Kitobni o'qish: «Как разбогател мир. Исторические истоки экономического роста»

Name: Как разбогател мир. Исторические истоки экономического роста
ISBN: 978-5-93255-667-2

Джаред Рубин, Марк Кояма

Shrift:

* * *

Марк: Посвящается Дезири.
Джаред: Моему отцу Тому и памяти моей матери Линды

Предисловие

Мир богат, хотя иногда и кажется, что это не так. Бедности все еще слишком много. Примерно миллиард людей во всем мире едва сводят концы с концами. Судьба миллионов людей, вынужденных жить в обстановке нищеты и насилия в таких местах, как Венесуэла, Сирия, Бурунди или Демократическая Республика Конго, плачевна. Даже в развитых странах бедность встречается слишком, слишком часто.

Тем не менее по историческим меркам мир очень богат. Большинство людей живут намного лучше, чем их предки. Больше того, большинству живущих сейчас людей живется лучше, чем почти всем, кто жил когда-либо в прошлом, более чем 200 лет назад (за исключением крошечной элиты, которая жила в роскоши… или в том, что считалось роскошью в то время). По мере того как в XX и XXI веках мир становился богаче, все больше и больше людей вырывалось из бедности. И есть все основания надеяться, что еще при нашей жизни значительная часть оставшейся бедности во всем мире будет ликвидирована.

Как мир разбогател? На этот вопрос и пытается ответить эта книга. Сделать это совсем не просто. Единственного правильного ответа почти наверняка нет. Тем не менее это, пожалуй, самый большой вопрос социальных наук. Правильное понимание того, почему одни части мира стали богатыми, а другие (пока еще) нет, может помочь нам решить некоторые из самых важных проблем, с которыми мы сталкиваемся в настоящее время. Когда вы начнете читать книгу, станет ясно, что не существует панацеи, которая позволила бы озолотить ту или иную страну. Однако есть много факторов, которые исторически, как правило, сопутствуют устойчивому экономическому росту. Наша цель – выделить эти факторы и показать, когда они способствуют росту, а когда нет.

На протяжении всей книги мы опираемся на огромный и быстро растущий корпус научных исследований в области мировой экономической истории. Первая половина нашей книги в основном задумана как обзор ведущих, на наш взгляд, теорий того, как разбогател мир. То, насколько мы в долгу перед этими исследованиями, будет очевидно на каждой странице. Естественно, что, поскольку эта книга адресована широкой аудитории, мы не имели возможности ссылаться на каждую работу. Заранее приносим извинения за любые упущения. Мы, однако, везде, где это возможно, направляем читателя к соответствующей литературе.

Нам помогали многие люди. Мы не можем поблагодарить каждого из них, иначе это предисловие займет половину книги. Саша Беккер, Дезири Дезиерто, Антон Хоуз, Натан Нанн, Туан-Хви Снг, Фелипе Валенсия Кайседо и Джон Уоллис частично (или полностью!) прочитали эту книгу. Их проницательные комментарии помогли нам значительно улучшить рукопись. Наш редактор в издательстве Polity Джордж Оуэрс давал неоценимые советы и рекомендации на каждом этапе процесса. Дэн Богарт, Дэйв Дональдсон, Эрик Хорнунг, Ноэль Джонсон и Джонатан Шульц поделились своими файлами данных, чтобы мы могли получить некоторые цифры для этой книги. Марк благодарит своих многочисленных соавторов, у которых он многому научился за эти годы. Джаред всегда будет в долгу перед Авнером Грейфом, Тимуром Кураном, Ларри Яннакконе и Раном Абрамицки – лучшими наставниками, соавторами и друзьями, о которых только можно мечтать.

Большая часть этой книги была написана, когда мы находились на карантине на противоположных побережьях США из-за COVID-19. Мы хотели бы поблагодарить тех, кто помог нам пережить это время, – без них эта книга была бы невозможна. Для Марка это его жена, а часто и сотрудница Дезири, его родители Нинетт и Нобору, а также брат Джонатан. Для Джареда это его семья – Том, Дебби и Тайлер Рубин, Саманта и Райан Салли, а также друзья Роб Эйнсли, Тед Чанг, Дуг Хейни, Мэтт Менефи, Трэвис Менефи, Скотт Шумейт и Джей Джей Сингх. Больше всего Джаред обязан своей удивительной жене Тине и их двум прекрасным детям, Наде и Саше.

1. Почему, когда и как разбогател мир?

МИР богат. Конечно, одни части мира богаче, другие беднее, и многие миллионы людей по-прежнему живут в нищете. Но мир богаче, чем когда-либо в прошлом, и с каждым днем продолжает богатеть.

Не верится? Давайте сравним доходы во всем мире сегодня с доходами некоторых самых богатых стран в прошлом. На рис. 1.1 показаны все страны с более высоким доходом на душу населения в 2018 году, чем в самой богатой стране мира в 1900-м – Соединенных Штатах. Средний доход в большинстве стран мира в настоящее время превышает средний доход в самой богатой стране мира чуть более века назад. Поразительный уровень современного богатства становится еще более очевидным, если сравнивать его с самой богатой страной 1800 года – Великобританией (см. рис. 1.2). Почти все страны мира, за некоторыми исключениями, в основном в Африке южнее Сахары, имеют сегодня более высокий средний доход, чем ведущая экономика мира всего два века назад.

Конечно, современное богатство – это далеко не только средний доход. Даже во многих беднейших частях мира у нас есть предметы роскоши, о которых наши предки могли только мечтать. Забудьте о смартфонах и телевизорах с плоским экраном – даже наши богатейшие предки позавидовали бы водопроводу, электричеству, прививкам, низкой детской смертности и высокой продолжительности жизни.

РИС. 1.1. Страны, которые в 2018 г. были богаче (годовой доход на душу населения), чем США в 1900 г.

ИСТОЧНИК ДАННЫХ: (Bolt and van Zanden, 2020). Средний годовой доход в США в 1900 г. составлял 8970 долларов США 2011 г.

РИС. 1.2. Страны, которые в 2018 г. были богаче (по годовому доходу на душу населения), чем Великобритания в 1800 г.

ИСТОЧНИК ДАННЫХ: (Bolt and van Zanden, 2020). Средний годовой доход в Великобритании в 1800 г. составлял 3731 доллар США 2011 г.

Задумайтесь: променяли бы вы свою нынешнюю жизнь на жизнь богатого английского барона, скажем, в 1200 году? Конечно, у вас были бы слуги и вы имели бы социальные и политические преимущества, связанные с принадлежностью к верхушке общества. Но вы также жили бы в неудобном замке со сквозняками, и сразу несколько ваших детей умерли бы во младенчестве. И будем надеяться, что у вас не случится сильной диареи (скорее всего, вам не выжить). Если в молодости вы не погибнете на поле боя, велика вероятность, что вы умрете от какой-нибудь ныне излечимой болезни, вроде дизентерии (которая убила английских королей Иоанна [правил в 1199–1216 гг.] и Генриха V [правил в 1413–1422 гг.]), оспы (убившей французского короля Людовика XV [правил в 1715–1774 гг.] и английскую королеву Марию II [правила в 1689–1694 гг.]) или чумы. Некоторые из нас, может, и обменяли бы свою нынешнюю долю на долю барона, но многие (включая авторов этой книги) этого не сделали бы.

Мы не бессердечны. В мире по-прежнему огромное количество людей живут в условиях крайней нищеты. Мы понимаем, что весь мир на самом деле не является богатым, будь то по нынешним или по историческим меркам. Но факт состоит в том, что крайняя нищета быстро сокращается. Это сокращение началось два века назад и ускорилось в последние десятилетия. Тенденции, представленные на рис. 1.3, поразительны. Всего два столетия назад 94 % населения мира жило менее чем на 2 доллара в день (в ценах 2016 г.), а 84 % – менее чем на 1 доллар в день. К 2015 году менее 10 % человечества жило менее чем на 1,90 доллара в день, и это число продолжает снижаться. Безусловно, 10 % населения мира – это все равно множество людей. Но по мере того как мир продолжает богатеть, это число будет сокращаться и дальше.

РИС. 1.3. Доля населения, живущего в условиях крайней бедности, 1820–2015 гг.

ИСТОЧНИК ДАННЫХ: (Roser, 2021c). Для целей этой диаграммы крайняя бедность определяется как менее чем 1,90 доллара в день.

И дело не только в том, что по мере того, как мир богатеет, происходит сокращение абсолютной бедности. В прошлом столетии все больше людей в мире всё выше поднимались над уровнем прожиточного минимума. Возьмем, к примеру, относительно произвольный рубеж в 10 долларов в день в долларах США 2018 года. Это немного: на 3650 долларов в год особенно не пошикуешь. Однако в большинстве стран этого более чем достаточно, чтобы позволить себе самое необходимое (еду, жилье, одежду и т. д.). Это еще более справедливо для относительно бедных стран, где скромное жилище и еда могут быть дешевыми. На рис. 1.4 показано, когда та или иная страна преодолела этот рубеж. Никогда прежде в истории человечества столько людей не были настолько защищенными.

РИС. 1.4. Год, когда ВВП на душу населения превысил 10 долларов в день (в долларах США 2018 г.)

ИСТОЧНИК ДАННЫХ: (Bolt and van Zanden, 2020). Италия время от времени достигала 10 долларов в день в XV в.

Как разбогател мир? Почему одни такие богатые, а другие такие бедные? Эта книга дает некоторые ответы на эти вопросы. Эти ответы никоим образом не очевидны, они являются предметом многочисленных споров среди экономистов, историков и других специалистов. Это говорит о том, насколько важны эти вопросы. Чтобы сократить бедность, мы должны объяснить богатство. У нас еще нет ответов на все вопросы, но мы продвинулись достаточно далеко, чтобы можно было посвятить целую книгу ответу на вопрос «Что мы знаем о том, как разбогател мир?».

Что такое экономический рост?

На протяжении большей части мировой истории подавляющее большинство населения мира – намного больше 90 % – жило в бедности. Независимо от того, происходили ли ваши предки из Китая, Индии, Африки, Европы, Ближнего Востока или других мест, очень высока вероятность того, что большинство из них жили немногим более чем на несколько долларов в день. Сегодня это явно уже не так. Как показано на рис. 1.3, доля населения мира, живущего в условиях крайней бедности, резко сократилась за последние два столетия. Большинство читателей этой книги, вероятно, живут в определенном комфорте, и даже нашим самым бедным читателям их предки могли бы только позавидовать. В конце концов, они умеют читать! Как мир достиг этой точки?

На первый взгляд, ответ на этот вопрос прост: за последние два столетия экономический рост был выше, чем за всю остальную историю человечества в целом. Экономический рост – это устойчивое увеличение экономического благополучия, измеряемого общим количеством товаров и услуг, произведенных в экономике (обычно называемым валовым внутренним продуктом или ВВП). Экономический рост интересует нас не как самоцель, а потому, что он является ключом к сокращению той бедности, с которой сталкивались почти все, кто жил до 1800 года, и которая до сих пор преследует слишком большую часть населения мира.

Наше внимание к экономическому росту не означает, что мы не ценим другие аспекты человеческого развития. Свободное время, долгая жизнь, крепкое здоровье, грамотность, образование, расширение прав и возможностей женщин, а также обеспечение прав и защиты уязвимых категорий населения – все это имеет первостепенное значение, если мы хотим жить в счастливом и справедливом обществе. Тем не менее к концу этой книги мы надеемся убедить вас в том, что все эти вещи возможны благодаря экономическому росту. Неслучайно за последние 200 лет имели место драматические успехи именно в этих аспектах человеческого развития. Несмотря на то что до построения общества, о котором мечтает большинство из нас, явно предстоит пройти долгий путь, экономический рост будет ключевой частью решения этой задачи.

Экономический рост сам по себе не обязательно панацея. Он может сопровождаться деградацией окружающей среды, ростом неравенства или ухудшением состояния здоровья. Например, во время промышленной революции в Великобритании качество воздуха ухудшилось, а ожидаемая продолжительность жизни сократилась. Сегодня среди важнейших проблем, с которыми сталкиваются политики, – изменение климата и социальная поляризация. Что здесь нужно подчеркнуть, так это то, что экономический рост делает доступными ресурсы и новые технологии, необходимые для решения этих важных задач. Конечно, человечеству нужно на деле использовать эти ресурсы. Но в отсутствие экономического роста у нас может и не быть такой возможности.

Ошибочно думать, что неизбежно приходится выбирать между экономическим ростом и другими ценностями (такими, как сохранение окружающей среды). Например, более нестабильный климат создает потенциально катастрофические риски для нашего общества. Тем не менее в последние годы мы видели, что меры по сокращению выбросов углерода могут сопровождаться экономическим ростом. В Великобритании, к примеру, выбросы углерода сократились на 38 % в период с 1990 по 2017 год, с 600 млн до 367 млн тонн (Hausfather, 2019). При этом суммарный ВВП (с поправкой на инфляцию) увеличился за тот же период более чем на 60 %.

Точно так же необязательно выбирать между экономическим ростом и более справедливым обществом. В действительности отсутствие экономического роста влечет за собой серьезные моральные издержки. Исторически именно в странах с застойной или падающей экономикой наблюдались самые тяжелые эпизоды насилия, нетерпимости и политической поляризации. С другой стороны, социальная мобильность и большее равенство возможностей скорее появятся в условиях растущей экономики. Как говорит Бенджамин Фридман, стагнирующие экономики «не сильно способствуют экономической мобильности или расширению возможностей в целом» (Friedman, 2005, p. 86).

Итак, как же росла мировая экономика с течением времени? На рис. 1.5 приведены некоторые приблизительные оценки ВВП на душу населения в самых густонаселенных регионах мира с начала нашей эры. Хотя эти цифры, разумеется, гипотетические и, скорее всего, были до начала XVIII века более изменчивыми, чем можно предположить из диаграммы, закономерность очевидна (и бесспорна). До начала XIX века даже в самом богатом регионе мира средний доход не превышал 4 долларов в день (в долларах США 2011 г.). На протяжении большей части мировой истории нормой были 2–3 доллара в день. Да, некоторые люди были сказочно богаты, и эти общества создали целый ряд величайших произведений искусства, архитектуры и литературы, какие только знал мир (занятия, которые мы обычно не связываем с людьми, находящимися на грани голодной смерти). Эти художники и писатели – те люди из прошлого, с которыми вы, возможно, лучше всего знакомы, поскольку именно они обычно заполняют учебники истории. Но до XIX века уделом почти всего человечества было нечто другое. Факт состоит в том, что большинство людей, которые когда-либо жили – по крайней мере, до начала XX века, – обитали в условиях, очень похожих на условия жизни беднейших людей сегодняшнего мира. Экономический рост последних двух столетий в подавляющем большинстве случаев сократил эту бедность, хотя эта работа явно не завершена.

РИС. 1.5. Годовой доход на душу населения для некоторых регионов с 1 г. н. э. по настоящее время.

ИСТОЧНИК ДАННЫХ: (Bolt, Inklaar, de Jong and van Zanden, 2018).

Конечно, в прошлом повсеместно случались всплески экономического роста. Джек Голдстоун называет их «вспышками роста» (Goldstone, 2002). Один из таких периодов экономического прогресса имел место в классической Греции, где наблюдался как рост населения, так и повышение уровня жизни, о котором можно судить по размерам и качеству жилищ (Morris, 2005). Другие эпизоды были связаны с политическим умиротворением, например, с Pax Islamica («Исламским миром»), воцарившимся на большей части Ближнего Востока, в Северной Африке и на Пиренейском полуострове в первые столетия после распространения ислама. Этот «Исламский мир» обеспечил более высокий уровень торговли и распространение сельскохозяйственных технологий и сельскохозяйственных культур (Watson, 1983). Pax Mongolica, позволивший некоторым частям Азии процветать после монгольского опустошения, имел аналогичные последствия.

Другой причиной временного улучшения экономической ситуации была массовая смертность от тех или иных болезней. Хотя для людей, которые с ними сталкивались, эпидемии, несомненно, были страшной бедой – в XIV веке черная смерть убила от трети до половины населения Европы и, вероятно, столько же на Ближнем Востоке, – они тем не менее означали, что становилось меньше ртов, которые надо кормить. В течение по крайней мере нескольких поколений после подобных событий доход на душу населения имел тенденцию к росту. Однако самой важной причиной улучшения экономики были технологические изменения. Новые сорта устойчивых к болезням зерновых, новые методы ведения сельского хозяйства, улучшающие качество почвы или орошения, а также усовершенствования плуга – все это примеры новых технологий, позволяющих прокормить больше людей с меньшими трудозатратами. Однако до XVIII века все всплески экономического роста были временными.

В долгосрочной перспективе важно, чтобы рост был устойчивым. Устойчивый экономический рост означает непрерывные положительные изменения, которые наблюдались в таких странах, как США и Великобритания, с середины XIX века. Уникальность развитых на сегодняшний день стран заключается не в том, что в них наблюдалось быстрое ускорение экономического роста (Hausmann, Pritchett and Rodrik, 2005). Во многих бедных сегодня странах в прошлом тоже происходили временные ускорения роста. Что отличает богатые страны, так это то, что они не испытали откатов роста. Например, ВВП США довольно устойчиво рос с 1870 года (рис. 1.6). Даже Великая депрессия – единственное потрясение, отображенное на рис. 1.6, – лишь временно повлияла на экономический рост. Важно то, что до первых нескольких десятилетий XIX века непрерывный экономический рост, переживаемый Великобританией, США и другими развитыми экономиками в последние два столетия, был делом почти неслыханным. Чаще встречались периоды роста, компенсируемые периодами спада, как в Венесуэле в период с 2011 по 2021 год. С. Бродберри и Дж. Уоллис называют это «усадкой» (Broadberry and Wallis, 2017). С этой точки зрения основное различие между богатыми и бедными странами заключается не в том, что богатые страны быстро растут в периоды своего роста. Богатые страны – это те страны, в которых было меньше периодов, когда экономика сокращалась.

Устойчивый экономический рост сопровождался глубокой реорганизацией общества и производства. Это то, что мы называем экономическим развитием. Под ним мы подразумеваем фундаментальное качественное преобразование экономики, связанное с урбанизацией и ростом несельскохозяйственных секторов экономики, таких как обрабатывающая промышленность и сфера услуг. Процесс развития был также связан с появлением новых способов организации экономической деятельности: заводов, корпораций, фондовых рынков. С другой стороны, до 1800 года большинство населения жило в сельской местности и работало на земле. Конечно, были некоторые различия в уровне урбанизации и роли промышленности или сектора услуг. В Италии между 0 и 200 годами н. э. урбанизация могла достигать 30 % (Wilson, 2011). В Китае времен империи Сун резко возросло производство железа. Коммерческое производство и торговля на дальние расстояния были важными составляющими экономики позднесредневековой Венеции, Брюгге и Антверпена. Тем не менее структура всех этих обществ была намного проще, чем структура почти любой современной экономики.

РИС. 1.6. ВВП США на душу населения, 1720–2018 гг. (долл. США 2018 г.)

ИСТОЧНИК ДАННЫХ: (Bolt and van Zanden, 2020).

В развитых странах сама структура экономики иная. Важно отметить, что доля сельского хозяйства сократилась и в экономике в целом, и еще более кардинально как источник занятости. Сегодня в США только 1,3 % рабочей силы трудится на фермах. В Великобритании эта цифра еще меньше (всего 1 %). Наряду с этим структурным сдвигом произошло усложнение организационных форм. Это особенно проявляется в росте постоянных, независимых от государства организаций, способных существовать продолжительное время, таких как корпорации. Все это характерные признаки развитой экономики.

Измерение прошлого

Вы можете усомниться: откуда мы знаем, насколько бедными были люди в прошлом? Ни в одной стране до середины XX века не было управления национальной статистики, собирающего информацию и рассчитывающего ВВП. Поэтому экономистам и историкам пришлось реконструировать прошлое. Первым опытом такого рода стала новаторская работа Ангуса Мэддисона. Он десятилетиями делал высококачественные оценки душевого ВВП, уходящие в прошлое вплоть до 1820 года (Maddison, 1983, 1991, 2001). Мэддисон также предложил ряд очень влиятельных оценок для более ранних периодов, включая оценки дохода на душу населения для регионов Римской империи (Maddison, 2007; Мэддисон, 2012). Но достоверность этих оценок была гораздо более сомнительной. Более недавние исследования, в том числе проведенные в рамках Maddison Project (Bolt and van Zanden, 2020) и выполненные многочисленными другими специалистами, такими как ван Занден и ван Леувен (van Zanden and van Leeuwen, 2012), Фуке и Бродберри (Fouquet and Broadberry, 2015), Бродберри, Гуан и Ли (Broadberry, Guan and Li, 2018), а также Палма и Рейс (Palma and Reis, 2019), представили обновленные оценки ВВП на душу населения, имеющие под собой гораздо более прочную основу.

Но оценки ВВП – далеко не единственный источник информации об экономиках прошлого, которым мы располагаем. С XIX века историки экономики собирают информацию об оплате труда и ценах, чтобы получить приблизительные оценки того, что в прошлом мог купить неквалифицированный работник. Благодаря работам Роберта Аллена, Жана-Паскаля Бассино, Грега Кларка, Чарльза Файнштейна, Питера Линдерта, Дебина Ма, Джеффри Уильямсона и других в настоящее время существуют всеобъемлющие оценки покупательной способности работников для целого ряда европейских и азиатских городов. Метод Аллена основан на реконструкции потребительской корзины репрезентативного работника. Эти корзины строятся на основе многочисленных дневниковых записей, а также бюджетов домов для бедных и приютов. Преимущество реконструкции потребительских корзин заключается в том, что она позволяет нам сравнивать уровень жизни во времени и пространстве, не забывая при этом, что предпочтения людей в разных регионах в разное время были разными. В то время как основу рациона в Восточной Азии составлял рис, в Западной Европе его место занимали каши или хлеб.

Есть и другие способы, позволяющие оценить уровень жизни в прошлом. Распространенным мерилом является человеческий рост. Историки экономики, такие как Йорг Батен, Роберт Флауд, Роберт Фогель и Ричард Штекель, составили оценки роста людей для многих стран на протяжении многих столетий (обзор см. в (Steckel, 2009)). Человеческий рост зависит от нескольких факторов, в том числе от биологической наследственности. Но на него влияют и внешние условия, и питание матери во время беременности и в детстве. За последние 200 лет фиксируется сильная положительная связь между увеличением роста людей и ростом ВВП на душу населения. В прошлом люди были низкорослыми. Средний рост 18-летнего юноши в английской армии в период с 1763 по 1767 год составлял 160,76 см (около 5 футов 3 дюймов) (Floud, Fogel, Harris and Hong, 2011, p. 27). Увеличение среднего роста отчасти отражает улучшение стандартов питания, достигнутое с началом современного экономического роста.

Еще одним показателем уровня жизни является ожидаемая продолжительность жизни. Современный экономический рост связан со значительным увеличением продолжительности жизни (Pritchett and Summers, 1996; Fogel, 2004; Acemoglu and Johnson, 2007). Это важно по двум причинам. Во-первых, увеличение ожидаемой продолжительности жизни представляет собой существенный компонент того прироста благосостояния, которое вызвано экономическим ростом (Becker, Philipson and Soares, 2005). Во-вторых, увеличение продолжительности жизни, возможно, является причиной самого экономического развития. Увеличение продолжительности жизни приумножает ценность инвестиций в человеческий капитал (Cervellati and Sunde, 2005), под которым экономисты подразумевают образование и другие инвестиции в производительные способности человека.

Ответ на вопрос «Как разбогател мир?» должен объяснить, где, когда и как человеческие общества сумели добиться устойчивого экономического роста. На вопросы «где?» и «когда?» мы знаем ответ: в Северо-Западной Европе и Северной Америке, в начале и середине XIX века. Все метрики, которые мы обсуждали выше, в этом вопросе сходятся. Мучительно сложный третий вопрос – как мы выбрались из стагнации.

Объяснение происхождения богатства – одна из наиболее важных миссий социальных наук, из-за чего этот вопрос находится в центре многих дискуссий. Цель этой книги – представить и обобщить эти споры. В конечном счете любая заслуживающая доверия гипотеза должна быть в состоянии объяснить ряд фактов. Во-первых, современный стабильный экономический рост является результатом устойчивого потока технологических инноваций. Великобритания в конце XVIII века пережила такой инновационный бум в период, известный как промышленная революция. Последовавший за этим экономический рост сначала был медленным. Но, в отличие от предыдущих эпизодов экономического роста, он не выдохся. К середине XIX века темпы как инноваций, так и экономического роста ускорились, а индустриализация и структурные экономические изменения распространились на другие части мира. Почему эти процессы впервые развернулись именно в Великобритании? Почему в XVIII веке? Почему не в какой-то другой части мира? Во-вторых, около 1000 года н. э. Европа была экономическим, технологическим и культурным захолустьем. Что изменилось на этом континенте, что позволило ему опередить Китай, Индию и Ближний Восток – общества, которые в какие-то моменты времени были далеко впереди даже самых продвинутых обществ Западной Европы?

Что вы узнаете из этой книги?

Цель этой книги – собрать в одном месте многочисленные научные теории о причинах происхождения современного устойчивого экономического роста. Это большая проблема, решение которой повлечет важные последствия, и неудивительно, что она занимала многие великие умы. Почти все теории сосредоточены на одном из аспектов происхождения роста, таких как география, культура, институты, колониализм или демография. Эти теории изначально строились так, что в основном игнорировали друг друга. Мы никак не виним в этом их авторов. Выработка и обоснование теории может занять сотни страниц. Углубляться в другие, мало связанные с предлагаемыми автором причины долгосрочного роста – значит требовать от читателя слишком многого. Большинство исследователей это понимают, как понимают они и ограниченность своих объяснений. Немало успешных карьер было сделано на изучении только одного аспекта происхождения современного богатства.

Тем не менее упор на конкретные теории того, «как разбогател мир», оставил в наших знаниях два пробела. Этой книгой мы надеемся их восполнить. Во-первых, ни одна из имеющихся работ не пытается беспристрастно и объективно обобщить все достижения социальных наук в этой сфере за последние несколько десятилетий. Хотя у нас обоих есть свое мнение относительно того, что считать наиболее убедительными гипотезами об истоках устойчивого экономического роста (каждый из нас затрагивал эту тему в своих научных работах), цель этой книги не в том, чтобы отдать предпочтение одним теориям перед другими. В первой половине этой книги представлены максимально объективно основные гипотезы и споры об истоках устойчивого экономического роста. Если бы мы не привели эти данные, то читателю, желающему получить представление о современном состоянии исследований, пришлось бы прочитать бесчисленное множество книг и статей, каждая из которых выдвигает свои собственные гипотезы. Это в любом случае было бы полезным занятием, поскольку есть много нюансов, которые нам придется опустить. Но мы исходим из того, что жизнь большинства наших читателей не исчерпывается чтением научных трактатов. Если вы хотите получить представление о том, на каком этапе находятся эти споры на сегодняшний день, то самую трудоемкую часть мы за вас сделали.

В первой половине книги рассматриваются и классифицируются основные направления литературы, связанной с истоками устойчивого экономического роста: география, политика, институты, рынки и государства, культура, человеческий капитал, демография и колонизация. Многие объяснения попадают сразу в несколько категорий. Кроме того, некоторые хорошо подходят для одного времени и места, но не подходят для других. Например, угольные месторождения, вероятно, сыграли роль в подъеме Британии, но не Японии, религия могла оказать роль в экономическом росте Ближнего Востока, но не Китая, и т. д. Бывает, что факторы, тормозящие экономический рост в одних условиях, благоприятствуют ему в других. Возьмем, к примеру, гористый африканский рельеф. Обычно гористость вредит процветанию. По неровной местности трудно передвигаться (что затрудняет торговлю) и трудно заниматься на ней сельским хозяйством. Однако в Африке, как установили Нанн и Пуга (Nunn and Puga, 2012), гористость рельефа положительно сказывалась на доходе. Это объясняется тем, что природные барьеры смягчали воздействие работорговли: рейдерам было труднее пересекать гористую местность, а преследуемым было легче на ней спрятаться. Таким образом, косвенно стимулировался долгосрочный экономический рост, на который работорговля оказывала столь сильное негативное влияние (факт, который мы рассмотрим в главе 6) (см. рис. 1.7).

Большинство теорий происхождения экономического роста упирают на какой-то один фактор или группу факторов. В результате меньше внимания уделяется тому, как различные теории связаны между собой. Такое важное и широкое явление, как современный экономический рост, почти наверняка имеет несколько источников. Например, многие теории пытаются объяснить роль, которую играют в экономическом росте институты. Институты – это те правовые, политические и религиозные формы организации общества, которые определяют «правила игры», задающие издержки и выгоды от совершения тех или иных действий. Некоторые институты считаются полезными для экономического роста, например те, которые защищают право собственности, поощряют инвестиции в общественные блага и применяют законы одинаково ко всем людям. Однако на вопрос, откуда берутся «хорошие институты», ответить сложно. Иногда они связаны с географическими условиями. Например, там, где географические условия не подходили для эксплуатации ресурсов, колониальные державы часто инвестировали в институциональное развитие, которое, возможно, непреднамеренно оказывало положительное влияние на долгосрочный рост (Acemoglu, Johnson and Robinson, 2001, 2002). Больше того, согласно Аджемоглу, Джонсону и Робинсону (Acemoglu, Johnson and Robinson, 2002), это привело к «перемене судеб», когда богатые и бедные поменялись местами: регионы, изобиловавшие природными ресурсами в конце средневекового периода, было также легче всего эксплуатировать. В результате эти регионы получали, как правило, худшие (колониальные) институты, и сегодня они в целом беднее. Эта «перемена судеб» показана на рис. 1.8, где уровни урбанизации (показатель экономического потенциала) представлены в сравнении с современным ВВП на душу населения. Уровни урбанизации в прошлом отрицательно коррелируют с доходом сегодня, в то время как современные уровни урбанизации коррелируют с доходом положительно. Сама по себе география не может объяснить эту закономерность, хотя, возможно, работая через институты, география и послужила причиной этих перемен.

РИС. 1.7. Гористость рельефа и доход в африканских и неафриканских странах

ИСТОЧНИКИ ДАННЫХ: (Nunn and Puga, 2012) по рельефу, (Bolt and van Zanden, 2020) по ВВП на душу населения.

В других случаях институты могут воздействовать на экономический рост через изменение культуры. Например, в исследовании долгосрочного развития доверия Нанн и Ванчекон (Nunn and Wantchekon, 2011) обнаружили, что в тех районах Африки, которые в прошлом были более подвержены набегам работорговцев, люди до сих пор менее склонны доверять друг другу. Легко понять, почему в прошлом люди из-за набегов работорговцев не доверяли другим, даже соседям, которые, возможно, хотели их продать их в рабство. Но тот факт, что культура недоверия сохранилась до наших дней, говорит о том, что культура «прилипчива» и, таким образом, вносит свой вклад в долгосрочные экономические показатели.

РИС. 1.8. «Перемена судеб» бывших колоний, 1500–1995 гг.

ИСТОЧНИКИ ДАННЫХ: (Acemoglu, Johnson and Robinson, 2002) по урбанизации, (Bolt and van Zanden, 2020) по ВВП на душу населения.

На протяжении всей книги мы опираемся на самые современные социальные исследования и данные в контексте недавних споров среди экономических историков, экономистов, занимающихся вопросами развития, политологов и исторических социологов. Одним из важных событий последних 20 лет стало то, что дискуссии об истоках экономического роста приобрели глобальный характер. Уже недостаточно брать во внимание только Великобританию или Западную Европу. К примеру, одна из самых больших дискуссий в исследованиях касается истоков Великого расхождения между Западной Европой и Китаем. Термин «Великое расхождение» популяризировал Кеннет Померанц (Pomeranz, 2000; Померанц, 2017), утверждавший, что расхождение между Китаем и Западом произошло сравнительно поздно (после 1750 г.) и явилось следствием наличия запасов угля в Англии и открытия Нового Света, которое ослабило давление населения и дало новые и изобильные источники сырья. Эта точка зрения была предметом многочисленных споров, и новые данные свидетельствуют о том, что расхождение могло произойти еще до индустриализации (Allen, Bassino, Ma, Moll-Murata and van Zanden, 2011; Brandt, Ma and Rawski, 2014; Broadberry, Guan and Li, 2018).

В последних главах мы оцениваем относительные сильные и слабые стороны основных аргументов и излагаем те из них, которые кажутся нам самыми убедительными. Наше внимание смещается на Великобританию, родину промышленной революции и в конечном счете первую страну, добившуюся современного устойчивого экономического роста. Мы спрашиваем: «Каковы были предпосылки, сделавшие возможным устойчивый экономический рост в Северо-Западной Европе?» Затем переходим к обратной стороне этого вопроса: «Почему устойчивый экономический рост не начался в другом месте?» Далее мы займемся историей промышленной революции, а также ее связью с устойчивым экономическим ростом. Мы рассмотрим самые убедительные объяснения ее причин, а потом проследим их связь с более широкими источниками устойчивого долгосрочного экономического роста.

Первая группа предпочитаемых нами объяснений – как начала индустриализации, так и современного экономического роста – подчеркивает связь между экономическим и политическим развитием. Эти объяснения затрагивают такие темы, как институциональные изменения, рост потенциала государства и верховенство закона. В нашем понимании трудно рассказать убедительную историю долгосрочного экономического роста, игнорируя при этом ту роль, которую в поощрении или (чаще) сдерживании экономического роста сыграли политические институты.

Вторая группа объяснений, которые мы находим убедительными, – это объяснения, подчеркивающие роль культуры. Чтобы не было недоразумений, мы не имеем в виду объяснения того европоцентристского типа, популярного в начале XX века, которые исходили из превосходства того или иного аспекта европейской культуры. Мы имеем в виду культуру в том смысле, в каком этот термин используют культурные антропологи: те эвристические методы, которые люди применяют для интерпретации сложного мира вокруг себя (Cavalli-Sforza and Feldman, 1981; Boyd and Richerson, 1985; Henrich, 2015; Хенрик, 2023). Недавние исследования показывают, что культура поддается серьезному изучению в рамках социальных наук. Это направление исследований подводит к нескольким выводам. Во-первых, культурные ценности могут быть чрезвычайно стойкими (Guiso, Sapienza and Zingales, 2006; Nunn, 2012). Во-вторых, культурные ценности взаимодействуют с институциональным развитием (Greif, 1994, 2006; Грейф, 2013; Alesina and Giuliano, 2015; Bisin and Verdier, 2017).

В предпоследней главе мы рассматриваем Великое сближение между многими частями остального мира и Западом. Одно из великих событий последних 50 лет – это то, что миллиарды людей вырвались из крайней нищеты. Огромным источником этого экономического прогресса был Китай, но это же касается и многих частей Южной Азии, Юго-Восточной Азии и Латинской Америки. На момент написания этой книги еще около полумиллиарда человек в Индии, по всей видимости, находятся на грани того, чтобы избавиться от абсолютной нищеты. Фактически в последние 20 лет в бедных странах имел место более быстрый экономический рост, чем в богатых (Patel, Sandefur and Subramanian, 2021). Для стран Африки южнее Сахары и беднейших стран Латинской Америки и Центральной Азии временной горизонт может быть немного длиннее, но и здесь есть основания для оптимизма: можно ожидать, что еще при нас произойдет дальнейшее резкое искоренение нищеты в этих регионах. Все это было бы невозможно без экономического роста.

Тот факт, что мы считаем некоторые объяснения того, как мир разбогател, более убедительными, чем другие, не означает, что эти другие теории не заслуживают внимания. Мы считаем, что во всех теориях, изложенных в этой книге, есть зерно истины. В конце концов, мы должны помнить, что столь широкий вопрос – «как мир разбогател» – почти наверняка будет иметь множество объяснений. Даже разумные и осведомленные люди могут и будут расходиться во мнениях относительно того, какой вес придать каждому из этих объяснений. Самое важное – понять, при каких условиях те или иные факторы играют свою роль, а при каких не имеют значения. Мы надеемся, что эта книга поможет лучше понять эти условия.

На что эта книга не претендует

При всех тех задачах, которые ставит перед собой эта книга, мы хотим сразу пояснить, чего мы делать не собираемся. Во-первых, наша цель – беспристрастно представить все основные теории того, «как разбогател мир». Это означает, что при первоначальном представлении теорий мы сделаем все возможное, чтобы в изложение материала не прокрались наши собственные предпочтения. У нас, без сомнения, есть свои взгляды на различные вопросы, поднимаемые в книге, и мы действительно думаем, что одни подходы более убедительны, чем другие. Во второй части книги излагаются причины, по которым мы считаем, что некоторые из предложенных в литературе факторов обладают большей объяснительной силой, чем другие. Тем не менее мы стремимся поставить все основные объяснения в равные условия и подать их, насколько это возможно, так, как хотели бы авторы этих теорий.

Книга строится по тематическому и концептуальному принципу. Мы разъясняем основные темы, проходящие красной нитью через академическую литературу, и контекстуализируем их в удобоваримой форме. Таким образом, мы не будем излагать исчерпывающую экономическую историю конкретных стран. Подобные истории могут быть чрезвычайно ценными. В некоторых случаях они проливают свет на важные аспекты происхождения экономического роста. Особое внимание мы уделяем событиям в Великобритании в XVIII и XIX веках. Но это объясняется тем, что мы стремимся понять истоки современного устойчивого роста, а Великобритания оказалась тем местом, где зародилась первая современная экономика. Мы также уделяем некоторое внимание регионам, которые не смогли стать центром первой современной экономики, несмотря на фору по сравнению с Западной Европой, таким как Китай и Ближний Восток. Мы не погружаемся глубоко в детали экономической истории этих регионов. Вместо этого выборочно берем различные аспекты их истории, чтобы проиллюстрировать теории, выдвигаемые в литературе.

Наконец, мы не уделяем много времени обсуждению темных сторон экономического роста, таких как загрязнение окружающей среды, изменение климата и способность создавать смертоносное оружие. Мы никоим образом не отрицаем важность этих тем, но эти вопросы выходят за рамки книги. Наша книга – об истоках современного экономического роста. Хотя мы считаем экономический рост в целом позитивным явлением, основное внимание в ней уделено причинам экономического роста, а не его последствиям.

Часть I
Теории того, как разбогател мир

2. Выиграли ли некоторые общества в географической лотерее?

ОПРЕДЕЛЯЕТ ЛИ география судьбу народов? Являются ли ключом к богатству такие факторы, как климат, природные ресурсы, качество почвы и выход к океану? Долгое время географические объяснения были любимым коньком мыслителей, которые искали причины, по которым их общества вырвались вперед. По словам андалузского мусульманского мыслителя Абу аль-Касима Саида (1068): «Чрезвычайная удаленность [северных европейцев] от солнца сгущает воздух, порождая холодные нравы, грубые характеры, белую кожу и прямые волосы. Вследствие этого… их одолевают тупость и невежество» (цит. по: (Chaney, 2008, p. 2)). С другой стороны, в Книге XIV «О духе законов» французский философ Монтескьё привел аналогичный довод, но пришел к противоположному выводу:

В холодных климатах люди крепче…. Народы жарких климатов робки, как старики; народы холодных климатов отважны, как юноши. Обратив внимание на последние войны… мы увидим, что народы Севера, сражаясь в южных странах, не совершили там таких прекрасных подвигов, как их соотечественники, которые, сражаясь в своем родном климате, проявили невероятное мужество. (Montesquieu, 1748/1989, p. 317; Монтескьё, 1999, с. 198–199)

Некоторые современные ученые тоже утверждают, что география и климат играют решающую роль в объяснении закономерностей экономического развития. Возможно, наиболее известны выводы Джареда Даймонда (Diamond, 1997; Даймонд, 2010), который утверждает, что такие факторы, как относительная длина континентальной оси, условия для распространения болезней, близость к экватору и доступ к побережьям и рекам, оказали огромное влияние на долгосрочное экономическое процветание. Влиятельную гипотезу Даймонда мы подробно обсудим в этой главе.

Но можно ли назвать географию приговором судьбы? Действительно ли регионы с «хорошими» характеристиками «обречены» быть более развитыми? Основополагающее исследование Дональда Дэвиса и Дэвида Вайнштейна, посвященное развитию японских городов после Второй мировой войны, свидетельствует о важности географических параметров. Авторы выяснили, что произошло с распределением городских центров после разрушения Хиросимы и Нагасаки в результате атомных бомбардировок. Они показывают, что после тотального разрушения Хиросима и Нагасаки в течение 20 лет вернули себе прежние относительные позиции в распределении городов Японии (Davis and Weinstein, 2002). Это говорит о том, что серьезное потрясение в распределении населения не смогло нейтрализовать географические преимущества, присущие этим двум местам. Можно ли обобщать подобные выводы – вопрос, к которому мы будем возвращаться на протяжении всей книги.

А промышленная революция? Положение Великобритании как большого острова у побережья Европы – с умеренным климатом, многочисленными реками и протяженной береговой линией – способствовало формированию ее политических институтов. Изобилие угля сыграло важную роль в ее ранней индустриализации. Стоит задаться вопросом: может, именно поэтому индустриализация началась именно в Великобритании?

География и современное развитие

Сегодня география важна для экономического развития, особенно в беднейших частях мира. Например, многие страны Африки южнее Сахары не имеют выхода к морю, а большинство других обладают лишь небольшой береговой линией (см. рис. 2.1). Без выхода к морю они не могут напрямую отправлять товары в другие страны. Им также приходится полагаться на дорогие и сложные в обслуживании сети автомобильных и железных дорог, которые легко могут быть заблокированы или отрезаны их соседями.

Еще один важный географический фактор – бремя болезней. Страны «малярийного пояса» в Африке южнее Сахары до сих пор остаются слаборазвитыми (см. рис. 2.2). За всю историю человечества малярия, вероятно, убила больше людей, чем любая другая болезнь. Но бремя малярии – это еще и экономическое бремя. При прочих равных условиях в странах, где значительная часть населения инфицирована малярией, темпы роста были примерно на 1,3 % ниже, чем в других странах (Sachs and Malaney, 2002). В них также зафиксирована более высокая младенческая смертность и более низкий уровень инвестиций в физический и человеческий капитал.

В странах Африки южнее Сахары эндемичны и другие болезни. Одно из особенно опасных заболеваний – сонная болезнь, которую через паразитов переносит муха цеце. Воздействие мухи цеце касается не только людей. Этот же паразит вызывает смертельно опасную болезнь домашнего скота – нагану. В других частях мира животноводство сыграло решающую роль в развитии сельского хозяйства. Исторически в регионах, пораженных мухой цеце, люди намного реже одомашнивали скот. Марселла Алсан подробно описывает, что в этих частях Африки южнее Сахары реже возникало интенсивное земледелие, реже использовался плуг и реже встречались крупные домашние животные (Alsan, 2015). Эти проявления экономической отсталости имели и политические последствия, поскольку они снижали вероятность развития централизованных государств.

РИС. 2.1. Береговые линии африканских стран

Данные о длине береговых линий взяты из: (CIA, 2019).

Такие примеры указывают и на привлекательность, и на ограниченность аргументов, основанных на географии. С одной стороны, географические аргументы просты, и география имеет то преимущество, что она в значительной степени экзогенна. Это означает, что другие интересующие нас переменные на нее не влияют. Поэтому не нужно беспокоиться о том, что география окажется результатом других факторов, которые также важны для экономического роста, таких как культура или институты. Следовательно, географические объяснения потенциально могут дать очень простую трактовку экономического роста и бедности.

РИС. 2.2. Африканский «малярийный пояс»

ИСТОЧНИК ДАННЫХ: (Hay, Guerra, Gething, Patil, Tatem, Noor et al., 2009).

Однако большая проблема с географическими объяснениями заключается в том, что география – вещь более или менее неизменная. Конечно, она не абсолютно статична. Например, в каких-то местах чрезмерно интенсивное рыболовство может истощить запасы рыбы, и это побуждает общества к соответствующей адаптации (Ostrom, 1990; Остром, 2011; Dalgaard, Knudsen and Selaya, 2020). Кроме того, природные ресурсы редко просто валяются под ногами – чтобы их найти, требуются разведка и технологии извлечения (David and Wright, 1997). Но география гораздо менее податлива, чем другие социально значимые характеристики, такие как демография, институты или культура. Для объяснений, связывающих долгосрочный экономический рост с географическим положением, это может быть проблемой, потому что многие различия в доходах, которые мы наблюдаем в сегодняшнем мире, резко менялись с течением времени. В 1750 году самой богатой страной в мире (на душу населения), вероятно, была Голландская республика. Тем не менее она была самое большее в 4 раза богаче самых бедных стран мира. Сегодня богатейшие страны в 100 или 200 раз богаче с точки зрения ВВП на душу населения. И еще большее затруднение создает то, что географией трудно объяснить, почему может так драматично меняться относительное положение стран. Поскольку она более или менее фиксирована, она не может легко объяснить, почему в 1000 году Ближний Восток был намного более развитым, чем Западная Европа, а к 1800 году Западная Европа намного опережала Ближний Восток.

Ружья, микробы и сталь

В своей получившей Пулитцеровскую премию книге «Ружья, микробы и сталь» Джаред Даймонд (Diamond, 1997; Даймонд, 2010) задался вопросом: как случилось, что европейцы смогли так легко покорить Новый Свет? Как получилось, что у них оказалось не только более совершенное оружие и технологии, но и более смертоносные микробы, в сравнении с коренными жителями Америки? Его ответом была география. Чтобы объяснить, почему евразийские общества оказались технологически более развиты, он обратился к работе Альфреда Кросби (Crosby, 1986), который утверждал, что относительная протяженность Евразийского, Африканского и Американских континентов по долготе и широте оказали глубокое влияние на долгосрочное развитие. «Вертикально» ориентированные континенты пересечены многочисленными климатическими зонами, которые ограничивают распространение сельскохозяйственных культур, домашних животных и людей. В конце концов, культуры, пригодные для дождевых лесов, вряд ли будут расти в саванне или горах. Так, растения и животные, одомашненные в Мезоамерике, не получили распространения в Перу или бассейне Амазонки. И что, пожалуй, еще важнее, технологии и знания легче распространяются «по горизонтали», чем «по вертикали», поскольку климатические характеристики меняются меньше. «Вертикальность» Америк и Африки южнее Сахары (см. рис. 2.3) могла поэтому создать огромные препятствия для долгосрочного экономического роста.

Именно это, согласно Даймонду, и сделало Ближний Восток колыбелью человеческой цивилизации. Именно на Ближнем Востоке впервые стали выращивать пшеницу, ячмень и горох. Богатые плодородные равнины между реками Тигр и Евфрат были окружены с нескольких сторон так называемыми «холмистыми склонами». Козы и овцы были впервые одомашнены 11 000 лет назад в горах Северной Сирии и Северной Месопотамии. Вскоре после этого настала очередь свиней и крупного рогатого скота, которые распространились по всему Плодородному полумесяцу. В общей сложности 33 из 56 крупносеменных диких злаков в мире происходят из Европы, Ближнего Востока или Северной Африки. Большинство этих культур впервые были одомашнены в Плодородном полумесяце. Благодаря умеренным климатическим различиям между Европой и Ближним Востоком, сельскохозяйственные технологии могли распространяться из Ближнего Востока в Европу, и наоборот.

РИС. 2.3. «Вертикальность» и «горизонтальность» континентов

Воспроизведено с использованием карты в (Diamond, 1997; Даймонд, 2010). Картографическая проекция Галла–Питерса.

Из 14 видов крупных одомашненных животных только один и, возможно, наименее полезный – лама – появился в Новом Свете. 9 из 14 существующих в мире крупных домашних травоядных родом из Евразии. Это поставило жителей Нового Света в явно невыгодное экономическое положение. Домашний скот – огромный источник как мускульной силы, так и белка. Но кроме того, домашние животные являются и источником эпидемических заболеваний. Отсутствие крупных домашних животных сделало жителей Нового Света особенно уязвимыми для новых болезней. Поскольку взаимодействие между людьми и животными – основной источник эпидемических заболеваний, популяции людей, которые в течение долгого времени были подвержены этим заболеваниям, с большей вероятностью приобретут иммунитет. Вот почему контакт с европейцами оказался для коренных американцев таким смертельным. По последним оценкам, между достигнутым до 1492 года пиком и 1900 годом численность коренных американцев сократилась на 95–98 % (Mann, 2005).

Аргументы Даймонда о распространении технологий между регионами получили эмпирическое подтверждение. Джейми Павлик и Эндрю Янг (Pavlik and Young, 2019) обнаружили, что технологии легче перемещались между восточными и западными соседями, чем между соседями с севера и юга. Это хорошо видно на рис. 2.4, на котором показано, насколько близко к технологическому переднему краю находились различные части мира в 1500 году. Накануне открытия Америки европейцами технология евразийской оси, протянувшейся с запада на восток, была явно более развитой, чем технология американской оси или Африки южнее Сахары, протянувшихся с севера на юг. С началом колонизации эти различия только обострились (см. главу 6).

Горы, побережья и климат

Рынки вряд ли возникнут там, где трудно перевозить товары и людей. Поэтому география – важный фактор, от которого зависит сегодня размер рынка (Redding and Venables, 2004). В доиндустриальный период это имело еще большее значение. До распространения железных дорог в середине XIX века самым экономичным способом перевозки товаров из одного места в другое – с большим отрывом – был водный транспорт. Во многих случаях транспортировка груза морем обходилась в двадцать раз дешевле, чем по суше. Таким образом, есть основания подозревать, что доступ к судоходным путям исторически был важной составляющей экономического роста.

Поучительные примеры дают Венеция и Нижние страны (исторические Нидерланды, которые примерно соответствуют современным Бельгии и Нидерландам). В позднесредневековой Европе оба региона были важными центрами торговли. При этом ни один из них не был идеальным для строительства городов. Оба располагались в болотистой местности, что требовало сложных гидротехнических сооружений для обеспечения нормальной жизнедеятельности (и по этой причине оба окажутся в опасности, если в XXI веке уровень моря поднимется слишком сильно). Почему же люди не только жили в этих местах, но и процветали? Очевидный ответ – доступ к морю. В Нижних странах было множество портов, нацеленных на прибыльную торговлю в Северном море. Венеция находится на берегу Адриатического моря, что дает ей великолепный доступ к Средиземному морю. Но доступ к воде, вероятно, не единственная причина, по которой люди там поселились. Монтескьё высказал предположение, что торговля сначала развилась на наименее плодородных землях, где люди селились только потому, что спасались от насилия и хищничества. И действительно, именно эти факторы часто подчеркиваются в историях об основании Венеции.

РИС. 2.4. Использование передовых технологий в 1500 г. (% существующих передовых технологий, используемый на той или иной территории)

ИСТОЧНИК ДАННЫХ: (Pavlik and Young, 2019).

Другой важный географический фактор – неровность рельефа, то, насколько гористой является определенная территория. Гористость препятствует торговле и коммуникациям. Этот барьер был особенно серьезным в доиндустриальные времена, до изобретения автомобиля, паровоза и самолета. Япония, например, очень гориста. Лишь очень небольшая часть японских островов подходит для выращивания риса или для строительства городов. Горные цепи образуют «хребет», проходящий через всю страну. Это вполне могло послужить причиной отставания Японии. Тем не менее, как мы видели в главе 1, несмотря на то что гористый рельеф обычно рассматривается как серьезное препятствие для экономического развития, Нанн и Пуга (Nunn and Puga, 2012) подчеркивают выгоды неблагоприятного географического положения в странах Африки южнее Сахары. Исторически труднопроходимые территории реже страдали от хищничества работорговцев. Поэтому районы с «плохой» географией в Африке южнее Сахары сегодня богаче, а не беднее остальных.

В приведенных в начале главы цитатах из Абу аль-Касима Саида и Монтескьё утверждалось, что одной из причин, почему география имеет значение, является климат. Однако климат, в отличие от других географических характеристик, не есть нечто фиксированное. Например, климат Средиземноморья около 0 года н. э. был более теплым и более влажным. Солнечная активность – высокой и стабильной. Данные годичных колец деревьев и ледяных кернов свидетельствуют о том, что I век н. э. был теплее, чем даже последние полтора века (с 1850 г.) (Manning, 2013). Следовательно, земли, пригодные для сельского хозяйства, расширились. Историки Древнего мира, например Кайл Харпер, связывают расцвет Римской империи с этим «римским климатическим оптимумом» (Harper, 2017).

Возделывание пшеницы очень чувствительно к температуре. Теплая погода в течение вегетационного периода особенно критична. Обратной стороной более высоких температур является засушливость и возможные засухи. Однако римский теплый период был также более влажным. Эта среда позволила римлянам распространить выращивание средиземноморских культур вглубь страны – в горную местность. Согласно Харперу, эти высокие температуры «были благоприятным фоном для римского чуда… Если мы подсчитаем одни только наименее плодородные земли, ставшие пригодными для пахотного земледелия в Италии из-за более высоких температур, то, по самым скромным оценкам, они могли бы объяснить больше, чем весь рост, достигнутый между Августом и Марком Аврелием» (то есть между 0 и ок. 150 г. н. э.) (Harper, 2017, p. 53).

Окончание римского климатического оптимума было связано с политическими кризисами. Периоды с меньшим количеством осадков, особенно в III веке н. э., были связаны с военными мятежами и убийствами императоров (Christian and Elbourne, 2018). Точно так же более холодная и более нестабильная погода вместе с распространением эпидемических заболеваний помогают объяснить неудачные попытки восстановления Римской империи. Извержения вулканов, возможно, привели к тому, что стало известно как «год без солнца» (536 г. н. э.). Последующее столетие получило название «позднеантичного малого ледникового периода». Хотя историки больше не называют раннее Средневековье «темными веками», это выражение действительно наглядно отражает то, как сузились возможности после 550 года н. э. (Ward-Perkins, 2005).

Климатические изменения также сыграли свою роль в возрождении европейской экономики после 1000 года. Расширилась площадь обрабатываемых земель. В Англии множились виноградники. Исландию и Гренландию заселили викинги. В главе 3 мы будем говорить о периоде экономического подъема, известном как «коммерческая революция», который имел место между 1000 и 1300 годами в период необычно теплого климата (Lamb, 1982). Решающее значение имели институциональные инновации. Но климатические изменения были важным условием, сделавшим все это возможным. Точно так же в этот период росли население и города в Юго-Восточной Азии и Северной Америке, прежде чем рост обратился вспять в конце XIII и XIV веке (Richter, 2011, p. 11–36; Reid, 2015, p. 50–56).

В конце XIII века климат начал становиться более нестабильным и прохладным. XV век был особенно холодным из-за низкого уровня солнечной активности. В XVI веке стало теплее, а в XVII веке климат снова ухудшился. Поэтому весь этот период часто называют Малым ледниковым периодом. На рис. 2.5 представлены оценки колебаний температуры с 1100 по 1800 год. Малый ледниковый период был и более холодным, и более изменчивым.

Ухудшение климата, произошедшее в позднем Средневековье, имело реальные экономические последствия. Во-первых, оно повлияло на темпы роста городов (Waldinger, 2019). Ухудшение климатических условий породило политическую нестабильность по всей Евразии (Parker, 2014). Ухудшение климата также сделало меньшинства, такие как евреи, более уязвимыми для преследований. Поскольку укоренившиеся антисемитские настроения были распространены по всей Европе, евреи часто становились козлами отпущения во время экономических неурядиц и политических кризисов. Необычно холодная погода увеличивала вероятность того, что тот или иной город будет преследовать свою еврейскую общину, на целых 50 % (Anderson, Johnson and Koyama, 2017).

РИС. 2.5. Температурные колебания в Европе, 1100–1800 гг.

ИСТОЧНИК ДАННЫХ: (Anderson, Johnson and Koyama, 2017).

Более холодная погода, связанная с Малым ледниковым периодом, повлияла на войны и конфликты и в более общем плане. Используя геокодирование мест сражений, Иигун, Нанн и Цянь (Iyigun, Nunn and Qian, 2017) обнаружили, что в 1400–1900 годах более холодная погода была связана с большим количеством конфликтов. Эти эффекты были сильнее в регионах с менее плодородной почвой и регионах, которые в 1400 году уже были холодными. Тем не менее, несмотря на более холодную погоду, именно в эти столетия были посеяны семена современного экономического роста. В связи с этим возникает вопрос: как можно преодолеть географические и климатические ограничения?

География и транспортная инфраструктура

Можно ли избавиться от проклятия географии при помощи инвестиций в транспортную инфраструктуру? Кажется, что да. Транссибирская магистраль соединила труднодоступные местности с рынками и товарами в невообразимой прежде степени. Но может ли транспортная инфраструктура полностью преодолеть проклятие «плохой» географии или она только отчасти ее компенсирует?

Инфраструктурные проекты могут финансироваться частными лицами или государством. Но почему одни институциональные механизмы способствуют частным инвестициям в инфраструктуру, а другие сдерживают их? Почему одни государства инвестируют, а другие нет? При каких условиях государства вообще способны осуществлять такие проекты? Эти вопросы предполагают, что для преодоления «плохой» географии могут потребоваться институты, способные перенаправить ресурсы на инфраструктуру. Мы вернемся к этому вопросу в главе 7, а здесь рассмотрим несколько примеров того, как инвестиции в транспортную инфраструктуру исторически оказывали влияние на экономическое развитие.

Римская империя инвестировала в дорожную систему. Ко времени правления императора Траяна (правил в 97–117 гг. н. э.) дорожная сеть имела протяженность 80 000 км (см. рис. 2.6). Ее дополняли многочисленные внутренние водные пути, которые пересекали империю вдоль и поперек и соединяли сухопутные города с римским озером, в которое превратилось Средиземное море. Римская система дорог была построена по военным причинам. Но, будучи созданной, она сыграла решающую роль в объединении империи в экономическом и культурном плане. Подавление средиземноморского пиратства и установление безопасных морских путей также имели решающее значение для снижения транспортных расходов, что сделало возможной межрегиональную торговлю и специализацию. Археологические данные свидетельствуют о том, что промышленные товары, такие как амфоры (гончарные изделия), производились массово и перевозились на большие расстояния.

После завоевания Средиземноморья римская экономика пережила период экономического роста, обусловленного расширением рынка. Адам Смит (Smith, 1776/1976; Смит, 2007) заметил, что чем больше рынок, тем больше возможностей для специализации и разделения труда. Это значит, что увеличение размеров рынка само по себе может послужить источником повышения производительности и экономического роста. Этот тип роста часто называют смитовским. Со временем смитовский рост стимулирует инвестиции. Люди инвестируют в более длительные и сложные производственные процессы. Эти инвестиции, в свою очередь, повышают производительность труда и отдачу от торговли, запуская тем самым благотворный круг экономического развития. Благоприятное географическое положение или улучшение инфраструктуры могут стать источником смитовского роста. Войны и стихийные бедствия, ломающие рынки и нарушающие специализацию, могут подорвать смитовский рост. В отсутствие устойчивых инноваций он наталкивается на ограничения и в конечном итоге на убывающую отдачу.

РИС. 2.6. Римская дорожная сеть

Карта предоставлена Эриком Хорнунгом из (Fluckiger, Hornung, Larch, Ludwig and Mees (в печати)). Серые линии обозначают дороги, сплошные черные линии – судоходные участки рек, пунктирные линии – прибрежные морские пути.

В случае Рима процессу смитовского роста способствовали благоприятные климатические и геополитические условия, о которых говорилось выше. Тем не менее решающую непосредственную роль в экономическом росте Рима сыграли инвестиции в транспортную инфраструктуру. Изучая распространение терра сигиллата, красной глянцевой посуды, изготовлявшейся из глины, Флюкигер, Хорнунг, Ларч, Людвиг и Мес (Flückiger, Hornung, Larch, Ludwig and Mees, 2022) находят доказательства того, что интенсивность римской торговли этим товаром отражала транспортные расходы. В регионах с более низкими, благодаря римской инфраструктуре, транспортными расходами активнее развивалась межрегиональная специализация, а районы с лучшим сообщением больше торговали. Римская империя стала приходить в упадок, тем не менее дорожная сеть сохранилась. Новая транспортная инфраструктура почти не создавалась вплоть до XVIII века. Флюкигер и др. обнаруживают, что влияние римской транспортной сети пережило Римскую империю и до изобретения парового двигателя было связано с гораздо большей интенсивностью торговли.

Транспортная инфраструктура имела значение и для экономического развития Китая. Экономическому росту Поднебесной в значительной степени способствовало появление Великого канала, построенного династиями Суй (581–618 гг. н. э.) и Тан (618–907 гг. н. э.), и улучшенного их преемниками. Канал, ширина которого достигала, как думают, 40 метров, соединял реки Янцзы и Хуанхэ. Для его строительства потребовались тысячи рабочих, и связанные с ним огромные расходы привели к краху Суй. По каналу доставлялось зерно в столицу Лоян; он играл решающую роль в снабжении армии, охранявшей северную границу. Во времена династии Тан ежегодно на север перевозилось 130 000 тонн зерна (Ball, 2017, p. 120).

Хотя основной смысл Великого канала был политическим и военным, его постройка принесла и экономические выгоды. Согласно Вальтеру Шайделю (Scheidel, 2019, p. 263), между реками Янцзы и Хуанхэ «Великий канал и несколько меньших рек и вспомогательных каналов создали… огромный Плодородный полумесяц, объединенный дешевым и безопасным транспортом…. Ни одна система внутренних водных путей в мировой истории и близко не может сравниться с этой – как с объединяющей огромные и продуктивные пространства». Как мы увидим в главе 3, до второй половины XVIII века по степени рыночной интеграции Китай был сравним со многими частями Европы. Одной из причин этого были огромные инвестиции в Великий канал, сделанные несколькими династиями.

Последний пример важности транспортной инфраструктуры связан с индустриализацией Великобритании. До 1700 года Британия (как и другие доиндустриальные экономики) страдала от чрезвычайно высоких транспортных расходов. К 1870 году эта ситуация радикально изменилась. Как документируют Дэн Богарт и его коллеги (Bogart, 2014; Bogart, Alvarez-Palau, Dunn, Satchell and Taylor, 2017; Bogart, Satchell, Alvarez-Palau, You and Taylor, 2017), отчасти эта трансформация была связана с паровым двигателем и строительством железных дорог. Кроме того, ее подстегнули инвестиции в сеть дорог и каналов начиная с XVIII века.

История этих инвестиций в транспортную инфраструктуру – это отчасти история технологий, а отчасти история институтов. Институциональная сторона истории будет обсуждаться в главе 3. Здесь мы сосредоточимся на последствиях этих улучшений. Средняя скорость передвижения дилижанса увеличилась с 1,96 мили в час в 1700 году до 7,96 мили в час в 1820 году. Это произошло благодаря улучшению дорожной сети, совершенствованию конструкции дилижанса и росту количества промежуточных станций. К 1840 году плотность дорог в Британии была в 2 раза выше, чем во Франции или Испании. На рис. 2.7 показано расширение дорожной сети в Англии и Уэльсе. Самое значительное улучшение в сфере наземного транспорта произошло с появлением железной дороги: передвижение по железной дороге в 1870 году было в 10 раз быстрее, чем в дилижансе в 1700 году. Товары, идеи и люди могли перемещаться по Британии со скоростью, которая прежде была бы невозможной.

Другой важной сферой, где во времена индустриализации в Великобритании происходили значительные улучшения, была сеть каналов. Водный транспорт был намного экономичнее, чем сухопутный. Каналы сыграли важную роль в соединении растущего центра промышленности Великобритании на северо-западе с углем.

Эта транспортная революция оказала драматическое влияние на британскую экономику. Богарт с коллегами (Bogart, Satchell, Alvarez-Palau, You and Taylor, 2017) пришли к выводу, что улучшение мощеных дорог и внутренних водных путей сыграло ключевую роль в росте населения и структурных изменениях. Местности, расположенные вдали от крупных дорог и каналов, росли медленнее. Они также оставались более сельскохозяйственными, чем те, что оказались ближе к улучшающейся транспортной сети.

Одна из трудностей, связанных с измерением выгод от инвестиций в инфраструктуру, состоит в том, что помимо прямых эффектов в виде снижения транспортных расходов существуют многочисленные (потенциально важные), но трудно поддающиеся измерению косвенные эффекты. Мы можем подойти к этим улучшениям при помощи концепции «доступа к рынку», которая обобщает все изменения рынков товаров и факторов производства – то есть рынков труда, земли и капитала – в ответ на изменения в транспортных технологиях или инфраструктуре.

Роберт Фогель в своей влиятельной книге утверждал, что польза железной дороги для роста Америки была достаточно скромной, потому что в ее отсутствие использовались бы другие транспортные технологии, такие как водные пути и каналы (Fogel, 1964). Однако Дональдсон и Хорнбек (Donaldson and Hornbeck, 2016) показывают, что если принять во внимание улучшение доступа к рынку, то станет ясно, что железная дорога действительно оказала значительное влияние на экономический рост, особенно в период быстрого расширения железных дорог в конце XIX века. Заметнее всего это было в западных штатах, которые стали более тесно связаны с более крупными рынками Восточного побережья (см. рис. 2.8). Дональдсон и Хорнбек обнаружили, что без железных дорог, существовавших в 1890 году, стоимость сельскохозяйственных земель была бы меньше на 60,2 %, что соответствует 3,22 % ВНП.

РИС. 2.7. Увеличение числа мощеных дорог в Англии и Уэльсе, 1680–1830 гг.

Карта воспроизводится по (Bogart, Satchell, Alvarez-Palau, You and Taylor, 2017). Линии обозначают дороги с покрытием в 1680 г. (a) и 1830 г. (б).

Более того, Хорнбек и Ротемберг показывают, что доступ к железной дороге значительно увеличил объем производства американской обрабатывающей промышленности. По их оценкам, в отсутствие железных дорог совокупная производительность в США в 1890 году была бы на 25 % ниже (Hornbeck and Rotemberg, 2021). Для Великобритании времен промышленной революции Богарт, Альварес-Палау, Данн, Сэтчелл и Тейлор обнаружили, что улучшение доступа к рынку оказывало прямое влияние на рост населения. Если бы не было улучшений в области транспорта, рост городского населения в 1680–1831 и 1831–1851 годах был бы меньше на 25 и 97 процентных пунктов соответственно (Bogart, Alvarez-Palau, Dunn, Satchell and Taylor 2017, p. 23). Это огромные цифры. Они показывают, насколько важны были улучшения транспорта для роста экономики Великобритании и США.

Дейв Дональдсон использовал аналогичную методологию для изучения строительства железных дорог в Индии при британском владычестве. Инвестиции в транспорт позволили перевозить объемные грузы, такие как пшеница и рис, сухопутным путем в 20 раз быстрее, чем это было возможно при доиндустриальных технологиях. Таким образом, сеть железных дорог вывела регионы Индии из почти полной автаркии, объединив их с остальной частью страны и всего мира (Donaldson, 2018).

РИС. 2.8. Изменения в доступе к рынку в США, 1870–1890 гг.

ИСТОЧНИК ДАННЫХ: (Donaldson and Hornbeck, 2016).

Инвестиции в инфраструктуру могут способствовать преодолению «проклятия географии». Но в долгосрочной перспективе они также могут иметь непредвиденные, контрпродуктивные последствия. К примеру, предшествующие инвестиции в транспорт могут запереть страну в рамках определенных и потенциально неэффективных экономических конфигураций. Захватывающий пример такого тупика представляет собой западная часть Римской империи. Гай Майклс и Фердинанд Раух противопоставляют Англию Франции. Во Франции римские города оставались заселенными на протяжении всего раннего Средневековья. Майклс и Раух показывают, что, хотя это могло способствовать экономическому росту Франции в период раннего Средневековья, в долгосрочной перспективе это нанесло ему ущерб. Поскольку французские города строились с учетом доступа к римским дорогам, они оказались в худшем положении с точки зрения последующего экономического развития, в котором преобладали водные перевозки. В то же время в Англии после распада Римской империи городская сеть была переформатирована. Это позволило средневековым английским городам переместиться к побережьям и рекам, что оказалось более благоприятным с точки зрения экономических процессов в последующие столетия (см. рис. 2.9) (Michaels and Rauch, 2018).

География и индустриализация

Эта глава открывалась вопросом: можно ли считать географию приговором судьбы? Мы показали, что география – не приговор, но есть важные примеры, когда она, несомненно, влияет на экономические результаты. Последний вопрос, который мы затронем в этой главе, звучит так: может ли география объяснить, почему и где произошла промышленная революция? Можно ли применить логику рассуждений Даймонда в «Ружьях, микробах и стали» к ситуации внутри Евразии, чтобы объяснить, почему индустриализация впервые началась в Западной Европе, а не в Китае, на Ближнем Востоке или где-то еще?

Высказывалось предположение, что географическое положение Европы в Евразии дало ей больше шансов на то, чтобы открыть Америку и извлечь выгоду из атлантической торговли (Fernández-Armesto, 2006). Однако в самой Европе доступ к Атлантике был палкой о двух концах. Аджемоглу, Джонсон и Робинсон (Acemoglu, Johnson and Robinson, 2005b) изучали влияние атлантической торговли на европейское экономическое развитие. Они обнаружили, что открытие Америки и появление новых торговых путей по-разному влияли на экономический рост в зависимости от политических институтов того или иного общества. Иными словами, география повлияла на экономические результаты через свое воздействие на институты. Там, где торговля на дальние расстояния уже контролировалась короной, доступ к Атлантике укрепил королевскую власть. Двумя яркими примерами этого являются Карл V и Филипп II, правившие Испанией большую часть XVI века. Доступ к Атлантике – и ко всем богатствам, добываемым из рудников Южной Америки, – позволили им избавиться от представительных институтов. Таким образом, хотя Америка сначала и обогатила Испанию, долгосрочное влияние на экономический рост было негативным, поскольку оно привело к развитию более экстрактивных (изымающих) институтов. Напротив, там, где у монархов не было возможности контролировать или монополизировать торговлю на дальние расстояния (например, в Англии или Голландской республике), открытие Америки усилило торговый класс и позволило ему ограничить королевскую власть. Мы обсудим этот момент более подробно в главе 7.

РИС. 2.9. Расположение городов в Англии и Франции в римский и средневековый периоды

ИСТОЧНИК ДАННЫХ: (Michaels and Rauch, 2018).

Возможно, самое непосредственное влияние на экономический рост география оказывает через доступность природных ресурсов. Джон Неф (Nef, 1932) показал, что в XVI веке, по мере того как древесный уголь, источником которого были местные леса, переставал удовлетворять потребности растущего городского населения, Англия столкнулась с энергетическим кризисом. Уголь ослабил это ограничение. Конечно, уголь был в Англии задолго до XVI и XVII веков. Но на него не было спроса. Когда в конце XVIII века паровой двигатель был решающим образом усовершенствован, дешевый уголь с севера Англии (см. рис. 2.10) позволил британской экономике использовать гораздо больше энергии, чем это было возможно прежде (Allen, 2009a, 2011b; Аллен, 2014).

Развивая эту аргументацию, Эдвард Ригли (Wrigley, 1989, 2010) утверждает, что без угля не было бы и промышленной революции. В частности, он проводит различие между органической экономикой (в которой энергия извлекается из мускулов человека или животных либо из древесины) и минеральной экономикой (в которой доступной для использования человеком становится энергия, накопленная за миллионы лет). В органической экономике производительность всегда будет низкой. Уголь позволил Британии избежать ограничений органической экономики. Ригли признаёт, что наличие угля само по себе не гарантировало его использования. Но без угля индустриализация была бы невозможна.

В своей теперь уже знаменитой книге о Великом расхождении Кеннет Померанц (Pomeranz, 2000; Померанц, 2017) утверждал, что британская индустриализация в решающей степени зависела от близости угольных месторождений к новым промышленным центрам, а также от ресурсов Америки. Традиционные формы энергии, такие как древесина, требовали больших площадей земли. В сравнении с ними уголь давал больше энергии на единицу земли. Новые американские сельскохозяйственные культуры, особенно картофель, повысили продуктивность земель в Северо-Западной Европе. Природные ресурсы перевели Великобританию и Северо-Западную Европу с трудоинтенсивного пути экономического развития на путь энергоинтенсивного и инновационного развития. Для Померанца доступ к Новому Свету (вместе с работорговлей)

смогли предложить то, что не смог дать развивающийся внутренний рынок, а именно пути обращения промышленных изделий, создаваемых без особой эксплуатации земельных ресурсов Британии, во все более растущие объемы землеемких продовольственных товаров и волокна (а позднее и древесины) по вполне приемлемой (и даже снижающейся) стоимости. Драгоценные металлы позволили европейцам торговать с Азией. Без серебра трудно представить себе другой европейский товар, экспортируемый в таком же объеме.

РИС. 2.10. Стоимость энергии в начале 1700-х гг.

ИСТОЧНИК ДАННЫХ: (Allen, 2011b). (БТЕ – британская тепловая единица.)

Эту аргументацию оспаривали. В конце концов, богатые залежи угля существовали и в Китае. То же самое с Рурской долиной в Германии. Вопрос о том, были ли они расположены близко к промышленным центрам, может быть, неправилен. В Британии промышленные города там и росли, где было много угля и дешевой энергии. Кроме того, чтобы удовлетворить спрос Лондона на энергию, можно было дешево транспортировать уголь морем из Ньюкасла.

Джоэль Мокир (Mokyr, 1990; Мокир, 2014) утверждает, что уголь вряд ли сыграл решающую роль по целому ряду причин. Во-первых, промышленная революция – это нечто большее, чем паровая энергия, и даже паровая энергия не обязательно требовала угля. Энергия воды была важным заместителем. Если бы уголь был дороже, у новаторов был бы стимул экономить на нем и развивать альтернативные источники энергии. Предложение угля было в высшей степени эластичным (Clark and Jacks, 2007). Это означает, что добыча угля наращивалась по мере того, как индустриализация увеличивала спрос на уголь. С этой точки зрения расширение добычи угля могло бы произойти в предыдущие десятилетия, если бы на него был спрос. Иными словами, если бы в Британии не было угля, это не остановило бы индустриализацию. Уголь просто импортировали бы из Ирландии, Франции или других регионов Северной Европы. Это было бы дорого, но вряд ли эти дополнительные расходы оказались бы роковыми с точки зрения индустриализации Великобритании. Это говорит против утверждения Померанца, что отсутствие залежей угля было сдерживающим фактором для индустриализации.

Краткое содержание главы

Трудно отрицать силу географии в объяснении многих закономерностей доиндустриального мира. Географические характеристики сыграли решающую роль в появлении земледелия и городов в Плодородном полумесяце. Географические особенности, такие как доступ к рекам и побережьям и высококачественные сельскохозяйственные угодья, также помогают объяснить многие другие черты сравнительного развития в доиндустриальную эпоху.

Но это не означает, что география может полностью разрешить загадку сравнительного экономического развития. До 1800 года территории, относительно хорошо наделенные природными ресурсами, были лишь немногим богаче, в расчете на душу населения, чем наделенные ими относительно плохо. Обычно они были просто более густонаселенными. Более того, хотя географические характеристики могут объяснить большую часть различий в пространственном распределении экономической активности, они не дают полной картины. Фирмы выигрывают от близости друг к другу. То же самое касается и работников. Почему одни города обгоняют другие, часто объясняется экономией на масштабе и сетевыми эффектами, связанными с близостью расположения (известными в экономике как эффекты агломерации), а не географическими факторами. Самое главное, география сама по себе не может объяснить время начала промышленной революции, начала современного устойчивого экономического роста в XIX веке или различные откаты назад, известные из истории.

Что остается в итоге? Играет ли роль география в объяснении того, почему разбогател мир? Мы надеемся, что эта глава убедила вас, что география сыграла важную роль в том, почему общества различаются между собой по тем или иным показателям, но что она не может объяснить всего. Если бы она могла объяснить все, наша судьба была бы предопределена тысячи лет назад, и человеческой воле осталось бы мало места. В следующих главах мы покажем, что во многом именно действия людей задавали экономические траектории тех или иных обществ. Эти действия варьируются от самых интимных (сколько иметь детей) до того, какая правовая и политическая система существует в том или ином обществе. Тем не менее, несмотря на то что ключевую роль в распределении мировых экономических показателей сыграли действия человека, география, вероятно, тоже сыграла определенную роль в этих решениях. В какой-то степени география влияла на формирование общественных институтов (им посвящена глава 3), культуры (глава 4), демографии (глава 5) и колонизации (глава 6). Об этих взаимосвязях мы будем вспоминать на протяжении первой половины книги.

3. Все дело в институтах?

В АФГАНИСТАНЕ правосудие в основном осуществляется на племенном уровне. Выиграете ли вы свое дело или нет, отчасти зависит от вашей правоты. Но это также зависит от того, кто вы, к какому племени принадлежите и кто оказался судьей по вашему делу (Murtazashvili, 2016). В Османской империи существовала хорошо отлаженная судебная система. Но она была предвзятой: отдавала предпочтение мужчинам, мусульманам и представителям элит, независимо от того, насколько юридически обоснованной была их позиция (Kuran and Rubin, 2018). Эти системы правосудия значительно отличаются от тех, которые существуют в более богатых частях современного мира. Да, богатые могут нанять лучших юристов, и правосудие вряд ли можно назвать расово-нейтральным, особенно в США. Но правда состоит в том, что обездоленные могут выиграть и часто выигрывают дела, когда факты говорят в их пользу. Относительная беспристрастность судов, в свою очередь, стимулирует экономическую активность. Когда люди знают, что у них есть возможность обратиться в суд, если их партнер обманет их, они с большей вероятностью будут участвовать в обменах. Могли ли эти различия в правовых системах в какой-то степени повлиять на то, какие части мира стали богатыми?

Различия между обществами, конечно, не ограничиваются лишь правовой сферой. На более высоком уровне различия в политических системах могут играть важную роль в принятии экономических решений. Там, где правят автократы, часто имеет место насилие. В Северной Корее тот, кто оказался не на стороне режима, обычно долго не живет. В сталинском Советском Союзе любой, кого можно было заподозрить в оппозиционных настроениях, заканчивал ГУЛАГом или расстрелом (равно как и многие из тех, у кого не было таких настроений).

Политические системы влияют не только на насилие. Они влияют на то, должны ли вы давать взятки, чтобы заниматься бизнесом, имеете ли вы право продавать и использовать свою собственность по своему усмотрению и можете ли вы воспользоваться свободой передвижения, когда представляется экономическая возможность. Степень, в которой общество подобным образом открывает (или ограничивает) возможности людей, – важнейший фактор, задающий его экономический потенциал.

Эти политические, юридические, религиозные и экономические организации и есть институты общества. В этой главе мы рассмотрим литературу, посвященную институтам. Мы начнем с объяснения того, что такое институты и почему они влияют на экономическое развитие. Затем покажем, почему разные институты в разных частях мира задавали обществам разные экономические траектории.

Что такое институты?

До недавнего времени в учебниках по экономике основное внимание уделялось инвестициям в физический капитал и технологическим изменениям как ключевым факторам, определяющим экономический рост. Такой подход естественен для экономистов, заинтересованных в создании математических моделей экономического роста. Однако для понимания исторических истоков экономического роста его ценность ограничена. Существует просто слишком много примеров обществ, не инвестирующих в капитал или технологии, чтобы все сводилось к инвестиционным решениям. Это верно как для прошлого, так и для сегодняшнего дня. В таких странах, как Афганистан, Гаити и Нигер, инвестиции относительно невелики. При этом предельный доход на капитал в этих странах, вероятно, очень высок. Почему же тогда люди в этих обществах упускают, казалось бы, явную выгоду? С какими ограничениями они сталкиваются в этих обществах? И как эти ограничения менялись со временем?

Эти вопросы поставили перед собой Дуглас Норт и Роберт Томас (North and Thomas, 1973). Они утверждали, что факторы, на которых сосредоточивают свое внимание экономисты, – инвестиции в капитальное оборудование, фабрики и образование, – не являются независимыми причинами экономического роста. Они являются самим экономическим ростом. Чтобы понять причины роста, нужно заняться изучением стимулов, побуждавших людей в некоторых обществах строить фабрики и инвестировать, получать образование и приобретать новые навыки. Кроме того, нужно также понять, почему люди в других обществах не заинтересованы в подобных вещах. Норт и его соавторы назвали те аспекты общества, которые формируют эти стимулы, институтами и предложили переориентировать изучение экономического роста на них.

Для Норта институты – это правила игры. Скажем, в игре в футбол правила задают характер игры и тем самым структурируют стимулы, стоящие перед игроками. Если мы хотим объяснить, почему поведение игроков при игре в футбол отличается от поведения игроков при игре в регби, лучшее объяснение будет заключаться не в различиях между людьми, играющими в эти две игры, а в разных правилах и, следовательно, стимулах, с которыми они сталкиваются.

Представления Норта об институтах развивались на протяжении его карьеры. Первоначально Норт и Томас (North and Thomas, 1973) предполагали, что институты имеют тенденцию меняться в сторону повышения эффективности. Со временем неэффективные институты будут отсеиваться, а более эффективные продвигаться таким же образом, как рыночная конкуренция отсеивает менее эффективные фирмы в пользу их более эффективных конкурентов.

Позже Норт (North, 1981) пришел к выводу, что процесса, аналогичного конкурентному рыночному процессу, в ходе которого «отбирались» бы наиболее эффективные институты, не существует. В политической сфере действуют другие стимулы, чем на рынках. Поэтому неэффективные институты могут сохраняться десятилетиями и даже столетиями. Такие неэффективные институты могут быть источником нескончаемой бедности. Они могут даже быть главной причиной того, почему одни страны богаты, а другие бедны.

Опираясь на идеи Норта, Авнер Грейф (Greif, 2006; Грейф, 2013) разработал альтернативное определение институтов. Его подход учитывает критическую роль культурных представлений, которые поддерживают и даже образуют собой институты. Для Грейфа институты – это не только «правила игры», но и представления и социальные нормы, поддерживающие эти правила. Представления и социальные нормы, как и институты, бывает трудно изменить. Это справедливо даже в том случае, когда такое изменение сопряжено с явными экономическими выгодами. Один из ключевых тезисов Грейфа заключается в том, что культурные представления и институты могут подкреплять друг друга. Когда одно усиливает другое, труднее становится изменить что-либо. Грейф считает это ключевой причиной того, что одни экономики не растут, в то время как другие процветают. Мы обсудим эти выводы ниже, в главе 4.

Один из ключевых компонентов институтов – это та степень, в которой они допускают экономическую свободу. Чем экономически свободнее то или иное общество, тем больше у людей возможностей распределять ресурсы по своему усмотрению. Экономическая свобода тесно связана с верховенством права. Когда в обществе имеет место верховенство права, законы применяются ко всем одинаково и людям гарантированы разнообразные права. Это, конечно, включает и экономические права. Экономическая свобода тесно коррелирует с доходом на душу населения (Gwartney, Lawson and Holcombe, 1999; Gwartney, Lawson, Hall and Murphy, 2019). Родрик, Субраманиан и Требби (Rodrik, Subramanian and Trebbi, 2004) показывают, что повышение степени, в которой общество придерживается верховенства права, на одно стандартное отклонение, что примерно соответствует разнице в институтах между Боливией и Южной Кореей, связано с 6,4-кратной разницей в доходе на душу населения (см. рис. 3.1). Кстати, разрыв в доходах между Боливией и Южной Кореей примерно таков. Однако этот вывод не следует воспринимать как истину в последней инстанции. Существуют серьезные проблемы с оценкой значения институтов, если полагаться исключительно на различия между странами. Это связано с тем, что страны различаются по стольким параметрам, что влияние именно качества институтов выделить трудно.

По этой причине один из наиболее убедительных примеров, иллюстрирующих важность институтов, – это сравнение Северной и Южной Кореи (Acemoglu, Johnson and Robinson, 2005a). На протяжении веков Северная и Южная Корея были частью единой страны с одним и тем же языком, культурой и религиозными традициями. Если и были существенные региональные различия, то Север страны был более развитым и индустриализированным. Затем, в 1948 году, Север захватили коммунисты. После окончания последовавшей за этим войны экономическая история этих двух стран была историей расхождения. Контраст между процветанием Юга и бедностью Севера говорит о важности их различающихся институтов – рыночных на Юге и коммунистических на Севере. Эти различия визуально очевидны на рис. 3.2, который представляет собой фотографию двух стран, сделанную ночью из космоса. Ночные огни – показатель экономического процветания, потому что они демонстрируют экономическую активность и уровень электрификации. Хорошо видна граница Южной Кореи и ее многочисленные экономические центры. Северная Корея почти вся черна как смоль.

РИС. 3.1. Верховенство права и ВВП на душу населения

ИСТОЧНИКИ ДАННЫХ: (World Justice Project, 2020) – для верховенства закона, (Bolt and van Zanden, 2020) – для ВВП на душу населения.

Но такие четкие примеры, как Северная и Южная Корея, встречаются редко. В их отсутствие институциональные аргументы трудно проверить. Одно из распространенных критических возражений состоит в том, что «хорошие институты» – это просто ярлык для всего того, что одобряет конкретный автор (Clark, 2007, p. 145–65; Кларк, 2012, с. 210–237). И проблема в том, что ярлык одобрения мало что объясняет. Его нельзя операционализировать или использовать для того, чтобы разграничить две различные точки зрения.

РИС. 3.2. Ночные огни на Корейском полуострове

ИСТОЧНИК: https://visibleearth.nasa.gov/view.php?id=83182.

Есть два пути решения этой проблемы. Один из них был разработан Грейфом и его соавторами. Грейф создал тщательно определенные теоретические модели функционирования конкретных экономических институтов. У этих моделей есть два достоинства: их исходные допущения прозрачны, и они способны генерировать новые предсказания.

Другой подход основан на изучении так называемых естественных экспериментов. Сравнение Северной и Южной Кореи, проведенное Аджемоглу, Джонсоном и Робинсоном (Acemoglu, Johnson and Robinson, 2005a) – один из таких естественных экспериментов. При сравнении двух Корей такие факторы, как культура и история, остаются неизменными. Границы часто дают хороший способ проверить влияние институтов. Когда границы меняются, люди немедленно попадают в новую институциональную среду, хотя в их культуре, истории или географии ничего не меняется. Тем не менее найти чистые естественные эксперименты сложно, и есть множество вопросов, на которые мы хотим получить ответы, но для которых не существует естественных экспериментов.

Право собственности

Один из уроков политического и экономического возвышения Англии состоит в том, что хорошо работающие права собственности – важная составляющая экономического успеха. Права собственности – это, наверное, самый основополагающий институт, изучаемый экономистами. Бесли и Гатак (Besley and Ghatak, 2010, p. 4526) определяют право собственности как право собственника использовать товар или актив (для потребления или для производства), передавать его другим лицам, заключать на его основе договора (например, закладывая его). Но почему права собственности так важны? Почему они так давно интригуют экономистов? Какое отношение они имеют к институтам?

Надежные права собственности гарантируют, что люди получат доход от своих инвестиций. Одним из широко используемых показателей прав собственности являются Индикаторы качества государственного управления Всемирного банка (World Bank Governance Indicators, WBGI). Эти индикаторы измеряют целый ряд факторов, связанных с верховенством права, качеством правительства и регулированием. Мы уже вкратце упоминали о верховенстве права как ключевом факторе экономической свободы. Согласно WBGI, индекс верховенства права отражает «восприятие того, в какой степени агенты доверяют общественным нормам и соблюдают их; подразумевается, в частности, договорная дисциплина, гарантии права собственности, работа полиции и судов, а также вероятность стать жертвой преступности и насилия» (Kaufmann, Kraay and Mastruzzi, 2011). На рис. 3.3 показаны различия в верховенстве права в мире в 2017 году. Другим широко используемым показателем защищенности собственности является риск экспроприации. Это риск того, что государство изымет, экспроприирует, национализирует или конфискует активы частного бизнеса, будь то отечественного или иностранного. Подобные конфискации могут иметь катастрофические последствия для инвестиций. Какой смысл инвестировать, если это делает вложения мишенью для экспроприации?

РИС. 3.3. Индекс верховенства права, 2017 г.

ИСТОЧНИК ДАННЫХ: (Kaufmann, Kraay and Mastruzzi, 2011). Данные доступны на https://info.worldbank.org/governance/wgi/#home.

Ограничения прав собственности были доминирующей чертой досовременного европейского права собственности. В частности, феодальные права собственности часто препятствовали развитию земельных рынков и инвестициям в инфраструктуру. В Англии, например, право майората означало, что земля должна была быть передана без раздела одному наследнику мужского пола. Смысл этого права состоял в том, чтобы сохранять в целости земельные владения знати, которая должна была иметь достаточное количество земли для снаряжения конного воина для службы королю во время войны. Эта правовая норма жертвовала экономической производительностью ради военной безопасности. Земля имеет большую ценность, когда пользователи обладают правом продать или разделить ее. По прошествии столетий военный смысл права майората ослабевал, по мере того как на смену рыцарскому воинству приходили профессиональные армии. Тем не менее право майората оставалось в силе.

Чтобы собственность использовалась наиболее эффективно, должна существовать возможность реорганизовывать права собственности, когда это оказывается продуктивным. Различные системы прав собственности имеют разные последствия для экономического развития. В Англии XVII и XVIII веков права собственности должны были быть изменены, чтобы наилучшим образом использовать новые инвестиционные возможности в таких областях, как добыча полезных ископаемых (Bogart and Richardson, 2011). Чтобы это могло произойти, должен был существовать способ пересмотра и перераспределения прав собственности, когда это выгодно. Это стало возможным только тогда, когда изменились и политические институты.

Как указывает Гэри Кокс (Cox, 2016), решающим преимуществом Англии к XVIII веку было то, что в лице парламента у нее был централизованный форум, на котором эти правовые притязания могли быть рассмотрены. Местным игрокам, имевшим право вето, часто могло быть отказано в их правах, если выгода от перераспределения прав собственности была достаточно велика. Проблема, стоявшая перед правителями, которые не были ограничены такими институтами, как парламент, заключается в том, что их обещания не использовать эти полномочия для перераспределения прав собственности в свою пользу оставались ничем не подкрепленными. Во Франции нельзя было рассчитывать, что монархия будет воздерживаться от злоупотребления подобной властью. Поэтому землевладельцы настаивали на сохранении за собой права вето на любые изменения в землепользовании. Все это говорит о том, что права собственности нельзя рассматривать в отрыве от правовой системы в целом.

Ван Бавел, Беринг и Дейкман (Van Bavel, Buringh and Dijkman, 2018) приводят поразительный пример того, как слабость прав собственности препятствовала инвестициям. Они изучили инвестиции в основные трудосберегающие капитальные блага периода позднего Средневековья: водяные мельницы, ветряные мельницы и подъемные краны. Строить их было дорого, но отдача от инвестиций была огромной. В силу их высокой стоимости это были именно те капитальные блага, в которые можно было инвестировать только при условии защиты прав собственности. Ван Бавел, Беринг и Дейкман обнаружили, что в период с 900 по 1600 год их использование постепенно увеличивалось в Западной Европе, но постепенно уменьшалось на Ближнем Востоке. И сокращение капиталовложений на Ближнем Востоке точно совпало со снижением защищенности прав собственности.

Важна не только защита прав собственности. То, как распределены эти права, тоже имеет решающее значение. В частности, перекрывающиеся права собственности, когда сразу несколько сторон претендуют на владение одним и тем же благом, создают проблему отложенных инвестиций и тем самым препятствуют инвестициям (Lamoreaux, 2011). Проблема отложенных инвестиций возникает, когда у одной из сторон есть стимул стратегически откладывать инвестиции или препятствовать им, чтобы извлечь большую долю полученной в итоге прибыли (Williamson, 1985; Уильямсон, 1996). Например, во Франции до революции сложные и жесткие перекрывающиеся права собственности не давали землевладельцам вкладывать средства в ирригационные или осушительные проекты (Rosenthal, 1992). Такие права собственности были, можно сказать, даже «слишком надежными».

Возможно и такое, что права собственности посеют семена упадка экономики. Ван Бавел (2016) показывает, что возвышение и упадок аббасидского Ирака (750–1258), средневековой Северной Италии и Голландской республики раннего Нового времени следовали одинаковой схеме. В каждом случае возникала петля обратной связи, когда защищенные права собственности на рынках факторов производства позволяли использовать недоиспользованные ресурсы более продуктивно. Это вело к специализации и разделению труда, что вело к экономическому росту, что вело к более широкому использованию рынков факторов производства и т. д. Однако с ростом рынка факторов производства усилилось политическое и экономическое неравенство. Те, кто владел факторами производства, получали большую политическую власть. Они использовали ее, чтобы занять доминирующее положение на рынках земли, труда и капитала, а также на финансовых рынках, что сделало эти рынки менее свободными. Эти корыстные интересы вытеснили из экономики те немногие производительные силы, которые оставались вне их контроля, мало что оставив для остального общества.

Правовая система

Правовая система – это метаинститут, задающий формальные правила игры и гарантии их соблюдения. Правовые системы сильно различаются в разных обществах. Многие небольшие общества полагаются на неформальные и децентрализованные правовые системы, строящиеся на остракизме и кровной мести. Эти правовые системы значительно отличаются от правовых систем крупных аграрных государств, не говоря уже о сильно коммерциализированных, рыночно ориентированных обществах.

В деле обеспечения порядка небольшие общества полагаются на повторяющиеся взаимодействия и социальные санкции. В небольших, тесно сплоченных обществах эти механизмы являются мощным средством обеспечения сотрудничества. Люди в этих обществах рассчитывают на то, что в будущем будут снова взаимодействовать друг с другом. У них поэтому есть стимул завоевать репутацию честных партнеров. Именно риск упустить выгоды в будущем заставляет их воздерживаться от насилия или воровства сегодня (Kandori, 1992; Dixit, 2004).

Однако механизмы, зависящие от логики повторяющихся взаимодействий, могут оказаться неспособными поддерживать сотрудничество в крупномасштабных обществах, где люди редко постоянно взаимодействуют с одними и теми же другими людьми. Поэтому по мере усложнения обществ начинают появляться формальные правовые системы. Формальная правовая система задает правила, которые определяют законное и незаконное поведение и устанавливают наказания для тех, кто не подчиняется закону. Первая такая правовая система, известная нам, – это Законы Хаммурапи, датированные 1754 годом до н. э. (см. рис. 3.4).

РИС. 3.4. Первая (?) формальная правовая система: Законы Хаммурапи

ИСТОЧНИК: https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/0/06/Prologue_code_Lipit-Ishtar_AO_5473.jpg.

Правовые системы структурируют стимулы, с которыми сталкиваются люди. Например, Законы Хаммурапи устанавливали многочисленные суровые наказания. Сыну, ударившему отца, полагалось отрубить руки, а любовников, сговорившихся убить мужа, – посадить на кол. Законы Хаммурапи предусматривали более суровые наказания для лиц более низкого статуса и за преступления, направленные против лиц более высокого положения в обществе. Например, «если человек выбил зуб человеку, равному ему, ему (самому) должны выбить зуб», а за зубы, выбитые у человека более низкого положения, полагался лишь штраф. Тем самым Законы Хаммурапи укрепляли существующие структуры власти и иерархическую социальную систему.

Другими словами, Законы Хаммурапи представляли собой свод законов, основанных на нормах идентичности, а не на безличных нормах (Johnson and Koyama, 2019). Наказание варьировалось в зависимости от социальной принадлежности вовлеченных сторон. Нормы идентичности, как правило, способствуют укреплению власти существующих элит. История знает много примеров норм идентичности. Для евреев в средневековой Европе существовали отдельные законы, предписывающие, что они могли носить и где жить. Во многих средневековых европейских городах действовали законы о роскоши, устанавливавшие, какую одежду могут носить люди в зависимости от своего социального класса (Desierto and Koyama, 2020).

Напротив, общество, построенное вокруг безличных норм, стремится относиться к людям одинаково, независимо от их социальной принадлежности. Безличные нормы часто лучше совместимы с защитой собственности, чем нормы идентичности. Они обеспечивают безличный, а не личный обмен и, следовательно, с большей вероятностью будут способствовать инвестициям и экономическому росту.

Различие между нормами идентичности и безличными нормами – одно из ключевых различий между властью закона и властью посредством закона. В обществе, где имеет место «власть посредством закона», законы существуют, но не обязательно применяются ко всем. Правящие элиты, как правило, остаются выше закона. В этих обществах применимо изречение «закон писан для тебя, а не для меня». Как мы уже отмечали в этой главе, переход от такого общества к обществу, в котором правители ограничены законом, был ключом к экономическому росту (Greif and Rubin, 2021).

Общества с твердыми традициями власти закона, как правило, богаче (см. рис. 3.1). Почему власть закона ведет к положительным экономическим результатам? Лон Фуллер (Fuller, 1969; Фуллер, 2007) утверждал, что власть закона требует: 1) концепции юридического равенства, то есть все люди, начиная с правителя, в равной степени подчиняются закону; 2) чтобы законы не имели обратного действия, были открытыми и ясными; 3) чтобы законы были стабильными во времени; 4) чтобы законотворчество было открытым и руководствовалось безличными нормами; 5) чтобы судебная власть была политически независимой; 6) чтобы правовые институты, такие как суды, были доступны всем и 7) чтобы нормы носили общий характер и применялись единообразно. Все эти требования уменьшают неопределенность и, следовательно, способствуют инвестициям и стимулируют обмен.

Важно отметить, что власть закона зависит от целого ряда взаимосвязанных институтов. Она зависит от политической системы, связанной нормами, ограничивающими исполнительную власть. Она также зависит от стандартизированной правовой системы, в которой люди знают, чего ожидать, и в которой существуют четко определенные нормы, которые нельзя обойти с помощью коррупции или покровительства.

Многие специалисты утверждают, что власть закона сыграла решающую роль в возвышении Западной Европы. Она сдерживала власть правительства, гарантировала каждому неприкосновенность его частной сферы и создавала платформу институциональной стабильности, способствующую долгосрочному экономическому росту (Hayek, 1960; Хайек, 2018; Cooter, 1997; Weingast, 1997). Идея в том, что власть закона (а не людей) обеспечивает стабильность и определенность, которые позволяют людям, торгуя и обмениваясь, самостоятельно прокладывать путь к процветанию (Dicey, 1908, p. 198–199; Дайси, 1906, с. 226–228). Вопрос в том, как общества вырабатывают безличные нормы? Откуда берется власть закона?

В книге «Право и революция» Гарольд Берман (Berman, 1983; Берман, 1998) придавал особое значение возникновению западной правовой традиции в Средние века. Эта правовая традиция берет свое начало в Древнем Риме. Поскольку римская экономика была коммерциализирована и ориентирована на рынок, римские правоведы разработали теорию контрактов и собственности (Arruñada, 2016). После распада Западной Римской империи римское право в Западной Европе было в значительной степени утрачено. В этот период господствовало германское или обычное право. Оно было основано на нормах идентичности и лучше подходило для управления небольшими обществами, чем в качестве основы для безличной торговли. Однако начиная с XI и XII веков римское право было открыто заново, и принципы, лежащие в основе римского договорного права, начали изучаться специалистами по каноническому праву в университетах, таких как Болонский (Fernández-Villaverde, 2022). В то время как обычное право оставалось в силе на протяжении веков, принципы римского права в конечном итоге легли в основу как французской, так и германской правовой системы.

Примерно в то же время возникла другая правовая система, когда в XII и XIII веках в Англии германские и местные правовые системы были объединены в общее право. Английское общее право находилось под влиянием римского права, но лишь косвенно через каноническое право. Многие ученые, включая великих правоведов Фредерика Поллака и Фредерика Мейтленда (Pollack and Maitland, 1895) и Альберта Дайси (Dicey, 1908; Дайси, 1906), считали, что развитие английского общего права в Средние века сыграло решающую роль в закреплении и защите прав собственности. Они пришли к выводу, что общее право представляет собой набор стабильных, но гибких принципов, которые в последующие столетия позволили появиться более сложным организационным формам.

Опираясь на эту традицию, Ла Порта, де Силанес, Шлейфер и Вишны (La Porta, de Silanes, Shleifer and Vishny, 1998) утверждали, что традиция английского общего права связана с лучшей защитой прав собственности, менее обременительным регулированием и более благоприятной средой для рынков, чем системы, основанные на римском праве (такие, как французская или немецкая правовые системы). В частности, Ла Порта с коллегами утверждали, что инвесторы, как правило, лучше защищены в странах общего права. Страны общего права, как правило, предоставляют самые большие права как акционерам, так и кредиторам, независимо от ВВП. Это важно для финансового развития, поскольку ограничивает степень, в которой корпоративные инсайдеры могут экспроприировать инвесторов. Другое исследование показало мало доказательств того, что в такой стране, как Франция, где до революции существовали традиции как гражданского, так и общего права, гражданское право было хуже с точки зрения экономического развития (Le Bris, 2019). Особенно проблематичным для доводов о важности правовой системы является вывод о том, что финансовое развитие сильно меняется с течением времени и что в 1913 году капитализация фондового рынка Франции, как доля в экономике, почти вдвое превышала аналогичную цифру для США (Rajan and Zingales, 2003).

Тем не менее типы правовых систем, существующие в странах мира, – один из важных примеров наследия колониальной эпохи. Страны, которые были колонизированы европейцами, – а это, как мы увидим в главе 6, большая часть мира, – как правило, получали и их правовые институты (см. рис. 3.5). Некоторые предполагают, что именно поэтому в английских колониях, перенявших английское общее право, дела обычно обстояли лучше, чем в колониях других европейских стран. Другие исследования говорят о важности того, каким именно образом те или иные правовые традиции были перенесены в колонии (Berkowitz, Pistor and Richard, 2003). В частности, Ото-Пералиас и Ромеро-Авила (Oto-Peralías and Romero-Ávila, 2014) утверждают, что решение британцев вводить или не вводить общее право в той или иной колонии зависело от изначальной плотности населения, которая и определяла, насколько дорого обойдется попытка перестроить правовую систему. Обсуждение долгосрочных последствий колонизации мы отложим до главы 6.

РИС. 3.5. Происхождение правовых систем стран мира

ИСТОЧНИК ДАННЫХ: (Shleifer, de Silanes and Porta, 2008).

А другие правовые системы? В доколониальный период в большей части остального мира доминировали неевропейские правовые системы. Как они сказались на экономическом росте? Хотя в социальных науках было проведено гораздо меньше исследований по этому вопросу, Тимур Куран (Kuran, 2011) подчеркивает ту роль, которую негибкость исламского права сыграла в отставании ближневосточных экономик от европейских. Мы более подробно углубимся в этот вопрос в главе 4, поскольку культура сыграла в этом не меньшую роль, чем институты.

Политические институты

Если институты образуют «правила игры», в которую играют люди, то одной из причин, по которой люди во всем мире играют по разным правилам, – это политические институты их обществ. Политические институты задают то, что мы можем сделать. Во-первых, государство обычно обладает чем-то близким к монополии на насилие. Поэтому оно может использовать силу или угрозу ее применения, чтобы побудить людей действовать тем или иным образом.

Распределение ресурсов общества также сильно зависит от политических институтов. Распределение ресурсов часто отражает интересы тех, кто обладает политической властью, а также тех, благодаря кому они ею обладают. При демократии это может быть народ. В других случаях это может быть избранная группа военачальников. Политические институты также имеют решающее значение для поощрения экономической активности. Институты, призванные защищать права, ограничивать конфискации и поощрять инвестиции в общественные блага, с большей вероятностью будут стимулировать инвестиции и экономический обмен.

Политические институты в разных странах сильно различаются. Эта изменчивость – одна из главных причин (и следствий) различий в экономическом развитии. Политологи и экономисты придумали множество способов измерения этих институтов, позволяя нам сравнивать их в пространстве и времени. Один из наиболее широко используемых показателей, Индекс политической системы (Marshall and Elzinga-Marshall, 2017), расставляет страны в диапазоне от абсолютной автократии до абсолютной демократии (см. рис. 3.6). Индекс политической системы хорошо согласуется с экономическим развитием. Европа и Северная Америка имеют высокие баллы, а Африка и Ближний Восток – низкие. То же самое относится и к Индексу демократии (см. рис. 3.7). Конечно, есть и важные исключения: Индия и Монголия имеют относительно хорошие показатели по этим индексам, хотя по доходу на душу населения эти страны далеки от стран ОЭСР. Более того, эти индексы отражают авторитарные и демократические тенденции общественных институтов. Это лишь один из аспектов того, насколько хороши или плохи политические институты.

Но имеет ли значение тип правительства для экономического роста? Если да, то почему? Что должны делать – или не делать – правительства, чтобы содействовать росту?

Экономисты-институционалисты утверждают, что политические институты имеют значение для роста, потому что они в конечном итоге формируют существующие в обществе стимулы. В условиях неограниченного единовластия верховенства права существовать не может, потому что законы не распространяются на самого правителя, который может использовать правовую систему в интересах своих приспешников и против своих противников. Авторитарные режимы часто более коррумпированы, чем не авторитарные. В либеральных демократиях, обеспечивающих основные права и свободы своих граждан, коррупциии, как правило, меньше. Тем не менее нет однозначных доказательств того, что (либеральная) демократия способствует экономическому росту, а не является сама продуктом экономического роста. Есть примеры, когда демократии превосходят автократии, и наоборот. Как мы более подробно обсудим в главе 10, с 1980-х годов Китай развивался быстрее Индии, несмотря на схожий начальный уровень развития. Китайское правительство авторитарно, а Индия – крупнейшая в мире демократия.

РИС. 3.6. Индекс политической системы, 2017 г.

ИСТОЧНИК ДАННЫХ: (Marshall and Elzinga-Marshall, 2017).

ПРИМЕЧАНИЕ: Индекс политической системы варьируется от – 10 (в высшей степени авторитарная) до 10 (в высшей степени демократическая).

РИС. 3.7. Индекс демократии, 2017 г.

ИСТОЧНИК ДАННЫХ: (Marshall and Elzinga-Marshall, 2017).

ПРИМЕЧАНИЕ: Индекс демократии варьируются от 0 до 10, при этом более высокие баллы указывают на более конкурентную процедуру назначения представителей исполнительной власти, большую открытость этой процедуры, наличие больших ограничений для главы исполнительной власти и более конкурентное политическое участие.

Является ли страна демократией – это не единственный вопрос, имеющий значение для экономического роста. Как мы увидим ниже, вероятно, более важны ограничения, накладываемые на государственную власть. Кроме того, для недемократических государств имеет значение то, насколько широка правящая коалиция и представляет ли она интересы торгового класса и владельцев капитала. Далее мы обсудим некоторые дополнительные факторы, связывающие политические институты с экономическим развитием.

Больше равноправия для всех

Что важнее для долгосрочного роста общества: экономические институты или политические? Политические институты определяют, кто обладает властью в обществе. Однако политические институты обычно зависят от экономических ресурсов и, следовательно, от экономических институтов прошлого. Те, кто контролирует политические институты, могут использовать их для усиления своего контроля над экономическими ресурсами, тем самым укрепляя свою политическую власть (Acemoglu and Robinson, 2006; Асемоглу и Робинсон, 2015). Это одна из причин, по которой институты могут быть источником перманентной бедности. В обществах, где политическая система находится в руках узкой элиты, эта элита может использовать свою власть для формирования экономических институтов, которые выгодны ей самой, но разоряют остальное общество.

Таким образом, существует взаимосвязь и взаимовлияние между экономическими и политическими институтами. Экономические институты общества являются функцией его политических институтов, в то время как политические институты помогают диктовать экономические стимулы, с которыми сталкиваются люди. Но каким образом они это делают? Можно ли сказать, что одни политические институты хороши для роста, а другие плохи?

Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон (Acemoglu and Robinson, 2012b; Аджемоглу и Робинсон, 2016) утверждают, что то, хороши или плохи политические институты для роста, зависит от того, являются ли они «инклюзивными» или «экстрактивными». Инклюзивные институты создают экономические стимулы и возможности, открытые для многих. Для них характерно широкое распределение политической власти. Они усаживают за стол политических переговоров людей из разных социально-экономических классов, этнических групп и культур. Это затрудняет для какой-либо одной группы нарушение прав другой. Демократические институты часто рассматриваются как относительно инклюзивные. В хорошо функционирующей демократии любому должностному лицу можно бросить вызов, баллотироваться может каждый, кто соответствует определенным требованиям (возраст, гражданство), а непопулярные политики по итогам голосования могут потерять власть.

На другом конце спектра находятся экстрактивные экономические и политические институты. Эти институты не создают широких стимулов. Вместо этого власть находится в руках небольшой группы могущественных представителей элиты, которые практически не подвергаются ограничениям со стороны остального общества. Когда власть сосредоточена в узком кругу или государство слишком слабо, чтобы быть эффективным, то созревают условия, когда одни люди или группы могут эксплуатировать других. В таких условиях долгосрочное экономическое развитие достигается редко. За примерами экстрактивных политических институтов далеко ходить не надо: это современные автократии. В Северной Корее, Эритрее и Туркменистане политическая элита купается в роскоши, в то время как большая часть населения едва сводит концы с концами. Средства, которые можно было бы использовать на общественное благо, идут в карманы элиты. Для внутренних или иностранных инвестиций стимулов мало, поскольку доходы от таких инвестиций ненадежны. Со временем эти экономики обычно начинают стагнировать.

Но какие институты считать инклюзивными в противоположность экстрактивным? Одна из проблем этой таксономии состоит в том, что институты, инклюзивные для одной части общества, могут быть в то же время экстрактивными для другой. Афинская демократия была в высшей степени инклюзивной системой для взрослых афинян мужского пола (Ober, 2018). Тем не менее она вела себя вполне экстрактивно по отношению к многочисленным рабам, многие из которых трудились в ужасающих условиях на Лаврийских серебряных рудниках, и к городам, входившим в Афинский союз или империю, которые должны были платить дань, чтобы содержать флот. Была ли афинская демократия более инклюзивной и менее экстрактивной, чем более поздние общества, в которых не было демократии, но не было и рабов или империи? То же самое применимо к республиканской Флоренции, которая предоставляла своим гражданам гражданские и политические права, но подчиняла экстрактивным институтам соседние города и поселки (Epstein, 2000). Более близкий по времени пример: с XVII века политические институты в Северной Америке были более открытыми и равноправными (для белых мужчин), чем институты почти любой другой части мира. В то же время даже после отмены рабства, вплоть до 1960-х годов, США отказывали афроамериканцам в избирательных (и многих других) правах.

Чтобы разрешить этот очевидный парадокс, Аджемоглу и Робинсон (Acemoglu and Robinson, 2019; Аджемоглу и Робинсон, 2021) предложили концепцию «узкого коридора к свободе». Они признают, что политическое развитие – это процесс. Инклюзивные институты становятся возможными благодаря функционирующему государству, способному подавлять влиятельные группы интересов или коррумпированные элиты. Но слишком сильное государство может и перечеркнуть инклюзивные институты. Вместе с ростом государственной власти должно развиваться гражданское общество, поскольку именно гражданское общество способно ограничивать власть государства. Когда государство становится слишком сильным в сравнении с обществом, общество может выпасть из «коридора», что приводит к деспотическому правлению и экстрактивным институтам. Но государство не должно быть и слишком слабым. В противном случае мы получаем анархию, трайбализм и слабое обеспечение общественных благ. По Аджемоглу и Робинсону, первая ситуация характерна для таких обществ, как Китай, а вторая объясняет бедность и застой большей части Африки южнее Сахары.

Сходная концепция – различие между тем, что Дуглас Норт, Джон Уоллис и Барри Вайнгаст (North, Wallis and Weingast, 2009; Норт, Уоллис и Вайнгаст, 2011) называют «естественным государством» и «порядком открытого доступа». В естественном государстве, которое до XVIII века было единственной формой политической организации более или менее везде, основу социальной организации составляют личные отношения. С людьми обращаются по-разному в зависимости от того, с кем они знакомы и какое место занимают в социальной и экономической иерархии. Закон, если он вообще применяется, применяется по-разному в зависимости от положения человека. Хотя в естественном государстве рост может иметь место, однако он ограничен. Элита может эксплуатировать не-элиту, а инвестиции в любые блага, которые не приносят непосредственной пользы элите, незначительны. Подобным образом было устроено почти каждое общество в истории, равно как и многие современные общества. Феодальная Европа, Япония при сёгунах и практически все европейские колонии имели политические институты в виде естественного государства. Сегодня в этом «естественном состоянии» находятся многие государства Африки, Ближнего Востока и Центральной Азии.

Ключевым моментом в этой аргументации является концепция ренты. Экономическая рента – это доход, превышающий альтернативные издержки. Рента может создаваться государственной политикой и ограничениями экономической деятельности, которые сужают к ней доступ. Важная идея Гордона Таллока состояла в том, что стоимость ренты включает в себя все ресурсы, которые экономические субъекты затрачивают на ее получение (Tullock, 1967; Таллок, 2004). Эти затраты могут быть очень большими. Концепцию поиска ренты можно использовать для объяснения многих институтов, преобладавших в прошлом, включая ограничение процентных ставок (Ekelund, Hebert, Tollison, Anderson and Davidson, 1996; Koyama, 2010a), продажу монополий (Ekelund and Tollison, 1997) и правительственные учреждения. Когда Норт, Уоллис и Вайнгаст (North, Wallis and Weingast, 2009; Норт, Уоллис и Вайнгаст, 2011) говорят, что рента скрепляет естественное государство, то имеют в виду, что она связывает воедино людей, способных применять насилие. Благодаря ренте они заинтересованы в том, чтобы придерживаться существующего политического порядка, а не бросать ему вызов, прибегая к силе.

Согласно Норту, Уоллису и Вайнгасту (North, Wallis and Weingast, 2009; Норт, Уоллис и Вайнгаст, 2011), долгосрочное экономическое развитие требует от общества перехода к порядку открытого доступа. Это тип политической системы, аналогичный тому, который Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон называют «инклюзивным» (Acemoglu and Robinson, 2012b; Аджемоглу и Робинсон, 2012b). Но Норт, Уоллис и Вайнгаст делают акцент на способности отдельных лиц и групп создавать долговременные организации, независимые от государства. Для устойчивого экономического роста важно не столько то, является ли страна формальной демократией, сколько то, насколько легко создать конкурирующую политическую партию или построить крупный бизнес, не полагаясь на благосклонность политических инсайдеров. По этому показателю, утверждают Норт, Уоллис и Вайнгаст, лишь небольшое число стран сегодня можно действительно отнести к порядкам открытого доступа.

Вопрос в том, как общества переходят к порядку открытого доступа или к инклюзивным институтам? Как они попадают в то, что Аджемоглу и Робинсон (Acemoglu and Robinson, 2019; Аджемоглу и Робинсон, 2021) называют «узким коридором»? С точки зрения развития это ключевой вопрос. Одно дело – перечислить необходимые институты. Другое – понять, как к ним прийти. Для Аджемоглу и Робинсона (Acemoglu and Robinson, 2012b; Аджемоглу и Робинсон, 2016) в прошлом того или иного общества могут существовать «критические переломные моменты», которые позволили (или не позволили) ему совершить скачок. Для Норта, Уоллиса и Вайнгаста (North, Wallis and Weingast, 2009; Норт, Уоллис и Вайнгаст, 2011) существует набор «пороговых условий», которые должны выполняться в «естественном государстве», чтобы оно могло совершить отрыв. Но и тогда отрыв не гарантирован.

Короче говоря, нет общего ответа на вопрос, как общество обретает «хорошие» политические институты. Некоторым обществам это удалось, другим – нет. Однако это не означает, что эта литература ничему нас не учит. Понимание того, как общества, которые встали на путь процветания, сделали это, важно для того, чтобы научить нас тому, что может работать.

Институты и коммерческая революция

В 1000–1300 годах Европа пережила период устойчивого экономического роста. Население росло, доход на душу населения увеличивался, уровень урбанизации резко подскочил, объемы торговли увеличились многократно. Это не был современный экономический рост, как мы охарактеризовали его в главе 1, потому что в конце концов он выдохся. Но тем не менее это был рост. Некоторые историки экономики считают, что именно этот рост подготовил почву для будущего успеха. Ричард Саузерн (Southern, 1970, p. 34) зашел так далеко, что предположил, что «тот момент начала самоподдерживающейся экспансии, который экономисты сейчас с таким нетерпением поджидают в слаборазвитых странах, в Западной Европе наступил в конце одиннадцатого века». Карло Чиполла (Cipolla, 1976, p. 139) назвал подъем городов в Европе в X–XII веках одним из «поворотных моментов в истории Запада – и, если на то пошло, всего мира». Подобные заявления могут быть преувеличениями. Но нет сомнений, что это был период выдающегося экономического роста.

Коммерческая революция характеризовалась возрождением торговли на дальние расстояния. Эта торговля пересекала политические границы и юрисдикции. При этом не существовало органа политической власти, способного обеспечить соблюдение договоров между купцами, базирующимися в разных городах. Так как же люди торговали? Как мог купец наказать того, кто его обманул?

Средневековые купцы, торгующие в разных юрисдикциях, сталкивались со следующей проблемой. Скажем, у английского торговца имелась шерсть, которая в Англии стоила 5 фунтов стерлингов. Он решает отвезти шерсть во Фландрию, где она стоит больше. Он встречает фламандского купца, который может продать ее за 8 фунтов стерлингов. Если бы они могли тут же на месте обменяться товарами и деньгами, то сделка могла бы состояться при цене от 5 до 8 фунтов стерлингов, и оба торговца выиграли бы. Торговля взаимовыгодна.

Но теперь предположим, что товар или платеж поступит с некоторой задержкой. Допустим, фламандскому купцу придется платить в кредит, поскольку твердой монеты ему не хватает. Эта задержка между покупкой и оплатой дает фламандскому торговцу возможность нарушить свое обещание заплатить. Поэтому английский купец не может знать, действительно ли фламандский купец ему заплатит. Как только фламандский купец получает шерсть, у него возникает выбор: отправить деньги в Англию или нет. Но зачем бы ему их отправлять? Тень, отбрасываемая будущим, не будет достаточно сильной, чтобы обеспечить сотрудничество, если наши два купца не собираются регулярно торговать друг с другом впредь. Зная это, английский купец никогда не пойдет на сделку, если не сможет получить деньги сразу или вперед. Потенциальные выгоды от торговли так и не будут реализованы.

Авнер Грейф назвал это фундаментальной проблемой обмена (Greif, 2000). Торговля ограничивается ситуациями, когда либо возможен обмен на месте, либо стороны достаточно доверяют друг другу, чтобы торговать в кредит. Эту идею можно обобщить: в отсутствие подобного доверия торговля становится чрезвычайно затратным делом. Аналогичные проблемы может вызвать отсутствие информации о качестве товаров. Промышленные товары могут иметь дефекты, которые трудно обнаружить при покупке, но которые проявляются позже. Издержки покупки некачественных товаров несли лишь покупатели, потому что у людей, купивших некачественный товар, было мало средств правовой защиты (Richardson, 2008). У купцов был стимул передавать дефектные товары тем купцам, с которыми они обменивались анонимно, а качественные товары приберегать для личного обмена.

Чтобы объяснить, как купеческие сообщества в Средние века пытались решить фундаментальную проблему обмена, Грейф прибегает к теории игр. Во-первых, он рассмотрел купцов Магриба – еврейских торговцев в мусульманской Северной Африке, – которые занимали видное место в средиземноморской торговле X и XI веков (Greif, 1989, 1993, 2006; Грейф, 2013). Занимаясь торговлей на дальние расстояния в условиях отсутствия надежной и централизованной правовой системы, эти купцы сталкивались с разновидностью фундаментальной проблемы обмена. Чтобы вести свой бизнес в разных частях Средиземноморья, им нужно было нанимать агентов. Но какие были у купца гарантии, что агент его не обманет?

Ключом к успеху магрибских торговцев была их способность использовать многостороннюю стратегию наказания. Это ситуация, в которой несколько сторон договариваются наказывать любого, кто обманывает того или иного члена группы. Эффективность этого способа коренилась в характере их тесно сплоченного сообщества. Грейф приводит доказательства того, что магрибские торговцы могли распространять информацию о поведении торговых агентов среди коалиции торговцев.

В XI и XII веках магрибские купцы были вытеснены из средиземноморской торговли итальянскими. Грейф (Greif, 2006; Грейф, 2013) показывает, что преодолеть проблему обмена этим купцам позволяла коллективная ответственность. Коллективная ответственность означала, что продавцы отвечали за поведение своих коллег. Товар купца мог быть конфискован просто потому, что другой купец из его города отказался вернуть ссуду или обманул другого торговца. В рамках этой системы издержки мошенничества отдельного продавца ложились на все сообщество. Это означало, что, чтобы удержать местных торговцев от обмана чужаков, нужно было использовать внутриобщинные меры принуждения. У суда фламандского купца были стимулы поддержать жалобы, поступившие из суда английского купца, который, в свою очередь, отстаивал только справедливые иски. Это позволяло заемщикам брать на себя заслуживающее доверия обязательство вернуть долг кредиторам, даже если они никогда больше не собирались торговать друг с другом в будущем.

Модели Грейфа помогают объяснить, как торговля могла работать в отсутствие повсеместной власти закона. Хотя эти институты менялись в зависимости от времени и места, у них был один общий элемент: они побуждали людей выполнять свои обещания. Таким образом, они позволили торговле процветать задолго до того, как государства смогли распространить власть закона на всю свою территорию.

Между государством и рынком: гильдии

Не все институты являются формальными, исходящими в конечном счете от государства. Правила игры порождаются многими аспектами жизни. Одним важным набором институтов, сыгравшим роль в коммерческой революции, были гильдии. Различные ремесленные и торговые гильдии регулировали значительную часть европейской экономики с позднего Средневековья до промышленной революции. Без упоминания о цеховой деятельности историю средневекового экономического расцвета рассказать невозможно.

Ремесленные гильдии доминировали в городской жизни на протяжении большей части периода между XII и XVII веками. Чтобы заниматься тем или иным ремеслом, обычно нужно было быть членом гильдии. Это относилось к кузнецам, кожевникам, мясникам, пекарям, пивоварам, клеркам, артистам и многим другим. Членство в гильдиях было ограничено, и, прежде чем стать мастером, нужно было пройти длительный период ученичества. Ремесленные гильдии выполняли ряд различных функций, включая регулирование рынков товаров и труда. Они также помогали местным властям в сборе налогов. Союз с местными политическими властями помогал им сохранять свои привилегии (Ogilvie, 2019).

Ремесленные гильдии вызывают серьезные споры. Лежало ли в основе их деятельности получение ренты, что создавало издержки для экономики в целом? Или они выполняли важную экономическую функцию? Теоретически возможны оба варианта. Гильдии действительно ограничивали вход в профессию и, следовательно, приносили своим членам более высокую прибыль, чем они могли бы получить в ином случае. В то же время не исключено, что гильдии могли способствовать решению проблем координации, защитить торговцев от хищничества со стороны государства и компенсировать несовершенства рынка.

Гэри Ричардсон (Richardson, 2008) утверждал, что ремесленные гильдии помогали решать проблемы асимметричной информации, такие как проверка качества продукции. У гильдий был стимул поддерживать высокое качество продукции, поскольку у них был «бренд», который позволял им продавать товары далеко за пределами своего города. Именно поэтому некоторые товары до сих пор ассоциируются с определенными городами. Лондонская гильдия оловянщиков производила оловянную посуду особенно высокого качества (которую до сих пор называют «лондонским оловом»). Виноделы Бургундии изготовляли очень востребованное красное вино с удивительно богатым вкусом. Сыроделы Пармы делали отличный сыр.

Ремесленные гильдии служили и другим целям. С. Р. Эпштейн (Epstein, 1998) утверждал, что ремесленные гильдии и система ученичества сыграли решающую роль в стимулировании инвестиций в узко специализированный человеческий капитал. Работа, выполняемая мастерами – членами гильдии, требовала чрезвычайно высокого мастерства, на обретение которого уходили годы. Эпштейн утверждает, что ограничение на труд, создаваемое системой ученичества, было для мастеров единственным способом возместить затраты на передачу навыков. Обучение этим навыкам влекло за собой первоначальные затраты, от которых было мало немедленной отдачи. Мастерам нужно было окупить затраты позже, чтобы оно того стоило. Рента, создаваемая системой гильдий, обеспечивала эти стимулы. Она также могла стимулировать инновации. Монопольная рента в основном доставалась изобретателям, поскольку заняться соответствующим ремеслом мог не каждый. В результате в позднесредневековый период в технологию и капитал было внесено множество мелких улучшений. Де ла Круа, Дёпке и Мокир (De la Croix, Doepke and Mokyr, 2017) показывают, что эти новые методы постепенно распространялись по Европе через опытных ремесленников. Эти гильдейские мастера ездили из города в город и использовали свои практические знания о том, «как это делается», полученные на их предыдущей работе. В этом свете гильдии могли способствовать инновациям и распространению передовых методов.

Напротив, Шейла Огилви утверждает, что ремесленные гильдии строились на извлечении ренты и, обеспечивая наилучшие результаты для своих членов, часто создавали издержки для остальной части общества (Ogilvie, 2019). Опираясь на две базы данных о деятельности гильдий, она приводит доказательства того, что гильдии регулярно ограничивали экономическую деятельность лиц, не являвшихся членами гильдий, лоббировали правительства на предмет получения привилегий и использовали сочетание штрафов, сборов, конфискаций, а иногда и насилия для обеспечения соблюдения этих привилегий. Они выступали против новшеств, когда последние угрожали прибылям гильдии. С этой точки зрения деятельность гильдий тормозила рост позднесредневековой экономики. Конечно, возможно, что истина лежит где-то посередине между этими двумя противоположными взглядами.

В свою очередь, гильдии доминировали в торговле на протяжении большей части позднего Средневековья, особенно в вольных городах Северной Европы (Ogilvie, 2011). Самой известной из этих гильдий был Ганзейский союз. Члены Ганзы торговали с другими ее членами во многих городах современной Германии, Польши, Дании, Нидерландов, Бельгии, Англии и других стран.

Поездки в чужие страны могут быть опасными, особенно для торговцев, перевозящих ценный груз. Помимо физических опасностей, создаваемых разбойниками, у местных правителей были стимулы конфисковывать товары иностранных торговцев. Что могло их остановить? К кому могли обратиться купцы? Согласно Грейфу, Милгрому и Вайнгасту (Greif, Milgrom and Weingast 1994), одной из задач торговой гильдии было давать коллективный отпор правителям, которые хотели нарушить ее права. Если права торговца попирались, гильдия бойкотировала город. Это останавливало поток налоговых поступлений, которые правители получали от торговли, что создавало мощный стимул уважать права торговцев. Это могла сделать гильдия, но не отдельный человек, потому что бойкот требует коллективных действий. Любой купец, уличенный в торговле с городом, находящимся под бойкотом («штрейкбрехер», говоря современным языком), мог быть изгнан из гильдии, лишившись приличного пожизненного заработка.

Как только государства стали крупнее и смогли защищать права большего числа своих граждан, торговые гильдии стали ненужными. Они создавали для общества издержки за счет монопольных привилегий (Ogilvie, 2011). В контексте Средневековья, когда возможности государства и правовой системы были ограниченными, эти издержки были оправданными, поскольку благодаря гильдиям была возможна хотя бы какая-то торговля. Но каким образом государства смогли настолько укрепить свои правовые системы, чтобы такие институты, как торговые гильдии, устарели? Именно к этому вопросу мы теперь и обратимся.

Парламенты и ограниченное правительство

Одним из важнейших изменений в европейских политических институтах в преддверии промышленной революции было появление ограниченного правительства. Как следует из самого названия, при ограниченном правительстве власть правящей элиты ограничена. Полномочия каждой части правительства подвержены определенным сдержкам. Такие сдержки помогают экономике расти. Они ограничивают способность любой группы изымать слишком много ресурсов у других. Не бывает инклюзивных политических институтов или порядков открытого доступа без каких-либо ограничений для правительства.

Но откуда берется ограниченное правительство? На протяжении истории большинство правительств не были ограниченными. Власть большей частью принадлежала небольшой группе правящей элиты, а у остального общества было относительно мало возможностей дать ей отпор. В Европе это начало меняться во время коммерческой революции. В XI–XII веках в Северной Италии, Нижних странах, а затем в Рейнской области и по всей Германии возникли самоуправляющиеся или независимые города. Отсутствие единого сильного правителя позволяло купцам обрести политическое значение. Они проводили реформы, которые отвечали их собственным интересам, но при этом также способствовали развитию торговли в целом. По этой причине независимые города-государства были пионерами возрождения торговли во время торговой революции.

Позднее Средневековье также ознаменовалось возвышением парламентов. Термин «парламент» относится к политическим собраниям, которые были способны ограничивать власть суверена. Обычно они состояли из представителей трех слоев элиты: духовенства, дворян-землевладельцев и городской буржуазии. Первые средневековые парламенты, или кортесы, возникли в средневековой Испании, в Леоне и Кастилии, после чего в XII и XIII веках они распространились по всей Европе (van Zanden, Buringh and Bosker, 2012). Парламенты были важны, потому что (по крайней мере теоретически) они позволяли представлять интересы более широких слоев населения в одном органе. В Древнем мире демократия всегда означала прямую демократию. В классических Афинах суверенная власть принадлежала всем гражданам в лице народного собрания. Ограничением этого режима правления было то, что он плохо масштабировался. Лица, не проживающие в Афинах, не могли присутствовать на собрании. Развитие представительных институтов, таких как парламенты, позволило участвовать, хотя и не прямо, в процессе управления людям, живущим в гораздо более обширных государствах.

Парламенты возникли из советов, которые средневековые короли созывали из состава своей знати. В Англии Великая хартия вольностей, подписанная королем Иоанном (годы правления 1199–1216) и его баронами в 1215 году, сыграла решающую роль в формировании средневековых парламентов. Великая хартия вольностей возникла в ответ на злоупотребления короля Иоанна после его поражения (и потери земель в Нормандии) в войне с королем Франции (Koyama, 2016). Чтобы понять, почему это привело к возникновению представительных институтов, нужно понимать особенности феодальной системы, во главе которой стоял Иоанн. В этом может помочь, например, модель естественного государства, предложенная Нортом, Уоллисом и Вайнгастом (North, Wallis and Weingast, 2009).

Согласно этой модели, обсуждавшейся ранее в этой главе, политические элиты ограничивают доступ в определенные области экономики, чтобы генерировать монопольную ренту. Эта рента распределяется среди тех, кто обладает достаточной принудительной властью, чтобы разрушить существующую политическую систему. В средневековой Англии это были крупнейшие бароны, имевшие власть над значительной территорией. В таких условиях государство не может обеспечить власть закона для всех именно потому, что разный подход к разным людям нужен ему для поддержания политического порядка. Вместо безличных норм естественные государства полагаются в управлении на личное принуждение и на нормы идентичности. Эта опора на нормы идентичности означала, что с людьми обращались по-разному в зависимости от их религии, социального класса, места рождения или проживания.

В Англии около 1200 года власть короля опиралась на два источника. Во-первых, король был крупнейшим землевладельцем. Это имело первостепенное значение, поскольку большую часть доходов король получал от земли. Во-вторых, король находился на вершине феодальной системы. Все остальные феодалы в стране присягали ему на верность. Он мог распоряжаться поместьями в отсутствие прямого наследника мужского пола и был наделен рядом прерогатив, в том числе правом вершить суд и расправу. Но в эти прерогативы не входило право свободно облагать налогами своих подданных в мирное время. В теории он должен был «жить на свои», полагаясь на доходы от королевских владений.

Чтобы покрыть расходы на войну с Францией, Иоанн использовал все источники дохода, доступные феодальному правителю. Он продал опекунство (право распоряжаться землей несовершеннолетних наследников до их совершеннолетия) и право жениться на богатых наследницах. Традиционно подобные феодальные права использовались для укрепления союзов с дворянством. Но Иоанн использовал их для получения немедленной прибыли. Его положение феодального сюзерена позволяло ему контролировать королевские суды для продажи правосудия. И он безжалостно облагал налогом еврейскую общину Англии (Koyama, 2010b).

Этими злоупотреблениями Иоанн оттолкнул могущественных баронов, составлявших правящую коалицию Англии в XIII веке. Эти бароны располагали военными силами, достаточными, чтобы нанести поражение королю, если бы они смогли скоординировать свое сопротивление. Заставляя его принять Великую хартию вольностей, они вынуждали его признать определенные ограничения королевской власти, в особенности на право взимать налоги без согласия подданных. Им это удалось: Великая хартия вольностей четко сформулировала положение о том, что король подчиняется закону.

Во время правления преемника Иоанна, Генриха III (правил в 1216–1272 гг.), для описания встреч между королем и ведущими баронами появился термин «парламент». Первоначальная роль парламента была судебной. Его использовали для рассмотрения различных судебных дел, но вскоре он приобрел значение и в финансовых вопросах. Во время правления Эдуарда I (правил в 1272–1307 гг.) парламент играл решающую роль в предоставлении королю права собирать налоги. Важно отметить, что Эдуард I регулярно созывал парламенты, в которых, помимо дворянства и духовенства, участвовали представители городской буржуазии. До конца Средневековья английские короли полагались на парламент, который предоставлял им право взимать необходимые налоги, особенно в военное время.

В Средние века представительные институты процветали по всей Европе. Однако не все они стали общенациональными учреждениями, как английский парламент. Например, парижский парламент по своему происхождению был органом, подобным английскому парламенту, и охватывал все королевство Франции. Однако во время и после Столетней войны французский король передал его власть региональным парламентам, таким как парламенты Тулузы, Руана, Гиени и Гаскони, Бургундии и Прованса. Эти парламенты стали представлять местные, а не национальные интересы. Поэтому они препятствовали появлению института, достаточно сильного, чтобы сдерживать французского монарха. Точно так же кортесы Леона и Арагона, хотя и оставались активными, после объединения корон Арагона и Кастилии в 1469 году могли оказывать лишь местное сопротивление испанским монархиям.

В отличие от сегодняшнего дня, парламенты заседали только тогда, когда их созывал монарх. А монархи созывали парламент обычно только тогда, когда им было что-то нужно – в основном налоги. Взамен парламенты могли рассчитывать на то, что они получат благоприятные для себя законы, политику или права. Поэтому частота созыва парламентов отражает их способность сдерживать корону и, значит, может использоваться в качестве показателя степени ограниченного управления (van Zanden, Buringh and Bosker, 2012). На рис. 3.8 показана парламентская активность в нескольких западноевропейских государствах. Сразу бросается в глаза одна особенность: парламенты в Южной Европе со временем становились менее активными, в то время как парламентская активность в Северо-Западной Европе в XVI–XVII веках быстро росла. Это было как раз накануне экономического подъема в Северо-Западной Европе.

РИС. 3.8. Парламентская деятельность в Европе, 1100–1800 гг.

ИСТОЧНИК ДАННЫХ: (van Zanden, Buringh and Bosker, 2012). Для Испании взято среднее количество парламентов в Леоне и Кастилии, Каталонии, Арагоне, Валенсии и Наварре.

Было ли это простым совпадением? Временнáя динамика говорит о том, что нет. Парламенты Северо-Западной Европы, особенно в Англии и Нидерландах, обрели свою силу примерно в то время, когда ускорился экономический рост. Это именно то, что мы ожидали бы увидеть, если бы ограниченное правительство играло роль в формировании современной экономики. Хотя это может быть совпадением, литература, упомянутая выше, предполагает, что связь является причинно-следственной. Поэтому рост ограниченного правления – один из важнейших вопросов, к которым мы вернемся в главе 7, когда будем обсуждать предпосылки подъема современной экономики.

Война и государственные финансы

Как общество получает институты, которые дают всем равные права, обеспечивают соблюдение прав собственности и способствуют процветанию рынков факторов производства? Одним из важных факторов, задававших путь институционального развития, была война.

В древних Афинах предоставление избирательного права всем взрослым гражданам мужского пола отчасти было ответом на решающую роль, которую простые граждане играли в поддержании афинского флота (Stasavage, 2020). Но это не было нормой в европейской истории. Почему? В конце концов, до XIX века европейцы практически постоянно воевали друг с другом. Как это повлияло на институциональное развитие в Европе? Одна группа аргументов фокусируется на том простом факте, что для войны нужны деньги. А чтобы получить деньги, обычно нужно быть в состоянии собирать налоги. Экономисты и политологи называют это «фискальным потенциалом» государства.

Как государства наращивают фискальный потенциал? Собрать достаточное для поддержания государства количество доходов – трудная задача. Обычно люди не любят платить налоги, если не чувствуют, что получают что-то взамен. Даже в этом случае остается серьезная проблема «безбилетника», если сложно применить наказание за уклонение от уплаты налогов. Для решения этой проблемы требуются институты, которые согласовывают стимулы соответствующих игроков: правителей, тех, кто собирает налоги, и тех, кто платит налоги. Однако, как только эта проблема решена, государство обычно должно обеспечить что-то помимо войны, чтобы убедить людей платить налоги. Сюда относятся общественные блага, такие как транспортные сети, образование и инфраструктура.

Возможно, еще важнее тот факт, что фискальный потенциал не возникает в вакууме. Как правило, он связан с другими аспектами того, что ученые называют потенциалом государства. Под ним понимается способность государства проводить политику, вершить правосудие, защищать своих граждан и т. д. Это некоторые из ключевых вещей, которые может делать государство для содействия экономическому росту. Государства, которые решают эти проблемы, как правило, имеют лучшие долгосрочные экономические перспективы. Потенциал государства – не то же самое, что размер государства. Разросшееся государство с большой, но неэффективной государственной бюрократией может попытаться достичь многих целей, но потерпеть неудачу. С другой стороны, государство меньшего размера может на самом деле достичь своих более скромных целей.

В долгосрочной перспективе одним из способов наращивания фискального потенциала европейских государств было решение стоявшей перед ними проблемы обеспечения исполнения обязательств. Правители, которые стремятся к абсолютной власти или не ограничены ни законом, ни другими представительными органами, такими как парламент, не могут давать заслуживающих доверия обещаний. Монархи Средневековья и раннего Нового времени часто нарушали обещания, данные своим подданным. К примеру, они могли собрать деньги на крестовый поход, но использовать их в своих личных целях. Когда они нарушали свое обещание, привлечь их к ответственности было трудно. В конце концов, это были короли! Король Испании Филипп II (правил в 1556–1598 гг.) настолько прославился неуплатой долгов, что Маурицио Дреличман и Ханс-Йоахим Вот стали называть его «заемщиком из ада» (Drelichman and Voth, 2016). Как мы рассмотрим более подробно в главе 7, в Англии налоговые поступления начали по-настоящему расти только после того, как проблема обеспечения обязательств была решена. Это было сделано путем превращения парламента в постоянный институт (а не то, что могло созываться и распускаться монархом).

Еще одна проблема доиндустриальных государств состояла в том, что, как правило, они были фрагментированы в финансовом отношении. В результате они страдали от проблемы безбилетника на локальном уровне. Почему тот или иной регион должен посылать деньги центральному правительству, если он уверен, что другие регионы пришлют достаточно, чтобы покрыть расходы? Фискальная централизация помогла государствам решить эту проблему. Тем самым она позволяла государствам увеличить доходы и часто сопровождалась расширением рынков и разделением труда. Ответственному правительству стало легче придерживаться разумной налогово-бюджетной политики, что снизило кредитный риск. Однако всегда оставался шанс, что правители растратят новые средства на безрассудные войны. Таким образом, только сочетание централизации фискальной системы с ограничением дискреционных полномочий правительства позволило государствам брать займы под низкий процент (Dincecco, 2009). Это привело к резкому росту доходов европейских государств в период с XVI по XIX век (см. рис. 3.9).

Почему и как некоторые государства иногда инвестировали в фискальный потенциал? В Европе раннего Нового времени в санкционировании и легитимизации сбора налогов ключевую роль играли парламенты. Поскольку государства были в фискальном отношении фрагментированы, правителям для сбора доходов требовалось иметь поддержку со стороны других элит. Парламенты и были средством, с помощью которого они могли заручиться такой поддержкой. До сих пор мы сосредоточивались только на том, как парламенты ограничивали произвол правителей. Но, ограничивая произвол монарха, парламенты также укрепляли его позиции, благодаря чему он мог брать на себя заслуживающие доверия обязательства. Это позволяло правителям собирать больше денег и вести более длительные и дорогостоящие войны. Например, свергнув правление Габсбургов в 1568 году, Голландская республика ввязалась в 80-летнюю войну с Испанской империей, за которой последовал конфликт с Францией, который длился, то затухая, то разгораясь вновь, более 40 лет. Для Англии Славная революция 1688 года ознаменовала начало Второй столетней войны с Францией. Но как и почему государства формировались таким образом, что это позволяло им вести эти продолжительные и дорогостоящие войны?