Kitobni o'qish: «Евреи-партизаны СССР во время Второй мировой войны»

Jewish Partisans of the Soviet Union during World War II

Compiled and edited by Jack Nusan Porter with the assistance of Yehuda Merin

* * *

© Jack Nusan Porter, text, 2021

© Cherry Orchard Books, 2021

© М. А. Крисань, перевод с английского, 2023

© Academic Studies Press, 2023

© Оформление и макет. ООО «Библиороссика», 2023

* * *

Посвящается памяти Иегуды Мерина (1925–2010) и Биньямина Веста

Нам очень не хватает их обоих, как и всех партизан, их жен и детей (в случае их смерти), которых я хорошо знал. Это Авраам Лерер, Моше (Моррис) Крамер, Абба Клурман, Ашер Флеш, Аврум Пухтик, Дов (Берл) Бронштейн, Аврум Бронштейн, Дов Лорбер, Сендер Ланде, Саша (Чарли) Заруцкий и, конечно, мои родители, Исроэль (Срулик) Пухтик (Портер) и Файгех Мерин Пухтик (Портер-Арензон).

Посвящение к первому изданию

Посвящается моим родителям Ирвингу Портеру (1906–1979)

и Фэй (Мерин) Портер (1909–2009)

Мой отец умер до выхода первого издания этой книги.

Пусть память о нем будет благословенна.

Не суди ближнего своего, пока не побывал на его месте.

Мудрец Гиллель, Пиркей Авот (Изречения отцов)

Я верю

Я верю в солнце, даже когда оно не светит.

Я верю в любовь, даже когда не чувствую ее.

Я верю в Бога, даже когда Он молчит.

Надпись на стенах подвала в Кельне, Германия, где евреи прятались от нацистов

Книга первая

Благодарности

В первую очередь я должен поблагодарить советскую армию за освобождение дома моих родителей и советское партизанское движение за то, что партизаны позволили моим родителям достойно сражаться и отомстить за смерть двух моих сестер и 25 членов моей семьи, которые умерли в одиночестве в темный канун Шаббата в сентябре 1942 года. Несмотря на то что я лично не приемлю то, как советские лидеры и бюрократы обращаются сегодня с евреями в Советском Союзе, в том случае, когда оно того заслуживает, следует отдать им должное, и заслуга советского народа и советской армии во время Второй мировой войны была велика.

Отдельной благодарности заслуживает покойный Биньямин Вест, редактор ивритской версии этой книги «Их было много: еврейские партизаны в Советском Союзе во время Второй мировой войны», опубликованной в 1968 году издательством «Labor Archives Press» издательского кооператива «Hapoel Hatzair» в Тель-Авиве совместно с иерусалимским мемориальным институтом «Яд Вашем». Появление настоящей книги во многом стало возможно благодаря поддержке и одобрению идеи Вестом. Мне жаль, что он не дожил до выхода английской версии книги.

Следует также выразить благодарность моему двоюродному брату Иегуде Мерину из Тель-Авива, который первым показал мне эти мемуары и предложил перевести и издать их. Я особенно благодарен Моррису У. Шаппесу, Эриху Гольдхагену и Джошуа Ротенбергу за прочтение введения и критические замечания. Я также хочу поблагодарить за оказанную мне моральную и интеллектуальную поддержку и советы Лени Яхиля, Шломо Ноубла из Исследовательского института идиша в Нью-Йорке, Владку Мид из Еврейского комитета труда, Эли Зборовски из Американской федерации еврейских борцов, узников лагерей и жертв нацизма, Моше Кагановича из Тель-Авива, Юрия Сула из Нью-Йорка и Эли Визеля из Бостонского университета.

Я также должен упомянуть многих партизан, друзей моих родителей, щедро подбадривавших меня и оказывавших поддержку: Моше Флеша (Монреаль); Авраама Лерера (Кливленд); Джека Меламедика (Монреаль); Морриса (Мойше) Крамера (Филадельфия); Аврума Пухтика (Тель-Авив); а также Чунека Вольпера, Сашу (Чарли) Заруцкого, Ицика Куперберга, Берла Авруха, Иегуду Вольпера, Иосифа Цвейбеля, Вову Вербу, Якова и Берла Бронштейнов, Якова Карша, Аббу Клурмана, Исаака Авруха Иосифа Бланштейна, Сендера Ланду и, наконец, Берла Лорбера, командира партизанского отряда Крука, воевавшего под боевой кличкой Малинка и проживающего в настоящее время в Сиэтле, штат Вашингтон. Остальные по большей части живут в Израиле, некоторые – в Нью-Йорке, несколько человек – в Милуоки, Денвере и Советском Союзе.

Однако многие из тех, кто работал со мной над этой книгой, родились после войны. Я хотел бы поблагодарить Лори Смит и Дэнни Мэтта за помощь в переводе с иврита; Мори Шапиру за совет по поводу грантов; Сеймура Росселя за помощь в изменении порядка статей; и Дорис Голд за предложенное название.

Я также благодарю Мириам Магал и the Magal Translation Institute, Ltd., из Тель-Авива, которые взяли на себя перевод книги с иврита на английский язык. Они, как и я, должно быть, испытывают огромное облегчение, увидев ее в печати. Этой книге потребовалось почти восемь лет, чтобы выйти в свет!

Наконец, никакими словами нельзя по-настоящему выразить благодарность моей семье: моей жене Мириам; нашему сыну Габриэлю Александру; супругам Алмули, моим родственникам; моей сестре Белле и ее мужу Митчеллу Смиту; моему брату Ребу Шлойме и его жене Шуши; и, наконец, моим родителям. Мои родители были неформальными редакторами на протяжении всего времени работы над книгой. Мне только жаль, что мой отец не дожил до момента выхода этой книги, но он был уверен, что когда-нибудь она будет опубликована.

Джек Нусан Портер

Бостон, Массачусетс

1 мая 1981 года

Prof. Jack Nusan Porter

79 Walnut Street, Unit 4

Newtonville, Mass. 02460-1331

Предисловие к объединенному изданию

Потребовалось время (30 лет), но Господь дал мне силы наконец переиздать эти важные тома об антифашистском сопротивлении в Советском Союзе во время Второй мировой войны, или, как ее называли в СССР, Великой Отечественной войны. Эти тома уже давно не выходили.

Спрос на эти книги рос, а экземпляров было мало. На самом деле второй том в твердом переплете настолько востребован, что продается на eBay или Amazon за 208 долларов. И у меня самого остался только один из немногих экземпляров этого тома. По какой-то причине первый том найти проще.

На протяжении многих лет ко мне обращались по поводу этих книг. В конце книги я привожу обновленную библиографию и фильмографию. Некоторые из этих вопросов я рассмотрю более подробно в следующей книге – «Как овцы на заклание? Еврейское сопротивление во время холокоста». В ней будет опубликовано гораздо больше эссе и интервью, которые мне не удалось поместить в этом томе.

Когда я впервые собрал эти истории, в конце 1970-х – начале 1980-х годов, большинство авторов были еще живы. Вышло много рассказов и мемориальных изкорских книг; эта тема переживала свой расцвет. Россия все еще находилась под властью коммунистов, но материал было на удивление легко достать. Я помню, что мне приходилось расплачиваться за микрофильмы, книги или фильмы, такие как «Спутник партизана», посылая в Ленинскую библиотеку аналогичную по цене книгу по естественным наукам или биологии. Не деньги, а книги были нужны Советам!

Сегодня большинство партизан умерло, даже Иегуда Мерин, мой двоюродный брат и главный организатор общины волынских евреев в Израиле, умер два года назад (в 2010-м) в возрасте 85 лет. Это была большая потеря, доказывающая и мою собственную уязвимость. Сейчас мне 68 лет, время идет, и кто сделает эту работу, кроме меня? Были внесены исправления. Я обещал Иегуде их сделать. Прошу прощения, если какие-то недочеты все еще существуют. Я сделал все, что мог.

Я посвящаю эту книгу памяти Иегуды и всех остальных, как в Израиле, так и в Северной Америке, кто помогал мне: Биньямина Веста, Моше Кагановича, Аббы Клурмана, Моше Крамера, Аврума Лерера, Моше Флеша, Аврума Бронштейна и многих других. Мои соболезнования их супругам и детям: Идке, Эсти и Арику Шустерам; Любе Мерин и ее детям Мине и Йоси, их детям и супругам, а также всем остальным женам и детям партизан.

Сегодня старому коммунистическому правлению пришел конец. Советские архивы открыты для общественности; скрывать почти нечего; историкам есть чем заняться на десятилетия вперед. Тем не менее вопросы и сомнения остаются. Некоторые считают, что эти истории – просто коммунистическая пропаганда, и в какой-то степени это так, но пропаганда все равно может быть правдой! Эти истории имели место, даже если они приукрашены.

Кроме того, есть люди, испытывающие шок от того, что партизаны поступали неправильно: они убивали невинных людей (иногда это так, но большинство из убитых были пособниками нацистов или родственниками пособников); или что их деятельность привела к большему ущербу для евреев, к гибели большего числа людей (возможно, но они все равно были обречены умереть – лучше умереть достойно); или что эти рассказы не являются настоящей «наукой» (что правда, но они являются основой для науки; они являются жизненной силой науки); или что эти бойцы видели или понимали только ограниченные аспекты войны (правда, но в таком случае любой солдат видит только это; только генералы видят общую картину); или что «духовное» сопротивление равноценно физическому (это не так; нет ни одной молитвы в мире, с помощью которой можно было бы убить хотя бы одного нациста – это можно сделать лишь с помощью пистолета и пуль, но, возможно, молитвы помогли бойцам выжить; как бы то ни было, вреда от них нет; так что на сегодняшний день это является предметом дебатов).

Политические дебаты и научные конфликты продолжаются.

Я лишь хочу внести ясность в эти истории. Есть старый еврейский анекдот о ссорах. Приходят евреи к раввину и спрашивают:

– Ребе, когда произносится молитва Шма, надо сидеть или стоять?

Раввин им отвечает, что правы и те и другие.

– Ребе, но какова традиция?

Раввин отвечает:

– Традиция – в «борьбе», в споре, который будет продолжаться бесконечно. Это и есть традиция.

Да благословит Господь всех тех, кто погиб, и всех тех, кто выжил… и пусть «борьба» продолжается.

профессор Джек Нусан Портер

2 декабря 2012 года (мой день рождения)

79 Уолнат-стрит

Ньютонвилл, штат Массачусетс, США 02460-1331

Предисловие к первому изданию

Великий историк восточноевропейского еврейства Симон Дубнов, когда его везли на запряженной волами телеге на смертную казнь, крикнул народу: «Yidn, farshraybt!» («Евреи, помните!», «Евреи, записывайте!»). И с тех пор евреи так и поступают. Нацисты пытались истребить целых два народа – евреев и цыган. У цыган не было письменной традиции (хотя у них была очень богатая устная традиция), и, следовательно, можно найти очень мало написанного о цыганах или написанного ими. Евреи, со своей стороны, следуют 11-й заповеди: «Ты должен писать».

Хиросима и Аушвиц. Это два знаковых события для нашего поколения. Невозможно ни об одном из них написать достаточно, и несмотря на это, все еще сохраняется немало невежества, двойственного отношения и черствости. Мир все еще не может сладить с собственным восприятием того, что евреи «позволили» себе пойти на смерть без борьбы. Молодежь, прежде всего молодые афроамериканцы, возмущены в особенности. Они говорят мне, что, «если это когда-нибудь случится здесь», они возьмут оружие и будут бороться. Их бравада свидетельствует о глубоком незнании нацистской эпохи.

В этой книге делается попытка прояснить ситуацию. Хотя она может восприниматься по-разному, ее следует рассматривать прежде всего как документ, исторический документ, собранный русско-еврейской интеллигенцией в 1948 году, на пике антисемитской истерии, но написанный в основном нееврейскими советскими партизанскими командирами, рассказывающими о подвигах еврейских бойцов в своих отрядах. Более того, первоначальный вариант этого сборника был написан на русском языке, а не на идише, несмотря на то что именно идишское издательство выпустило его первым. Почему эта книга была написана?..И почему на русском языке?.. И почему в большинстве случаев не евреями?

Для того чтобы ответить на эти вопросы, необходимо кратко изложить историю. Основная часть этой книги впервые появилась в Москве в 1948 году под русским названием «Партизанская дружба» и была составлена редакторами московского издательства «Дер Эмес» (на идише «истина») и Еврейским антифашистским комитетом (ЕАФК). Этот комитет, состоявший из лучших еврейских писателей, поэтов и интеллектуалов, ставил своей главной задачей добиться всемирной поддержки Советского Союза в первые дни войны, когда Россия практически в одиночку противостояла нацистскому натиску.

С этим комитетом связана интересная история. В 1943 году два его руководителя, поэт Ицик Феффер и знаменитый еврейский актер и режиссер Соломон Михоэлс, отправились с официальной миссией за границу, в еврейские общины США, Канады, Мексики и Великобритании. Решение об этой миссии было принято на самом высоком правительственном уровне в СССР. Сам Сталин не только санкционировал ее, но и придавал ей большое политическое значение. Михоэлс и Феффер пробыли за границей около семи месяцев; они объехали 46 городов Соединенных Штатов и выступили перед аудиториями общей численностью более полумиллиона человек. По общему мнению, это было чрезвычайно успешное турне. Существует апокрифическая история о том, что перед отъездом из Америки Михоэлсу и Фефферу подарили танк, купленный на деньги, пожертвованные еврейской общиной, танк с большой еврейской звездой на нем. Этот танк использовался Советской армией во время Второй мировой войны.

В любом случае доверие евреев к советскому руководству было высоким. Однако после войны Сталин, по пока еще не до конца понятным причинам, больше не нуждался в еврейской поддержке, и в течение последних шести лет его жизни СССР был охвачен политическим террором и серией чисток. Еврейский антифашистский комитет пытался по-своему распространить информацию о той жизненно важной роли, которую евреи сыграли во время Второй мировой войны. Эта задача была нелегкой: евреев выставляли предателями государства и пособниками нацистов. Первоначальные редакторы «Партизанской дружбы» быстро собрали материал, чтобы показать правду о том, что евреи были активными гражданами в сопротивлении и в Красной армии. Вот почему эта книга была адресована нееврейской аудитории.

Еврейских ветеранов войны, некоторые из которых были калеками, высмеивали на улицах: «Откуда у тебя, жида, эти медали? В кости выиграл? Купил на черном рынке?» Именно в это время редакторы издательства «Дер Эмес» и ЕАФК лихорадочно работали над тем, чтобы собрать эти воспоминания и представить их русскоязычной публике. Цель их работы была двоякой: во-первых, конечно, это должна была быть хроника участия евреев в сопротивлении, но имелась и более важная причина – ЕАФК должен был доказать, что евреи во время войны были не предателями и трусами, а храбрыми и верными борцами за родину. Еврейский патриотизм, другими словами, должен был быть подтвержден документально – не самими евреями, а нееврейскими офицерами армии и партизанских отрядов (некоторые из которых были национальными героями). Это придало бы еврейскому делу авторитет – авторитет, который мог бы признать Сталин и который советский народ должен был бы чтить.

ЕАФК был крупным центром документации событий и проблем советских евреев во время войны и в течение нескольких лет после нее. Он также выполнял важную миссию, издавая газету на идише «Эйникайт» («Единство»), которая доносила до еврейского населения много информации о холокосте, особенно об убийствах евреев и уничтожении еврейских общин. «Эйникайт» также печатала достоверные материалы о еврейских солдатах и офицерах, отличившихся в борьбе с нацистами, будь то на передовой Красной армии или в партизанском движении.

Сборник «Партизанская дружба» был подготовлен к печати в Москве 9 октября 1948 года. Видимо, выпустить книгу до того, как все культурные проекты на идише в Советском Союзе были ликвидированы, не хватило времени. Сталин начал чистку еврейских лидеров и интеллигенции: он закрывал еврейские школы и культурные центры, угрожал массовыми погромами против евреев. Многие из наиболее активных членов Еврейского антифашистского комитета, включая Михоэлса и Феффера, были впоследствии убиты. Издательство «Дер Эмес» было закрыто в конце 1948 года, но книга «Партизанская дружба» все же вышла из печати ограниченным тиражом.

По иронии судьбы, несколько экземпляров русского издания сохранились в Ленинке (в настоящее время Российская государственная библиотека) в Москве, а 15 лет спустя израильский журналист Биньямин Вест услышал об этой книге и получил разрешение приобрести копию на микрофильме из архива библиотеки. В 1968 году в Израиле вышел перевод книги на иврит, выполненный Вестом. Мой двоюродный брат Иегуда Мерин из Тель-Авива увидел книгу и обнаружил в ней неизвестную ранее фотографию моего отца вместе с его командиром. И моя мать, и отец были активными участниками партизанского отряда, который воевал в окрестностях Ровно на Волыни, на Западной Украине, с 1942 по 1944 год. В 1974 году я написал в Ленинскую библиотеку и получил экземпляр «Партизанской дружбы». Английский перевод, выполненный Институтом переводов Магаль из Тель-Авива, был сделан с иврита и сверен с русским оригиналом. Дополнительные материалы о партизанской жизни были переведены из других источников тем же институтом. Итак, эта книга отражает как личный, так и профессиональный интерес со стороны ее редактора.

Книга «Еврейские партизаны» – это социологическое обозрение еврейского партизанского движения в Советском Союзе. Она состоит из пяти частей, не считая введения. Первая часть, «Пролог», состоит из вымышленных рассказов Шмуэля Персова, русско-еврейского писателя, но этот вымысел настолько реалистичен, что его трудно отличить от подлинных рассказов, которые следуют далее. Вторая часть, «Инициативы на местах», начинается с двух версий партизанской клятвы и продолжается личными рассказами о посвящении в партизаны. Третья часть, «Партизанское общество», состоит из воспоминаний, написанных нееврейскими русскими командирами, и посвящена социологической структуре партизанской жизни, включая гражданские лагеря, охраняемые этими партизанами. Она также содержит редкие сведения о двух аспектах подполья: роли женщин и роли СМИ (партизанский кинематограф). Четвертая часть, «Партизанская война», состоит непосредственно из рассказов о боевых условиях и задачах в борьбе с немцами. Она также содержит рассказы о партизанской войне в гетто Ковны (Литва) и Одессы (СССР). Книга завершается написанными Л. Зингером краткими высказываниями о евреях, награжденных почетными правительственными медалями, и волнующим заключением выдающегося советского писателя и журналиста Ильи Эренбурга.

Книга содержит карты региона, несколько партизанских документов, организационные схемы партизанского командования и структуры отдельных партизанских групп, а также раздел источников, глоссарий и аннотированную библиографию по еврейскому сопротивлению и смежным темам. Порядок статей в данном томе был пересмотрен.

Этот сборник является одновременно литературным документом и исторической реляцией. Когда эти воспоминания были опубликованы впервые, они использовались для пропаганды, отсюда и несколько «героический» стиль написания. Сегодня эти же мемуары стали историческими документами. Я постарался, как во введении, так и в примечаниях, указать на все ошибки и объяснить все излишества в тексте. Материалы этой книги не являются преувеличением, что подтверждают интервью с выжившими партизанами в Америке, Канаде и Израиле. Напротив, по сути, они затрагивают лишь самую поверхность героизма, имевшего место во время войны среди еврейских партизан. Я старался быть объективным, но не претендую на отстраненность.

Предисловие к четвертому изданию

Я очень рад, что издательство «Academic Studies Press» решило выпустить новое издание моей книги. Я хотел бы поблагодарить редакторов и сотрудников, Алессандру Андзани, Киру Немировскую и Мэтью Чарльтона. Замечательно, что у меня наконец-то появилась прекрасная группа поддержки. Писать – удел одиноких.

К сожалению, большинство героев этой книги уже умерли, но я рад, что успел записать их, так сказать, на пленку. Тем не менее десятки интервью хранятся в Яд Вашем в Иерусалиме, в Мемориальном музее Холокоста в США и в архивах Европы, где еще больше историй ожидают расшифровки и перевода. Многие из этих интервью написаны на идише, иврите или русском. Следовало делать больше визуальных интервью, но технология для этого появилась слишком поздно – большинство мужчин уже умерли. У женщин – партизанок и выживших – было больше шансов на визуальную запись.

В последних исследованиях также начали изучать исполнителей холокоста, тех, кто преследовал евреев, цыган и партизан. Недавний пример – документальный фильм компании Netf ix «Айнзацгруппы»¹, а также другие фильмы о Гитлере и Второй мировой войне. Айнзацгруппы были специальными отрядами убийц, которые последовали за немецкой армией на завоеванную советскую территорию в июне 1941 года в рамках операции

«Барбаросса», после того как Гитлер нарушил пакт Молотова – Риббентропа и вторгся в Польшу и Украину.

В этом документальном фильме такие выдающиеся исследователи холокоста, как Кристофер Браунинг, Мартин Дин, Юрген Маттхаус и Кристиан Ингра, рассказали страшные истории о том, как убийства повлияли на эсэсовцев и их коллаборационистов – украинцев, литовцев, латышей и другие завоеванные группы. Нелегко было расстреливать, глядя в лицо этим еврейским женщинам и детям, среди которых, кстати, были две мои сестры и 25 членов моей семьи.

Поэтому, несмотря на тяжесть этих историй, я призываю вас продолжить чтение и прочувствовать храбрость и мужество этих бойцов, отомстивших фашистскому врагу. Пусть память о них будет благословенна.

Я пишу это в Тиша Б'Ав, девятый день месяца Ав, когда мы, евреи, вспоминаем самый печальный для нас день в году – разрушение Первого и Второго Храмов в Иерусалиме, а также холокост и все другие способы, которыми мир пытался нас уничтожить. И тем не менее, несмотря на все это, мы выжили.

Джек Нусан Портер

Ньютонвилл, штат Массачусетс.

Тиша Б'Ав, 29 июля 2020 года

Предисловие из оригинального русского издания 1948 года

Предлагаемая вниманию читателя книга «Партизанская дружба» принадлежит к числу тех книг, которые рассказывают о героической борьбе советских людей в дни Великой Отечественной войны нашей социалистической Родины с фашистской Германией, – о борьбе в тылу врага, на временно захваченной гитлеровцами советской земле.

По своему характеру «Партизанская дружба» – сборник. В основу его положены материалы о боевых делах партизан-евреев, собранные Еврейским антифашистским комитетом в СССР. Содержание сборника составляют воспоминания бывших командиров и комиссаров партизанских соединений и отрядов, рядовых партизан, а также очерки, написанные советскими писателями и раскрывающие те или иные эпизоды партизанской войны, отдельные образы ее героев. В то же время «Партизанская дружба» – книга единого и цельного замысла. Все помещенные в ней материалы написаны на одну тему.

Тема эта – братская дружба советских народов. Дружба, взлелеянная, выпестованная гениальными вождями Лениным и Сталиным; дружба, которая установилась с первых дней Великой Октябрьской социалистической революции, закалилась в грозные дни Гражданской войны, превратилась в монолитный сплав союза советских народов в годы их героической борьбы за выполнение сталинских пятилеток; дружба, которая нашла свое яркое выражение в Великой Отечественной войне с гитлеровскими захватчиками.

Сталинская дружба народов! Она была одним из решающих условий всемирно-исторической победы Советского Союза над фашистской Германией.

Еще в самом начале Великой Отечественной войны, в дни тяжелейших испытаний для нашей Родины, товарищ Сталин в своем историческом докладе 6 ноября 1941 года на торжественном заседании Московского Совета депутатов трудящихся с партийными и общественными организациями города Москвы говорил:

Немцы рассчитывали… на непрочность советского строя, непрочность советского тыла, полагая, что после первого же серьезного удара и первых неудач Красной армии откроются конфликты между рабочими и крестьянами, начнется драчка между народами СССР, пойдут восстания и страна распадется на составные части, что должно облегчить продвижение немецких захватчиков вплоть до Урала. Но немцы… жестоко просчитались. Неудачи Красной армии не только не ослабили, а наоборот, еще больше укрепили как союз рабочих и крестьян, так и дружбу народов СССР. Более того, – они превратили семью народов СССР в единый, нерушимый лагерь, самоотверженно поддерживающий свою Красную армию, свой Красный флот.

Братская дружба советских народов с исключительной силой проявилась в партизанской войне с фашистскими захватчиками.

Призыв вождя – разжечь партизанскую войну в захваченных гитлеровскими войсками районах, «создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников» – подхватили все советские патриоты.

В партизанских соединениях и отрядах воевали, как и в рядах Красной армии, советские люди самых различных национальностей. Советские патриоты, которые в силу тех или иных причин остались на территории, временно оккупированной врагом, и были способны носить оружие, шли в партизаны, мужественно и самоотверженно боролись за честь, свободу и независимость своей Отчизны, матери всех населяющих ее народов. В рядах «народных мстителей» вместе с русскими были украинцы, белорусы, грузины, армяне, латыши, узбеки, казахи, евреи и сыны других советских народов. Все они чувствовали себя членами единой боевой семьи партизан.

«Народные мстители», воевавшие с ненавистным врагом в его глубоком тылу, являли замечательные примеры неразрывного братства, нерушимой дружбы, идейной, духовной близости людей, ощущающих себя одинаково родными перед лицом своей социалистической Родины.

Борьба партизан-евреев с фашистскими людоедами показана в книге «Партизанская дружба» как часть общей борьбы всех братских советских народов, единодушно вставших на защиту своей матери-Родины.

Плечом к плечу с партизанами всех других национальностей против немецких оккупантов сражались партизаны-евреи. Они взрывали в тылу врага мосты, жгли воинские эшелоны, уничтожали резервы фашистской армии, косили пулями ее генералов, офицеров и солдат, с ненавистью истребляя гитлеровскую нечисть, озверевших народоубийц.

Сборник «Партизанская дружба» раскрывает всего только несколько страниц героической партизанской борьбы советских народов, в братской семье которых, во главе с великим русским народом, защищали завоевания социалистической революции и советские евреи. Но в этих нескольких страницах, как солнце в капле воды, отражается величие всемирно-исторической победы советских людей, победы государственного и общественного строя великой страны социализма.

От редактора

Важно сделать несколько замечаний относительно стиля и риторики этого введения. Несомненно, советский народ вел героическую борьбу с нацистами. Он храбро сражался и понес большие потери; однако советские народы не всегда были «дружной семьей», какой их здесь изображают; они не всегда представляли собой «образец братства и дружбы, духовного и идеологического единства». Это было особенно заметно на ранних этапах войны, когда некоторые советские народы, например украинцы и латыши, открыто приветствовали нацистов, надеясь, что победа Германии освободит их от советской власти. Однако немецкая оккупация зачастую была настолько жестокой, что толкала эти народы обратно в объятия СССР. Роль евреев в партизанских отрядах и регулярной армии передана точно; евреи занимали четвертое место по количеству участников в этих отрядах, уступая русским, украинцам и белорусам. Несмотря на случаи антисемитизма в партизанских отрядах, евреи сыграли в войне значительную роль. Продемонстрировать этот факт и является истинной целью данной книги, несмотря на всю очевидную риторику.

Рис. 1. Факсимиле русского оригинала книги «Партизанская дружба». Место хранения: РГБ (Ленинка) – Москва. Перепечатано с копии-микрофильма

Рис. 2. Факсимиле русского оригинала оглавления книги «Партизанская дружба»

Предисловие: еврейское сопротивление в СССР
Джек Нусан Портер

Миф о еврейской трусости

Вторая мировая война стоила четыре триллиона долларов и унесла жизни более чем 50 миллионов мужчин, женщин и детей, включая не только шесть миллионов евреев, но также восемь миллионов китайцев и 20 миллионов советских граждан! [Hoyle 1970: 323–324]². Ученым зачастую не хватает сло в, чтобы описать такой холокост.

С холокостом до сих пор связано немало мифов, лживых утверждений и полуправд. Одним из наиболее спорных является утверждение, что евреи были «трусами» и что они пассивно шли на смерть, как «овцы на заклание», если использовать популярный и уже приевшийся оборот. Подобные путаные утверждения, обвинения, двойственность в оценках продолжают существовать, в особенности среди молодежи.

Пробное исследование 42 студентов-евреев из нескольких университетов на востоке США, проведенное Уильямом Хелмрайхом, социологом Городского колледжа Нью-Йорка (CCNY), показало, что их глубоко волнует тема холокоста. Их реакция на поведение европейских евреев во время войны была следующей [Helmreich 1975: 104]:

Как евреи позволили отправлять себя в лагеря? Почему они не сопротивлялись? Если бы меня отправили в лагерь, думаю, я бы дал отпор и отказался ехать.

Студент предпоследнего курса CCNY (20 лет)

Евреи как бы смирились с этим и пошли в концлагеря, как овцы.

Первокурсник Йельского университета (18 лет)

Почему они не сражались? Кто-то и боролся, но недостаточно. Ни у кого не хватило мужества дать отпор. Даже среди американских евреев.

Второкурсник Бруклинского колледжа (19 лет)

Европейские евреи совершили ошибку, поверив в свою религию настолько сильно, что ограничили свой кругозор. И поэтому вели себя как кучка…

Старшекурсник Йельского университета (20 лет)

Вопрос о трусости чрезвычайно важен, и на него очень трудно дать ответ. Приведенные выше цитаты четко соотносятся с настроениями молодежи, неспособной сопереживать ситуации, которая оказалась непостижимой даже для тех, кто с ней столкнулся, и для тех даже, кто оказывал сопротивление. Вскоре после суда над Эйхманом в 1961 году (о котором большинство этих студентов может и не помнить) появился ряд книг и статей. Одни авторы обвиняли жертв; другие их защищали. Сегодня, 15 лет спустя, спор по-прежнему не утихает. Жертв до сих пор считают трусами, хотя появляется все больше и больше исследований, делающих эти дебаты бесполезными.

Рауль Хильберг в своей важной книге «T e Destruction of the European Jews» («Уничтожение европейских евреев») отмечает почти полное отсутствие сопротивления со стороны евреев [Hilberg 1961: 662–669]³. Социальный историк Ханна Арен дт в своей книге «Eichmann in Jerusalem» («Эйхман в Иерусалиме») придерживается теории соучастия, согласно которой евреи помогали нацистам в их собственном уничтожении. Более того, она описывает еврейское сопротивление как дело групп, которые были «удручающе малочисленными, невероятно слабыми и никакого существенного вреда нацистам не нанесли» [Арендт 2008: 183]⁴. Психиатр Бруно Беттельгейм также со гласен с «теорией соучастия», и в своей книге «T e Informed Heart» («Информированное сердце») он почти умоляющим тоном задается вопросом: «Неужели никто из тех, кому суждено было умереть, не сопротивлялся? ‹…› Лишь очень немногие» [Bettelheim 1960: 263]⁵.

Рут Кунцер в очень проницательн ой статье о литературе по холокосту, отвечая Беттельгейму, Арендт и Хильбергу, говорит следующее:

Тезис [Беттельгейма], столь же модный сегодня, как и тезис Арендт, о неспособности тысяч постоянно голодающих, систематически подвергавшихся жестокому обращению и дегуманизации людей восстать без оружия и сотрудничества извне, страдает, по тонкому замечанию Джорджа Штайнера, «от недостатка воображения» [Kunzer 1975: 6; Steiner 1970].

Этот «недостаток вооб ражения» – неспособность понять, что главный вопрос заключается не в том, почему восстаний было так мало, а в том, почему среди всех этих смертей и разрушений проявлений сопротивления было так много. Причина сохранения мифов и заблуждений заключается в том, что фактическая роль евреев скрывалась, в особенности русскими и украинцами. Не только факт участия евреев в сопротивлении и их присутствия в советской армии замалчивался, но зачастую их участие изображалось как сотрудничество с нацистами [Ainsztein 1974: 394, 396; Eliav 1974: 177–179]. Вот поче му эта книга, когда она появилась, была так важна – и почему она также оказалась изъята.

Интересно также отметить, что Арендт, Беттельгейм и Хильберг – немецкие или австрийские евреи. Русские или польские евреи редко были склонны называть себя и своих соотечественников трусами. Еврейский теолог Элиэзер Берковиц объясняет подобные обвинения фактом отчуждения евреев от иудаизма; они таким образом порочат мучеников своего народа, чтобы найти себе более эмоционально комфортное место в распадающемся западном обществе [Berkovits 1973: 36]. Другими словами, когда такие еврейские ученые, как трое вышеупомянутых, говорят о «трусливых жертвах», или о «еврейском инстинкте смерти», или о «еврейском соучастии в собственной смерти», они, по сути, находят гениальный способ избежать столкновения с горькой правдой: Аушвиц открыл последнюю главу в моральном распаде западной цивилизации. Для этих западных интеллектуалов, преданных идеалам западного (и немецкого) рационализма, подобный диссонанс слишком велик, чтобы с ним справиться. Поэтому они находят козла отпущения – еврея, но в действительности навешиваемый ими ярлык имеет обратную направленность, потому что они тоже евреи.

Беттельгейм писал, что сопротивлявшихся было «очень мало», а Арендт назвала еврейское сопротивление «ничтожно малым» и «по существу безвредным». Однако именно эти «очень немногие» удерживали в Варшавском гетто генерала СС Юргена Штропа и его команду из 1000 гренадеров танкового корпуса СС, 1000 человек кавалерии СС, двух подразделений артиллерии, одного подразделения армейских инженеров, а также вооруженные подразделения латышских и литовских СС в течение почти четырех месяцев, с 19 апреля 1943 года по конец августа 1943 года, имея лишь несколько винтовок, горсть гранат и множество самодельных «коктейлей Молотова».

Именно «по существу безвредный» характер еврейского сопротивления заставил даже Геббельса признать: «…теперь мы знаем, что могут сделать евреи, если у них есть оружие» [Suhl 1975: 6]⁶, а в письме рейхскомиссару Лозе в Ригу комисс ар вермахта Бремер 20 ноября 1941 года подчеркнул, что

…еврейское население составляет авангард пропаганды, сопротивления и саботажа против немцев в Белоруссии. ‹…›

…в городах Белоруссии евреи составляют бо́льшую часть населения и движущую силу движения сопротивления… и везде, где сообщения о саботаже, подстрекательстве населения, сопротивлении и т. д. заставляли нас принимать меры, евреи оказывались инициаторами и зачинщиками, а в большинстве случаев даже исполнителями [Suhl 1975: 239–240].

В другом докладе рейхскомиссару Лозе 31 августа 1942 года генерал-комиссар Вильгельм Любе, гауляйтер (администратор) Белоруссии, сделал аналогичные замечания:

Во всех столкновениях с партизанами в Белоруссии выяснилось, что как на территории генерального комиссариата, ранее входившей в состав Польши, так и на российской территории, евреи – наряду с польским повстанческим движением на западе и силами Красной армии на востоке – были главными лидерами партизанского движения⁷.

Таким образом, мы имеем документальное подтверждение того, что немцы были одновременно поражены и встревожены вооруженными евреями. На самом деле в некотором смысле немцы были в восторге, потому что еврейское сопротивление должно было очистить совесть нацистов от сомнений касательно убийства «невинных гражданских лиц» и одновременно дать им повод ускорить свою программу «решения еврейского вопроса».

Между тем существовало множество форм сопротивления, и проходило оно под разными обличиями и при разных обстоятельствах. Оно могло быть вооруженным и невооруженным, организованным и неорганизованным, спланированным и спонтанным, пассивным и активным, наступательным и оборонительным, а также моральным, духовным и психологическим, и каждая форма была связана с риском для жизни.

Пассивное сопротивление, известное как «белое сопротивление», также принимало различные формы: побег из гетто, ведение дневника, занятия по ивриту, молитвы, исполнение еврейских песен, изучение Библии, публичное ношение пейсов и бороды, ведение еврейской культурной и художественной жизни. В условиях свободы эти действия воспринимаются как должное, но жизнь в европейском аду возводила эти же действия в ранг героизма.

Многие люди отказываются признавать те или иные формы сопротивления. Например, существует особый вид сопротивления, основанный на религиозном или моральном принципе (например, вера в ненасилие), когда человек не может и не хочет оказывать вооруженное сопротивление, предпочитая страдать или даже умереть, чем подчиниться требованиям врага. Отец и мать, которые спокойно шли на смерть, рука об руку со своими маленькими детьми, продолжая верить в Бога, в Киддуш ха-Шем (святость мученичества), при этом до конца сохраняя Киддуш ха-ХаИм (освящение жизни) – их семья вместе, их духовная вера непоколебима – это тоже был героический поступок⁸.

Однако люди ожесточились от вида слишком большого количества насилия, от просмотра слишком большого количества вестернов и фильмов о войне. Они хотят слышать только о вооруженном сопротивлении, единственном реальном виде сопротивления для них. Вооруженное сопротивление происходило на четырех основных «фронтах».

Восстания в гетто

Вооруженные восстания происходили в крупных еврейских гетто Европы: Варшавы, Вильны, Белостока, Лахвы, Минска, Ченстоховы, Слонима, Клецка, Бедзина, Несвижа, Браслава, Глубокого и некоторых других. Мы знаем об организованных еврейских подпольях в Ковне (Каунас, Литва), Кракове, Риге, Риме, Одессе, Париже и Брюсселе, а также по всей Чехословакии, Венгрии, Италии, Франции, Бельгии, Голландии, Греции и Польше.

Не всем удалось осуществить свои планы: некоторые группы были обнаружены и убиты нацистами до того, как смогли выполнить свои задачи. Городское подполье и вооруженные восстания были, по сути, продолжением общего партизанского движения; в этом случае партизан можно рассматривать как городских, а не сельских. Между ними довольно часто существовала пропасть, и восстание в Варшавском гетто в 1943 году было трагическим примером тому: еврейские повстанцы были изолированы от общего нееврейского сопротивления.

Однако нельзя делать обобщения о враждебности евреев и неевреев внутри партизанского движения. Необходимо исследовать конкретные обстоятельства, связанные с каждым случаем. То, что было справедливо для Варшавы между польскими и еврейскими группами сопротивления, неприменимо, например, для Парижа, где было гораздо больше сотрудничества. В Париже еврейским подпольным группам удалось устроить засаду и убить нескольких высокопоставленных немецких офицеров; а в Кракове (Польша) им удалось взорвать кафе, где были убиты несколько немецких чиновников. Можно было бы более подробно рассказать о восстаниях в еврейских гетто, но на эту тему написано много книг, и я отсылаю читателя к ним (см. библиографию). Но приведу еще один, последний пример «городских партизан».

Еврейское сопротивление существовало даже в самом Берлине. Юрий Суль в своей антологии «They Fought Back: The Story of Jewish Resistance in Nazi Europe» («Они давали отпор: история еврейского сопротивления в нацистской Европе») посвящает целую главу молодежной группе Герберта Баума, состоявшей из 30 немецких евреев (почти всем им было около 22 лет), которые вели подпольную повстанческую деятельность в 1937–1942 годах. В конце концов к ним внедрились, их раскрыли и казнили, и сегодня на кладбище Вайсензее в Восточном Берлине им установлен памятник [Mark 1975].

Восстания в концентрационных лагерях

Второй этап соп ротивления имел место в самих концлагерях. В отличие от партизанского сопротивления в лесах, сопротивление в «лагерях смерти» и в закрытых еврейских гетто было, по словам Эриха Гольдхагена, восстанием под страхом смерти, последней попыткой борьбы перед лицом окончательного уничтожения. Не было никакой надежды на успех в победе над врагом и почти никакой надежды на то, что восстание удастся пережить. Тем не менее организованные восстания происходили в концентрационных лагерях Аушвица, Треблинки, Собибора и Колдычева, в лагере на Яновской улице во Львове (тогда Лемберг, Польша) и в ряде других небольших лагерей.

Можно сказать, что сам факт выживания в этих лагерях вообще был актом сопротивления. Однако, в дополнение к актам пассивного (духовного и психологического) сопротивления, было немало проявлений евреями активного мужества. Собибор – тому пример. Там 14 октября 1943 года произошло восстание, в котором участвовало 350 человек. Десять эсэсовцев были убиты, а 38 украинских охранников либо убиты, либо ранены.

Сбежало от 400 до 600 заключенных; почти половина из них погибла на заминированных полях вокруг лагеря, но остальным удалось выжить и уйти в лес, чтобы присоединиться к уже находившимся там партизанским отрядам.

Среди руководителей аушвицкого подполья, взорвавшего крематорий в последние дни войны, были Юзеф Циранкевич, впоследствии ставший премьер-министром Польши, и молодая еврейка Роза Робота – одна из многих еврейских женщин, сыгравших важную, хотя и ограниченную роль в еврейском сопротивлении [Foxman 1968: 117–119; Suhl 1975: 189–195, 219–225].

Участие евреев в вооруженных силах союзников

Сопротивление в гетто и в концентрационных лагерях было двумя относительно незначительными и малоэффективными формами борьбы. Несомненно, во много раз более эффективной была роль евреев в национальных вооруженных силах и в партизанских отрядах, которые по мере продолжения войны часто вливались в регулярные армейские части. Везде, где евреям разрешалось участвовать в общей борьбе в составе своих национальных вооруженных сил, их присутствие было весьма внушительно.

В регулярных армиях и флотах союзников участвовало около полутора миллионов еврейских солдат и офицеров. Даже крошечная палестинская еврейская община внесла свой вклад в дело союзников в количестве 26 000 солдат. Только из Соединенных Штатов воевало 550 000 евреев; из них более 1000 пали в бою, а еще 10 000 умерли от ран. Великобритания предоставила в британскую армию 62 000 евреев – в дополнение к примерно 25 000 из других частей Британского Содружества, а Канада направила в свою армию 17 000 евреев⁹.

Что касается Восточной Европы, то, согласно официальным источникам, в первые дни сентябрьского блицкрига 1939 года в боях пало чуть более 32 000 евреев – около 15 % от общего числа жертв; 61 000 евреев попала в плен – около 14 % от общего числа 420 000 польских солдат, попавших в плен, что, в свою очередь, составляло 52 % от общей численности польских вооруженных сил в 800 000 солдат. В целом около 150 000 евреев находились на действительной службе в польской армии в начале войны.

В Советском Союзе, по приблизительным оценкам, в рядах Красной армии сражались более полумиллиона евреев. Многие из них пали в бою, а более 100 000 были награждены за доблесть и преданность долгу. Более 100 евреев (цифры варьируются от 105 до 147) получили звание Героя Советского Союза, одно из самых высоких званий¹⁰. Авраам Х. Фоксман в своей главе о еврейском сопротивлении в прекрасном справочнике «The Jewish Catastrophe in Europe» («Еврейская катастрофа в Европе») приводит два примера.

Русско-еврейский лейтенант Моше Беркович был дважды награжден за героизм Орденом Красной Звезды. В рукопашном бою он убил штыком трех немецких солдат, двух задушил голыми руками, а немецкого офицера взял в плен живым. А один из величайших актов мужества совершили трое еврейских солдат (Паперник, Очерет и Римский), Герои Советского Союза, которые обвязали себя ручными гранатами и бросились под наступающие немецкие танки, что было одной из многих отчаянных попыток отбить немцев на ранних стадиях боев на советском фронте [Ainsztein 1966: 14].

Евреи также участвовали в национальных армиях Франции, Греции и других оккупированных стран. Палестина не только направляла офицеров, солдат и врачей в войска союзников, но и вела обширную, хотя и неэффективную подпольную деятельность. Хана Сенеш стала примером халуца (израильского пионера), погибшего от рук нацистов. Палестинские подпольщики также активно участвовали в нелегальной иммиграции в Израиль европейских беженцев во время войны и после ее окончания¹¹.

Участие евреев в партизанском движении

Именно среди партизан евреи могли действовать наиболее эффективно не только в борьбе с немцами, но и в спасении семей и отдельных людей из гетто. За бегством из гетто и концентрационных лагерей следовало присоединение к силам, действовавшим в лесах, хотя, как будет показано далее, большинство еврейских подпольщиков принимали решение остаться в пределах гетто и не бросать своих собратьев до последней минуты. Участие евреев в партизанских отрядах происходило в каждой стране, где существовало движение сопротивления. Однако в данном предисловии речь пойдет главным образом о сопротивлении в Советском Союзе, у которого во время войны была самая большая партизанская организация и самое большое число еврейских партизан.

Согласно сильно преувеличенным оценкам, в партизанской войне на территории СССР, Польши, Чехословакии, Югославии, Греции, Бельгии, Голландии, Болгарии и Италии участвовало более 100 000 еврейских бойцов¹². Более правдоподобные оценки – максимум 50 000 человек, из которых 25 000 еврейских партизан в Советском Союзе; 10 000 в Польше; 10 000 во Франции, Голландии и Бельгии; 2000 в Югославии; 2500 в Чехословакии; и более 1000 в Греции, Италии и Болгарии. Эта цифра все еще впечатляет, и, возможно, она может быть несколько выше, учитывая тот факт, что еврейская принадлежность некоторых партизан так и не стала известна их товарищам или командирам. Роль евреев не следует преувеличивать, но и не следует недооценивать или принижать.

Военные действия – это лишь один из аспектов деятельности движений сопротивления; другие действия включают в себя подпольную политическую организацию, сбор разведданных, пропагандистскую и прозелитскую деятельность, а также дипломатические усилия по получению помощи извне. Партизанская борьба во время Второй мировой войны была ориентирована на проведение небольших наземных боевых операций, направленных скорее на преследование противника, чем на его уничтожение. Партизаны могут действовать практически в любых условиях – в глубине тропических джунглей, в урбанизированных центрах, в густых лесах и горах. Наиболее эффективно партизанское движение во время войны действовало в горных районах Югославии, Италии и Греции, а также в густых лесных и заболоченных районах западной России, Украины и Белоруссии.

Партизанская война редко оказывается решающей сама по себе; ее основная цель состоит в том, чтобы запугать и замедлить врага, а также вести контрпропаганду и запугивание до тех пор, пока регулярные армейские части не станут достаточно сильны, чтобы вступить в бой с противником. Обычно партизанскую войну используют общества и группы, слишком слабые, чтобы защищаться в открытом бою, но крупные войска нередко дополняли свои обычные военные столкновения тщательно продуманными партизанскими кампаниями. Это особенно характерно для советских партизан¹³.

Партизанские организации, как правило, бывают очень гибкими и децентрализованными, а их тактика обычно сводится к мелким налетам на линии снабжения, полицейские и военные объекты, небольшие заставы, склады топлива, железнодорожные линии и другие слабо защищенные цели. Из-за своего небольшого размера и ограниченных военных целей партизанские отряды часто бывают способны избегать открытых столкновений с регулярными вооруженными силами и, таким образом, могут отвлекать непропорционально большую часть военной мощи противника. В любом исследовании сопротивления наряду с обычным военным анализом необходимо принимать во внимание социальный и политический контекст.

Партизанская война в Советском Союзе

Советское партизанское движение возникло после нападения Германии на СССР 22 июня 1941 года (операция «Барбаросса») и стало как по замыслу, так и по размаху крупнейшим нерегулярным движением сопротивления в военной истории¹⁴. Оно сочетало в себе все классические элементы движений сопротивления прошлого с современными средствами связи, транспортом и оружием и на пике своего развития включало гораздо большее число людей, чем когда-либо ранее привлекалось в нерегулярные силы. Точную общую численность советского партизанского движения никогда не удастся установить; по самым оптимистичным оценкам, к 1 января 1942 года она достигла 30 000 человек, к лету 1942 года выросла до 150 000, к лету 1943 года – до 200 000, затем к июню 1944 года немного снизилась до 150 000 или 175 000, поскольку партизанская территория была возвращена советскими войсками. Текучка среди партизан в результате потерь, болезней и дезертирства на протяжении трех лет довела общее число участников советского партизанского движения до 400 000 или 500 000 человек. Эти цифры включают только партизан, зачисленных в регулярные, организованные на постоянной основе боевые отряды. Сюда не входят множество агентов, диверсантов, саперных групп, а также врачей, медсестер, поваров и другого дополнительного персонала. Из организованных партизан часть могла действовать самостоятельно, а иногда объединялась с боевыми отрядами¹⁵.

Рубен Айнштейн утверждает, что в советском движении участвовало не менее 20 000, а возможно, и 25 000 евреев. Он отмечает, что это впечатляющая цифра, если соотнести ее с численностью других народов в СССР, и кроме того, если принять во внимание тот факт, что советское партизанское движение стало интегрирующей силой, способной вобрать в себя десятки тысяч бойцов на оккупированных территориях уже после того, как нацисты уничтожили бо́льшую часть евреев Восточной Европы [Ainsztein 1974: 280]¹⁶.

Объяснить этот феномен поможет описание этапов развития партизанского движения и изменения в составе его бойцов¹⁷.

Движение постоянно находилось в динамическом состоянии. На первом этапе, почти сразу после нападения немцев на СССР, то есть в июне 1941 года, партизанское движение было создано за немецкой линией фронта, частично благодаря независимой деятельности членов компартии, офицеров Красной армии и советских сержантов. Оно в значительной степени зависело от членов партии, которые в отдельных отрядах составляли до 80 %, хотя не были редкостью и отряды с членством в компартии 25–40 % участников.

Вплоть до конца 1941 года и до весны 1942 года партизанское движение можно было охарактеризовать как добровольческое. Первые группы были довольно небольшими, моральный дух был низким, руководство, часто назначенное властями, оставляло желать лучшего, и, следовательно, на немецкую армию ими оказывалось незначительное влияние. Хотя они и не препятствовали немецким наступательным операциям, они затрудняли бесперебойное функционирование немецкой оккупации, и им удалось, по крайней мере в некоторых районах Белоруссии и Украины, заручиться пассивной поддержкой жителей, заложив основу для зарождения сомнений в целесообразности сотрудничества с нацистами или оказания им поддержки. Число евреев, присоединившихся к партизанам на этом этапе, было небольшим и незначительным.

Второй важный этап наступил весной 1942 года, когда партизаны стали набирать людей. Доля членов компартии быстро сократилась, хотя сами по себе ее члены все еще были довольно важны как инструменты государственного контроля, как замполиты и комиссары.

Значительно возросло количество отставших от частей Красной армии, и вместе с призывом крестьян эти две группы составили около 80 % от общей численности движения. Центральный партизанский штаб был создан 30 мая 1942 года, и советские офицеры были десантированы в немецкий тыл для организации деятельности растущего числа партизан. Этому центральному штабу, подчиненному сталинской Ставке верховного главнокомандования, понадобилось еще около года, чтобы начать координировать и установить централизованную систему контроля и командования на огромной территории, простиравшейся от линии фронта на запад до Польши.

Большинство евреев, ставших партизанами, сделали это в 1942 году и в первой половине 1943 года. Хотя немцы все еще были очень сильны, а партизаны все еще прилагали усилия к тому, чтобы закрепиться, моральный дух был высок. Партизанское движение ожило. Приток офицеров Красной армии и отставших красноармейцев (некоторые из которых сражались небольшими группами с июля и августа 1941 года) в значительной степени повысил профессионализм партизан. Призыв в партизанские отряды набирал обороты и продолжался до 1944 года. Наиболее решительный и заметный сдвиг последовал за большими потерями, которые немцы понесли в ходе первой встречи с печально известной русской зимой в декабре 1941-го и январе

1942 года. Она ослабила легко одетых немцев, и немецкая армия, подобно гигантскому слону, на которого напали шакалы, застряла в ожидании весеннего тепла.

Последний этап партизанского движения совпал с поворотным пунктом войны, который произошел после Курской битвы в июле

1943 года. С этого момента советские войска перешли в наступление, а немцы после двух лет жестоких боев стали отступать. В августе и сентябре 1943 года, после провала попытки вермахта возобновить наступление в ходе неудачной операции «Цитадель», Красная армия начала общее полномасштабное наступление, и одновременно партизаны провели первые крупномасштабные атаки в тылу врага. В целом, по существующим оценкам, роль партизан в этих действиях не была в полной мере эффективной, но фактически она оказалась весьма успешной [Howell 1956: 205]. Более 20 000 подрывных устройств было установлено на железнодорожных путях в тылу немецкой группы армий «Центр», которая приняла на себя основную тяжесть советского наступления. Кроме того, проводились масштабные диверсии на железнодорожных объектах, шоссе, складах боеприпасов и газохранилищах, сигнальных сооружениях, а также интенсивная пропаганда и террор, которые привели к широкомасштабному дезертирству среди немецких вспомогательных войск и полиции.

С конца 1943 года и до конца войны, в результате побед Красной армии и массовых поставок оружия белорусскими и украинскими партизанскими штабами, вступить в ряды партизан стало относительно легко, но к тому времени почти не осталось евреев, которые могли бы воспользоваться изменившимися обстоятельствами [Ainsztein 1974: 394]. Кроме того, изменился состав партизан. В 1943 году возникла новая волна добровольцев. Многие из них вызывали сомнения: военные и политические коллаборационисты, управленцы и специалисты, которые пытались продолжить свою деятельность в условиях немецкой оккупации. Были и такие, которые решились вступить в ряды партизан, потому что жизнь между партизанами и немцами оказалась для них невыносимой. Точное число таких людей назвать невозможно, но вполне вероятно, что оно было довольно велико, особенно в Украине и Литве. В сочетании с крестьянами, которые присоединились ранее, весной 1942 года, эти новые люди в еще большей степени затрудняли сохранение дисциплины. К счастью, к этому времени советская армия перешла в наступление, отбросив немцев. Таким образом, неэффективность партизан на этом этапе не оказала решающего воздействия на исход войны.

Состав советского партизанского движения

Наиболее значительными группами в партизанском движении были крестьяне, отставшие красноармейцы и бежавшие военнопленные, которые составляли большинство; за ними следовали городской контингент, интеллигенция, члены компартии, коллаборационисты и, наконец, женщины [Ziemke 1964: 141–146]. Евреи относились к категориям городского контингента и интеллигенции, меньшее число составляли красноармейцы.

Крестьяне

Крестьяне, вероятнее всего, составляли от 40 до 60 % партизан, многие из них оказались в партизанском движении против своей воли. Поскольку партизаны могли свободно перемещаться по большинству сельских районов, им было относительно легко заходить в деревни, отбирать мужчин и отправлять их к партизанам. Хотя крестьяне стремились оставаться нейтральными, они не видели другого выбора, кроме как присоединиться к партизанам, особенно после того, как власть немцев на оккупированных территориях начала слабеть. Крестьяне были отдельной группой – пассивной, лишенной энтузиазма и не заслуживающей доверия. Это были практичные оппортунисты с одним непреодолимым желанием – отменить колхозы. Поэтому в начале войны они были готовы терпеть немецкий режим, если могли извлечь из него экономическую выгоду. Им не нравилось сдавать свою продукцию немцам, но еще меньше им нравилось сдавать ее и немцам, и партизанам. Они оказались перед выбором между немецкой жестокостью, с одной стороны, и советской коллективизацией, с другой.

Городской контингент

Если среди крестьян было очень мало убежденных коммунистов, то городское рабочее население, напротив, находилось под сильным влиянием коммунистической идеологии. Советская программа индустриализации впечатлила рабочих. Тем не менее были определенные городские классы, такие как бывшие богачи и другие представители déclassé bourgeoise, которые скрыто симпатизировали нацистам.

Невозможно оценить число тех, кто покинул городские районы, чтобы присоединиться к партизанам. Их количество было небольшим по сравнению с крестьянами и бывшими красноармейцами. В целом, однако, городские жители партизанам симпатизировали.

Интеллигенция

Используемый здесь термин относится не столько к верхним слоям интеллигенции (профессора, писатели, редакторы, журналисты), большинство из которых были эвакуированы и которые в любом случае были немногочисленны, сколько к широким низшим слоям (местные врачи, учителя, администраторы и специалисты со средним образованием – клерки, бухгалтеры и пр.). Эти мужчины и женщины, поскольку они рассуждали исходя из своей профессиональной деятельности, скорее всего, считали, что им придется выбирать ту или иную сторону. С точки зрения партизан они были ценным пополнением отрядов. Их навыки были полезны; они были людьми, чье отношение в целом влияло на других; и немцы, в свою очередь, лишались возможности использовать их таланты и навыки. В их ряды вошло много евреев, особенно врачей.

На ранних стадиях партизанского движения интеллигенция составляла значительную группу, в которую входила бо́льшая часть офицерского состава и часть рядового состава. По мере роста партизанского движения численность этой группы уменьшалась, хотя она оставалась важным элементом партизанского движения на протяжении всей войны.

Бойцы Красной армии и советские военнопленные

За первые шесть месяцев войны немецкая армия взяла в плен более трех миллионов солдат; к концу войны эта цифра выросла до пяти миллионов. Из них около двух миллионов умерли в лагерях для военнопленных. Если, как можно предположить, поимки избежал каждый десятый, то общее число оказавшихся на захваченной территории составит более чем 300 000 человек. К этому следует добавить еще тысячи освобожденных немцами – главным образом украинцев и других, которых они считали антикоммунистами. Ужасные условия содержания военнопленных вынудили многие тысячи людей попытаться спасти свою жизнь, совершив побег. К январю 1942 года количество этих бывших советских солдат на свободе на оккупированной территории, вероятно, составляло от 300 000 до 400 000 человек.

Массовый подъем партизанского движения, последовавший за успешным наступлением советских войск зимой 1941–1942 годов, привлек туда тысячи бывших военнослужащих, и к лету 1942 года произошло самое большое пополнение рядов партизан из их числа. В июле 1942 года, в начале второго этапа, по оценкам немцев, они составляли 60 % от общего числа партизан. Эти люди стали костяком партизанского движения. Они имели военную подготовку и опыт; в большинстве своем они не имели ни семейных, ни имущественных связей на оккупированной территории; у них были определенные моральные и правовые обязательства перед Советским Союзом; их предыдущий опыт пребывания в лагерях для военнопленных заставил их предпочесть партизанскую деятельность жизни под немецкой оккупацией.

Партийцы

Как уже упоминалось ранее, на первом этапе борьбы партизаны в подавляющем большинстве состояли из членов компартии. После весны 1942 года, когда начался массовый призыв новобранцев, партийный контингент в относительном отношении резко сократился. Однако партийцы оставались элитной группой в партизанском движении на протяжении всей войны и были наиболее влиятельны. В то же время партийный элемент был важен главным образом как инструмент государственного контроля, особенно в качестве политруков и пропагандистов. Ничто не указывает на то, что партийцы действовали самостоятельно как независимая, спонтанная, творческая, направляющая сила. В силу жесткой партийной дисциплины о таких самостоятельных действиях не могло быть и речи.

Коллаборанты

Клеймо предателей пало на очень многих людей на оккупированных территориях. По определению, любого, кто не вел активной борьбы с немцами, можно было заподозрить как минимум в пассивном коллаборационизме. Поэтому почти для всех участие в партизанском движении было ценным алиби, средством избежать преследования как коллаборанта. Это давало соответствующие возможности, но также способствовало убеждению, что, по крайней мере в последние годы войны, все партизанские отряды представляли собой команду бывших коллаборантов, которые прятались в лесах, чтобы спасти свои шкуры, и оказывали слабое сопротивление.

Наиболее значительную группу коллаборационистов составляли бывшие полицейские, солдаты вспомогательных армейских частей и члены местных воинских формирований, организованных немцами. Эти люди в прошлом действовали как основные антипартизанские силы. По разным оценкам, их численность составляла от 1 800 000 до 2 000 000 человек. Когда стало ясно, что СССР выигрывает войну, положение этих людей стало отчаянным. Партизаны, чтобы окончательно их деморализовать, обещали амнистию всем, кто дезертирует и присоединится к ним. Эти усилия оказались крайне успешными. Бывали случаи массового дезертирства целыми подразделениями коллаборантов. Каждое немецкое поражение, каждое немецкое отступление приводило к усилению дезертирства. И в целом обещанная амнистия соблюдалась. Из коллаборантов получались полезные новобранцы: у них был военный опыт, они хорошо знали местность, у них была важная стратегическая и военная информация. К середине 1943 года, когда коллаборанты были готовы дезертировать в значительном количестве, людские ресурсы перестали быть для партизан проблемой. В последний год войны бывшие коллаборанты составляли от 10 до 20 % партизанского движения.

Партизанки

Вклад женщин был значителен во всех областях противостояния нацистам – в гетто, концентрационных лагерях и лесах, а также в качестве вспомогательного персонала в регулярных армиях. Для немцев, которые сводили свое представление о роли женщины в обществе лозунгом Kirche, Küche, und Kinder (церковь, кухня и дети), призыв женщин на боевую службу выглядел откровенным кощунством (хотя их использовали для сбора разведданных в оккупированных зонах). Однако советское правительство, как и многие другие европейские государства, довольно активно привлекало женщин к службе в различных видах вооруженных сил. Более того, СССР рекламировал участие своих женщин в партизанских действиях как свидетельство высокой самоотверженности и решимости. Кроме того, в условиях потери большого числа мужчин женщины играли решающую роль во многих областях обороны.

Почти в каждом партизанском отряде в Советском Союзе было несколько женщин, хотя обычно они составляли не более 2–3 % от общей численности отряда и редко более 5 %. Они использовались в основном в качестве агентов разведки. Советская разведка, как правило, в значительной степени полагалась на женщин-агентов, особенно на территории, охваченной партизанским движением, где женщины оказывались лучшими агентами, поскольку мужчин призывного возраста могли арестовать на месте.

Некоторые из женщин обучались на радисток и медсестер; среди врачей, направленных в партизанские отряды, также было много женщин. Врачи имели офицерское звание. Иногда женщин направляли на боевые задания вместе с мужчинами, но, судя по всему, помимо разведывательных заданий их чаще всего использовали в качестве медицинского персонала, поваров и прачек.

Сексизм в рядах партизан наблюдался повсеместно. В большинстве случаев женщины служили в качестве обслуги, и не раз бывало, что женщин, которые отправлялись на задания по борьбе с врагом, взрывали мосты, минировали железнодорожные пути или собирали еду и одежду у местных крестьян, после возвращения на базу партизаны просили помыть посуду или заштопать носки! Тогда, как и сейчас, у женщин были «двойные задачи», и в первую очередь на них смотрели именно как на женщин, а не как на солдат.

Призыв затрагивал лишь небольшое число женщин. В основном они были добровольцами, движимыми либо политическими убеждениями (некоторые были верными коммунистками), либо жаждой приключений, либо желанием добиться для себя чего-то в обществе, где удовлетворение личных амбиций вне роли матери и жены было ограничено. Некоторые женщины-«призывницы» обучались шпионажу или радиосвязи на советской стороне фронта, но они, как правило, были комсомолками и поэтому были политически надежны.

Как утверждает Эрл Зимке в своей статье «Composition and Morale of the Partisan Movement» («Состав и моральный дух партизанского движения») в книге под редакцией Джона А. Армстронга «Soviet Partisans in World War II» («Советские партизаны во Второй мировой войне»), основной причиной включения женщин почти в каждый партизанский отряд было то, что «женщина стала одним из обязательных атрибутов каждого высокого по званию партизанского офицера… наряду с наганом и кожаной курткой!» [Ziemke 1964: 147–148]. Нередко офицеры, от командира бригады до командира батальонов, «женились» на партизанках, зачисленных в их отряд. Само собой разумеется, их жены – а у большинства из них были жены, которые сильно переживали за них, – редко знали об этих романах. «Простым» рядовым партизанам приходилось довольствоваться менее удобными решениями.

Это приводило к циничному отношению к женщинам в партизанском отряде. Ревность была обычным явлением. Из-за обладания женщиной часто вспыхивали драки, иногда даже со смертельным исходом. Женщины становились собственностью командиров, что подразумевал их офицерский статус, и поэтому «жена» командира часто властвовала над другими женщинами и мужчинами, более низкими по званию. Это приводило к неприятностям.

Например, если жена командира хотела взять одеяло, принадлежавшее женщине другого мужчины, она могла спровоцировать драку, и если мужчина бросался на защиту своей возлюбленной, это могло привести к нарушению субординации и расстрелу – особенно если командир в это время был сильно пьян.

В заключение следует отметить, что нельзя преуменьшать героические усилия многих женщин во время войны. Немцы, хотя и были в высшей степени сексистами, тем не менее считали удачей захватить партизанку, потому что те часто были исключительно хорошо информированы и обладали ценной военной информацией. Многие женщины выбирали мужественную и мучительную смерть, но не выдавали свои секреты.

Организация партизанского отряда

Привычный образ партизанского отряда – это небольшая изолированная группа, скрывающаяся в лесу или в джунглях. На самом деле партизанское движение имело очень сложную структуру. Во главе ее находился Центральный штаб партизанского движения в Москве с офицером связи при верховном командовании Красной армии. Этот штаб включал подразделения политической безопасности, пропаганды, шифрования, связи, картографии, финансов и транспорта. Он был связан с различными территориальными командными пунктами и далее с оперативными группами в тылу врага.

Эти оперативные группы также состояли из различных подразделений: охраны, связи, медицинского корпуса, отделов пропаганды и финансов. У оперативных групп были и воинские подразделения, о которых я расскажу вкратце, но был у них и политический аналог – районный или партийный центр, в котором коммунистическая партийная работа велась под эгидой наркома. В его ведении находилась партийная «пропагандистская» работа, нелегальная пресса, распространение слухов и различные связи с партизанами. При каждом партийном или районном центре существовал один или несколько районных комитетов, которые, в свою очередь, включали одну или несколько партийных ячеек и блоков. Замполит иногда обладал бо́льшим влиянием, чем начальник военного штаба. Иногда один человек занимал обе должности (см. приложение).

Основной боевой единицей партизан был отряд, состоявший из 50-400 человек (включая собственно бойцов и вспомогательный персонал). Отряд делился на более мелкие подразделения – взводы и роты, в зависимости от численности отряда. Весной 1942 года партизан стало так много, что отряды стали объединяться в бригады, то есть три, четыре или более отрядов составляли одну бригаду, а в каждом отряде могло быть от двух до восьми взводов. Позже по ходу войны, в 1943 году, бригады обычно объединялись в соединения – бригадные группы, близкие по размерам к дивизиям (не равным, но близким к американским дивизиям) [Ainsztein 1974: 280]. Некоторые из этих партизанских отрядов состояли из большого количества гражданских лиц. Это часто становилось предметом разногласий между партизанскими командирами – следует ли заботиться о таких гражданских лицах или нет; еврейские командиры, конечно, считали своим долгом спасти как можно больше жизней, даже если большое число гражданских лиц увеличивало опасность обнаружения. Кроме того, советский Центральный штаб не одобрял существование отдельных еврейских партизанских отрядов и обязывал евреев и их командиров интегрироваться в многонациональную партизанскую структуру. Таким образом, такие известные еврейские группы, как группы Миши (Моше) Гильденмана, братьев Бельских, Иехезкеля Атласа, Иехиэля Грыншпана, Берла Лорбера и Николая Конищука, должны были в конечном итоге слиться с более крупным общепартизанским центральным командованием и потерять свою самобытность как еврейские боевые силы.

Антисемитизм в партизанском движении

Антисемитизм живуч. Его уродливая голова поднималась даже тогда, когда евреи были уже не «овцами на заклание», а доблестными бойцами. Немецкая пропаганда последовала за евреями в леса и горы. Эта пропаганда оказывала значительное влияние; она была направлена на партизанские отряды в целом и на то, что нацисты называли группами еврейских «бандитов, стоящих во главе партизанского руководства, направляющих его действия и оставляющих свой еврейский след во всех его делах»¹⁸. Немцы, конечно, преувеличивали роль еврейского руководства в движении, но ненамного – евреи стояли во главе примерно 200 партизанских групп и участвовали во всех подпольных русских организациях, хотя не всегда как евреи. Довольно часто они скрывали свое еврейство¹⁹.

Одним из последствий немецкой пропаганды против еврейских партизан было то, что советское центральное партизанское командование приняло решение о скорейшем смешении национальностей, опасаясь, что антисемитски настроенные крестьяне, проживающие вблизи партизанских баз, не согласятся поставлять продовольствие и одежду боевым группам, состоящим полностью из евреев или возглавляемым евреями. Но так бывало не всегда. Население иногда вставало на сторону еврейских партизанских отрядов, но на всякий случай вскоре большинство этих еврейских отрядов по требованию центрального командования прекратило свое существование в качестве отдельных групп.

Хорошим примером является отряд Крука, упоминаемый в этой книге, который сражался на Западной Украине, в районе Волыни, с конца 1942-го по конец 1944 года. Этот отряд состоял из более чем 200 бойцов-евреев, но его возглавлял украинский коммунист Николай Конищук. Ему позволили руководить не только потому, что он был уважаемым командиром и хорошо знал территорию, но и потому, что для «связей с общественностью» было лучше иметь во главе нееврея, хотя все его адъютанты командиров были евреями. (К этой истории есть печальное дополнение: Конищук, действовавший под псевдонимом Крук, после войны был убит украинскими националистами.)

Антисемитизм среди партизан тоже существовал, но его не следует преувеличивать. Филосемитов было гораздо больше, особенно среди левых партизанских групп. Израильский исследователь Исраэль Гутман так высказался по этому поводу:

Партизанское движение не было свободно от антисемитизма. Крайне правые фракции польского подполья рассматривали евреев как «бандитов», рыскающих по лесам. Они разоружали евреев и даже убивали многих из них. Левые группы занимали менее враждебную позицию по отношению к евреям. В Литве, Белоруссии и Украине антисемитизм стал сдержанней после установления постоянного контакта между партизанскими районами и советским верховным командованием [Gutman 1974: 109]²⁰.

Для еврея не существовало безопасного места, но леса были безопаснее, чем гетто и лагеря смерти. Тем не менее покинуть гетто, особенно с семьей или остатками семьи, было непросто. Окружающая среда была враждебной, и евреев часто ловили или доносили на них и выдавали немцам за вознаграждение. Были единицы, кто рисковал своей жизнью, спасая жизни евреев, но такие люди составляли незначительное и храброе меньшинство.

Не все евреи и не все неевреи сразу принимались партизанами. Женщины, дети, пожилые люди, инвалиды и больные часто получали отказ. Принятие в партизанское движение зависело, прежде всего, от физической силы и военного опыта, но если чего-то не хватало, то достаточно было иметь пистолет или винтовку.

Однако и в этом случае евреям было трудно приобрести оружие; им приходилось прибегать к незаконной покупке, грабежу или добыче в бою. Многие неевреи не продавали оружие еврею, а если и продавали, то за непомерно высокую сумму. Ситуация была особенно тяжелой в тех гетто, обитатели которых поднимали восстание и пытались найти оружие.

Одной из самых больших опасностей для партизан, как для евреев, так и для неевреев, были бродячие группы крайне правых украинских националистов. Во главе этих групп стояли безымянные «атаманы», которые воевали против поляков и евреев, а также против партизан. Более политизированной группой были бандеровцы, украинские фашисты, взявшие себе имя лидера украинских националистов Степана Бандеры. Действуя под лозунгом «Самостійна Україна!», они привлекли многих украинцев в свои ряды. Немцы в начале войны пообещали независимость «свободному» украинскому народу, но вскоре, после первых побед над советскими войсками, отказались от этого обещания.

Бандеровцы, отличавшиеся крайне антикоммунистическими и антисемитскими взглядами, убивали своих жертв с чудовищной жестокостью – не с помощью винтовки или пистолета, а топорами и ножами. Их девизом было: «Против поляков! Против евреев! И красных партизан!» Неудивительно, что они вызывали ужас у населения Белоруссии и Украины и порой становились врагом номер один для партизан. На самом деле меньше людей стало жертвами немцев по сравнению с числом жертв украинских националистов. Безоружные семьи были особенно уязвимы для этих банд, и немцы платили за голову каждого убитого еврея большую премию: пуд (русская мера, равная 16 килограммам) соли, литр керосина и 20 коробков спичек. Многие евреи, бежавшие из городских гетто или от деревенских облав, попадали в руки бандеровцев [West 1968: 11–12].

Таким образом, между еврейскими и нееврейскими партизанами и их командирами (а иногда и между двумя нееврейскими лидерами) часто возникали серьезные разногласия по поводу того, стоит ли предлагать помощь (еду, одежду и/или защиту) еврейским семьям. Это одна из печальных и полных иронии страниц войны – даже в разгар борьбы с общим врагом имели место такие разногласия и проявления ненависти среди партизан и к партизанам. От еврейского партизана требовались величайшее терпение, самообладание и выдержка, чтобы успешно выполнить свою миссию.

Препятствия на пути сопротивления

Основные сферы сопротивления, а также социальная структура советского партизанского движения были описаны выше, и теперь мы переходим к вопросу, который до сих пор занимает умы многих читателей: почему не сопротивлялось большее число евреев? Почему они не оказали физического и военного сопротивления?

Читателю необходимо в данный момент отбросить эмоциональное и интеллектуальное высокомерие и задать этот вопрос с почтением как к живым, так и к мертвым. Те, кто не был там, никогда не смогут полностью понять, что произошло, а у тех, кто был, нет ответов. Как красноречиво сказал еврейский писатель Эли Визель: «Те, кто знает, не говорят, а те, кто говорит, не знают».

Каковы были препятствия на пути к сопротивлению? Их было много, и эти препятствия касались как неевреев, так и евреев. В некоторых случаях они касались как целых семей, так и целых народов. Во-первых, очевидно, что сопротивление – это вариант, доступный не каждому. Физическое сопротивление, в силу его природы, оказывает лишь незначительное меньшинство. Другие формы сопротивления открыты для гораздо большей части населения, но, опять же, как быть с очень молодыми, очень старыми, хромыми, больными и теми, кого казнили так быстро, что у них не было времени на сопротивление? Их тоже можно назвать трусами?

Главным препятствием для сопротивления была невероятность и чудовищность преступлений как таковая. Масштабы и дерзость убийств психологически ошеломили весь мир, не говоря уже о самих евреях. Кто бы мог поверить, что культура, породившая Моцарта, Бетховена и Гёте, способна на такие деяния? Первой реакцией было отбросить саму возможность происходящего как жестокую шутку. Большинство союзных армий и их правительств также на первых порах отвергали подобные сообщения как чистой воды пропаганду.

Greuelpropaganda

Бруно Беттельгейм дает описание трех независимых психологических механизмов, которые наиболее часто использовались для борьбы с ужасами геноцида [Bettelheim 1960: 252–254]. Они основаны на убеждении, что якобы цивилизованная нация на якобы цивилизо ванной планете не могла опуститься до таких бесчеловечных действий. Само предположение, что современный человек так плохо контролирует свою жестокость, воспринималось как угроза индивидуальной психике.

Здесь использовались следующие защитные механизмы. Во-первых, отрицалась применимость подобного предположения к человечеству в целом путем утверждения, что столь ужасные действия (если они действительно имели место) были совершены небольшой группой безумцев или извращенцев. Суд над Эйхманом в 1961 году ясно показал прямо противоположное: эти действия были совершены с научной и бюрократической точностью тысячами вполне обычных людей. Социальный психолог Стэнли Милгрэм подтвердил этот феномен в своих исследованиях: большинство людей скорее причинят вред своим собратьям, чем не подчинятся властям [Milgram 1973a; Milgram 1973b].

Во-вторых, правдивость сообщений отрицалась путем приписывания их сознат ельной пропаганде; по сути дела сами немцы, мастера этого искусства, называли его Greuelpropaganda (пропаганда ужаса) и прекрасно понимали, что чем более вопиющим является зверство, тем труднее в него поверить, и чем больше ложь, тем больше вероятность, что в нее поверят. При этом такая ложь должна существовать в сфере возможного и основываться на уже проявившихся мифах и предрассудках.

В-третьих, сообщениям верили, но об этом старались забыть как можно скорее. Помимо психологических механизмов человека, немцы были мастерами в том, как третировать своих жертв, сбивать их с толку и срывать любые планы побега. Уловки, которые они использовали, хорошо известны: они использовали кодовые слова, которые маскировали их истинные намерения: «переселение», «еврейский вопрос», «окончательное решение»; они заставляли людей верить, что лагеря смерти были рабочими лагерями; жертв на вокзале встречал оркестр; им давали бруски «мыла», когда они входили в газовые камеры; и кроме того, нацисты посылали открытки друзьям и родственникам жертв, описывая, как «замечательно» у них обстоят дела и как хорошо они себя чувствуют. Короче говоря, это было время, когда мораль была поставлена с ног на голову: правильное было неправильным, неправильное было правильным, истинное было ложным, а ложное было истинным. Эту же мысль повторил лидер французских партизан Доминик Поншардье:

Это была по определению эпоха ложного: ложного бойца, ложного порядочного человека, ложного патриота, ложного любовника, ложного брата, ложного лжеца. В мире ложных носов я был из тех, у кого нос был настоящим, и мне казалось, как и всем «настоящим», что на самом деле все мы настоящие жулики²¹.

Это чувство экзистенциальной нереальности и сомнительной подлинности преследует нас до сих пор.

Коллективное возмездие

Принцип коллективной ответственности сбивал евреев с толку, препятствовал их побегу из гетто и помогал подавлять сопротивление. Например, во многих гетто при поимке бежавшего бойца убивали не только его, но и всю его семью, соседей и даже рабочую группу. Когда мужчина или женщина решались на сопротивление, они знали, что это поставит под угрозу не только их жизнь, но и жизнь родителей, детей, супругов, братьев, сестер, знакомых. Сопротивление, конечно, могло включать и побег – из гетто или концентрационного лагеря. Леон Уэллс в своих воспоминаниях «The Janowska Road» («Яновская дорога») делится следующей историей:

Теперь унтерштурмфюрер (офицер СС) начинает свою речь, обращая ее к нам: «Один из вас сбежал. Из-за него эти люди будут расстреляны. Отныне за каждого, кто попытается сделать то же самое, я расстреляю 20 из вас. Если я узнаю, что вы планируете побег, вы все будете расстреляны». После своей речи он повернулся к выбранным шести и расстрелял одного за другим. ‹…› Когда он закончил, он позвал четверых из нас, чтобы мы подобрали трупы и бросили их в огонь [Wells 1963: 190]²².

Перед евреями в гетто стояла сложная дилемма. Если они покинут гетто, чтобы сражатьс я, они смогут спастись, но оставят свои семьи. Если многие бойцы покинут гетто, они ставят под угрозу жизни оставшегося населения. Но если они не окажут какого-либо сопротивления, они будут лишены привилегии отомстить за себя. Покойный историк холокоста Филипп Фридман вкратце описал эту дилемму в следующем пассаже:

В еврейском подполье Варшавы, Белостока и других гетто шла страстная дискуссия. Что им делать? Остаться в гетто или уйти в лес? Это был прежде всего моральный вопрос:

имели ли они право оставить население гетто, чтобы в одиночку противостоять врагу, или они должны были остаться и возглавить борьбу, когда наступит решающий момент истребления? После продолжительных дебатов возобладало мнение оставаться в гетто как можно дольше, несмотря на все трудности, и покидать его только в последний момент, когда уже не будет возможности бороться или защищать население гетто [Friedman P. 1973: 276].

Немцы прекрасно понимали еврейскую психику и хорошо знали, в чем состоит слабая сторона евреев. Принцип коллективного возмездия был тесно связан с крепкими семейными узами среди евреев, и в этом евреи были уязвимы. По иронии судьбы, то, что раньше было великой силой еврейского народа, теперь превратилось в пагубную ловушку. Сплоченная структура семьи не позволяла одному или двум ее членам оставить остальных, поскольку всей семье было крайне сложно бежать из гетто. Намерение покинуть деревню или бежать из гетто или лагеря в надежде попасть к партизанам подразумевало болезненное решение оставить жену, мать, отца и ребенка.

В беседах автора с отцом эта тема подчеркивается постоянно, и она пронизана чувством вины, даже если отъезд означал возможность осуществить «некумах» (на идише – «месть») за семью:

Разве я чем-то отличаюсь от своих родителей или дочерей, чтобы я жил, а они умерли? Нет, мы были одинаковыми. Почему же тогда я остался жив? Возможно, я не смог бы им помочь, если бы остался, но, по крайней мере, мы были бы вместе до конца.

Надежда на выживание

Как уже говорилось, помимо всех скрытых уловок, полуправды, коварных ухищрений, используемых нацистами для того, чтобы заманить в ловушку евреев (и весь мир), самым эффективным инструментом был масштаб совершаемого ими зла. Это, как было показано, привело к многочисленным способам адаптации к непостижимости времени. Одним из основных стремлений человека является выживание. Надежда умирает последней. У многих евреев было чувство, что их не убьют; что они слишком ценны; что немцам «нужен» их труд, их таланты или даже их деньги. Они не хотели рисковать. Они считали, что если они будут подчиняться закону, то их пощадят. Короче говоря, сопротивление означало самоубийство; отказ от сопротивления означал жизнь, а зачем рисковать ею? Держитесь за жизнь как можно дольше²³.

Ортодоксальные евреи зачастую отказывались принимать участие в военном сопротивлении. Сопротивление для них противоречило Божьему закону; оно было равносильно самоубийству, а самоубийство считалось грехом. Лучше было довериться Богу и Его суду. До самого конца, считали они, нужно исполнять волю Божью, оставаться в живых и не рисковать смертью. Единственными целями человека должны быть Кевод Хашем (на иврите «религиозная честь») и Киддуш Хашем («освящение имени Бога», «религиозное самопожертвование»).

Эта форма ненасильственного сопротивления (в некоторых отношениях почти гандистская) стала очень спорной темой. Некоторые читатели скажут, что такая форма пассивного сопротивления вовсе не является сопротивлением – это трусость и человеческая слабость, и кроме того, она привела к гибели многих евреев, которые могли бы спастись (или погибнуть в ходе активного бунта), если бы не послушали раввинов. Один из партизан, Моше Флеш, у которого автор брал интервью, испытывал подобные чувства:

Из-за Бога и религиозных ортодоксов погибло много евреев, потому что это удерживало народ от борьбы. Раввины имели сильную власть над народом. Из-за этого мне пришлось на время отойти от своей религии и перейти к борьбе.

Ненасильственное сопротивление принимало разные формы: существовали молитвенные группы и классы иврита, которые собирались в гетто и лагерях, несмотря на суровые наказания; были попытки спасти свитки Торы из горящих синагог, хотя многие люди при этом погибли; были истории о хасидах, которые молились и танцевали в религиозном экстазе до последней минуты своей жизни! Являются ли эти поступки проявлением храбрости или трусости?

Отсутствие оружия, отсутствие доверия

Одними из самых серьезных препятствий для сопротивления, после того как были преодолены психологические, теологические и семейные барьеры, были, прежде всего, отсутствие оружия и, впоследствии, отсутствие связи между евреями и внешним миром, а также отсутствие подготовленного руководства. Однако все сводилось к самому главному: в любом восстании лишь незначительное меньшинство способно сопротивляться, и эти немногие должны иметь чем дать отпор, и вот в этом успех не всегда сопутствовал евреям.

Как утверждает Филипп Фридман в своей статье «Jewish Resistance to the Nazis» («Еврейское сопротивление нацистам»):

Постоянное, бесперебойное снабжение оружием – непременное условие для операций сопротивления. Большинство нееврейских подпольных движений получали огромное количество оружия и другие материалы от своих правительств в изгнании и от союзных правительств. Но ни в одной стране с еврейским подпольем не обращались наравне с признанными национальными подпольными организациями [Friedman P. 1973: 277]²⁴.

Все, что должно было получить еврейское подполье, прежде должно было пройти через недружественные национальные каналы, и часто на их запросы отвечали прямым отказом, как в Виленском и Белостокском гетто, или запрашиваемое приходило слишком поздно и в смехотворно малых количествах, как в Варшавском гетто. Во время восстания в Варшавском гетто под руководством Мордехая Анелевича, после длительных и бурных переговоров с польским подпольем, еврейские партизаны в конце концов получили только 50 револьверов, 50 ручных гранат и четыре килограмма взрывчатки. Все это нужно было использовать, чтобы отбиваться от целых артиллерийских полков и воздушных атак – при этом некоторые револьверы оказались неисправны и бесполезны. Одна из основных причин, почему евреи получали так мало помощи от Армии Крайовой, польской подпольной армии, крупнейшего подпольного движения в Польше, заключалась в том, что ее руководство было пронизано антисемитизмом [Suhl 1975: 6].

Каждый пистолет, каждая граната и каждая винтовка были на вес золота – потому что довольно часто каждый экземпляр приходилось покупать за золото на черном рынке у нелегальных торговцев оружием и дезертиров из армии, красть у охранников, солдат и крестьян или изготавливать на маленьких подпольных заводах и в ремонтных мастерских [Friedman P. 1973: 277].

Помимо нехватки оружия, между евреями и окружающими сообществами не хватало доверия и взаимопонимания. Отчасти это было связано с антисемитизмом, а отчасти с откровенным страхом перед немцами, которые могли отомстить за сотрудничество с врагом (евреями, коммунистами и партизанами). По словам Эриха Гольдхагена, евреи жили не только как рыбы во враждебном море, но и как рыбы на враждебной земле. Все это препятствовало эффективной координации между еврейскими и нееврейскими боевыми группами.

Ко всему этому добавлялось отсутствие компетентного еврейского руководства. Опытные и авторитетные лидеры общин были безжалостно депортированы и уничтожены во время первых облав. Еврейские интеллектуалы, профессионалы, политические и профсоюзные лидеры, бывшие еврейские офицеры и солдаты, а также главы религиозных общин одними из первых были отправлены в трудовые лагеря или сразу убиты под различными предлогами.

К счастью, в первые годы войны нацисты не уделяли особого внимания молодежи и женщинам, поэтому руководство и рядовые члены молодежных организаций (например, «Бетар», «Хахалуц», «Дрор», «Ха-шомер Ха-цаир» и сионистские молодежные движения) выжили и стали колыбелью еврейского подполья в гетто, а позднее и в лесах.

Оценка и заключение

После суда над Эйхманом, состоявшегося около 15 лет назад, возник миф о еврее как о трусливой овце. Скоро ли на смену ему придет другой миф: о евреях как о могучих суперменах? Правда, как и сама жизнь, как и сама война, гораздо сложнее.

Как мы должны оценивать самих партизан? Стоит ли преувеличивать их роль во время Второй мировой войны? Это такая романтичная группа! Должны ли мы переоценивать их значение? Должны ли мы прославлять их? Ответы, конечно, зависят от нашей цели и от нашей роли. Религиозные и политические лидеры используют славу прошлого для укрепления своей системы убеждений или поддержания приверженности своему режиму, чтобы научить свой народ урокам прошлого и вдохновить его на будущее. Но роль историка и социолога более сложна и гораздо менее грандиозна: рассказать историю как можно более правдиво. В прошлом роль евреев в сопротивлении умалялась либо по причине невежества, либо из-за откровенных предрассудков. Многие западные историки не владели теми языками (иврит и идиш), на которых рассказывалось о еврейском участии, а многие восточноевропейские историки находились под политическим давлением или были антисемитами. В любом случае истинная история так и не стала достоянием общественности.

Следить за тем, чтобы жизненно важная роль еврейских бойцов не была забыта, оставалось еврейским писателям.

Но как же оценить этих бойцов? С военной точки зрения советское партизанское движение имело определенный успех – такой, какой может иметь любое движение сопротивления, когда ему противостоит первоклассная военная держава, но этот успех был сильно ограничен несколькими факторами, некоторые из которых были описаны выше. Партизаны испытывали трудности от трех основных проблем, связанных с нерегулярностью, неэффективностью и контролем²⁵.

Проблема контроля была важным фактором. Роту или батальон бойцов зачастую очень трудно контролировать даже с расстояния в несколько сотен метров. Для сравнения, задача эффективного управления 60–80 тысячами партизан в том или ином секторе, разбитых, как они были разбиты, на множество слабо сплоченных отрядов в 100 и более километрах за линией противника и в тысяче километрах от центрального командования, даже при наличии надежной связи, практически невыполнима.

Во-вторых, существовала проблема неэффективности. Партизаны никогда не могли противостоять отборным полкам немецкой армии лицом к лицу, даже в тех районах и в тех обстоятельствах, которые они сами выбрали, и кроме того, они могли «захватить» только ту местность, которая была тактически невыгодна, неважна для немцев в данный период или которую из-за нехватки личного состава немцы не могли или не хотели занимать или зачищать. В тех районах, в которых немцы хотели избежать столкновения с партизанами, они просто обходили их стороной. Несмотря на то что с партизанскими отрядами часто было чрезвычайно трудно бороться, тем не менее немцы, когда видели необходимость зачистить участок тыла и не были слишком заняты на фронте, почти всегда справлялись с этой задачей.

В-третьих, существовала проблема неопытности. Такая неопытность, по словам историка армии США Эдгара Хауэлла, является большой слабостью большинства движений сопротивления, и советское движение не было исключением. Партизаны были «нерегулярными силами» во всех смыслах этого слова. Они никогда не оснащались, не обучались и не управлялись как регулярная армия и не могли приблизиться к регулярной армии по эффективности и силе. Слишком часто бойцы были лишены энтузиазма и недисциплинированны. Руководство часто было слабым. Учитывая эти факторы, неудивительно, что некоторые военные эксперты считали партизан не более чем «третьесортным ополчением» [Howell 1956: 210]²⁶.

Говоря все это, не стоит принижать сильные стороны партизанского движения, особенно в 1943–1944 годах. У него был большой запас людских ресурсов, на которые можно было положиться – людских ресурсов, отличавшихся врожденной силой, неприхотливостью, привычных к трудностям и часто хорошо знакомых с местностью, в которой они действовали. Более того, партизаны наносили удары по врагу, даже если не могли победить его. Каждый обрыв рельсов, каждая поврежденная или уничтоженная единица подвижного состава, каждый убитый, раненый или отвлеченный немецкий солдат, каждая задержка поездов с припасами наносили урон. С геополитической точки зрения партизаны были гораздо более успешны в том, чтобы не позволить немцам когда-либо полностью перейти к оккупации и экономическому управлению завоеванной территорией. Советские партизаны и их государственные комиссары также являлись фактором распространения и поддержания коммунистического контроля над территориями, которые были либо враждебными, либо нейтральными по отношению к СССР. И наконец, партизаны позволяли тем людям, которые к ним присоединялись, с достоинством и честью отомстить немцам.

Так что, несмотря на многочисленные слабости, партизанское движение и евреи в нем сыграли важную роль. Оно позволяло не просто не умереть, а достойно жить²⁷.

Часть первая
Пролог

Партизанские рассказы Шмуэля Персова

Введение

Несмотря на изобилие литературы о холокосте, серьезные пробелы все еще остаются. Мы располагаем военными хрониками и историческими документами; мемуарами генералов и государственных деятелей; теологическими эссе и дневниками выживших; рассказами из первых рук и из вторых рук; библиографиями и обзорами – и все же, несмотря на огромное количество публикаций, остаются буквально миллионы неевреев, которые не знают, что такое холокост, и тысячи евреев, которые также не знают, что это значит.

Одним из таких пробелов является роль еврейского сопротивления в противостоянии геноциду и, в частности, роль партизанского сопротивления. Многое известно о сопротивлении в гетто (особенно в Варшавском гетто) и концентрационных лагерях (особенно в Треблинке и Аушвице), а также о роли евреев в военных подразделениях союзников. Однако значительный вклад евреев в партизанскую войну становится известен только сейчас. Некоторые книги, такие как «Soviet Partisans in World War II» («Советские партизаны во Второй мировой войне») Джона А. Армстронга, содержат лишь разрозненные упоминания о евреях. И лишь немногим (в большинстве своем журналистам и писателям, а не ученым) удалось собрать и представить масштаб вооруженного сопротивления.

Сделать это попытались четыре еврея: Моше Каганович в своей книге «Войны еврейских партизан в Восточной Европе» (на иврите и на идише); Юрий Суль в книге «They Fought Back: The Story of Jewish Resistance in Nazi Europe» («Они дали отпор: История еврейского сопротивления в нацистской Европе»); Биньямин Вест в книге «Их было много: Еврейские партизаны в Советском Союзе во время Второй мировой войны» (на иврите); и Рубен Айнштейн в своем 1000-страничном опусе «Jewish Resistance in Nazi-Occupied Eastern Europe» («Еврейское сопротивление в оккупированной нацистами Восточной Европе») – самой полной истории еврейского сопротивления, написанной на английском языке.

Тем не менее многое еще предстоит сделать. Например, есть фильмы, романы и пьесы, посвященные холокосту, но в большинстве из них не отражена роль партизан. Однако существует большой массив литературы, основанной на личных воспоминаниях евреев и неевреев, в большинстве своем на русском, польском, идише и иврите, которая ждет перевода и издания на английском языке.

Ниже представлены несколько рассказов русско-еврейского писателя Шмуэля (Самуила) Персова (1890–1952). Персов родился в Почепе Черниговской губернии Белоруссии (сейчас – территория Брянской области. – Прим. ред.). До 13 лет он учился в ешиве, а затем доучивался у писателя и преподавателя А. Н. Генсина. В 1905–1906 годах он активно участвовал в деятельности Бунда, а затем эмигрировал в США. Однако с началом русской революции 1917 года Персов вернулся в СССР. Он был расстрелян по приказу Сталина 12 августа 1952 года вместе с 25 другими еврейскими писателями и художниками из числа крупнейших представителей советской еврейской интеллигенции²⁸. Из-за параноидальной фобии Сталина по поводу еврейской угрозы его режиму более 400 ведущих деятелей еврейской культуры погибли в результате казней, пыток или в тюремном заключении.

Персов создал множество рассказов о советской жизни, включая «Kornbroit» («Ржаной хлеб») и «Royter Horn» («Красный рог»). Во время Второй мировой войны он много писал о еврейских партизанах в лесах и гетто. Этой теме он посвятил книгу на идише «Dain Nomen iz – Folk» («Твое имя – народ. Зарисовки о еврейских партизанах»). Она включает 21 фактографический рассказ о еврейском сопротивлении и о партизанах, которые пожертвовали своими жизнями ради спасения еврейского народа.

Многим читателям стиль Персова может показаться наивным, героическим, «пропагандистским» – в какой-то степени так оно и есть. В годы войны более 90 советских писателей были заняты в пропагандистской работе, связанной с войной. Слова этих «трубадуров» национального эпоса отражали политические цели, которым они были призваны служить. Они были ограничены рамками официальной советской идеологии, и для того, чтобы пройти цензуру, утвержденные темы необходимо было развить свежо и оригинально. На еврейских писателей ложилось дополнительное бремя – они считали необходимым доказывать своим нееврейским читателям, что евреи во время войны были не трусами и предателями, а, по сути, верными сынами и дочерьми своей страны в борьбе с фашизмом.

В первом рассказе Персова «Твое имя – народ» под «народом» подразумевается не еврейский, а советский народ. Еврей как боец, как партизан должен был быть представлен как часть целого народа, борющегося за выживание. Отчасти эта перспектива была столь важна потому, что, по крайней мере в начале войны, Сталин рекомендовал прессе и другим средствам массовой информации не делать упор на преследовании нацистами евреев, а подчеркнуть преследования в отношении всех советских народов – украинцев, белорусов, грузин и других. Сталин хотел, чтобы борьба велась во имя любимой страны, земли и дома, а не как оказание помощи евреям. Именно по этой причине в начале нацистского вторжения в СССР многие еврейские общины были застигнуты врасплох.

После войны ситуация ухудшилась. Курс полностью переменился, а подлинная история уничтожения евреев и еврейского сопротивления замалчивалась. Более того, позже, при Хрущеве, евреи были представлены как пособники нацистов в войне против СССР!

Как и все рассказы в этой книге, рассказы Шмуэля Персова следует рассматривать на этом фоне. То же касается воспоминаний партизанских лидеров Орланда и Линькова, которые следуют за Персовым. Советскую литературу военного и послевоенного времени также следует рассматривать в контексте этих огромных ограничений. Мы сможем оценить нашу собственную свободу как писателей и читателей сегодня, когда поймем, какое давление оказывалось на советских писателей, интеллектуалов и простых граждан. Персов погиб, как и многие другие писатели, поэты и мыслители, во время сталинских чисток, но он выполнил свою задачу, изобразив евреев активными борцами и преданными гражданами.

Наше сегодняшнее отношение к Советскому Союзу остается двойственным; хотя СССР продолжает подавлять евреев в культурном и религиозном плане, тысячи восточноевропейских евреев тем не менее были спасены советской армией и флотом благодаря их доблестной победе над нацизмом. За это мы находимся в долгу перед советским народом и его руководителями.

A. «Твое имя – народ»

Батальон отступал.

Немцы неустанно наступали со всех сторон. Оставался лишь один путь – берег реки. Но моста поблизости не было, а наводить военный мост не было времени, поэтому оставалось только броситься в воду и вплавь перебраться на противоположный берег, но партизаны знали, что это бурная и глубокая река.

Два красноармейца, будучи хорошими пловцами, вызвались проверить реку, чтобы найти место, где не так глубоко и дно более твердое, так как кроме пехоты нужно было переправить всю колонну с транспортом. Командиры с нетерпением оглядывались вокруг, наблюдая за тем, что происходит у реки. В любой момент немцы могли предпринять атаку, и в этих неблагоприятных условиях весь батальон мог быть уничтожен. Времени было в обрез.

Один из пловцов доплыл до середины реки и начал погружаться под воду. В этом месте волны были очень высокими.

Другой заходил в воду несколько раз, затем на мгновение исчез. И вдруг всплыл…

На берегу росло напряжение. К командиру привели старика.

– Мы его поймали, он без документов, – сказал часовой.

– Ты кто? – спросил командир.

– Еврей.

– Вижу. Спрошу еще раз: кто ты и откуда?

– Из города Хачкловирта, из еврейской части Найе Лебен, недалеко отсюда. Немцы взяли, – старик разрыдался, как ребенок. – Так вышло, что в тот день меня не было дома, и поэтому я выжил. Но другие… – он сделал отчаянный жест руками. – Убийцы не пощадили даже младенцев.

– И что ты делаешь здесь, на фронте?

– Вы думаете, я знаю, что я делаю?.. Я брожу по окрестностям… Возможно, я мог бы добраться до партизан, где я мог бы найти местных крестьян; они знают меня, и вы… Вы, кажется, тоже русский, как и я. Вы арестовали меня, держите под прицелом… Как будто я…

В этот момент командиру сообщили, что два солдата вернулись со следующей новостью:

– Это не река, это черт знает что. Дно мягкое и полно ям.

– Но оставаться здесь невозможно, – сказал командир.

– Товарищ! – еврей подошел к нему ближе. – Если вы мне позволите…

– Не перебивать, – сердито ответил командир.

Но еврей настаивал:

– Я местный. Я родился здесь. Я знаю эту реку как свои пять пальцев.

И, не дожидаясь ответа, он быстро начал раздеваться. Стоя нагишом, старик был похож на маленького шаловливого мальчика, приклеившего бороду к подбородку, чтобы выглядеть смешным. На спине у него были десятки следов от банок, выглядевшие совсем свежими²⁹. Был пасмурный день, и завывал холодный ветер. Не раздумывая он прыгнул в воду, поплыл в сторону противоположного берега, нырнул, а затем всплыл на некотором расстоянии. Тем, кто стоял на берегу и наблюдал за евреем, то ныряющим, то всплывающим, казалось, что он показывает им какие-то фокусы. Вдруг он всплыл на поверхность и радостно воскликнул:

– Вот нужное место.

Солдат подплыл к тому месту, где стоял еврей.

– Да, это то самое место, вода не слишком глубокая, а дно твердое.

Еврей поплыл к противоположному берегу, двигаясь зигзагами, ныряя в определенных местах, затем снова всплывая, и, как опытный инструктор, давал указания солдату, плывущему рядом с ним:

– Сюда! Плыви вправо! Еще немного. Вот так, вот так!

Еврей переправил солдата на противоположный берег реки, а затем поплыл обратно к месту, где его ждал батальон. Когда он вышел из воды, он посинел от холода, а зубы его стучали. Чтобы согреться, он начал прыгать. Командир снял с себя шинель и сказал:

– Вот, возьми это, старик. Надень, чтобы согреться!

Батальон перешел на другой берег со всеми солдатами и машинами. Только командиры и несколько взводов остались позади. Повернувшись к еврею, командир сказал:

– Ты согрелся? Нам пора переходить на другой берег.

– Ты возьмешь меня с собой? – спросил еврей.

Командир сердито ответил:

– Что за вопрос! Давай, старик, поторопись!

Еврей не успел встать. Вокруг него начали рваться один за другим снаряды. Раздавались стоны раненых. Когда командир оглянулся на еврея, тот был уже мертв.

Те, кто уже перебрался на противоположный берег, открыли по немцам ответный огонь. Командиры стали переплывать реку так быстро, как только могли, унося с собой раненых и мертвого еврея. Когда весь батальон был вне опасности, один из солдат похоронил еврея в военной шинели командира, которая теперь была пропитана кровью.

У открытой могилы комиссар произнес речь:

– Это его кровь. Он пролил ее за нас и за весь народ; и вот что мы скажем ему в час расставания: да будет благословенна память о тебе, старик…

После паузы комиссар спросил:

– Как его звали?

Никто не знал. Все стояли молча, смущенные. Вдруг командир повысил голос и сказал:

– Я знаю твое имя, убитый брат. Твое имя – народ!

Батальон вскинул ружья, сделал три залпа, а затем двинулся дальше.

Б. Печник Гершель

В партизанский отряд вступили шесть человек. Все они были евреями. Вместе с ними пришел Гершель Розен, печник из белорусского городка на реке Сож.

Никто не назначал его командиром группы, но поскольку только у него была винтовка, его автоматически признали главой всех шестерых. Винтовку он нашел в лесу, по которому бродил несколько недель подряд, скрываясь от немцев. Остальных пятерых евреев он случайно встретил там же. Со всеми ними приключилась одна и та же беда. Их изгнали из их родных мест. Куда бы ни приходили немцы, они убивали евреев. Только эти шестеро выжили. Им удалось бежать, и они скитались по лесам и дорогам, пока не добрались до партизанского лагеря.

Уже в первые дни их пребывания в партизанском батальоне командир – он был главой города – поручил Гершелю Розену очень трудное задание: сорвать работу на фабрике, производившей валенки в его городке. Эта фабрика была широко известна, а маленький городок гордился своими высококачественными изделиями. Неужели эти валенки будут греть ноги немцам?.. Никогда! Гершель хорошо знал фабрику. Его частенько вызывали туда класть печи.

– Хорошо! – ответил он командиру. – Только проследи, чтобы все шестеро получили оружие.

Но оружия у отряда почти не было. К тому же партизаны в тот же день должны были выйти на боевое задание, так что в итоге Розену дали только еще одну винтовку.

Вооружившись двумя винтовками, тремя бутылками с керосином, пакетами с мякиной и несколькими коробками спичек, пятеро евреев во главе с Гершелем отправились на свое первое задание. Гершель, отличный мастер, работал не только в своем городке, но и выполнял кое-какую работу в соседних деревнях. Он знал все дороги и тропинки в округе.

Он повел группу под покровом темноты окольными путями через болота. Холодный и сильный осенний ветер пробирал их до костей. Каждый шорох листвы пугал. Постепенно их глаза привыкли к темноте. Вскоре они пересекли болота и увидели раскинувшийся вдали, на вершине горы, маленький городок. Там, наверху, находилась фабрика. Гершель знал, что фабрику окружал дощатый забор. Он даже помнил, где в нем была дыра. Когда он строил там печи, ему приходилось привозить на фабрику красный песчаный суглинок из близлежащих ям. Вот здесь были ямы. Только теперь они были засыпаны.

Гершелю хотелось упасть на землю и поцеловать их. В этих ямах с красным песком были похоронены замученные до смерти евреи, евреи из городка, где он родился. Рыдать? Нет! Для этого сейчас не было времени. Пришло время отомстить немцам. Гершель начал ползти вперед, за ним последовали остальные пятеро. Вот деревянный забор, а вот место с двумя недостающими досками. Теперь мужчины находились на заднем дворе фабрики. Они пытались спрятаться в тени, отбрасываемой от склада. Здесь был вход на фабрику. Вооруженный немецкий солдат стоял на страже и насвистывал про себя меланхоличную мелодию. Вдруг свист прекратился. Ему набивают рот мякиной, и он падает на землю. Через мгновение он был уже мертв. Других охранников на заднем дворе не было.

Об этом Розен знал еще до того, как он сбежал из своего городка. Каждому из мужчин он поручил отдельную часть работы. Двое были отправлены на склад, где было полно валенок. Остальные трое должны были поджечь всю фабрику. Сам он должен был заняться чердаком. Согласно плану, все здания нужно было поджечь в одно и то же время. Вот он, Гершель, на вершине чердака. Он чувствует запах горелых кирпичей. Он проводит руками по дымоходу, который сам построил еще до войны, льет на них керосин и зажигает спичку. Огонь вспыхивает сразу же. Ветер оказался большим подспорьем для партизан. Искры переносятся на соседние здания, и небо становится красным. Немцы начинают тушить первое, но ветер отбрасывает их назад. Партизаны, воспользовавшись столпотворением, выходят на задний двор через то же отверстие, бегут через болота и возвращаются в лес. Всю ночь немцы вели огонь по убегающим партизанам. Некоторые из них дошли даже до болот, но дальше продвинуться не решились. Кое-кто забрел в болота и погиб там. Спастись из болот могли только те, кто знал все тропинки в округе.

Шесть партизан с Гершелем во главе, вооруженные теперь двумя винтовками и одним автоматом, медленно вышли из болот в лес, который становился все гуще и гуще, по мере того как они удалялись от фабрики. Небо над головой теперь было красным от пламени. Раньше эта фабрика производила около 600 пар валенок в неделю. После этой операции немцам не удалось запустить ее ни на один день. Она была сожжена дотла вместе со всеми цехами и зданиями.

За два года Гершель Розен, живой и сердечный человек, превратился в безжалостного партизана. Его товарищи иногда напоминали ему о его работе на фабрике.

– Моя работа – строить печи для людей, чтобы им было тепло, но гитлеровцам я поддаю жару, – отвечал он с грустной улыбкой.

Он всегда был очень грустным. Целых два года он не мог свободно ходить по городку, в котором родился. Все 50 лет своей жизни этот печник провел только в одном месте, в своем городке. Там он видел много радостных и печальных дней. Когда немцы напали на его страну, его волосы поседели, а глаза потускнели. Но его руки были сильными, они умели держать автомат и миномет. Его душа стремилась в городок, где он родился, чтобы увидеть свой дом, уголок, где он провел всю свою жизнь. Но немцы превратили городок в опорный пункт. Туда невозможно было добраться. Городок стоял на вершине горы, с которой открывался вид на окрестности. Немцы держали его под надежным наблюдением.

Пришло время, и Красная армия отвоевала городок. Он снова оказался в советских руках. Одним из первых в него вошел Гершель Розен, бывший печник, теперь ставший партизаном. Невозможно было узнать улицы и переулки. Все было разрушено. Здесь стоял его дом, красивый и ухоженный. Теперь от него осталась лишь груда обгоревших деревьев и кирпичей.

Немцы перед уходом опустошили дом. Куча все еще тлела. Если бы не уцелевший от пламени фундамент, он бы не узнал свой дом. У него был свой метод закладки фундамента для печей. Он часто хвастался:

– Свою работу я узнаю даже с закрытыми глазами.

Увидев разрушения в своем городке, Гершель обратился к главе города и сказал:

– Отправьте меня в ряды Красной армии.

Глава ответил:

– Ты прав, Гершель, я отправлю тебя в армию. Ты снова будешь строить фабрику.

Гершель был удивлен и сказал:

– Подходящее время нашли вы для шуток…

Но глава ответил серьезно:

– Нет, мы должны восстановить фабрику немедленно. Зима близко, а каждая пара валенок стоит хорошего автомата.

И каменщик Гершель «пошел на войну», чтобы построить печи сгоревшей фабрики и обеспечить солдат Красной армии новыми валенками.

В. Сорок два

Атака была предпринята поздно ночью. Партизаны окружили деревню со всех сторон. Вскоре они разотрут немецкий батальон, как червяка. Грохот пуль был оглушительным. В темноте выстрелы вспыхивали, как молнии. Из дверей хлева навстречу партизанам вышла группа людей. Они были безоружны и приближались с поднятыми над головой руками. Один из них держал белый носовой платок. Комиссар партизан дал команду отвести их за хлев и выделить людей для охраны. На рассвете, после того как партизаны покончили с немцами, комиссар пришел в хлев. Трудно описать, что увидели его глаза при свете дня. Даже на такого человека, как он, много повидавшего на своем веку, эта сцена произвела страшное впечатление.

Один из них, плохо говоривший по-русски, пробормотал:

– Мы – евреи…

Поскольку они не говорили по-русски, их нельзя было понять. Комиссару нужен был переводчик. Он послал за жестянщиком Абрамелем, и тот заговорил с ними на идише.

– Кто вы такие? Говорите!

– Врачи, юристы, инженеры, художники, ученые, из Вены и Будапешта. Фашисты создали из нас специальную роту и отправили на Восточный фронт на принудительные работы, прокладывать дороги, корчевать лес, добывать камень, носить землю. Нас было несколько сот человек, но страшный голод и жуткий холод, нечеловеческое обращение и тяжелый, непосильный труд, болезни и эпидемии – все это тяжело сказалось на наших людях. Мы, оставшиеся в живых, все еще держимся.

Комиссар хотел знать, где они живут. Один из ученых людей из Будапешта криво улыбнулся и сказал:

– Здесь, в пустом хлеву. Немцы запретили нам носить теплые пальто и переписываться с семьями.

– Им было разрешено лишь умереть, – сказал переводчик Абрамель.

– Что они собираются делать? – спросил комиссар у Абрамеля-переводчика.

На это Абрамель ответил:

– Ну, они вышли к нам навстречу с белым флагом…

Комиссар записал их имена и забрал с собой в лес.

Так в нашей роте оказалось 42 потенциальных партизана.

Эти 42 человека с волнением наблюдали за действиями партизан. Павшего в последнем бою партизана везли хоронить. У открытой могилы все они поклялись отомстить за кровь своего товарища. Они подняли партизанский флаг и взяли на караул. Утром, во время переклички, дежурный зачитал имена новичков. Партизан Абрамель научил их, что нужно говорить, когда будут называть их имена.

– Отвечайте как все: «Здесь».

Затем было названо имя товарища, павшего в предыдущий день. Партизан, стоявший справа, ответил:

– Он погиб в бою с врагом.

Новички попросили Абрамеля объяснить, почему называлось имя павшего товарища.

– Вы ошибаетесь, – ответил он. – Такой человек никогда не умирает…

Когда новичков отправили в баню, они попросили разрешения помыться отдельно, но выполнить их просьбу было сложно. Поскольку вариантов не было, они разделись на глазах у всех партизан. Теперь те увидели на их телах раны, нанесенные немцами.

Венский врач негромко сказал:

– За малейшую провинность они били нас палками, как собак.

Что мог сказать им жестянщик Абрамель? У него не было слов.

Он мог только сжимать кулаки и зубы и выражать свою ярость, чтобы бороться. Его жена и дети лежали там, в общей яме, вместе с тысячами других убитых евреев.

Он никогда не видел людей, омывающих себя с таким экстазом. Больше года их тела не видели ни капли горячей воды. Им было запрещено мыться в немецкой бане. У них отобрали даже зубные щетки. После бани они снова стали похожи на людей.

– Вы хотите быть вместе или разделиться по отрядам? – спросил комиссар.

Партизан Абрамель ответил:

– Почему вы должны их об этом спрашивать?

* * *

Среди партизан, действовавших в брянских лесах, появилась еврейская группа, состоявшая из 42 человек. Комиссар обратился к переводчику Абрамелю:

– Они должны принять присягу; переведи им присягу на идиш.

Для Абрамеля это была нелегкая задача. Присяга начиналась со слов: «Я, советский гражданин, добровольно…» Но они не были советскими гражданами. Абрамелю пришлось хорошенько подумать, чтобы облечь присягу в правильную форму. Он повернулся к комиссару и сказал:

– Что вы думаете о присяге в таком варианте: «Я, свободный сын своего истерзанного народа, иду добровольцем»?

– Отлично, просто отлично, – ответил комиссар.

Весь батальон со всеми взводами стоял по стойке смирно, пока каждый из 42 человек приносил присягу на идише. Новые партизаны шли как во сне. Только вчера они были словно человеческий мусор, всегда на виду, над ними смеялись и издевались, а сегодня они были равными среди равных с партизанами-ветеранами, участвовали в их подготовке, вместе слушали обзоры политической ситуации, одевались как они, ели и пили со всеми за одним столом. Командиром еврейской группы был молодой русский. Именно он научил их пользоваться огнестрельным и другим оружием. Он научил их партизанской тактике, особенно ночным боям.

– Ночь – наш верный союзник, – говорил он им при любом случае.

Однако по ночам некоторым из них было трудно передвигаться или точно целиться. Часто они падали на землю. Комиссар присутствовал на их подготовке. Лица у некоторых выглядели изможденными. Он отдал приказ освободить их от участия в боевых действиях. Они были оскорблены. Проклятые фашисты отняли у них очки и растоптали их своими тяжелыми каблуками, но лишить их права бить немцев – неужели они с этим смирятся?

– Посмотрим; продолжайте обучение, – ответил комиссар.

Через несколько дней группа разведчиков отправилась на задание. Когда они вернулись, то прихватили с собой несколько пар очков. Комиссар раздал их тем из еврейской группы, кому они были нужны больше остальных.

– Они сняли их с мертвых немцев. Примерьте их, пожалуйста.

Знаменитый ученый из Вены отвернулся и вытер слезу. Жестянщик Абрамель увидел это и сказал:

– Обычно, товарищ профессор, партизаны не проливают слез, но эта капля имеет особую цену…

Их не посылали на боевые задания. В их обязанности входило помогать роте в лагере. В русских валенках, немецких военных шинелях и зимних шапках-ушанках врачей и художников, приехавших из Вены и Будапешта, невозможно было отличить от жестянщика Абрамеля или крестьян и лесорубов брянских лесов. Равные среди равных, все вместе они вели уникальную жизнь партизан. Они участвовали в красноармейском празднике, а когда собирались в землянке, носившей претенциозное название «Центральный партизанский клуб», приехавшие из Вены и Будапешта пели свои местные песни. Партизаны аплодировали им с большим энтузиазмом и просили повторить еще и еще!

На следующий день после праздника был отдан приказ уничтожить немецкий батальон. Партизанский отряд был поднят по тревоге.

– Есть ли у вас силы, чтобы пойти в атаку? – спросил комиссар.

Еврейский отряд в составе 42 человек отправился на свое первое боевое задание. Соединение, состоявшее из 150 партизан, получило задание уничтожить два немецких батальона. Еврейский отряд, возглавляемый русским командиром, атаковал справа. В начале боя один из новых партизан был ранен, но он перевязал рану и продолжал сражаться. Группа рассеялась и стала ползти по снегу. Вдруг один из партизан услышал тихий шепот на немецком. Венские ученые ответили на родном языке шептавшего. Немцы решили, что это их люди, и все поднялись на ноги. Еврейские партизаны выпустили по ним град пуль. Некоторые из гитлеровцев упали на землю, шестеро подняли руки, а один сделал вид, будто собирается сдаться, но тут же открыл огонь из автомата. Три еврейских партизана были убиты на месте. Командир бросился вперед, крича:

– За кровь наших товарищей… за наших матерей и жен – огонь!

Отряд бросился на врага с примкнутыми штыками. Врачи, юристы, ученые, артисты кололи, стреляли, бросали ручные гранаты, как будто всю жизнь только и делали, что воевали.

После успешного выполнения задания бойцы отряда вернулись на место боя и привезли трех погибших товарищей. Они похоронили их, как это было принято у партизан, с воинскими почестями, поклявшись у открытой могилы отомстить врагу за кровь своих товарищей. Вечером на перекличке дежурные партизаны зачитывали имена убитых. Жестянщик Абрамель, стоявший справа, мрачно отвечал, когда называли имя каждого:

– Пал в бою против захватчиков.

Теперь еврейские партизаны понимали, что убитые тоже живы – живы в памяти своих товарищей и живы в списках партизанских мстителей. Возможно, кто-то из них падет в бою, но тем не менее в группе всегда будет 42 человека. Ибо все сорок два честно выполнили клятву: «Я, свободный сын своего истерзанного народа, иду добровольцем».

Г. Рейзел и Ганна

Еще будучи совсем маленькими, Рейзел и Ганна были близкими подругами. Они вместе ходили в одну школу и вместе получили свои первые паспорта. Когда началась война, они обе пошли в школу медсестер, чтобы вместе отправиться на фронт.

Но когда пришли немцы, подруги были вынуждены расстаться. Еврейке Рейзел было запрещено брать воду из того же колодца, из которого брала воду Ганна. Ганне было категорически запрещено даже смотреть в сторону Рейзел. Еврейская девочка должна была носить желтый знак на рукаве. Но это было еще не все. Немцы согнали всех евреев в гетто – в несколько полуразрушенных домов у реки. Покинуть это место означало расстрел. Если еврея видели на рынке покупающим продукты, это означало смерть на месте. Если нееврей из Белоруссии приносил в гетто несколько картофелин или буханку хлеба, казнили и еврея, и белоруса.

Однажды, когда евреев вывели на работу, Рейзел удалось бежать и, пробираясь по обочинам и тропинкам, добраться до своей подруги. Ганна была потрясена, увидев, как сильно изменилась высокая, цветущая семнадцатилетняя девушка.

– Ганна, – крикнула Райзел, – мир для меня рухнул! Я собираюсь повеситься…

В голове Ганны мелькнула мысль.

– Рейзел, мы должны добраться до своих в тылу врага. Мы убежим вместе.

Рейзел была взволнована. Она была готова. Но тут же ей стало грустно. Ее еврейские глаза и вьющиеся волосы могли выдать ее. Ганна успокоила ее:

– Рейзел, я одолжу тебе свой паспорт.

– А ты? Ты-то как справишься? – спросила Рейзел.

– Я, с моим лицом…

Ганна хотела шуткой снять тяжесть с сердца Рейзел. Ведь у Ганны были светлые волосы, серо-голубые глаза и типичное лицо белоруски.

– Но…

– Никаких «но», – сказала Ганна.

Она убрала фотографию Рейзел из паспорта и приклеила на ее место свою.

Затем обе подруги отправились к партизанам. Они старались держаться подальше от деревень, чтобы не встречаться с людьми. На третий день им нужно было раздобыть еды. Для этого они зашли в деревню. Зде сь их поймали полицаи. Староста сразу же отпустил Рейзел. У нее были настоящие белорусские документы. Она была свободна; но Ганну он задержал. Ганна сделала знак Рейзел: «Не оставайся здесь!..» Но Рейзел не двигалась с места. Как она могла оставить свою подругу?

Староста повел Ганну на допрос, и, как выяснилось позже, это был тяжелый допрос.

– Почему, – кричал староста, – ты ходишь без паспорта? Должно быть, ты еврейка!..

Ганна обратила внимание на свою внешность и типичный белорусский выговор. Но староста и слышать об этом не хотел.

– Вот, посмотри на нее, – он указал на Рейзел. – Она выглядит как настоящая еврейка, но когда ты видишь ее паспорт, ты сразу понимаешь, кто она. А ты?.. Сколько тебе лет?

– Семнадцать, – ответила Ганна.

Немцы оповестили всех своих командиров и полицейские участки, что из городка Н. (здесь они указали название городка), из гетто, за день до того, как там были убиты все евреи, сбежала семнадцатилетняя девушка…

Рейзел шагнула вперед. Ганна подмигнула ей, чтобы она молчала. У Рейзел подогнулись колени. Толкнув ее в грудь, староста вытолкал Рейзел из кабинета, а Ганне сказал:

– Вот мы и нашли тебя, моя птичка. Ты та еврейка, которую мы ищем.

Рейзел до вечера ждала свою подругу за деревней, но Ганна так и не пришла. С наступлением темноты из соседнего леса вышла группа детей. Рейзел спряталась возле поваленного дерева. Когда вокруг стало тихо, девушка побежала куда глаза глядят. На следующий день ее снова арестовали, на этот раз двое мужчин в лесу. Они попросили у нее паспорт. Они внимательно изучили ее лицо и удостоверение.

– Это очень подозрительно, – сказал один из них. – Ты выглядишь как еврейка, а имя у тебя белорусское! Пойдем с нами!

По тайным лесным тропам он привел ее к месту, где передал ее другому караульному. Так она переходила от одного караульного к другому, пока не попала к командиру лесного лагеря. Рейзел рассказала ему, что с ней произошло, добавив сквозь слезы:

– Я должна была сказать им, что это я сбежала и что паспорт принадлежит Ганне, а потом…

– Тогда бы они убили вас обеих, – перебил командир. – Теперь слушай! Ты больше не можешь спасти ни свою подругу, ни свою семью, которую убили. Тебе лучше остаться с нами здесь!

Так Рейзел осталась в партизанском лагере. Ей дали винтовку и научили обращаться с ней. Каждый выстрел вызывал дрожь в ее сердце. В конце концов она попросила, чтобы ее перевели в роту полевых медсестер, ведь они с Ганной учились на медсестер.

– Конечно, конечно, – согласился командир.

Однако начальник караула без ее ведома решил поставить ее на дежурство.

Лес был густым и труднопроходимым. На одно из деревьев прыгнула белка, и ветка слегка покачнулась. С дерева посыпался свежий снег. Рейзел испугалась. Она крепко сжала винтовку в руках, но сразу же обнаружила «виновницу» и успокоилась. Затем она снова услышала шорох среди деревьев и решительно крикнула: «Хальт!» Ответа не последовало.

Через несколько минут она услышала шорох ближе и отчетливее. Рейзел крикнула:

– Кто идет?

Не получив ответа, она выстрелила. Стоявший рядом караульный не стрелял. Она сжала винтовку с большей силой. Она была во всеоружии. Вокруг было абсолютно тихо. Оказалось, что командир проверял девушку. Он приказал всем караульным вокруг не стрелять, услышав ее выстрелы. Сам он проскользнул в отведенное ей для охраны место, словно вражеский лазутчик. «Хорошо, – улыбнулся он про себя. – У девушки острый слух, и она знает, как пользоваться винтовкой».

– Ну что, товарищ боец, – спросил он девушку, когда та вернулась с дежурства. – Что-нибудь произошло за время дежурства?

– Да, кое-что случилось. Мне даже пришлось стрелять, но следов врага я не видела.

Рейзел продолжала учиться нелегкому делу боевого партизана. Вскоре она закончила обучение. Вместе с батальоном она вышла на боевое задание. По дороге батальон разбил лагерь, чтобы подготовиться к бою. Рейзел огляделась и увидела поваленное дерево. Это было то самое дерево, возле которого она пряталась две недели назад. Рядом находилась деревня… Она подошла к командиру и попросила его отправить ее с несколькими бойцами на разведку. Возможно, она сможет узнать, куда делась Ганна. На рассвете командир поручил группе партизан-ветеранов «прощупать пульс» немецкого батальона, расквартированного в деревне. Один из них быстро вернулся с важной новостью: две недели назад партизанский отряд прошел через деревню и убил старосту.

– А что с девушкой Ганной? – взволнованно спросила Рейзел.

– Мне ничего не известно, – ответил партизан.

Немцы обнаружили партизанский батальон и поручили хорошо оснащенной роте уничтожить его. Партизанский командир встал и заявил:

– Не немцы нас уничтожат, а мы их.

Все взводы и роты были подняты по тревоге. Небольшой партизанский отряд выдвинулся вперед к маленькому дальнему мосту. Рейзел понимала, что сможет сделать горстка людей. Она была немного растеряна, и все происходящее казалось ей сном. Всего две недели назад она ждала возвращения Ганны. Смерть преследовала ее повсюду, куда бы она ни пошла. Теперь она стояла здесь, вооруженная автоматом и ручными гранатами, готовая встретить подлых немцев как партизанка. Было обнаружено, что по снегу приближается десять немецких танков. Они были все ближе и ближе. Но почему батальон не кричит: «Смерть захватчикам!»? Почему партизаны не рвутся вперед и не обстреливают их? Танки приблизились к небольшому мосту. Через мгновение они будут на мосту. И вдруг она услышала несколько взрывов. Танки остановились на месте. Немцы выскочили из танков, стреляя во все стороны. Партизаны, которые заминировали мост, выскочили из своих укрытий, открыли огонь по немцам и перебили их. Для Рейзел это был первый и решающий урок партизанского метода ведения войны. Вдруг из связного конвоя пришел товарищ с новостью, что на другом фронте немцам удалось разбить партизанский батальон на несколько рот, так что теперь каждой роте придется сражаться с немцами в одиночку. Помощи было ждать неоткуда. Командир приказал своим бойцам лечь на снег. Когда появились немцы, он скомандовал: «Огонь!»

Рейзел произвела тридцать два выстрела из своей автоматической винтовки, заменила обойму и снова стала стрелять в сторону врага. Но и немцы не жалели боеприпасов. Их пули били совсем рядом с девушкой. Пули свистели над ее головой, как мухи. Там, куда они попадали, поднимались хлопья снега. Вражеские войска начали обстреливать партизан. Рейзел казалось, что скоро пуля попадет в нее, и тогда…

– Куда ты целишься? – прервал ее мысли товарищ.

Девушка навела винтовку на место, откуда с безумным упорством приближались немцы. Они не ползли, а шли напролом. Она видела, что ряды атакующих редели. Поле боя было усеяно убитыми и ранеными немцами. К вечеру бои стали стихать.

Немцы не любили вступать в ночные бои. Но ночь была лучшим другом партизан. Роты батальона воссоединились, и командир подготовил его к ночной атаке. Немцы знали, что партизаны будут атаковать их ночью. Им прислали подкрепление в виде двух батальонов и около сотни полицаев. Они заняли все кирпичные дома в деревне и въезд в деревню. Партизаны забросали их множеством ручных гранат. Рейзел метала ручные гранаты с большим мастерством. Над полем боя взошел месяц. Стало легко определить точки, откуда немцы вели огонь. Но месяц пришел на помощь и немцам. Они пробили бойницы во въездной стене. Они вели непрерывный огонь по всей деревне. Особенно отличался пулемет, установленный слева от места боя, поэтому был отдан приказ заставить его замолчать. Партизаны продолжали стрелять, но и немцы не прекращали огня. Вдруг Рейзел поползла вперед в сторону въезда. Немцы, бросавшие множество ручных гранат, едва не попали в девушку. Пригнувшись, она подбежала к въездному ограждению, проскочила вдоль него и оказалась рядом с немецкой огневой позицией. Партизаны прекратили огонь. Ни одна партизанская пуля не должна была попасть в товарища. Рейзел собрала все свои силы и ударила рукояткой автомата по торчащему стволу немецкого снайпера. Ствол вывернулся, и пулемет замолчал.

Девушка двинулась обратно. Она была от партизан в 10–15 шагах. Внезапно она упала, не проронив ни слова. Автомат выпал из ее рук. Она почувствовала ужасную боль выше колена; ее пальцы коснулись мокрого и болезненного места, а затем стали нащупывать автомат. Но силы покинули ее, и она не могла подняться на ноги. Она почувствовала, что кто-то пытается ее поднять, и узнала двух товарищей по роте. Пули и осколки снарядов свистели вокруг, оглушая их. Одного из товарищей ранило, его место занял другой. Девушка начала терять оставшиеся силы и слабо прошептала:

– Хватит, оставьте меня здесь.

Партизаны не уступили ее просьбе и осторожно вынесли ее из района боевых действий со словами:

– Ты имеешь право платить за наши жизни своей, а мы нет?

– Раньше это сделала Ганна, а теперь вы. Хватит! – умоляла она их, теряя сознание.

Она пришла в себя на следующий день. Командир склонился над ее кроватью и сказал, словно обращаясь к собственной любимой маленькой дочери:

– Дитя мое, с минуты на минуту должен прибыть врач из другой роты. Мы рассчитались с немцами… Две трети из них вчера были уничтожены. Правда, мы тоже понесли большие потери.

Он вздохнул. Рейзел снова начала терять сознание, у нее поднялась температура. Она была тяжело ранена. Она слышала голоса вокруг себя. Она чувствовала, что ею занимаются. Ей показалось, что она увидела Ганну, но ее веки были тяжелыми, как свинец, и она не могла их поднять. Затем она почувствовала, как кто-то нежно поцеловал ее. Ей показалось, что она чувствует дыхание Ганны на своих пылающих губах.

– Ах, какой сон… – она открыла глаза. – Ганна, это ты?

– Да, – был ответ.

Ганна склонилась над своей больной и израненной подругой. Вкратце она рассказала ей следующее: утром она попала в руки старосты, а вечером немцы позвонили ему и приказали перевести еврейку в маленький городок N, так как обычно убитых евреев хоронили в одной могиле. Староста выбрал двух полицаев, которые должны были отвезти ее туда, но вечером в деревню пробрался партизанский отряд, проезжавший мимо. Они убили старосту и полицаев, но она, Ганна, выжила. В партизанском отряде она исполняла обязанности медсестры. Врач брал ее с собой на все сложные операции. Рейзел от радости не могла произнести ни слова. Ганна гладила ее, говоря:

– Через месяц ты снова будешь здорова.

– Возьми назад свой паспорт, – вспомнила Рейзел. – Он мне больше не нужен. Мы теперь среди своих, вместе выполняем одно общее дело. Мы – партизанки.

Обе девушки знали это, и они собирались и дальше выполнять свою задачу – спасать жизни партизан.

Помни!

Х. Орланд

В середине зимы он находился на лечении в этом санатории, расположенном в густом лесу на Волге. Сквозь деревья виднелась голая гора, с которой стекала вода из известного на всю страну курорта. Обычно санаторий носил имя курорта, но теперь люди называют это место «Партизан». Санаторий принимает людей из тыла врага. Их подвиги записываются в книги, до сих пор хранящиеся под замком. Личные анкеты лежат там в стопках. Выздоравливающие покидают санаторий, чтобы возобновить свою деятельность в лесах, деревнях, осажденных городах, где их жизнь висит на волоске. Они сражаются, мстя за страдания народа.

Рана в его легких уже зажила. К нему вернулся аппетит. После молчания, продолжавшегося два месяца, он теперь может немного говорить с людьми и иногда улыбается мальчику с ампутированной ногой – партизанскому разведчику из Полесья в Белоруссии, лежащему рядом с ним. Только вчера он ходил в лес на долгую прогулку с Хорфиной, старушкой из окрестностей Брянска. Он вел ее за руку. Во время одной из бомбардировок леса старушка ослепла.

Сегодня рано утром партизан долго пробыл в палате с украинцами. Он оживленно беседовал с ними и замолчал, когда в палату вошла медсестра. Затем он зашел в кабинет и попросил, чтобы его отпустили, заявив, что он достаточно поправился, чтобы покинуть санаторий. Для того чтобы подготовить его документы, необходимо было получить разрешение лечащего врача. Он взял бумаги и подошел к белой загородке заведующего. Заведующий больницей, профессор с мировым именем, послушал его сердце. Он предложил ему ароматную сигарету, и оба сидели и молча курили. Наконец профессор сказал:

– По моему мнению, ваш отъезд следует отложить.

Партизан втянул дым поглубже в легкие, закашлялся и ничего не ответил.

– Ваше сердце ослабло, и вам необходим полный покой, – сказал профессор, не получив ответа. Партизан смотрел на свои тонкие, покрытые дымом пальцы, погрузился в свои мысли и не слышал профессора, который добавил:

– Первая же нагрузка на сердце может вызвать осложнения.

Партизан продолжал молчать.

– Пройдет много времени, прежде чем вы сможете быть полезны, – серьезно сказал профессор.

Услышав это, партизан поднял свои печальные глаза и посмотрел на профессора. В них горел упрямый огонь. Он провел тонкими длинными пальцами по своей седой бороде. На его устах застыло грубое слово, но он сдержался и ничего не сказал.

– Я вынужден пока запретить вам покидать это место, – сказал профессор.

В этот момент партизан встал и тихо сказал:

– Завтра я уезжаю отсюда на двухчасовом автобусе, который идет на железнодорожный вокзал. Доктор, дайте мне, пожалуйста, еще одну сигарету.

Он прикурил сигарету от спички, которую ему предложил профессор, заговорил. Он старался подобрать правильные, простые слова, как это делают, когда объясняют что-то молодежи.

– Я хотел бы говорить на идише. Так мне будет намного легче.

Профессор одобрительно кивнул.

– Как видите, я еврей, – улыбнулся партизан, сморщившись.

Он встал и начал нервно шагать. Ему стоило больших усилий стоять на месте; профессор сидел в своем кресле и ни на секунду не сводил с него своих острых темных глаз.

– Я не отвергаю всю идею, и я ничего не отрицаю. Теперь мне ясно, что они охотятся за слабыми, за теми, кто сдается, даже за теми, у кого нет ни рогов, ни когтей, чтобы дать отпор и оказать сопротивление…

Он закрыл глаза и снова открыл их из-за потока мыслей, захлестнувших его разум.

– Как вы это называете, доктор? Вы называете это мученичеством? Почему вы молчите, доктор? Целые еврейские общины шли, словно овцы на бойню, видя перед собой десять Харугей Малхут³⁰? Голова рабби Акивы обошлась нам очень дорого… Евреи учились у него и следовали его примеру.

Его лицо стало пепельным. Он заговорил шепотом.

– Я ни от чего не отказываюсь; напротив, я взял на себя нечто, что выше моих сил. Убийцы связали меня и заставили стать свидетелем расправы над всей общиной Константина. Горе глазам, видевшим такую резню! Потом у открытой могилы мне дали лопату, а после погребения оставили меня одного в поле и насмешливо велели идти. Пусть раввин, похоронивший нашу общину, продолжает идти дальше и дальше! Я – раввин, я – учитель, который видел древний Константин.

– Неужели народ будет помнить только «Возлюби ближнего своего»? – с трудом произнес он. – Хорошо, но где же «Помни» – «Помни, что сделал тебе Амалек»?! На Украине я встречал много евреев, которые все еще помнят.

В этот момент в его глазах вспыхнул огонь, и вдруг ему показалось, что он стоит посреди синагоги и со сжатыми кулаками предупреждает и предостерегает:

– Если хоть один еврей забудет до судного дня, что Гитлер сделал с евреями, пусть его имя будет стерто с лица земли!

Вскочив на ноги, он положил руки на плечи профессора и произнес властным голосом:

– Доктор, подпишите эти бумаги! Они ждут меня там, на Буге!

Мина Авраама Гиршельда

Григорий Линьков

Наши неснимаемые мины причиняли гитлеровцам много хлопот. Взрывать эти мины с расстояния было невыгодно, так как производимое взрывом разрушение полотна требовало потом большой восстановительной работы и задерживало движение на несколько часов. Поэтому жандармы и администрация железных дорог искали способов извлечения этих мин без взрыва. Требовались не только специалисты, но и охотники для опасных экспериментов, а их, видимо, не находилось.

И вот однажды в районе станции Микашевичи на глазах у наших подрывников одна наша «неснимаемая» мина была снята. Впоследствии нам удалось установить интересные подробности этой фашистской операции.

* * *

В Ленинском районе Пинской области гитлеровцы арестовали все нетрудоспособное еврейское население, вывезли в один из лагерей смерти и поголовно уничтожили. Трудоспособных мужчин евреев они собрали в спецлагерь в Слониме и заставили работать в мастерских по специальности. Работавшим в мастерских было заявлено, что их семьи отосланы в Познань, где они будут находиться до конца войны. Среди многих других в слонимском еврейском лагере работал часовщик Гиршельд Авраам. Ему не было работы по его специальности, его гоняли на земляные работы по ремонту железной дороги и шоссе.

Как-то утром Гиршельда не послали на работу, а позвали в комендатуру и на завтрак подали кусок настоящего белого хлеба и кофе с молоком. Авраам насторожился. «Что-то гитлеровцы задумали сделать со мной неладное, раз начали кормить по-человечески», – подумал он и не ошибся. После завтрака пришли фашистский фельдфебель с железнодорожным жандармом и начали с ним разговаривать по-хорошему, расспрашивая о том, насколько он компетентен в электротехнике. Гиршельд заявил, что он может разбираться в электротехнических схемах, и если ему и его семье будут созданы нормальные условия жизни, то он готов оказать услуги в этой области.

Гитлеровцы обещали учесть просьбу Гиршельда и попросили его последовать за ними. Выйдя из комендатуры, они повели его вдоль полотна железной дороги. Впереди шел жандарм, сбоку фельдфебель. Неподалеку показался часовой с красным флажком в руках. Жандарм остановился и о чем-то спросил часового. Тот указал рукой на рельс.

– Ну вот что, гражданин Гиршельд, – обратился жандарм к еврею, – у нас к вам такое поручение: здесь под рельсом стоит неснимаемая мина. Она построена на электротехническом принципе. Вы должны попытаться ее снять. Если вам это удастся, то мы в ближайшее время возвратим вашу семью, и вы будете свободно жить с ней, как и раньше, в своем местечке. Ну, а если не снимете, то ваша семья вам будет не нужна. Надеюсь, вы меня поняли?

– Да, я вас вполне понимаю, – ответил Гиршельд жандарму, покрываясь холодным потом.

– В таком случае можете приступать к делу, только дайте нам предварительно отойти в сторону. Вон, видите – выступает песчаный бугорок под рельсом между шпалами? – жандарм указал рукой.

Гиршельд молча кивнул головой.

– Это и есть замаскированная мина, о которой идет речь.

Три гитлеровца зашагали дальше по шпалам. Гиршельд остался на месте. Он стоял над миной и размышлял: «Кто же мог поставить эту мину, если не партизаны? А поставили они ее не за тем, чтобы снял Гиршельд», – мелькнуло у него в голове.

– Ну, что же делать? Подойти, дернуть за проводки и взлететь на воздух? Но тогда уж наверно немцы расстреляют Эдика, Эму и жену, а снять – это значит совершить предательство, – шептал про себя Гиршельд, продолжая стоять в нерешительности.

Гитлеровцы уже отошли на 50–60 метров и наблюдали, что собирался делать и как вел себя обреченный.

– Нет, я думаю, ничего не выйдет, – сказал фельдфебель, – он попросту трусит. Напрасно вы назвали мину неснимаемой… – После небольшой паузы он добавил: – Вы очень многое ему пообещали, ведь его семья уже расстреляна.

– Не все ли равно, расстреляна или нет? А почему не пообещать человеку в сто раз больше того, чем мы располагаем, если он уже выкупил билет на тот свет?

– Вы думаете, что он взорвется при снятии мины?

– Почти уверен. Мы потеряли уже 12 человек самых опытных саперов на снятии таких мин.

– Однако пора. Он что-то очень долго медлит.

– Господин Гиршельд, приступайте к работе! Мы вас ждем.

Авраам все же решил попробовать снять мину. За такое решение говорило два довода. Первый состоял в том, что мина уже противником обнаружена и, следовательно, крушения поезда на ней не произойдет. В крайнем случае они могли ее просто подорвать, засыпать землей воронку, поставить новый рельс. Вот и все. Это уж не такой большой труд.

Второй довод говорил, что, если бы мину удалось снять, ее нельзя уже было назвать неснимаемой. Это доказало бы, что в конструкции мины имелись дефекты, которые партизаны должны устранить. В противном случае рано или поздно гитлеровцы и без Гиршельда освоили бы технику снятия такой мины, и это было бы выгодно для них и невыгодно для партизан.

Гиршельд решительно подошел к мине и начал ее осматривать. Но осматривать было нечего. Видны были только скрученные проводки, перекинутые через рельс. Все остальное было скрыто под песком. Гиршельд начал с большой осторожностью оголять мину.

Два часа возился Авраам около мины. Два часа сидели три гитлеровца в ожидании взрыва, но взрыва не последовало. Мину Гиршельд снял. Он отделил электродетонатор от тола и отложил его в сторону. Спрессованные брусочки взрывчатки были теперь совершенно безопасны.

– Господин фельдфебель и господин жандарм могут подойти теперь сюда! Мина обезврежена, – крикнул Авраам гитлеровцам.

Оккупанты осторожно подошли к Гиршельду. Жандарм сказал:

– Гут, Гиршельд, гут. Вы будете инструктор наш сапер.

Гиршельд промолчал.

На этот вечер Гиршельду был дан обед, положенный фашистскому солдату. Авраам впервые за последние два месяца пообедал по-человечески.

«Инструктор наш сапер», – звучали у него в голове слова жандарма. «Что же делать? Как дальше быть? – думал Гиршельд. – Мина оказалась вполне снимаемой. Нужно только, не трогая ее с места, перерезать один из проводков, соединяющих детонатор с батарейкой. Правда, пока до этого доберешься, можно взлететь на воздух. А для того, чтобы сделать мину действительно неснимаемой, нужно добавить еще одну батарейку и сделать проводки двойными – так, чтобы при малейшем натяжении любого из проводков происходил взрыв».

Прошло три дня. Гиршельда кормили пайком, положенным для рядовых гитлеровцев. Но семьи, как было обещано ему, не вернули.

Вечером на третий день Гиршельд стоял на улице около своей квартиры. Мимо проводили евреев, выгоняемых на земляные работы. Гиршельд заметил, как один его старый знакомый отвернулся, не ответив на приветствие.

«Значит, товарищи знают все. Они считают этот поступок предательским, и по-своему они правы», – с горечью подумал «инструктор».

Но вот у одного из проходивших евреев выпал из руки какой-то грязный катышек. Авраам чуть не крикнул, но вовремя спохватился. А когда прошли невольники и конвоиры, Гиршельд оглянулся по сторонам. Сердце болезненно забилось. В руке у него оказалась скомканная записка.

Гиршельд быстро вбежал в комнату и дрожащими пальцами стал развертывать грязный комочек. Записка была написана простым карандашом на куске оберточной бумаги.

Дорогой Авраам!.. Ты, кажется, поступил на службу к гитлеровцам, и тебя за это начали кормить по-человечески? Но мы тебе не завидуем. Твой поступок мы расцениваем как прямое предательство… Кстати, знаешь ли ты, что все наши семьи расстреляны?..

Давид

Гиршельд выронил из рук записку. В сердце образовалась пустота. В сознании появилось безразличие ко всему окружающему, в том числе к собственной жизни. Потом он вынул из кармана заготовленное ранее письмо, сделал на полях приписку карандашом и вышел на улицу…

На другой день Гиршельда опять увидели на линии железной дороги вместе с гитлеровцами. Он шел впереди и оживленно разговаривал с лейтенантом технических войск. За ними шагали уже знакомые нашим подрывникам жандарм и фельдфебель, а позади них два сапера.

Около заложенной под рельсы мины Гиршельд остановился и приступил к работе. Лейтенант и два сапера оказались людьми очень смелыми. Они нагнулись над миной и внимательно рассматривали каждую деталь, освобождаемую Гиршельдом из-под песка. Когда мина была уже полностью отрыта, то, по приглашению Гиршельда, к саперам подошел и жандарм.

И в тот же момент раздался сильный взрыв. Из шести человек уцелел один только фельдфебель, который наблюдал за обезвреживанием мины с почтительного расстояния.

* * *

Мне хорошо был известен случай снятия мины без взрыва и случай, когда при снятии мины вместе с евреем-инструктором погибли четыре гитлеровца.

Неясны были подробности.

Прошло с неделю после этого второго случая. Мне передали пакет от неизвестного человека. Я распечатал. Это было большое письмо Гиршельда с изложением трагических обстоятельств своей жизни при гитлеровцах и того, почему и как он обезвредил неснимаемую мину в районе станции Микашевичи. Тут же в письме была набросана схема, показывавшая, что нужно сделать, чтобы наша мина стала действительно неснимаемой. В приписке, сделанной карандашом, стояло: «Клянусь прахом моей семьи, что убийцам больше не удастся заставить меня снимать ваши мины».

…Мы проверили схему Авраама Гиршельда. Она оказалась правильной.

Часть вторая
Инициатива на местах

Ниже приводятся личные рассказы о партийной инициативе на местах

Клятва партизана

Я, гражданин Советского Союза, вступая в ряды красных партизан³¹, народных мстителей, что бы отомстить за кровь родителей, братьев, сестер и детей, зверски замученных фашистами, и бороться за свою Родину и родную страну против пса Гитлера и его приспешников, кровожадных захватчиков, клянусь:

Быть мужественным бойцом, строго соблюдать воинскую дисциплину и всегда быть наготове.

Тщательно хранить военную тайну, государственные секреты и армейское имущество.

Беспрекословно выполнять до конца, без колебаний, приказы моих командиров и всех тех, кто стоит на переднем крае руководства.

Не жалеть никаких сил, даже жизни, и до последней капли крови посвятить себя борьбе за свою страну.

И если я нарушу эту клятву, пусть я паду от руки моих товарищей.

Клятва партизана
(Вторая версия)

Я, гражданин великого Советского Союза, верный сын героического русского народа³², клянусь, что не выпущу из рук оружия, пока последний фашистский гад на земле не будет уничтожен.

Я обязуюсь беспрекословно выполнять приказы всех своих командиров и начальников, строго соблюдать воинскую дисциплину. За сожженные города и села, за смерть детей наших, за пытки, насилие и издевательства над моим народом я клянусь мстить жестоко, беспощадно и неустанно. КРОВЬ ЗА КРОВЬ! СМЕРТЬ ЗА СМЕРТЬ!

Я клянусь всеми средствами помогать Красной армии уничтожать бешеных гитлеровских псов, не щадя своей крови и жизни.

Я клянусь, что скорее умру в жестоком бою с врагом, чем отдам себя, свою семью и весь советский народ в рабство кровавому фашизму.

Если же по своей слабости, трусости или по злой воле нарушу свою присягу и предам интересы народа, пусть паду я позорной смертью от руки своих товарищей.

Дружба
Д. Стонов

Это было вскоре после исторического выступления товарища Сталина 3 июля 1941 года. Кто первый заговорил о том, что они – бывшие участники гражданской войны – должны немедленно включиться в партизанское движение?³³ Один из братьев Салай, Heгреев, Александр Каменский или П. С. Коротченко? Скорее всего, как это часто бывает у старых друзей, они подумали об этом одновременно, поняв, что иначе и быть не может.

– Только давайте вот что: вместе мы приняли решение, вместе, всей компанией, мы его и осуществим, если, конечно, среди нас нет человека, который почему-либо откажется от этого дела…

От «этого дела» никто не отказался, но неожиданно заболел Коротченко, которого пришлось отвезти в больницу. Когда друзья пришли его навестить, он напомнил им:

– Раз вместе, значит вместе. Я поправлюсь быстро. Вы должны ждать моего выздоровления.

Осуществление принятого решения пришлось, таким образом, временно отложить. Пока Коротченко лежал в больнице, друзья успели побывать в главном партизанском штабе, обо всем договориться, все уточнить, и только он поправился, как был намечен день, вернее, ночь отлета.

На квартире Александра Каменского будущие партизаны собрались все вместе со своими семьями. Вечером к дому подъехал автомобиль и умчал друзей на аэродром. В полночь они сели в самолет, который, перелетев линию фронта, приземлил их в Еленском лесу на Черниговщине.

Вначале прибывшие из Москвы товарищи партизанили в соединении Николая Никитича Попудренко. В этом соединении они, бывшие партизаны гражданской войны, приобретали навыки партизанской борьбы в новых условиях. Но так как все они были людьми с большим организационным опытом и так как соединение Попудренко расширялось и росло, то в скором времени каждый из них возглавил самостоятельный отряд.

Александр Каменский стал командиром партизанского отряда имени Сталина. За время с весны сорок третьего и до лета сорок четвертого года его отряд уничтожил 2035 немецких солдат и офицеров, разбил и сжег 13 танков, много танкеток, 49 автомашин, пустил под откос 14 паровозов, 120 вагонов.

* * *

Из-под дула немецкого автомата, полураздетый, бежал в лес Михаил Цукерман. Он знал: где-то здесь, в этом лесу, он найдет советских людей, партизан, народных мстителей. Изнемогая, падая, проваливаясь в снежные сугробы, кружил Цукерман по лесу. С каждым днем сил у него становилось все меньше, но чутье жизни не покидало его. Когда он видел черную ботву на кочковатом поле, то понимал, что в этой земле можно обнаружить картофель и набить им желудок, набить не очень туго, ибо каждая лишняя сырая картофелина вызывала страшные боли и рвоту. Только это чутье и держало его на ногах, держало до тех пор, пока как-то на рассвете он не увидел обросшего густой бородой человека в полушубке, с ружьем в руках и не услышал его окрик: «Стой! Кто такой будешь?» Тут силы оставили Цукермана и он свалился к ногам бородача.

Бородач этот – сорокапятилетний Александр Маско из Корюковки Черниговской области – партизанил в отряде имени Сталина. Часы дозора кончились, пришел другой часовой. Маско взвалил на плечи обессиленного Цукермана и понес его в лес, в землянку.

Так началась дружба между Александром Маско и Михаилом Цукерманом. Маско в свое время сам бежал от немцев с обрывком веревки на шее³⁴. Так же как Цукерман, он видел смерть перед глазами и, может быть, поэтому так верна, стойка и неизменна была их взаимная привязанность друг к другу. В тяжелых условиях партизанской жизни Маско нашел и время, и возможность, и потребность выходить больного своего товарища. Врач врачом, а больной нуждался в неутомимом уходе, в присмотре, в добром глазе и заботливых руках. И у суровых партизан сжималось горло, когда они видели, как Маско сбивает с деревьев замерзшую рябину, чтобы угостить своего слабого дружка, как во время длительных переходов он шагает рядом с санями, на которых лежит больной, укрывает его, сняв с себя полушубок, взбивает солому под его головой, переносит его на руках к костру и своей спиной заслоняет от стужи.

Людей часто роднит не только общность цели, судьбы, но и общность профессии. Друзья жили в одной землянке. И как-то, очнувшись, Цукерман услыхал стук. Он поднял голову и увидал: Маско сапожничает, рот его набит гвоздями, с ловкостью опытного мастера он по одной штучке выталкивает их изо рта и вбивает в каблук.

– Погоди, – взволнованно сказал Цукерман, – ты ж кто?

Думая, что товарищ его бредит, Маско ответил:

– Ну, обыкновенно – партизан, Александр Маско из отряда имени товарища Сталина.

– А раньше кем был?

– А раньше я селянствовал и сапожничал. В колгоспе был и трошки сапоги тачал.

– А я заготовщик.

– Н-ну?

Работал Маско в очках. Удивленный, он тряхнул головой, и очки сползли с его носа. Он забыл их поднять. Вытянув шею по направлению к больному, Маско долго смотрел на него:

– Побожись.

– Честное слово.

– Н-ну? – с тем же удивлением повторил Маско, потом подошел к товарищу, стал его тормошить и смеяться.

– И то, гляжу я: людина ты дюже гарный, а догадаться никак не мог! А раз гарный людина, значит, нашего сапожного цеха, вот тебе вся догадка! Чего ж ты молчал? Теперь мы с тобой таких делов понаделаем… все отряды позавидуют. Знаешь ты, сколько мы тюков хрома и подошвы у немцев отбили? Зря товар в обозе валяется!..

И когда Цукерман окончательно поправился, друзья в свободное от боев и переходов время взялись за работу и, действительно, таких «делов понаделали», что слава о них пошла гулять по многим отрядам Украины. И если, скажем, партизаны другого соединения встречали в лесу бойца Александра Каменского, то уж не допытывались, из какого он отряда: молодец был в хромовых сапожках!

Одно огорчало Цукермана. Во время боев он должен был разлучаться со своим другом. Цукерман был стрелком, Маско – пулеметчиком, у которого напарником был донской парень. Чувствовал это огорчение и Маско. Как-то, случилось, заговорили они об этом между собой, посоветовались и вместе отправились к своему командиру Александру Каменскому.

Принимая бойцов, Каменский сел поудобнее, снял фуражку, растопыренными пальцами причесал свою львиную гриву и сказал, чтобы и товарищи сели. Маско и Цукерман поняли, что сейчас будет разговор по душам. Действительно, Каменский назвал друзей «Кожтрестом», спросил, как идут «дела-делишки», поинтересовался, все ли обеспечены обувью, и выразился насчет сапожников так замысловато, но в общем одобрительно, что Маско решил, что и командир считает сапожных дел мастеров самыми распрекрасными людьми на свете: «Раз гарный людина, значит, он нашего, сапожного цеха».

– Одного я не понимаю, – обращаясь к Маско, сказал командир, – почему ты хочешь расстаться со своим вторым номером? Парень он как будто подходящий, никогда ты на него не жаловался.

– Я и не жалуюсь, – ответил Маско. – Только у меня с Михаилом дюже крепкая дружба, и воевать нам порознь вроде как скучно…

– У нас крепкая дружба, – вторил товарищу Цукерман.

Александр Каменский задумался. Дружба! Она бытовала в его многонациональном отряде: казах дружил с украинцем, татарин с грузином, еврей с русским, белорус с таджиком…

Эта нерушимая дружба возникла не вчера. Корни ее уходят в исторические дни борьбы за победу и укрепление власти Советов, в героические дни гражданской войны, в дни самоотверженного труда и борьбы за победу сталинских пятилеток, давших братской семье советских народов вкусить первые плоды социализма. В огне Великой Отечественной войны дружба эта закалилась, стала непреодолимой силой, спаявшей людей различных национальностей единым чувством животворного советского патриотизма. Незримыми нитями тянулась эта дружба сейчас в партизанских лесах от одного отряда к другому, и стоило ему, еврею Каменскому, попасть в трудное положение, как на помощь спешили другие командиры отрядов – украинец Салай, русский Негреев…³⁵ «Дюже крепкая дружба», – прошептал Каменский и вслух сказал:

– Ладно, пусть будет по-вашему!

На следующий день друзья начали воевать вместе – двумя номерами одного пулемета, – и скоро в отряде заговорили не только о хороших мастерах сапожного дела, но и о замечательных пулеметчиках. Многим испытаниям подверглась их дружба, наконец пришло последнее: испытание кровью.

После длительных боев отряд вынужден был занять исключающий возможность маневрирования Кусеевский лес. Партизаны падали от усталости, лошади дымились от пара: первые дни мая были холодными. В обозе стонали раненые. Однако ни отдохнуть, ни погреться у костров, ни поесть не пришлось. Наступила темнота, и разведчики сообщили: немцы накапливают крупные силы, подтянули артиллерию, танки и бронемашины, оседлали все дороги, ведущие в лес, вызвали авиацию.

Кусеевский лес имел дурную славу: здесь, знали партизаны, был уничтожен местный отряд, которым руководил секретарь Добрянского райкома партии. Надо было выбраться из ловушки, и Александр Каменский поднял людей. Следопыты отряда нашли тропу, позволявшую миновать все заставы немцев на дорогах, и по этой тропе в полнейшей тишине партизаны начали выходить из Кусеевского леса.

Как о спокойной хате с жарко натопленной печью, как о хате, где пахнет добрыми щами и из окон которой видна тихая улица, люди мечтали о Тупичевском лесе. Добраться бы до Тупичевского леса, а там – привычное дело! – можно и немцев бить, и поснедать, и отдохнуть.

Но тропа шла мимо села Владимировки, во Владимировке же были и немецкий гарнизон, и полицаи. Схватиться с ними всему отряду значило задержаться, проиграть время, дать возможность подоспеть крупным немецким силам с артиллерией, танками. Нет, гарнизон и полицаев Владимировки надо было отвлечь до того момента, пока отряд минует село.

И вот, незадолго до рассвета, за это трудное и опасное дело взялись два друга – Михаил Цукерман и Александр Маско. С трех сторон село было окружено болотом, и, разумеется, незаметней всего во Владимировку можно было попасть именно через эти гиблые места. Взвалив на плечи пулемет, по пояс в ледяной воде, друзья прошли болото, пробрались во Владимировку, достигли сельской колокольни, бесшумно уничтожили немецкого часового. Забравшись на колокольню, они ударили из пулемета. В селе началась паника: партизаны захватили церковь! К церкви, стреляя из винтовок, пулеметов и минометов, поспешили гитлеровские солдаты и полицаи. Кольцом охватили они смельчаков. Но с вышки косил партизанский пулемет, с четким бесстрашием он выбирал мишени для своего огня, и уже после получасового боя вокруг церкви валялось немало убитых фашистов.

Колокольня сотрясалась от гула, выли и всё ближе и ближе рвались мины, пули дырявили каменную кладку, и от кирпичной пыли воздух казался рыжим; но и сквозь рыжую завесу друзья в бинокль могли разглядеть, как вдали движется, проходит мимо Владимировки их отряд, и это подбадривало и прибавляло силы.

Прошел еще час неравной борьбы. Немцам удалось зажечь церковь рядом с колокольней, она жарко пылала, от пламени и дыма партизаны задыхались. Теперь можно было подумать и об отступлении: отряд благополучно миновал Владимировку.

– Прорвемся? – спросил Михаил Цукерман.

Грохот стоял страшный, и вначале Цукерман не удивился, что друг его клонится к нему, чтобы ответить. Но Маско клонился все больше и больше, и тут Цукерман увидел, что изо рта друга хлынула кровь.

– Александр! – крикнул Михаил.

Немцы усилили натиск, и Цукерману не сразу удалось перевязать потерявшего сознание друга. Потом наступило недолгое затишье. Маско открыл глаза, оглянулся.

– Дотачали, – выговорил он с трудом.

– Что ты сказал?

– Дотачали меня, говорю… Вот что, Михаил… беги, пробивайся, может, выберешься… Товарищу Каменскому скажи… Иди, иди, пока цел…

Друзья всегда говорили тихо, называли друг друга по имени и при этом улыбались. Но тут Цукерман гневно нахмурился, закричал, замахал руками:

– Ты что, Маско, одурел?! Помешался? А ну, молчи!

Взвалив товарища на плечи, Цукерман, насколько позволяли силы, быстро стал спускаться вниз. Воспользовавшись тишиной, полагая, что партизаны выбились из сил, пять немцев – всё, что осталось от гарнизона, – подползли к колокольне. Казалось, Цукерман только и ждал этого. Одну за другой он метнул две гранаты. При нем был еще и автомат. Оружие, однако, уже не понадобилось. В густом перелеске друзей ждала тачанка, и через несколько часов они были в Тупичевском лесу.

Отныне первым номером у пулемета стал Цукерман, вторым – донской парень. События как бы повторялись вновь, но повторялись в обратном порядке. Теперь Цукерман ухаживал за раненым своим другом Маско, теперь Цукерман шел рядом с телегой, на которой лежал больной. И вновь мечтали они о том дне, когда никогда больше – ни в бою, ни во время работы и отдыха – не разлучатся…

* * *

Мы рассказали о дружбе двух рядовых партизан из отряда имени Сталина. Но ведь не случайно говорят, что по одной капле можно определить состав воды в колодце, в реке. Великая дружба людей разных национальностей господствовала в отряде. Вся жизнь и трудная борьба в глубоком немецком тылу была пронизана этой дружбой, дружба цементировала силу отряда, она шла снизу доверху, а наверху завершалась дружескими отношениями командира отряда, уже знакомого нам Александра Каменского с его начальником штаба – Константином Косенко.

Свой путь в отряде Константин Косенко начал рядовым бойцом. Он был молод, горяч, по-настоящему бесстрашен, и верный глаз Александра Каменского с первых же дней приметил его. Приглядываясь к молодому Косенко, командир отряда давал ему все более и более ответственные задания, бросал его в самые опасные места, твердо зная, что огонь лишь закалит этого незаурядного парня. Тем временем шли бои, отряд из Черниговщины перешел в Брянскую область, из Брянска – на Киевщину, из Киевщины – на Полтавщину; тем временем росла дружба между Александром Каменским и Константином Косенко.

Незаметно командир отряда стал называть юного партизана «сынком», тот его «батькой», незаметно Каменский стал обращаться к Косенко на «ты» и требовать, чтобы и Константин также говорил ему «ты». Все чаще официальный разговор кончался длинной беседой, – Каменский не только передавал ему свой опыт, но и советовался с ним.

Рассказывая о Каменском и Косенко, мы мысленно перебираем их дела и дни, и вот они оба возникают перед нашими глазами.

Мы видим большого Каменского, его скуластое лицо, его уже успевшую поседеть голову, его внимательно прищуренные глаза. Он сидит на стволе орудия. Рядом с ним стоит юноша с румянцем во всю щеку. С воинственной молодцеватостью Константин Косенко докладывает командиру о проведенной операции. Он говорит чуть запинаясь, ибо ему легче воевать с утра до вечера и с ночи до рассвета, чем хоть на одно мгновение допустить, что Каменский не одобрит его действий. Но нет, Каменский доволен, он хлопает своего друга по плечу, обнимает его и говорит:

– Вот что, Константин Константинович! Я давно хотел назначить тебя начальником моего штаба.

Начальник штаба – мозг соединения! Не забудем, однако, что речь идет не о регулярной армии, а о партизанском отряде, где часто сам командир с автоматом лежит в цепи. От штабной работы Косенко то и дело приходилось отрываться. Пришлось ему оторваться от штабной работы и в Ново-Басанском лесу, на Полтавщине…

Был момент, когда, взяв Ново-Басанский лес в железное кольцо, враг начал прочесывать его. Немцы прорезывали лес танками и бронемашинами, поливали его огнем из самолетов. Три часа длился неравный бой, ибо силы фашистов превосходили и по численности, и по технике. Три часа, сужая кольцо, немцы ходили в атаку. Надо было, учитывая условия, рассредоточить силы и в разных местах неожиданно прорвать железный обруч. Александр Каменский приказал разделить отряд на две части и в этот смертельный момент каждой части действовать самостоятельно.

– Одним отрядом буду командовать я, другим ты, – сказал своему начальнику штаба Каменский. – Встретимся и объединимся в Кобещанском лесу. Прощай!

Это была самая памятная, по напряженным сражениям, ночь. Лил дождь, и темень должна была быть непроницаемой, как сажа, но в лесу было светло, лес пылал, с треском валились деревья, то здесь, то там фонтаном поднималась земля. И сквозь этот ад прорывались отважные партизаны. Не стало обоза: подводы и запасы были брошены. Не стадо обозников: все, даже женщины, даже больные и раненые, вооружились.

Маневрируя, прощупывая кольцо противника, отряд Александра Каменского нашел, наконец, уязвимое место и обрушил на него всю свою силу. Несколько раз обе стороны бросались в рукопашную. Был убит один из минометчиков отряда, и – одновременно – отказал миномет. Под ливнем немецких пуль Александр Каменский бросился к миномету, исправил его и начал обстреливать фашистов. И бой был выигран, кольцо сломано! Ночь вновь стала ночью, и в темноте можно было держать путь на Кобещанский лес.

Но тут Александр Каменский натолкнулся на раненого. Это был партизан из отряда Константина Косенко, раненый спасся чудом, в нем едва теплилась жизнь. С трудом рассказал он, что начальник штаба терпит поражение, отряд его попал не в обычное, а в двойное, в тройное окружение!

И вот из только что завершенного боя Александр Каменский вновь бросился в огонь – на выручку своего друга Косенко. И вновь запылал лес, вновь стало светло, как днем… «Батько», к тому времени раненый, бился за своего «сынка», и «сынок» почуял это и из последних своих сил бросился в последнее за эту ночь сражение. Опять отряд стал единым, – с двух сторон партизаны били по одному месту…

Чтобы дать представление об этом «месте», скажем, что тут были сосредоточены и танки, и танкетки, и минометы, и пулеметы. Но дружба советских людей была сильнее смерти, – и в объятых пламенем танках гибли и задыхались гитлеровцы, подбитые танкетки умолкали, выбывали из строя минометы и пулеметы.

…Был конец ночи, ливень не прекращался. По дороге шел отряд имени Сталина. Дорога вела в Кобещанский лес. На трофейных, только что отбитых у немцев лошадях сидели два друга: Александр Каменский и Константин Косенко. Молодой начальник штаба поддерживал раненого командира. Кругом было множество друзей, все они являлись членами одной семьи, многонациональной, крепкой и единой. Уверенно и твердо они шли в ночь, к новым боям, к победе, которая, как заря, должна была подняться над теменью, над залитыми братской кровью равнинами и лесами, над этой раскисшей и трудной дорогой…

Без огня…
Ширка Гаман

В одном местечке немцы не оставили в живых ни одного еврея, за исключением нескольких ремесленников и инвалидов. Они вывели слепого Озера, обложили его камнями и деревянными колодами и выкрикнули команду: «Jude, rechts! Jude, links!»³⁶ Озер споткнулся и упал, поднялся на ноги, снова упал и произнес: «Shma Yisrael»³⁷.

Немцы вошли в дом жестянщика Земаха и стащили его жену Рахиль с кровати, где она лежала уже много лет, парализованная на обе ноги. Двое из них схватили ее под мышки, а остальные кричали:

– Вперед! Ты, жена свиньи!

Однажды Земах нашел ее лежащей на полу израненной. Когда он поднял ее и положил на кровать, она тихо сказала ему:

– Земах, пожалуйста, пожалей меня, дай мне яд.

Земах как-то раздобыл для нее порошок, завернутый в кусок ткани, но каждый раз, когда он кормил Рахиль с ложки, он забывал положить яд в блюдо… Он стоял у входа в свою кузницу, рука в кармане, пальцы держат порошок. Он хотел достать свой курительный табак, но в последнее время его рука почему-то тянулась к ядовитому порошку.

Сегодня должен был наступить конец. Он избавит ее, свою Рахиль, «и они больше не будут ее мучить», – решил он.

Внезапно он услышал снаружи звук колес. Пьяный немец въехал в кузницу на мотоцикле. Земах сразу понял, что коляска не подлежит ремонту.

– Чем я могу вам помочь?

– Коляска должна быть отремонтирована к вечеру.

– Хорошо, – сказал Земах и пошел к мешку с углем.

– Нет, нет, ты не должен использовать огонь. Еврейский жестянщик должен уметь гнуть железо без огня, – сказал немец, садясь на мешок с углем. Он вынул пистолет и спросил: – Ты понял?

– Я все прекрасно понял, – сказал Земах.

– Заткнись, сука, – крикнул немец.

Земах сделал вид, что не расслышал; он оглядел кузницу, как будто что-то искал, подошел к стене, снял широкий кусок листового железа, пощупал его и наклонился, как будто хотел что-то поднять.

– Сядь, еврей, – крикнул немец. – Долго ты еще собираешься бездельничать?

Он наклонился, чтобы взять кусок листового железа из рук Земаха.

Земах быстро поднял руки и, выдохнув так, будто бил тяжелым молотом по наковальне кузницы, накинул кусок листового железа на голову солдата и со всей силы затянул его, как будто наматывал веревку на шею.

Немецкий солдат тяжело застонал. Земах продолжал крутить кусок листового железа, которое держал в руках, прижимая голову немца к полу, затем оттащил его к стене, бросил на него мешок с углем и вышел из кузницы, не закрыв за собой дверь.

– Доброе утро, Земах, – поздоровался Гирш-строитель, случайно проходивший мимо.

– Откуда ты идешь, Гирш?

– Из леса Ягилы.

– Как там чувствуют себя партизаны?

– Пока что очень хорошо. Они целы и невредимы.

– Проходи, пожалуйста, в дом, я хотел бы тебе кое-что показать, – сказал Земах.

Он стащил мешок с углем с мертвого немца.

– Ты видишь, Гирш?

– Вижу. Да благословит Бог руки, которые это сделали! Ты должен немедленно бежать в лес, к партизанам, к своим «сыновьям». Ты слышишь меня?

– Да, я слышу. Сегодня всему этому придет конец. Сегодня… Одну минутку, пожалуйста.

Гирш посмотрел на него в изумлении.

– Пойдем, Гирш.

Он уже готов был вернуться к жене, когда они увидели темный дым, поднимающийся густым столбом, а в воздухе запахло смолой.

– Они снова подожгли город! – сказал Гирш. – Кажется, твой дом тоже горит, Земах!

Дойдя до места пожара, они обнаружили, что от его дома и его парализованной жены Рахили осталась лишь куча пепла. С минуту они стояли молча. Затем Земах повернулся в сторону леса и пошел приветствовать своих «сыновей», партизан.

Партизанская дружба
А. Ф. Федоров, дважды Герой Советского Союза, генерал-майор, бывший командир партизанского соединения

В моем соединении сражались люди всех профессий, всех возрастов, мужчины и женщины. Среди наших бойцов были русские, украинцы, белорусы, узбеки, евреи, татары, киргизы. В партизанских отрядах, в семье партизан сталинская дружба народов нашла свое ярчайшее выражение. Люди различных национальностей, которые под живительным солнцем Сталинской Конституции породнились навеки, и в минуту смертельной опасности для нашей Родины оставались братьями…

Самуил Готсбан

Самуил Готсбан был студентом Ленинградского института физкультуры. Во время войны с белофиннами он вступил добровольцем в Красную армию и стал танкистом.

В августе 1941 года немцы окружили танк Готсбана. Тяжелораненый танкист попал в плен. В лагере военнопленных, – там было 20 тысяч человек, немцы пытали и расстреливали наших людей, мучили их голодом и жаждой. Но Готсбану удалось бежать из лагеря.

Бежал он также из Киева, куда на свою беду пришел в дни еврейского погрома, который устроили немцы. В пути, однако, его арестовали и посадили в набитую людьми теплушку. Люк теплушки был завинчен, люди задыхались без воздуха. Ночью, когда поезд тронулся, Готсбан отвинтил люк и вместе с несколькими смельчаками выпрыгнул из теплушки. Женщина, случайно проходившая мимо, указала им дорогу к партизанам.

Так попал к нам Готсбан.

…Шел бой на подступах к Ковелю. В первых рядах одного из партизанских отрядов соединения дрался Самуил Маркович Готсбан. В этом сражении он уничтожил 12 немецких солдат и офицеров. В другом бою на железной дороге Ковель – Сарны, когда группа немцев пыталась обойти нас с тыла, Готсбан первый заметил врагов и обстрелял их из автомата. Шесть немцев под меткими выстрелами Готсбана мертвыми упали на землю.

Готсбан был не только смелым и метким стрелком, но прекрасным диверсантом-подрывником! Он участвовал в подрыве шести немецких эшелонов и вместе с другими партизанами уничтожил шесть паровозов и 72 вагона с военными грузами.

Большую работу провел Готсбан по организации подпольных групп. На Волыни при его участии было создано двенадцать подпольных комсомольских организаций и три районных комитета. Готсбан пользовался большим авторитетом не только в своем отряде, но и во всем соединении. За боевые заслуги в партизанской борьбе он награжден орденом Красного Знамени.

Александр Маргулис

В том же отряде, в рядах которого воевал Готсбан, командиром взвода был Александр Маркович Маргулис. Партизаны относились к нему с горячей любовью и уважением. И было за что. Он принимал активное участие во всех боях отряда, лично уничтожил 12 немецких солдат и офицеров. Особенно отличился он при взятии города Брагин в 1943 году. Взвод Маргулиса зашел в тыл немецкой группе, спешившей на помощь гарнизону города, и атаковал ее. Потеряв 30 человек, немцы бежали. Взвод захватил пушку, два миномета и два пулемета.

В бою под Ковелем Маргулис, как всегда, был впереди своего взвода. Его бойцы уничтожили более 70 немцев и взяли в плен 18 солдат и офицеров.

Но сам Маргулис в этом бою пал смертью храбрых. Все мы сохранили светлую память о нем – отважном командире, воспитавшем своих бойцов в духе горячей любви и преданности Родине.

Дуся Баскина

Добрым словом мне хочется вспомнить одну из наших медицинских сестер Дусю Баскину. Ни один бой не проходил без ее участия. Под градом пуль она перевязывала раненых, выносила их с поля боя. Сорок девять раненых бойцов и командиров спасла она под огнем противника. На отдыхе, в пути она не отходила от тех, кто нуждался в медицинской помощи, в ласковом слове.

Дуся Баскина была не только медсестрой, но и смелым и опытным подрывником. Она участвовала в подрыве 16 вражеских эшелонов.

Незадолго до войны Баскина окончила акушерские курсы. У нас ей доводилось работать и по этой своей специальности. В деревнях, куда мы заходили, она в любое время дня и ночи отправлялась на помощь роженицам. Случалось ей принимать младенцев и в местах, захваченных немцами. Прислонив автомат к стене, прислушиваясь к каждому шороху, она работала быстро, спокойно, тщательно, как работала в мирное время в больнице. За свою смелость и мужество она по заслугам была удостоена двух правительственных наград.

Борис Баскин

…Огромной выдержки и храбрости требует специальность разведчика. На каждом шагу его подстерегает опасность, ежеминутно он рискует жизнью. Одним из лучших разведчиков был брат Дуси – Борис Баскин.

Как-то на подступах к Ковелю Баскин наткнулся на вражескую засаду. Началась перестрелка. Разведчик был один. В жестокой схватке он уничтожил четырех врагов и, раненый, продолжал отстреливаться, пока на помощь ему не подоспели другие партизаны.

Евсей Григорьевич Баскин

Мужественным бойцом проявил себя однофамилец Баскиных Евсей Григорьевич. Он был и радистом, и работал в нашей походной типографии. Он принимал радиограммы, печатал и распространял известия с «Большой земли». Эти известия были для партизан дороже хлеба.

Ефим Литвиновский

Яростно дрался с немцами Ефим Владимирович Литвиновский. Он не шутя называл себя «выходцем с того света». И действительно: Литвиновский пришел к нам, вырвавшись, что называется, из объятий смерти.

Когда началась война, Литвиновскому было двадцать лет. Он жил в Куйбышеве, был студентом, учился пению. В Красную армию ушел добровольцем. В одном из боев он был ранен и, раненый, попал в плен. Его перебрасывали из лагеря в лагерь и, наконец, отправили в Собибор. Теперь уже все знают, как немцы убивали людей в таких лагерях, как Освенцим, Майданек, Собибур. Но когда в 1943 году Литвиновский рассказывал нам о чудовищных зверствах немцев, о кострах из трупов, о «банях», в которых уничтожали заключенных, о том, как фашистские людоеды истребляли тысячи детей, – мороз продирал по коже.

Литвиновскому «повезло»: в числе других немцы приказали ему сжигать трупы убитых. Это дало возможность Литвиновскому и его товарищам принять активное участие в восстании³⁸. Выждав день, когда немецкая стража ушла на стрельбище, узники Собибура подняли восстание. Они захватили склад оружия, убили оставшихся в лагере немцев. Но прорваться им сразу не удалось: ворота охраняли немецкие пулеметчики. Восставшие топорами проделали проходы в колючей проволоке, подорвались на немецких минах, открыв безопасный проход остальным. Долго отстреливались бежавшие, долго бродили по лесам. Вместе со своим товарищем по лагерю Цодиком-Хаимом Левиным, каменщиком из Каунаса, потерявшим всю свою семью, Литвиновский после мучительных странствий пришел в наше соединение. Литвиновскому и Левину было за что мстить немцам.

…Если разведка – опасное и трудное дело, то и связь в наших условиях была не менее трудна и опасна. Одни связные находились в отрядах, другие – в населенных пунктах. И те и другие должны были соблюдать величайшую осторожность. И те и другие постоянно рисковали жизнью.

Была у нас группа связных-подростков. Во главе стоял четырнадцатилетний Арон, сын партизанки, которую все звали «Дуся-белошвейка» в отличие от Дуси Баскиной. Арон был отважным и дисциплинированным связным. Вожак подростков, он приберегал самые ответственные задания для себя. Никакая опасность не страшила мальчиков, любую работу молодые патриоты выполняли добросовестно и в срок…

Среди командиров-евреев надо отметить начальника штаба одного из наших отрядов – Левина, который быстро ориентировался в обстановке и прекрасно разрабатывал планы уничтожения немецких групп и гарнизонов.

Много и плодотворно работал в нашем соединении кинооператор Михаил Моисеевич Глидер. Его кадры вошли в картину «Народные мстители», за которую он удостоен Сталинской премии³⁹. Двенадцать раз Глидер выходил на диверсии. При его участии было подорвано десять эшелонов врага. Часто он шел в бой не только со своим аппаратом, но и с винтовкой.

Хорошо потрудился в нашем соединении и фотокорреспондент Яков Давидзон.

Было в нашем соединении немало людей, не принимавших непосредственного участия в боевых операциях, но помогавших соединению работой по своей специальности.

Я уже упомянул о «Дусе-белошвейке», обшивавшей наших партизан. Нигде одежда не изнашивается так быстро, как во время постоянных походов в лесу. Работа портных приобретала для нас поэтому особое значение.

Не покладая рук шил обмундирование портной Щегловский. В наших условиях он умудрялся делать обмундирование удобным, прочным, теплым.

Старательно трудился шапочник Сорин. Он был большим мастером своего дела и умел сочетать удобство и тепло головного убора с личными, порой прихотливыми вкусами отдельных партизан.

С большой благодарностью вспоминают наши партизаны кожушника Годеса. В его кожухах можно было не бояться метели и вьюги, часами лежать без движения на снегу, выслеживая врага.

К сожалению, я не запомнил фамилии партизана, изготовлявшего нам колбасу. Помню только, что звали его Исааком. Колбасы он делал чудесно. Не во всяком гастрономическом магазине можно получить такие разнообразные и вкусные колбасные изделия, какими он кормил бойцов.

Не забыть нам и нашего фармацевта Зяму Ароновича Носелевича. Ему было под шестьдесят. Вся его «аптека» помещалась на возу. Носелевич содержал ее в идеальном порядке. На каждой остановке он раздавал лекарства больным. Медикаментами «аптеку» пополняли разведчики.

…Большинство наших бойцов составляла молодежь. Она часто вспоминала мирные дни, когда можно было свободно погулять, повеселиться, послушать музыку, потанцевать, устроить вечер самодеятельности. И не только вспоминала: в свободные минуты, в дни затишья, мы умели и отдыхать, и веселиться. И, надо сказать, были у нас неплохие музыканты. Скрипачи Гурарий и Шварц как будто угадывали, где их ждут. На память, на слух играли они нам любимые мелодии, песни, танцы. Исполняли они и произведения Чайковского, Глинки, Шопена, Штрауса.

…Многие евреи приходили к нам целыми семьями. Мужчины воевали, а старики, женщины и подростки работали в нашем «тылу». Помню несколько таких семей – Якубовичи, Карасики, Давидовичи, Сировские, Непомнящие.

Наш партизанский долг заключался не только в том, чтобы воевать с захватчиками и палачами народа. Воюя с врагом, мы в то же время старались помочь населению бодрым словом и делом и – главное – спасали людей, вырывали их из рук фашистских убийц.

Как-то встретили мы в лесу группу оборванных, изголодавшихся стариков, женщин и детей. Была зима, им грозила гибель. Посоветовавшись, мы решили взять их с собой. Так образовался у нас первый гражданский лагерь. Потом появились еще два таких лагеря. Больных и немощных мы устраивали в надежных местах. Поправившись, многие из них затем переходили в соединение и становились бойцами.

Жители наших гражданских лагерей помогали нам, чем только могли. Каждый лагерь был прикреплен к одному из наших батальонов. Когда мы пускались в путь, население лагеря шло за нами вместе с нашим обозом, под специальной охраной. В целом через наши лагеря прошло более пяти тысяч евреев. Пробыли они с нами около десяти месяцев и почти все затем были переправлены на «Большую землю».

Занимая населенные пункты, соединение первым долгом освобождало заключенных. Так, при взятии Корюковки Черниговской области мы освободили 25 евреев, в Софиевке Новозыбковского района – 18, в Брагине – 14, в Любешове – восемь, и по нескольку человек в других местах.

* * *

…Хочется мне упомянуть еще об одном товарище, который не принадлежал ни к партизанам, ни к гражданскому населению, но встреча с которым была огромной радостью для нас. В январе 1944 года наши разведчики впервые встретились с красноармейской разведкой, посланной в глубокий тыл врага. Командиром красноармейцев оказался Леонид Леонтьевич Левитас, уроженец Урала…

Мстители Минского гетто
О. Черный

Зима сорок первого года была суровой и началась рано: уже 10 октября выпал первый снег, и тем, кто попал в район немецкого наступления и потерял связь с Советской Армией, пришлось и трудно, и горько.

Тяжело было и Израилю Лапидусу, попавшему в окружение в районе Вязьмы. Не одну неделю, скрываясь, бродил он по лесам. Отыскать партизан ему не удалось, и он повернул в сторону Минска. Оттуда в первые дни войны Лапидус ушел в армию. В этом городе он вырос, жил в нем, был общественным деятелем, партийным работником.

В крестьянском кожухе, обросший густой русой бородой, пришел Израиль Лапидус в оккупированный немцами Минск.

Колючая проволока опоясывала древние узкие улицы старого города. Смерть начиналась за оградой гетто, в котором томилось 70 тысяч евреев, и тем не менее Израиль Лапидус стал искать вход за эту ограду.

После пяти часов дня Минск замирал. Только отдельные выстрелы да глухие шаги немецких патрулей нарушали тишину.

Долго искал Лапидус, откуда можно было бы пробраться в гетто. Возле войлочной фабрики на Колхозной улице он увидел пустырь и ямы на месте сожженных немцами домов. Он прополз несколько десятков метров, пересек рубеж и оказался внутри гетто. Уцелел ли тут хоть один близкий? Сколько жителей этого некогда живого и шумного района Минска знал Лапидус! Он добрался к дому своих родственников. Какое счастье! Они были живы. От них Лапидус услышал рассказ о первом еврейском погроме, учиненном немцами 7 ноября; о том, что среди многих других погибли и его родители, погиб его сын. Он кинулся разыскивать жену, нашел ее и оставшегося в живых старшего сына.

Горящий жаждой мести врагу, Лапидус решил начать действовать: сколотить партизанский отряд, вывести из гетто и как можно скорее включить во всенародную борьбу с фашистскими варварами.

Лапидус разыскал своих старых товарищей: Давидсона, Лосика, Гантмана, Кравчинского, и вместе с ними приступил к созданию партизанского отряда. Нелегко было работать в гетто. Но Лапидус понимал, что дух узников гетто не сломлен и воля их не раздавлена. И он стал присматриваться к каждому, стараясь представить себе, как будет вести себя этот человек в лесу, в суровых условиях партизанской жизни.

Многие бывшие товарищи Лапидуса – рабочие Минска – были в армии. Многие эвакуировались. Большинство жителей гетто никогда не держало в руках оружия, но у каждого из них было свое горе, и каждый мечтал об этом оружии: огонь ненависти опалил сердца людей. Однако Лапидус отбирал не просто тех, в ком бурлило желание мести: он искал людей с выдержкой и умением управлять собой. Он хорошо представлял себе бесчисленные испытания, которые ожидали будущих партизан.

С большой предусмотрительностью и осторожностью вербовались участники отряда. В гетто были немецкие шпионы, и необходимо было держать в строжайшей тайне все приготовления.

Лапидус поручил наборщикам Оппенгейму и Рапопорту достать оборудование для типографии. Наборщикам удалось связаться со своими старыми товарищами, жившими вне гетто, и те помогли им найти шрифты. Выносить шрифты приходилось по частям: в карманах, под одеждой, маленькими горсточками. Это было делом трудным и опасным, однако к концу зимы в гетто оказалась своя типография с небольшим запасом бумаги, с печатной краской и двумя пудами типографского шрифта.

Первая листовка, которую выпустили народные мстители, была обращена к жителям гетто. Она заключала в себе призыв к сопротивлению, она вселяла надежду на то, что придет день, когда Минск снова станет свободным советским городом. Для каждого, кто прочитал эту листовку, она была словно глоток воды, доставшийся человеку, измученному жаждой.

* * *

Зима прошла в напряженной подготовке. Трудней всего было достать и пронести в гетто оружие, после долгих усилий удалось раздобыть 12 гранат, три нагана и три винтовки с 500 патронами. Это было все, чем располагала вначале эта группа мстителей гетто, и она берегла оружие, как величайшую драгоценность.

Еще было холодно, и листья на деревьях не распустились, но зима уже ушла. К этому времени с помощью подпольной большевистской организации гетто Израиль Лапидус окончательно отобрал 48 человек. И вот наступил решающий день! 10 апреля 1942 года в обычный утренний час, когда рабочие команды, построившись, выходили за пределы гетто, 48 человек собрались в условленном месте на Раковской улице. Они ничем не отличались от других таких же невольников: те же желтые знаки⁴⁰ на груди и на спине у каждого, те же мешки с рабочим инструментом за плечами, но среди инструмента – винтовки, а в карманах гранаты.

Благополучно, командой прошли они по Шпалерной улице, по Республиканской и Шорной, вышли на Ново-Московскую, а оттуда на Слуцкое шоссе. Сорок восемь человек покинули город. Лишь только они вышли за его границы, как сорвали друг с друга желтые заплаты – клеймо рабства.

На Слуцком шоссе отряд разбился на группы в два-три человека, которые пошли на порядочном расстоянии друг от друга. Впереди был Израиль Лапидус с женой и старшим сыном.

Пройдя более 40 километров вдоль шоссе, люди отряда собрались снова вместе, и тут выяснилось, что не все дошли, что уже оказались первые жертвы отважного предприятия.

Повернув в сторону деревень Рудково и Колодино, отряд остановился в лесу. Крестьян этих деревень хорошо знал Лапидус. С первого же часа он отчетливо сознавал, что воевать отряд его сможет лишь при условии, если прочно свяжется с местным населением.

От крестьянки Маруси в деревне Рудково Лапидус узнал все, что было нужно на первых порах; это помогло ему ориентироваться в лесу. У Маруси была своя дума в тот час, когда она принимала людей из гетто; спустя несколько недель, когда партизаны начали действовать, она пришла к Лапидусу и стала проситься в его отряд.

Остановившись в лесу, отряд начал строить шалаши, пока еще не пришло время думать о прочном устройстве.

В гетто оставалось немало людей, ждавших выхода. Вскоре к ним Лапидус послал трех партизанок – Патент, Дукер и Борзин. Крестьянки переодели их в деревенскую одежду, дали им две подводы с картофелем: на одной ехала Борзин, на другой – Патент и Дукер. Женщины благополучно добрались до Минска и снова проникли в гетто. Никогда до сих пор не знавшие, что такое разведка, они сумели безупречно выполнить задание. Снова по списку, данному Лапидусом, стали составлять группу, и группа эта, так же обманув бдительность немцев, сумела вырваться из их лап. Женщины повели ее уже знакомым путем и благополучно привели в лес под деревней Рудково.

Отряд увеличился. Следовало присвоить ему название. Все сознавали, что имя отряда должно быть понятным и близким сердцу каждого. Кто-то предложил:

– Назовем отряд именем великого полководца Кутузова.

Предложение было принято всеми.

Прошло несколько дней, и снова две партизанки отряда имени Кутузова, Патент и Дукер, отправились в Минск. Они ехали, как и в первый раз, переодетые крестьянками с чужими документами. Но возле Шацка их задержали, привели в гестапо и несколько дней безуспешно допрашивали. Женщины никого не выдали. Их стали пытать. Они продолжали молчать. Ничего не добившись от мужественных женщин, немцы их расстреляли.

Лапидус послал в гетто Асю Биндер: надо было вывести новую группу. Биндер отважно двинулась по дороге, на которой уже нашли свою гибель две ее подруги. Она добралась до Минска и сумела в точности выполнить боевое задание.

Не раз еще женщины отряда имени Кутузова отправлялись выполнять важнейшие и опасные поручения. Партизанки отважно шли на самые тяжелые дела. В качестве примера самоотверженности женщин-партизанок расскажем о Лее Борзин. Она успела за короткое время стать профессиональной разведчицей. Однажды, когда партизаны должны были напасть на местечко Узляны, Лея Борзин проникла в немецкую комендатуру местечка. Она получила все сведения, в которых нуждались партизаны. Однако, когда она уже выбралась из местечка, ее задержали. Ее доставили на станцию Руденск и долгое время жестоко мучили, но она ничего не открыла врагу, никого не выдала. Ей зверски выкололи глаза. В Руденске, на площади, ее, избитую, ослепшую, повесили…

В результате живой связи, налаженной с помощью проверенных товарищей, отряд имени Кутузова с каждым днем пополнялся людьми, которым удалось вырваться из гетто или бежать из окрестных сел, стонавших под фашистским игом. Когда отряд вырос до ста человек, Лапидус начал боевые действия.

Первое нападение отряд совершил на деревню Хотляны. В этом селе было 12 полицаев, которые, как пауки, присосались к крестьянам. Партизаны напали на село ночью, разгромили волостное правление, порвали телефонные провода, уничтожили предателей-полицаев. Захватив немецкий магазин, партизаны раздали все, что в нем было – серпы, косы, обувь, точильные камни, – крестьянам.

Операция была проведена хорошо, без потерь, и воодушевила всех. Партизаны стали проситься на новые боевые операции. В деревне Дощенко они, таким же образом напав внезапно, сожгли всю документацию, которая касалась задолженности крестьян. В имении Самойлово, бывшем совхозе, они расстреляли немца-управляющего, уничтожили полицейских, захватили оружие, увели 26 лошадей, 30 коров, захватили десять тонн зерна. Скот и хлеб партизаны раздали крестьянам.

* * *

Так все крепче и крепче становились связи партизан с крестьянами. Все чаще из сел стали приходить к Лапидусу люди с просьбой принять их в отряд, который с самого начала стал интернациональным, одним из многих отрядов, какие были разбросаны по всем лесам Белоруссии.

Отряд жил дружной жизнью: в глухие темные ночи люди уходили на операции. Они пробирались и по топким болотам, и по снегу. Они шли след в след, укрытые маскировочными халатами и похожие друг на друга. Они собирались в землянках, где крепыш-сибиряк Данила Столбов слушал рассказы старого минского сапожника Вульфа Лосика, а украинка Галина Крайко с увлечением следила за тем, как показывал разные театральные сцены сын Лапидуса, Миша, ставший отважным партизаном. Их и закалила общая ненависть к врагу.

Люди отряда с великим упорством изучали оружие: нужно было овладеть не только русской винтовкой, но и трофейным оружием. Минский слесарь Токарский наладил в лесу мастерскую, в которой приводили в порядок и боевое состояние добытое партизанами оружие. Нужно было достать взрывчатку, и партизаны стали извлекать ее из брошенных по лесам снарядов.

Отряд устраивал засады и диверсии на железных дорогах, нападал на комендатуры, волостные и разные другие «управления», которые пытался создать враг.

В течение первых 15 месяцев отряд имени Кутузова совершил 21 диверсию, пустил под откос 21 поезд с живой силой противника, провел 14 засад, уничтожил много сотен немцев. Из месяца в месяц он наносил тяжелый урон врагу, громил его базы, разрушал мосты, выводил из строя магистраль Осиповичи – Минск.

Много трудных боев выдержали партизаны. Люди, вышедшие из гетто, закалились в этих боях. Школьник Миша Лапидус бесстрашно кидался к немецким машинам, забирался наверх и в упор расстреливал немцев. Подросток Абрам Жительзей отлично кидал гранаты. На счету Лазаря Ласина, шестнадцатилетнего юноши, оказался с десяток пущенных под откос поездов.

На счету Фимы Шнейдера – не один и не два умело проведенных взрыва. Так дрались недавние школьники, выходцы из гетто. От них не отставали и старики – шестидесятилетний Лейба Стругач, старый сапожник Воробейчик.

Тончайшие, но крепкие нити протянулись из леса под Руденском во многие села Белоруссии: партизаны распространяли среди крестьян сводки Совинформбюро, проводили политбеседы.

Не оборвалась связь отряда и с Минским гетто. То и дело смельчаки совершали побеги оттуда, чтобы присоединиться к отряду. Так, однажды в отряд пришли трое братьев Голуб, самостоятельно бежавших из гетто. И в первых же боях они показали себя отважными воинами. Один из них вскоре погиб, двое других продолжали драться вплоть до дня полной победы над фашистской Германией.

Сила надежды, шедшая из леса под Руденском, была так притягательна, что даже дети совершили побег из гетто и пустились разыскивать партизанский отряд. Они все пережили погром, их родителей немцы уничтожили у них на глазах. Отчаяние сделало их бесстрашными, и 16 ребят от 7 до 14 лет сумели уйти из гетто. Раздетые и голодные, они долго скитались в лесах. Крестьяне подобрали их, накормили и довели до лагеря партизан.

Так, спасая от гибели всех, кого можно было спасти, вооружая способных сражаться, отряд имени Кутузова все рос и расширялся.

Отряд потерял в боях многих. Но и многим партизанам, выходцам из Минского гетто, довелось снова увидеть родной свой город. Минск лежал перед ними сожженный, истерзанный, весь в развалинах. Нужно было всё начинать снова. Бывшие партизаны вернулись к своей работе на фабрики, заводы, в артели, на учебу. Засучив рукава, они принялись восстанавливать быт, хозяйство и культуру своей столицы. В сегодняшнем Минске вы встретите и старика Лейбу Стругача, и инвалида-сапожника Шепселя Воробейчика, и Лосиковых, отца и сына, и самого Израиля Лапидуса, вернувшегося к партийной работе. Бывшие партизаны часто вспоминают и вьюжные ночи, и долгие переходы, и бои, и разведку. И, наверно, Мише Лапидусу, ставшему актером белорусского театра, воспоминания помогают воссоздавать на сцене правдивые образы героев Великой Отечественной войны.

Часть третья
Партизанское общество

В брянских лесах
В. А. Андреев, Генерал-майор, бывший командир партизанского соединения

Секретарь райкома

Партизанский отряд имени Щорса, начальником штаба которого я был, организовался из партийных и советских работников Выгонического района Брянской области, бойцов Красной армии, попавших в окружение, людей, бежа вших из гетто. Отряд наш составился из двух групп: подпольной группы, находившейся в районе села Колодное, которую возглавлял секретарь райкома партии Фильковский, и группы под командованием Василия Рысакова, начавшей свою деятельность в районе села Уручье.

Долгое время я знал Фильковского только понаслышке. Встретиться с ним и другими подпольщиками не позволяли расстояние и условия конспирации. Такое положение продолжалось бы долго, но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

…Немцы направили против партизан крупную карательную экспедицию. Этой экспедиции удалось нащупать следы райкома партии. Группа под командованием Фильковского приняла бой. Двадцать пять человек оборонялись против батальона немцев. Оборона была организована в лесу, и это помогло подпольщикам: продержавшись до наступления темноты, они оторвались от врага и пробились к нам в лагерь.

Это была первая боевая операция группы Фильковского. Уже в ней Фильковский, человек не военный, проявил себя не только смелым, но и очень находчивым командиром. Он правильно использовал то оружие, которым располагал, – два пулемета, два автомата, несколько винтовок и миномет, – создав впечатление, будто немцам сопротивляется большой отряд.

В своей первой встрече с врагом группа Фильковского лишилась одного из лучших коммунистов и боевых товарищей – уполномоченного районного отдела НКВД Емельянова. Но зато и немцам экспедиция обошлась дорого. Они потеряли до 40 убитых и много раненых. Убит был и командир их батальона.

Впервые я увидел Фильковского в нашей тесной землянке, рассчитанной на 30 человек, а вмещавшей уже больше ста. Это был человек лет тридцати пяти, выше среднего роста и плотного телосложения, с правильными чертами умного лица, с зачесанными назад густыми каштановыми волосами. Глаза у него были карие, ясные, с мужественным и настойчивым взглядом.

Одет Фильковский был в суконную черную гимнастерку, затянутую военным ремнем, на котором держался пистолет «ТТ». Его черные, тоже суконные шаровары были заправлены в добротные крестьянские валенки.

Впоследствии я узнал, что за короткий промежуток времени пребывания в тылу врага выгоническая партийная организация под руководством Фильковского выдержала ряд труднейших испытаний. Еще в октябре немцы разгромили базу подпольщиков и распространили слух, что Фильковский и все районные партийные и советские руководители пойманы и казнены. Этим немцы хотели деморализовать народ. Райком партии обратился к населению района с воззванием, в котором говорилось, что советские руководители и партийная организация находятся здесь, на оккупированной территории, в своем районе, и продолжают вести борьбу с гитлеровцами и их пособниками. Райком призывал население района присоединиться к этой борьбе. Листовку подписал Фильковский.

В нашем отряде к Фильковскому, который стал его комиссаром, относились с большим уважением. По возрасту он был одних лет со мной. В прошлом рабочий пошивочной фабрики в Брянске, он провел на партийной работе в общей сложности около десяти лет. По словам товарищей, в мирной обстановке он работал превосходно. Горячо он брался за работу и в тылу врага. Иногда, однако, он казался мне очень замкнутым, а порой раздражительным и вспыльчивым. И этих странностей его характера я первое время не мог понять.

– Что с ним? – спросил я однажды председателя райисполкома Мажукина.

Мажукин рассказал мне о трагедии Фильковского.

Еще в начале войны Фильковский эвакуировал свою семью: жену, троих детей и родственницу. Они отъехали на восток всего на 200 километров. Жить в чужом месте было нелегко: не было квартиры, стали болеть дети. В это время Красная армия задержала продвижение немцев на реке Судости. В Выгоничах решили, что немцы дальше не пройдут, и многие стали возвращать свои семьи. Вернулась и семья Фильковского. Пятого октября приехала его жена, дети и родственница, а шестого район был оккупирован гитлеровцами. За Фильковским и его семьей стали охотиться немцы. Фильковский был занят организацией подполья, и его семью прятали товарищи в деревнях, – то в одной, то в другой. Начались холода. Семья Фильковского временно остановилась в деревушке Павловка. Там немцы и настигли его родных и зверски их убили…

Фильковский считал себя виновным в гибели семьи и не находил себе места. Я делал все, чтобы помочь ему преодолеть это горе, с помощью товарищей отвлечь его от личного несчастья.

Как начальник штаба отряда, я постоянно вовлекал Фильковского в разработку всех боевых операций отряда. Он с увлечением принимался за дело, тщательно готовил бойцов, инструктировал пропагандистов и агитаторов, писал листовки. В такие дни он забывал о личном своем горе, преображался до неузнаваемости.

Наряду с боевыми налетами на вражеские гарнизоны мы занимались и диверсиями на железной дороге. В начале января 1942 года Фильковский дал задание двум партизанам – Тишину и Глебкину – совершить на железной дороге диверсию. Взрыв был подготовлен самым примитивным способом. Из досок сбили ящик, начинили его минами и поставили на рельсы. Крушение удалось на славу. Немецкий поезд – эшелон с солдатами, спешивший на фронт, – шел с большой скоростью. Вагонов десять было совершенно уничтожено взрывом.

Эта операция окрылила отряд. Фильковский предложил организовать курсы для обучения диверсантов-подрывников. В это время к нам примкнул выходивший из окружения сапер Воробьев. Он и приступил к обучению партизан подрывному делу. Товарищи ликовали по этому случаю, но Фальковский сдерживал их радость.

– Пока что вы только грамоту приобрели. Вот толу у нас нет. Чем рвать будете?

Действительно, отсутствие взрывчатки ставило нас в затруднительное положение. Но Воробьев предложил попробовать разбирать рельсы. На операцию вышла значительная часть отряда во главе с командиром и комиссаром, и диверсия, без наличия взрывчатки, была совершена.

– Теперь нам есть о чем сообщить на «Большую землю», – говорил торжествующий Фильковский.

В ту же ночь он составил радиограмму и передал ее через нашу рацию штабу фронта. А через два дня мы слушали сводку Советского Информбюро, в которой сообщалось, что «партизанский отряд под командованием товарища Р. и секретаря райкома партии товарища Ф., действующий в брянских лесах, пустил под откос эшелон противника, следовавший на фронт с живой силой и техникой…»

Больше всего Фильковский заботился о населении, стонущем под тяжелым гнетом захватчиков. Он постоянно обращался к народу с теплыми ободряющими листовками. Эти листовки он писал вместе со своими пропагандистами. А когда мы освобождали от немцев то или иное село, Фильковский непременно проводил там собрание граждан. После докладов и бесед эти собрания часто заканчивались вечеринками.

– Нам ли вешать головы, товарищи! Споем? – обращался Фильковский к собравшимся. – Заводи гармошку, – говорил он автоматчику нашего отряда, пропагандисту и гармонисту Гуторову.

И Гуторов «заводил». Начинал он с «Касьяна», потом играл «Ермака». Фильковский запевал. Разноголосый хор подхватывал песню. Под конец Гуторов играл «Страданье».

– А ну-ка тряхнем стариной, – снимая полушубок, говорил Фильковский и пускался в пляс.

Плясуном, видать, он был когда-то первоклассным. Лихо отбивая чечётку, Фильковский вызывал на круг одного парня за другим, а потом уступал место девушкам-певуньям. Под аккомпанемент гармоники одна из них начинала:

 
Немцы к нам в село пришли,
И заглохли песенки.
Батьку взяли, дом сожгли
Милого повесили…
 

Другая подхватывала и, видно, сочиняя частушку на ходу, продолжала:

 
Эти дни у немца в лапах
Как в тюрьме мы прожили.
Партизаны к нам пришли,
Наши души ожили…
 

После таких вечеринок исстрадавшиеся люди испытывали необычайный душевный подъем…

С каждым месяцем росло партизанское движение в нашем районе. К маю 1942 года мы имели уже пять партизанских отрядов, а в них – до двух тысяч партизан. Я стал начальником штаба соединения и командиром отряда имени Баумана.

Славные дела совершали наши отряды. Достойным партийным руководителем этих отрядов был Фильковский. Уже летом 1942 года он был награжден орденами Красного Знамени и Красной Звезды.

* * *

Все растущая активность брянских партизан не на шутку встревожила немцев. Они начали стягивать в наш район карательные отряды, усиливать деятельность своей контрразведки, которая попыталась засылать к нам агентов, опутывать нас сетями всевозможных провокаций. Об одной такой фашистской провокации я расскажу подробно.

Это было в те дни, когда группа Фильковского еще не соединилась с нами. Однажды к нам в лес пришла молодая девушка. Она рассказала, что зовут ее Ириной; что она – еврейка; что родилась в Бердичеве, откуда не успела эвакуироваться и где вместе со стариками родителями была загнана в гетто; что ей удалось бежать в Выгоничи, где ее застала регистрация, уклониться от которой было невозможно; что немцы, так как она хорошо знала немецкий язык, предложили ей работать в военной комендатуре и гестапо переводчицей.

Нужно сказать, что с Ириной мы познакомились заочно еще задолго до того, как она явилась к нам в отряд.

В декабре 1941 года один из наших связных, житель деревни Колодное, с величайшей предосторожностью, настойчиво подчеркивая, что это тайна, передал командиру группы Рысакову записку, в которой говорилось:

«Дорогой товарищ! Пишет вам друг. Обстоятельства вынудили меня работать у немцев. Но знайте, что я служила, служу и буду служить только нашей Родине. Все что в моих силах, готова сделать во вред немцам. Дайте мне любое задание, и я докажу вам свою преданность».

– Как ты думаешь, – спросил командир, показывая мне записку, – это не провокация?

– Такая возможность не исключена, – ответил я и в свою очередь спросил командира: – А как она нашла нашего связного? И кто он такой? Надежный парень?

– Безусловно надежный, наш парень, – уверенно ответил командир.

Выяснилось, что связной выполнял наше задание в Выгоничах. Бушевала сильная метель, и он задержался в селе на три дня. Как-то в сумерки, когда связной переходил через железную дорогу, за переездом его встретила неизвестная девушка и спросила:

– Вы откуда?

– А что такое? – уклонился от ответа связной.

– Я вас спрашиваю, откуда вы? – настойчиво повторила девушка. – Я работаю в комендатуре, вот удостоверение. У вас документы есть? Предъявите.

Связной смутился, предъявил паспорт и сказал, что он из Колодного.

– Партизаны у вас есть? – понизив голос и посмотрев по сторонам, спросила девушка.

– Нет…

– Есть, – настаивала девушка, – я знаю. Не прикидывайтесь. Вы – партизанский разведчик.

Связной от неожиданности растерялся, а девушка сунула ему в руку конверт и строго сказала:

– Передайте партизанам. Не передадите, я вас найду, и тогда вам будет худо. Фамилию вашу я запомнила, деревню знаю, найду, куда бы вы ни спрятались. Ясно? Ну, а если вздумаете с этой запиской пойти к немецкому коменданту, скажу, что вы… Я знаю, что сказать, и вас…

Девушка весьма выразительно чиркнула себя по шее и показала на небо.

Но затем девушка сказала связному, что она еврейка и что ее не следует бояться.

– Давай испытаем, – предложил я командиру. – Пусть ухлопает военного коменданта.

Посоветовавшись, мы решили, однако, проверить девушку сначала на более легком поручении. Через того же связного мы предложили ей наладить связь с выгонической больницей, организовать передачу нам медикаментов, инструментария, а затем и переправить врачей. Врачи в выгонической больнице работали наши, бывшие военнослужащие, попавшие в плен. О том, что с врачами мы уже связаны и они ждут лишь удобного случая, чтобы перебраться к нам, незнакомке мы, конечно, не сообщили.

Через самый непродолжительный срок, после того как мы передали это задание, военнопленные врачи – Лидия Унковская, Любовь Тодорцева, а вскоре и Стэра Моисеевна Темкина – благополучно перешли к нам со всем богатым больничным инвентарем. Вместе с врачами пришли две санитарки. Организовано всё было блестяще. Пользуясь доверием коменданта, объясняли нам врачи, девушка организовала даже транспорт для перевозки больничного имущества.

Мы были восхищены предприимчивостью, смелостью и энергией незнакомки. Теперь мы решили поручить ей уничтожить военного коменданта. Она охотно взялась и за это дело. Без особого труда она достала пистолет. Улучив подходящий момент, она выстрелила коменданту в затылок и уложила его наповал.

Дальше девушке оставаться в Выгоничах было опасно, и мы помогли ей перебраться к нам. Теперь мы могли с ней как следует познакомиться. Но, к нашему сожалению и к великому огорчению Ирины, через несколько дней выяснилось, что комендант жив и здоров и что убила она другого гитлеровца. Она стреляла ночью и обозналась. Тот, кого она убила, был точно такого же роста и так же одет, как комендант.

– Ну и пес с ним, с комендантом. Все равно прислали бы другого. Одним фашистом во всяком случае меньше, – утешал ее Рысаков. – Хорошо, что сама ускользнула, молодец!

В отряде Ирина вела себя превосходно. В тесной и душной землянке она чистила и разглаживала белье мужчинам, штопала, латала, стирала. Усердно изучала она все виды партизанского оружия и не пропускала ни одной возможности участвовать в операциях отряда. Пользуясь связями в Выгоничах, Ирина добыла даже для отряда до десятка винтовок, несколько пистолетов и ракетниц с множеством разноцветных зарядов. Одну лишь оплошность допустила Ирина. Однажды ночью у костра, балуясь ракетницей, она нечаянно произвела выстрел, пустив над лагерем зеленую ракету как раз в то время, когда над лесом шел неизвестно чей самолет.

Чрезвычайную ценность для отряда представляла Ирина и как переводчица. Она отлично знала немецкий и румынский языки, и мы при ее помощи легко справлялись с переводом немецких документов.

Девушка вела в отряде дружбу со всеми хлопцами, но ближе всех она была с Цибульским, молодым человеком, отличавшимся особой храбростью в боях и веселостью в быту. Он играл на скрипке, Ирина пела, и нам казалось, что именно на этой почве они крепко подружились. В отряде он так же, как и его подруга, был очень активен, интересовался всем.

Но вскоре, на наше счастье, нам удалось выяснить, что Цибульский – матерый немецкий шпион, подосланный в наш отряд брянским гестапо и начальником следственного отдела полиции Цибульским, братом этого подлеца. За время пребывания в отряде этот гнусный шпион уже порядочно нам напакостил, провалил ряд наших разведчиков и связных. При допросе Цибульский подтвердил все, что нам уже было известно.

После разоблачения и расстрела Цибульского мы, естественно, установили наблюдение и за Ириной. Ни на один шаг ее не выпускали из поля зрения наши хлопцы. Она заметила это и потребовала от командира, чтобы он расстрелял ее, если не доверяет ей.

– Так жить я не могу, – заявила она решительно.

Через некоторое время после разоблачения Цибульского к нам в лагерь прибыли с навлинским связным два товарища. Один из них, человек лет тридцати пяти, говоривший скороговоркой дребезжащим баском и непрерывно куривший трубку, был Дмитрий Емлютин, представитель областного отдела НКВД, оставшийся для работы в тылу врага. Второй, не менее подвижный, чем Емлютин, но, в отличие от него, куривший не трубку, а «косушку», был Исаак Бенционов. Они сообщили мне и Рысакову:

– У вас в отряде есть шпионка. Она выдает себя за еврейку, чтобы легче было маскироваться, а на самом деле является немкой-колонисткой. Родом она из Бессарабии, отлично владеет русским языком, окончила школу шпионажа и вот пожаловала к нам на первый случай.

Мы сразу поняли:

– Ирина!..

Вызванная на допрос и убедившаяся в том, что ее песенка спета, шпионка, которую мы долгое время считали другом, не стала запираться и рассказала все.

Связной из Колодного, через которого Ирина установила с нами связь, также был крупным шпионом. Он заблаговременно устроился в Колодном под видом красноармейца, выходившего из окружения, и сумел втереться к Рысакову в доверие. История его встречи с Ириной и передачи записки за переездом – была вымыслом. Операция с переводом к нам в лагерь врачей и больничного инвентаря была санкционирована немцами. Гестаповцы знали, что врачи Унковская и Темкина еврейки, знали, что они готовятся перейти к нам, но решили пока не убивать их и не мешать переходу. Оставляя врачей в живых, немцы преследовали простую цель: создать авторитет своему агенту. Убийство, которое совершила Ирина, также было подстроено гестаповцами. Она действительно убила немца, но это был человек, неугодный коменданту, которого нужно было устранить.

Помимо ряда поручений, вроде сигнализации самолету, чтобы летчик мог засечь местоположение лагеря, Ирина имела задание: разыскать и убить секретаря райкома партии Фильковского и членов бюро райкома.

– Почему именно Фильковского? – спросил Рысаков шпионку.

– Вы наивны, молодой человек. Наша задача – срезать голову, а без головы и дух из вас вон, – нагло ответила эта подлая тварь.

Спустя некоторое время, когда я встретил Фильковского и рассказал ему историю с Ириной, он сказал:

– А что другое можно ожидать от врага? Немцы способны на любую гнусность и провокацию. Вывод из всей этой истории один: нужно усилить нашу бдительность…

Надо сказать, что засылка немцами в отряд шпионов и разоблачение их сильно подействовало на настроение некоторых наших партизан. «Кому верить?» – говорили они.

У самого нашего командира, человека молодого и горячего, все эти истории со шпионами вызвали болезненную подозрительность, и он решил, во избежание неприятностей… не принимать в отряд новых людей. Во время операции, когда люди освобожденного села изъявили желание вступить к нам в отряд, Рысаков отказался с ними разговаривать. В другой раз на основании непроверенных данных он не только не принял женщину в отряд, но и нанес ей тяжелое оскорбление. Поведение Рысакова взволновало Фильковского: такими поступками можно было подорвать авторитет партизан в глазах населения.

Секретарь райкома созвал партийный актив отряда.

– Можем ли мы, партизаны, огульно брать под подозрение советских людей? – начал он свою речь.

Он был очень возмущен, но не повышал голоса. Спокойно, здраво анализируя явления, он излагал свою мысль, и выводы его будили в партизанах чувство возмущения против всего, что порочит отряд, против всего, что могло бы ослабить кровную связь партизан с населением.

– Тебя партия оставила здесь для того, – говорил Фильковский, обращаясь к Рысакову, – чтобы поддержать в народе силу духа в столь тяжелое для него время, поддержать в нем веру в наше правое дело и поднять на борьбу с фашизмом, а что делаешь ты? Ты заносишь руку на самое дорогое в нашей стране – на советского человека. Враг, пользуясь нашей беспечностью, забросил к тебе пару шпионов, и ты уже струсил, перепугался и все перепутал. Но враг только этого и добивался. Он оказался хитрее тебя, хотя совсем уж не так хитер, как это тебе кажется. Партия никому не позволит порочить партизанское движение, и тем более губить его. От кого ты хотел отгородиться? От своего советского народа!

Рысаков сидел на передней лавке. Худое лицо его покрылось краской стыда, он внимательно слушал эти жестокие, но правильные упреки. В своем слове Рысаков искренно признал свою ошибку. Фильковский заявил:

– Я верю, что смелый и мужественный командир Рысаков приобретет недостающие ему сейчас качества подлинного партизана-большевика, опирающегося на народ, живущего едиными мыслями и чувствами с народом…

Так личным примером в боях и большевистским словом воспитывал людей наш комиссар Фильковский.

Партизанские врачи

В феврале 1942 года, в дни, когда наш отряд начал создаваться, все мы жили в одной землянке. Рассчитана она была, как я об этом уже говорил, всего на 30 человек, но располагалось в ней более ста. Ночью в землянке была такая духота, что керосиновые коптилки и каганцы тухли. В результате этой тесноты появилась вшивость и, как следствие ее, – сыпной тиф.

Эпидемия валила с ног одного партизана за другим, и это для нас было страшнее, чем окружение немцев и их многочисленные карательные экспедиции.

Когда к нам перешли врачи, «переправленные» Ириной, мы немедленно организовали санитарную службу. Бывшие военнослужащие, работавшие с первых дней войны в полевых госпиталях, все три женщины-врача – Унковская, Тодорцева, Темкина – привыкли к различным тяготам военной жизни, и обстановка, которая создалась в отряде, их не смутила. Наоборот, мне иногда казалось, что тяжелые бытовые условия, отсутствие элементарного санитарного режима только подстегивали их, побуждали к более энергичным действиям.

Врачам помогали две медицинские сестры и несколько санитарок. Возглавляла санитарную службу в отряде Лидия Унковская. Однако, несмотря на все усилия коллектива медицинских работников, пресечь эпидемию не удавалось. Лидию Унковскую, а вслед за ней и одну медицинскую сестру свалил тиф. Вся тяжесть работы пала на плечи Любы Тодорцевой и Стэры Темкиной. Было ясно, что пока мы не улучшим бытовые условия и не ликвидируем скученность, победить сыпняк не удастся.

– Взяться за строительство нового жилья и изолятора для больных, разгрузить общую землянку – это единственная возможность погасить вспышку эпидемии, – говорили Тодорцева и Темкина. К такому выводу пришел и райком партии.

Мы понимали, что рытье новых котлованов, даже при наличии тола, задача нелегкая. На это пришлось бы потратить не меньше недели, а сколько новых жертв возьмет сыпняк за неделю? И мы решили перевезти в лес несколько готовых домов из ближайшей деревни.

Но как взять дома? Во всех соседних деревнях были гарнизоны немцев, полицаи. Выход был один: отбить у немцев деревню Уручье и вывезти дома в лес.

Фильковский созвал совещание, штаб представил план операции. Обсудили, подсчитали наши силы и решили действовать. В тот же день с наступлением темноты мы подняли всех здоровых людей – всего около 40 человек – и выступили из лагеря. С нами шли и врачи.

Удачный обход села с трех сторон и одновременный огонь по сигналу белой ракеты произвел на противника ошеломляющее впечатление. Немцы боя не приняли и поспешно бежали по дороге на Сосновое Болото – единственный выход из села, который у нас не хватило сил закрыть. Сопротивление оказали только отдельные немецкие заставы. В пять часов утра Уручье было очищено от врага, наши люди захватили в селе обоз, тысяч девять патронов, десятка полтора винтовок и пулемет.

Вывезти дома мы решили в тот же день. К вывозу мы наметили большой дом предателя-старосты, контору правления колхоза, колхозный сарай, из которого можно было построить казарму, и две пустовавших избы.

Бывший председатель сельсовета Уручья – наш партизан Жевлаков – и бывший секретарь сельсовета партизан Бирюков немедленно приступили к исполнению своих прежних обязанностей. Они обратились с просьбой о помощи к колхозникам, извещать которых о собрании не пришлось, все население деревни высыпало на улицу, как только умолкли выстрелы.

В темноте раннего утра крестьяне выделили специалистов-строителей, которые разметили при свете факелов бревна домов, назначенных к перевозке, чтобы удобнее было потом их собрать, и на 50 подводах перевезли в лес.

К строительству нового лагеря мы приступили на второй день. А еще через пару дней в лесу выросло и партизанское село с центральной улицей, названной «Проспект первой землянки», с «Госпитальным переулком», площадью «Казармы Тараса Бульбы», которая была построена по проекту партизана с такой кличкой, и «Банным тупиком».

Колхозники села Уручья снабдили нас бельем и народными «медикаментами» – разными травами для больных. Для выздоравливающих дали масло, яйца, молоко.

Эпидемия пошла на убыль. Благодаря усилиям наших врачей и помощи, оказанной народом, из 40 с лишним случаев заболевания сыпняком только один окончился смертельным исходом.

В ночь на 21 мая 1942 года мы организовали большой налет на железнодорожное полотно и районе станции Хмелево. Вместе с нами вышли на операцию и крестьяне ближайших деревень. Вооруженные вилами, ломами, топорами и лопатами, они буквально вспахали весь участок железной дороги. Участники налета растаскали рельсы, разрушили телеграфную связь, спилили столбы.

В этой операции принимали участие и наши врачи. Приказом было точно определено место всех подразделений, в том числе и санчасти. Врачи организовали медпункт в одной из крестьянских изб, куда сами же вносили раненых. Здесь же был оборудован операционный стол.

Наши врачи не только оперировали, перевязывали, лечили. Они сами, ввиду нехватки медикаментов, собирали лечебные травы, делали из них микстуры, настойки и мази. Часто приходили к нам лечиться местные жители. Но еще чаще наши врачи сами выезжали в села лечить больных. Надо сказать, что от вражеских пуль пострадало немало крестьян. Пострадавших наши врачи забирали в свой госпиталь.

Одно время госпиталь находился в селе Гавань. Впоследствии, когда немцы подходили к селу, госпиталь вновь перенесли в лес.

* * *

В штабе действовавших в Брянской области партизанских бригад, объединявших более 25 тысяч человек, работал Аркадий Эйдлин, врач-хирург.

В штабе Эйдлин заведовал санчастью. Он развил энергичную деятельность, разъезжал по отрядам, инспектировал их, оказывал помощь молодым врачам.

Под селом Смелиж, в густом лесу, Эйдлин организовал «подземный госпиталь». По его указанию партизаны вырыли котлован и построили большую землянку, метров на пятьдесят. В землянке поставили самодельные железные печи. В потолке сделали окна; ночью горели жировые коптилки. Стены и потолок госпиталя Эйдлин обтянул парашютным шелком – трофейным, разумеется. В госпитале было тепло, уютно, чисто. Здесь скапливалось большое количество тяжелораненых. Отсюда их отправляли на «Большую землю».

Спецкор «Партизанской правды»

Аронов был членом редколлегии «Партизанской правды». В газете печатался ряд его статей и заметок. Партизанить Аронов начал рядовым бойцом отряда имени Ворошилова. Однажды отряд раздобыл типографский шрифт и печатную машину «американку». Вместе с комиссаром отряда Зайцевым Аронов стал издавать маленькую газету «Ворошиловец». Это была очень хорошая, боевая газета, печатавшаяся на одной четверти листа. «Ворошиловец» пользовался большой любовью у партизан и населения. Бумагу для печатания газеты добывали у противника.

Когда встал вопрос об организации центральной газеты соединения и была создана редакционная коллегия, в которую вошли Бондаренко, Коротков, Андреев и Алешинский, в нее был введен и Аронов.

В боевой обстановке члены редколлегии писали свои статьи и заметки, сами набирали и печатали газету. Аронов, как правило, принимал непосредственное участие в тех боевых операциях, которые описывал. Во время одного из немецких наступлений редакция оказалась в самом опасном месте. Редколлегии пришлось, отстреливаясь, уходить. Но, несмотря на это, газету она выпустила в тот же день.

Осенью 1942 года мой помощник товарищ Сидоренко, который потом героически погиб, организовал прекрасную базу для редакции. Здесь «Партизанская правда» в полной безопасности работала около года.

Перед наступлением на орловско-курском направлении немцы решили обезопасить свой тыл. Силами нескольких танковых дивизий, при поддержке авиации, они возобновили атаки на партизанский край. Брянским партизанам пришлось выдержать тяжелые неравные бои. Бились буквально за каждый куст, истребляя живую силу и технику врага.

Одним из пунктов нашего упорного сопротивления явилась и база «Партизанской правды». Место здесь было заболоченное, удобное для обороны. И вот на подступах к «Партизанской правде» разыгрались сильные бои. На защиту базы была брошена бригада «За власть Советов». Сражение длилось несколько дней. В нем приняли участие и все работники редакции. Но базу всё же пришлось нам оставить. «Партизанская правда», редакция которой эвакуировала все шрифты, не прекратила своего существования. По-прежнему по отрядам разъезжал спецкор газеты Аронов. По-прежнему он дрался с немцами и писал статьи и очерки.

Лазарь Бляхман

С Лазарем Бляхманом я впервые встретился в марте-апреле 1942 года в деревне Белый Харпач Навлинского района, куда я приехал для связи и получения информации.

Он был командиром отряда, организованного им же и действовавшего под руководством Навлинского райкома партии.

Встреча была короткой. В то время Бляхман держал в своих руках ответственный участок железной дороги. Немцы вели бои за этот участок, применяя артиллерию и танки, но партизаны Навлинского района мужественно отражали натиск врага.