенными ценами он удался. Если уж начистоту, то основную часть благ и привилегий мы имеем не благодаря своей изобретательности или упорному труду, а благодаря тому, что правительства мира решили печатать деньги. Без этого печатного станка наши активы, включая недвижимость и акции, стоили бы намного меньше.

Между тем люди, у которых активов нет, сравнивают себя с белкой в колесе, которое движется все быстрее и быстрее.

Такое впечатление, что мы живем в мире Бизарро, где все задом наперед. «Бизарро» – серия комиксов, созданная Дэном Пираро. Их действие происходит не на круглой Земле, а на кубической Ялмез (слово «земля», написанное наоборот). В одном из комиксов за апрель 1961 года продавец ведет оживленную торговлю, продавая Бизарро облигации, которые «гарантируют потерю денег». Сегодня это даже не шутка. У многих банков отрицательные ставки, то есть лучше хранить деньги под матрасом.

Так что по мере того, как правительства продолжают стимулировать экономику, а акции и жилье – расти в цене, в наших обществах продолжают нарастать проблемы. Как сказал в 2018 году Пол Волкер, бывший председатель Федеральной резервной системы, «главная проблема заключается в том, что мы превращаемся в плутократию. У нас очень много чрезвычайно богатых людей, убедивших себя в том, что они разбогатели благодаря собственному разуму и способностям»⁸.

Я вырос с убеждением, что в нашем мире все возможно и что упорный труд и изобретательность будут вознаграждены. Я до сих пор в это верю. Я также верю в капитализм, где риск вознаграждается и наказывается и где вашу ценность определяет свободный рынок. Вот почему мне так больно видеть, как он рушится. Рынок, в который вмешивается государство, – это гибрид капитализма, где богатство создается не ценностью, которую вы производите, и не рисками, на которые вы идете, а политической системой, вознаграждающей своих инсайдеров.

И на каждого выигравшего от такого решения приходится масса проигравших. Расходы на питание, жилье, газ и здравоохранение растут, потому что деньги и заработная плата обесцениваются. Активы, которыми люди еще не владеют, становятся все более недоступными из-за заоблачных цен. И они чувствуют гнет несправедливой системы.

Эти люди, как и вы, могут не знать, сколько им причитается и сколько у них отняли. Но они знают: что-то не так – и сыты по горло.

2
Как работает экономика, часть II: созидательное разрушение

Самая большая проблема, касающаяся решений, которые мы сегодня опробуем, заключается в том, что инфляционная среда, на которую мы рассчитываем как на фактор экономического роста, разрушается вследствие развития технологий. Никакие тарифы, манипуляции с валютой и кредитные экспансии не решат эту проблему. И по мере того, как наши экономики вступают в цифровую эпоху, где все основано на технологиях и данных, они не просто деградируют, но и становятся все более взаимосвязанными. Информация не имеет ограничений, как физические товары: она беспрепятственно пересекает границы. Это значительно повышает эффективность системы, устраняя массу непродуктивных операций. Но причина непродуктивности во многом кроется в рабочих местах.

Нам и раньше об этом говорили: технологии и инновации не только способствуют совершенствованию рабочих мест, но и оказывают долгосрочное положительное влияние на занятость и экономику в целом. В 1800-е годы произошел массовый переход от ручного труда к машинному, и общество от этого только выиграло. Эта промышленная революция создала больше рабочих мест, чем ликвидировала, и луддиты (противники механизации и автоматизации), опасавшиеся повального роста безработицы, оказались неправы. Или, возможно, просто поторопились с выводами.

Во всем мире растет напряженность, потому что повышаются цены и высокооплачиваемые работы находятся в зоне риска. Опрос, проведенный Исследовательским центром Пью в 2019 году, подтверждает эти настроения. Только 14 процентов взрослых американцев считают, что к 2050 году в США будет больше гарантий занятости⁹.

Из-за этого напряжения и страха люди теряют эмпатию и идут на поводу у идеологов-ксенофобов, а в итоге мы все упускаем из виду главное: менять нужно нашу инфляционную систему, которая требует все больше рабочих мест.

Долой старое, даешь новое

Одним из столпов капитализма и основой развития всех современных экономик является система свободного рынка, для которой характерно появление все новых инновационных предпринимателей, разрушающих старые монополии и создающих новые. Австрийско-американский экономист Йозеф Шумпетер (1883–1950) назвал этот процесс «созидательным разрушением». Он считал инновации, внедряемые предпринимателями-новаторами, разрушительной силой, стимулирующей экономический рост, даже несмотря на то, что это подрывает ценность солидных, зарекомендовавших себя компаний. Более того, инновации подрывают монопольную власть этих компаний, основанную на прежней технологической, нормативной, организационной или экономической парадигме.

Действующие игроки, потратившие годы на совершенствование собственного сценария завоевания рынков, зачастую не понимают, что новые технологии изменяют существующие ценности. Но даже если эта закономерность хорошо понятна, действующий игрок может оказаться в невыгодном положении: технологический прогресс наряду с изменением рыночной ситуации может снизить его конкурентоспособность и стоимость активов. Именно такие обесценившиеся активы, иногда с высокой долей заемного капитала, становятся пресловутым камнем на шее.

Крис Андерсон, бывший редактор журнала The Economist и автор книги «Длинный хвост: Эффективная модель бизнеса в Интернете», намекает на некоторые из происходящих перемен. В своей книге он объясняет, почему при удешевлении дистрибуции крупные действующие игроки, полагающиеся на свою возможность контролировать ее, рискуют утратить свои позиции. Например, до появления Google распространение информации требовало громоздкой многоуровневой структуры, и власть была у тех, кто ею управлял. Будь то газета, телевизионная сеть или крупный маркетинговый бюджет, контроль над дистрибуцией являлся первостепенной и дорогостоящей задачей. Цифровые технологии изменили правила игры. Информация теперь может распространяться значительно быстрее и на гораздо большие расстояния, чем раньше, в связи с чем ценность традиционной системы дистрибуции упала.

В компании Blockbuster на пике ее популярности работало более 84 тысяч сотрудников и было более 9000 магазинов. Ее конкурентное преимущество основывалось на стратегии физической дистрибуции, когда торговые точки располагаются в шаговой доступности от покупателей. Компания использовала силу своего масштаба, чтобы вести переговоры с производителями контента и иметь больше хитов, чем у конкурентов. Но ее руководство не понимало скорости развития технологий и, следовательно, не могло представить мир, в котором цифровая доставка будет мгновенной и бесплатной (или почти бесплатной), – мир, в котором потребители не будут приходить в их магазины и шарить в поисках двух или трех долларов, чтобы взять напрокат видео, а потом платить штраф за то, что забыли вовремя его вернуть.

Сейчас это кажется очевидным, но в те времена скорость загрузки делала потоковую передачу невозможной и Netflix полагался на физическую доставку DVD. Не оценившие размах развития технологий руководители Blockbuster спокойно почивали на лаврах, а когда спохватились, было уже слишком поздно. Они не могли выиграть эту игру. Основное конкурентное преимущество Blockbuster, которое несколько лет назад определяло ценность их бизнеса, – наличие 9000 магазинов с сопутствующими расходами – почти мгновенно превратилось в конкурентный недостаток. Все, до чего они смогли додуматься в плане инноваций, – это поставить в свои магазины стеллажи со сладостями. Дополнительный доход лишь отсрочил неизбежное: в краткосрочной перспективе доходы выросли, но в следующем году резко упали.

Были ли руководители Blockbuster плохими руководителями? Нет. Они оказались в ловушке традиционных взглядов, представлений и подходов. Даже если бы они знали, что грядет, и попытались действовать, их существующая бизнес-модель не дала бы им выжить на новом рынке. Расходы, необходимые для ее функционирования, были бы слишком высокими. Появился Netflix; Blockbuster исчез.

Я знаю это не понаслышке. Я сам руководил компанией с достаточно эффективной бизнес-моделью, но потом понял, что для сохранения будущего ее надо кардинально менять.