Kitobni o'qish: «Белый клык»

ЧАСТЬ I

ГЛАВА I – ОХОТА НА ДОБЫЧУ

Темный еловый лес хмуро надвигался по обе стороны замерзшей реки. Ветер обнажил деревья, сорвав с них белый ледяной покров и, казалось, они тянулись друг к другу, черные и зловещие, в сумрачном свете. Бескрайняя тишина царила в этих краях. Это был пустынный, застывший, без признаков жизни край, настолько угрюмый и холодный, что дух, витавший здесь, нельзя даже было назвать унынием. Здесь словно слышался смех, но смех, внушающий больше ужаса, нежели тоска – смех, лишенный радости, подобный смеху сфинкса, холодный, словно стужа, пугающий своим равнодушием. Здесь царила молчаливая мудрость вечного бытия, насмехающаяся над ничтожностью жизни и над попытками сохранить ее. Хозяйкой здесь была дикая природа, свирепый, безжалостный дикий Север.

Но все же где-то в этих краях бунтовала жизнь. По замерзшей реке с трудом пробиралась упряжка ездовых собак. Жесткий мех на них покрылся ледяной коркой. Их дыхание мгновенно замерзало, как только вырывалось наружу резким потоком клубящегося пара, оседая на шерсти, и превращаясь в ледяные кристаллы. На собаках была кожаная упряжь, и кожаные постромки крепили ее к саням, которые тащились позади. Упряжкой никто не управлял. Сани были изготовлены из крепкой бересты и, не имея полозьев, плавно скользили по снегу. Передок саней загибался кверху, в виде завитка, что не давало им перевернуться под большим наплывом рыхлого снега, нараставшего волнами впереди. На санях, надежно закрепленный, лежал длинный, узкий ящик. Там были и другие вещи – одеяла, топор, кофейник, сковородка, но больше всего места занимал длинный, узкий ящик.

Впереди собак на снегоступах шел человек, с трудом прокладывая себе путь. Позади саней, тяжело перебирая ногами, следовал другой. На санях же, в ящике, лежал третий, чей путь был окончен, – человек, над которым дикая природа одержала победу, сломив его, не дав возможности идти вперед и бороться дальше. Движение в дикой природе всегда встречало сопротивление. Жизнь нарушает этот закон, ведь жизнь и есть движение, а природа всегда стремится его остановить. Она покрывает воду льдом, не давая ее водам доплыть до моря, гонит сок по деревьям, пока те не промерзают до самой своей крепкой сердцевины, но сильнее всего обрушивает она свою ярость и жестокость на человека, заставляя подчиниться себе – человека, в ком пламя жизни горит ярче, чем в чем-либо другом, который неутомимо восстает против заявления о том, что любое движение в конце концов прекратиться.

И все же впереди и позади упряжки, бесстрашные и упрямые, с усилием воли прокладывали свой путь двое людей, в ком все еще теплились искры жизни. На них была одежда из меха и мягкой дубленой кожи. Ресницы, щеки и губы их покрылись льдинками от замерзшего дыхания, которые скрывали под собой их лица. Казалось, будто на них были одеты призрачные маски, и они собирались хоронить некий призрак в нереальном мире. Но на самом деле, они были людьми, ступившими на пустынную землю, которая лишь насмехалась над ними и не предлагала ничего, кроме тишины; они были измученными искателями приключений, возжелавшими грандиозной авантюры, и бросившими вызов превосходству этого мира, который казался им таким же далеким, чужим и равнодушным как космическая бездна.

Они шли молча, сохраняя силы для ходьбы. Вокруг не было слышно ни звука, и эта тишина давила грузом своего присутствия. Она действовала на них так, как на водолаза действует давление воды на большой глубине. Она давила на них грузом бесконечности и неизменности своего закона. Она врывалась в отдаленные уголки их сознания, извлекая из них, словно сок из винограда, весь ошибочный энтузиазм, восторг и чрезмерную самоуверенность человеческого существа, заставляя почувствовать конечность жизни, свою ничтожность, ощутить себя мошками, которые неловко и слепо пробираются среди действия и взаимодействия могущественных, невидимых сил природы.

Прошел час, за ним – другой. Когда пасмурный день постепенно начал сменяться ночью, в застывшем воздухе вдруг раздался далекий, слабый волчий вой. Он стремительно усиливался, выказывая неистовое возбуждение, и достигнув самой высокой ноты, будоража какое-то время воздух дрожащим напряжением, медленно утих. Его можно было бы принять за стенания заблудшей души, если бы он не был пропитан мрачной свирепостью и нетерпеливым голодом. Человек, который шел впереди, обернулся и встретился взглядом с идущим позади, от которого его отделял длинный, узкий ящик. Они кивнули друг другу.

Снова послышался вой, пронизывая собой тишину, словно иголками, и люди уловили, откуда он доносился. Вой раздавался позади них, где-то из заснеженных просторов, оттуда, где они недавно проходили. Третий ответный вой прервал тишину, снова позади, левее предыдущего.

– Они идут по нашему следу, Билл, – произнес человек, который шел впереди.

Его голос был хриплым и как будто ему не принадлежал. Казалось, ему было сложно говорить.

– Едва ли им фартит здесь на добычу, – ответил его товарищ. – Я не встречал заячьих следов уже несколько дней.

Люди стихли, хотя продолжали прислушиваться к охотничьему вою, который раздавался позади.

С наступлением темноты они повернули собак к кучке елей, растущих на берегу реки, и остановились на привал. Гроб, поставленный у костра, служил скамейкой и столом. Ездовые собаки, скучковавшись по другую сторону у огня, рычали и дрались между собой, но не выказывали ни малейшего намерения отбиться от стаи и убежать в темноту.

– Мне кажется, Генри, они подошли к огню ближе, чем обычно, – заметил Билл.

Генри, присев у костра, готовил кофе, ставя кофейник с кусочком льда на огонь, и в ответ только кивнул. Он не проронил ни слова, пока не сел на ящик и не приступил к еде.

– Собаки знают, где их шкуры в безопасности, – сказал он. – Здесь их брюха сыты, а убегут – станут кормом для диких зверей. Они не глупы, эти собаки.

Билл покачал головой:

– Ну не знаю, не знаю.

Его товарищ с интересом взглянул на него.

– Впервые слышу, чтобы ты засомневался в их разумности.

– Генри, – ответил тот, задумчиво пережевывая бобы, – может ты заметил, как собаки дрались, когда я кормил их?

– Они хулиганили больше обычного, – согласился Генри.

– Сколько у нас собак, Генри?

– Шесть.

– Однако, Генри… – Билл остановился на мгновение, чтобы осмыслить его слова. – Я хотел сказать, Генри, у нас шесть собак. Я достал из мешка шесть рыб. Дал по одной рыбе каждой собаке и, Генри, одной собаке рыбы не хватило.

– Ты посчитал неверно.

– У нас шесть собак, – вновь спокойно повторил Билл. – Я достал шесть рыб. Одноухому рыбы не досталось. Я вернулся к мешку и достал ему еще одну рыбу.

– У нас только шесть собак, – сказал Генри.

– Генри, – продолжал Билл. – Я не утверждаю, что все они были собаками, но всего семеро получило по рыбе.

Генри перестал жевать и взглянул поверх костра, чтобы пересчитать собак.

– Сейчас их только шестеро, – произнес он.

– Я видел, как одна убегала прочь, – заявил Билл со спокойной уверенностью. – Их было семь.

Генри сочувственно посмотрел на своего товарища и произнес:

– Я буду крайне счастлив, когда это путешествие закончится.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил Билл.

– Я хочу сказать, что груз, который мы везем, действует тебе на нервы и тебе начинает мерещиться всякая чепуха.

– Я думал об этом, – мрачно ответил Билл. – Но только вот, когда она убегала прочь, я заметил на снегу ее следы. Я пересчитал собак и снова насчитал шестеро. Следы остались там, на снегу. Хочешь на них взглянуть? Я тебе покажу.

Генри ничего не ответил, а продолжал молча жевать, пока не доел свой ужин, запив его кофе. Он вытер рот тыльной стороной ладони и произнес:

– Ты хочешь сказать, что это был… – Протяжный, отчаянно тоскливый вой из темноты прервал его. Он остановился, чтобы прислушаться, затем, махнув рукой туда, откуда раздался вой, закончил, – один из них?

Билл кивнул.

– Похоже на то. Другого объяснения нет. Ты же сам заметил, как шумели собаки.

Один за другим доносился вой, которому вторили ответные завывания, превращая тишину в безумие. Вой раздавался со всех сторон и собаки обнаружили свой страх, прижавшись друг к другу, и подобравшись к костру так близко, что пыл от огня стал опалять им шерсть. Билл подкинул хвороста в костер, и закурил трубку.

– Мне кажеться, ты немного пал духом, – произнес Генри.

– Генри… – он задумчиво потянул трубку, а затем продолжил. – Генри, я думаю, ему повезло намного больше, чем нам с тобой.

Он дал понять, что говорит о третьем человеке, показав большим пальцем вниз, на ящик, на котором они сидели.

– Ты и я, Генри, когда умрем, окажемся счастливчиками, если поверх наших останков положат достаточно камней, чтобы собаки не растащили нас по кусочкам.

– Ты прав, у нас нет ни прислуги, ни денег как у него, – согласился Генри. – Никто не согласился бы вести нас хоронить так далеко, не получив за это хорошей платы.

– Чего я не могу понять, Генри, так это зачем этот парень, будучи лордом или кем бы он ни был у себя на родине, которому никогда не приходилось волноваться о еде и одеялах, зачем ему понадобилось тащиться в забытое богом место на краю света – это выше моего понимания.

– Он мог бы дожить до глубокой старости, если бы остался дома, – согласился Генри.

Билл хотел было что-то сказать, но передумал. Вместо этого он указал на стену мрака, напиравшую на них со всех сторон. В кромешной тьме нельзя было разглядеть силуэт, зато была видна пара светящихся, словно горящие угли глаз. Генри кивнул головой на другую пару глаз, затем на третью. Горящие огоньки появлялись повсюду, окружая их. Время от времени пара глаз двигалась или исчезала, чтобы спустя мгновение появиться вновь.

Волнение собак росло и, охваченные паникой от внезапного испуга, они толпились у самого костра, ежились и подползали к ногам людей. Пытаясь протиснуться, одна из собак упала на горящие угли, после чего послышался ее визг от боли и испуга, а в воздухе запахло паленой шерстью. Суматоха на какое-то мгновение вызвала вокруг них беспокойное метание светящихся глаз и даже заставила их немного отступить, но они снова успокоились, как только собаки стихли.

– Генри, патроны бы нам сейчас очень пригодились.

Билл докурил свою трубку и принялся помогать товарищу расстилать мех и одеяло для ночлега на еловых ветках, которые он настелил на снегу перед ужином. Генри охнул и принялся расшнуровывать мокасины.

– Сколько ты сказал патронов у тебя осталось? – спросил он.

– Три, – послышался ответ. – И хотелось бы мне, чтобы их было триста. Тогда я бы дал им пороху понюхать, черт их дери!

Он гневно помахал кулаком в сторону горящих глаз и принялся ставить мокасины перед костром.

– И я хотел бы, чтобы этому внезапному похолоданию пришел конец, – продолжал он. – Уже две недели температура держится на минус пятидесяти. Еще, Генри, я жалею, что вообще отправился в это путешествие. Не нравится мне все это. Мне как-то не по себе. И раз уж я заговорил о желаниях, то скажу, что мечтаю, чтобы это путешествие закончилось, и чтобы мы с тобой прямо сейчас сидели у камина в Форт-МакГэрри, затеяв игру в криббидж – вот чего бы мне хотелось.

Генри охнул и пополз на кровать. Когда он уже было задремал, голос товарища разбудил его.

– Скажи, Генри, почему собаки подпустили чужака и позволили ему съесть рыбу? Это меня беспокоит.

– Ты слишком много беспокоишься, Билл, – послышался сонный ответ. – Ты таким раньше никогда не был. Прекращай эти разговоры и ложись спать, а утром ты снова будешь в отличной форме. У тебя изжога, вот что тебя беспокоит.

Тяжело дыша во сне, они спали бок о бок, укрывшись одним одеялом. Огонь погас, и горящие глаза, которые метались туда-сюда, подобрались ближе к путникам. От испуга собаки скучковались и то и дело угрожающе рычали, завидев рядом пару глаз. Когда от испуга они зарычали слишком громко – Билл проснулся. Он осторожно вылез из-под одеяла, стараясь не разбудить своего товарища, и подкинул хвороста в огонь. Костер начал снова разгораться и заставил глаза, окружившие их, отдалиться. Он мельком взглянул на сбившихся в кучу собак. Потерев глаза, он присмотрелся повнимательнее. Затем пополз назад на одеяла.

– Генри, – произнес он. – Эй, Генри.

Генри, пробуждаясь ото сна, недовольно простонал:

– Ну что на этот раз?

– Ничего, – послышалось в ответ, – вот только их снова семеро. Я только что считал.

В ответ Генри заворчал и вскоре раздался его храп, говоривший о том, что он снова погрузился в сон.

Утром Генри проснулся первым и разбудил своего товарища. До рассвета еще оставалось три часа, хотя часы уже показывали шесть и Генри в темноте мотался туда-сюда, готовя завтрак, пока Билл собирал одеяла и подготавливал сани и упряжь в дорогу.

– Скажи, Генри, – вдруг спросил он, – сколько ты говорил у нас было собак?

– Шесть.

– А вот и неверно, – объявил Билл с ликованием.

– Снова семь? – поинтересовался Генри.

– Нет, пять. Одна пропала.

– Черт! – выкрикнул яростно Генри, бросая готовку, чтобы пойти пересчитать собак.

– Ты прав, Билл, – заключил он. – Фэтти пропал.

– Он всегда бегал быстрее молнии. Его уже и след простыл.

– У него не было ни единого шанса убежать, – сделал вывод Генри, – они проглотили его живьем. Уверен, он еще поскуливал, когда они пожирали его, черт бы их побрал!

– Он всегда был глупым псом, – сказал Билл.

– Но даже глупый пес не стал бы убегать, обрекая себя на погибель. – Он обвел задумчивым взглядом всех оставшихся собак, наспех определяя качества каждой из них. – Готов поспорить, эти собаки не станут такого вытворять.

– Да их от костра и палкой не отгонишь, – согласился Билл. – Как бы там ни было, я всегда полагал, что с Фэтти что-то неладно.

Такова была эпитафия, погибшему среди северных снегов псу, – менее оскорбительная, чем множество других эпитафий не только собакам, но пожалуй и людям.

ГЛАВА II – ВОЛЧИЦА

Позавтракав и привязав скудные пожитки для привала к саням, люди оставили позади приветливое пламя костра и, окунувшись во мрак, пустились в путь. Сразу же тишину нарушил пронизанный отчаянной тоской вой, которому в темноте и холоде вторили ответные завывания. Вой стих. В девять часов рассвело. К полудню небо на юге окрасилось в теплые розовые краски, пометив вздутие земного шара, которое возвело барьер между полуденным солнцем и северным краем. Но розовые краски вскоре исчезли. Пасмурный день, который продлился до трех часов, сменился полярной ночью, окутавшей мраком пустынный и безмолвный край.

С наступлением темноты охотничий вой, который доносился со всех сторон, начал раздаваться все ближе и ближе – так близко, что несколько раз, ставал причиной переполоха среди бегущих в упряжке собак.

После одной такой суматохи, Билл, который снова построил вместе с Генри собак в упряжке, сказал:

– Хотел бы я, чтобы они нашли кого-нибудь другого для своих охотничьих забав и оставили нас в покое.

– Они страшно действуют на нервы, – мягко согласился Генри.

Они не проронили больше ни слова до тех пор, пока не остановились на привал.

Генри, наклонившись, добавлял лед в кипящий котелок с бобами, когда вдруг вздрогнул, услышав звук от удара, крик Билла и пронзительный визг оттуда, где стояли собаки. Он выпрямился и успел увидеть темную фигуру, убегающую в темноту. Генри взглянул на Билла, который стоял возле собак, наполовину ликующий, наполовину обескураженный – в одной руке он держал крепкую палку, а в другой – остаток хвоста вяленого лосося.

– Он ухватил половину рыбы, – сообщил Билл, – но я тоже не остался в долгу. Ты слышал его визг?

– Как он выглядел? – поинтересовался Генри.

– Не смог разглядеть. У него четыре лапы, пасть, он покрыт шерстью и похож на собаку.

– Похоже на прирученного волка.

– Этот проклятый ручной волк или кем бы ни был этот зверь, приходит во время кормежки и получает свою порцию рыбы.

Той ночью, сидя после ужина на длинном ящике и потягивая трубки, они заметили, что горящие глаза подобрались к ним ближе прежнего.

– Вот бы здесь появилось стадо лосей или других зверей, тогда бы они пустились в охоту на них, а нас бы оставили в покое, – произнес

Билл.

Хмыкнув, Генри дал понять, что не расположен к разговору и четверть часа они сидели молча: Генри наблюдал за огнем, а Билл за кругом окруживших их глаз, которые сверкали в темноте близ костра.

– Вот бы мы сейчас въезжали в МакГарри, – начал он снова.

– Утихомирь свое «если бы, да кабы», – гневно обрушился на него Генри. – У тебя изжога. Она тебя беспокоит. Прими ложку соды, и ты себя прекрасно почувствуешь и станешь более приятным собеседником.

Утром Генри разбудил поток пламенных ругательств Билла. Он приподнялся на локте, чтобы посмотреть, в чем дело и увидел своего товарища, который стоял посреди собак у распаленного костра – его руки вскинуты вверх в негодовании, а лицо перекошено от гнева.

– Эй! – крикнул Генри. – Что опять случилось?

– Фрог пропал, – послышался ответ.

– Не может быть.

– Говорю тебе, его нет.

Генри выскочил из-под одеял и бросился к собакам. Он тщательно их пересчитал, после чего, вторя своему товарищу, принялся обрушивать ругательства на силы дикой природы, укравших у них еще одного пса.

– Фрог был самым сильным в стае, – наконец заключил Билл.

– А еще он никогда не был глупым, – добавил Генри.

И такова была вторая эпитафия за прошедшие два дня.

Позавтракав в мрачном настроении, люди запрягли четыре оставшиеся собаки в упряжку. Этот день ничем не отличался от предыдущих. Люди молчаливо пробирались по покрытой льдами земле. Тишину нарушал вой их преследователей, которые шли по их следу.

Вскоре после полудня стемнело, и вой волков стал доноситься ближе, когда они по своей привычке начали подбираться к ним. Вой вызывал волнение и переполох среди собак, это сбивало их бег и удручало людей.

«Вот так вот, теперь не сбежите, глупые создания,» довольно произнес тем вечером Билл, когда выпрямившись, он осматривал свою работу.

Генри бросил готовку, чтобы пойти посмотреть. Его попутчик не просто привязал собак, он привязал их так, как это делали индейцы – к палкам. На шею каждой собаки он завязал в узел кожаный ремень. К нему, так близко к шее, чтобы собака не смогла достать ее зубами, он привязал крепкую палку четырех или пяти футов в длину. Другую сторону палки он закрепил кожаным ремнем к забитому в землю колу. Собаке не удавалось прогрызть ремень у себя на шее. Палка же не давала ей добраться до кожаного ремня, которым она была привязана с другого конца палки.

Генри одобрительно кивнул головой.

– Это единственная хитроумная штуковина, которая сможет удержать Одноухого, – сказал он. – Он разгрызает кожаный ремень, будто ножом режет и вполовину быстрее. Утром все они будут на месте, целы и невредимы.

– Готов поспорить, так и будет, – согласился Билл. – Если хоть одна пропадет, я отправлюсь в путь, не выпив кофе.

– Они знают, что у нас нет патронов, чтобы отстрелять их, – отметил Генри, лежа под одеялом, имея в виду окруживший их сверкающий круг. – Если бы можно было выстрелить в них несколько раз, они бы тогда нас больше боялись. Каждую ночь они подбираются все ближе. Всмотрись в темноту – вон туда! Ты его видел?

Какое-то время люди изумлялись, наблюдая за движением силуэтов возле костра. Они присматривались к темноте, туда, откуда на них сверкала пара горящих глаз, и очертания животного медленно принимали форму. Порой даже было видно, как они двигались.

Внимание людей привлек шум среди собак. Завывая, Одноухий рвался с привязи в темноту, и то и дело бешено набрасывался на палку зубами.

– Посмотри туда, Билл, – прошептал Генри.

В свете костра, бесшумно подкрадывалось похожее на собаку животное. В его движениях одновременно проглядывалось недоверие и решительность; не упуская с виду людей, свое внимание оно сосредоточило на собаках. Одноухий рвался с привязи в сторону незваного гостя и нетерпеливо выл.

– Этот дуралей, не слишком уж напуган, – понизив голос, сказал Билл.

– Это волчица, – прошептал Генри в ответ, – и теперь ясно, как пропали Фэтти и Фрог. Она приманка. Выманивает собаку, а там уж остальные поспевают и съедают пса.

Огонь оживился. Полено развалилось на части, громко затрещав. Услышав треск, чужак отпрыгнул назад в темноту.

– Генри, мне кажется, – сказал Билл.

– Что?

– Мне кажется, это ее я поколотил палкой.

– Ничуть не сомневаюсь в этом, – ответил Генри.

– И надо сказать, – продолжал Билл, – то, что это животное уверенно подходит к костру вызывает подозрения.

– Без сомнений она знает больше, чем известно обычной дикой волчице, – согласился Генри. – Волк, который понимает, когда прийти к собакам, чтобы его накормили, видно делал так не раз.

– У старика Виллэна была собака, которая убежала вместе с волками, – размышлял вслух Билл. – Мне следовало бы догадаться. Я застрелил ее, когда набрел на стаю волков на лосином пастбище, неподалеку от Литл-Стик. И старик Виллэн плакал как ребенок. Он сказал тогда, что не видел ее три года. Все это время Бен жил с волками.

– Я полагаю, твое предположение имеет смысл, Билл. Это не волк, а собака и она ела рыбу из рук человека множество раз.

– И если подвернется случай, я пристрелю ее, – заявил Билл. – Мы не можем позволить себе потерять еще одну собаку.

– Но ведь у тебя всего три патрона, – возразил Генри.

– Я дождусь подходящего момента, – последовал ответ.

Утром Генри разжег костер и приготовил завтрак под звуки храпа своего товарища.

– Ты так крепко спал, – поднимая его к завтраку, сказал Генри. – Не хотелось тебя будить.

Билл сонно принялся за еду. Обнаружив, что в его кружке нет кофе, он засуетился в поисках кофейника. Но кофейник стоял возле Генри, и ему было не дотянуться до него рукой.

– Эй, Генри, – мягко упрекнул его он, – ты ничего не забыл?

Генри тщательно осмотрелся вокруг и покачал головой. Билл приподнял свою пустую кружку.

– Кофе ты не получишь, – заявил Генри.

– Неужели закончился? – забеспокоился Билл.

– Нет.

– Думаешь, он вредит моему желудку?

– Нет.

Лицо Билла покраснело от гнева.

– Тогда будь так добр объяснить, в чем дело и не изводи меня, – сказал он.

– Спэнкер пропал, – ответил Генри.

Билл неспеша повернул голову, с видом человека, который смирился со злоключениями и, не вставая с места, пересчитал собак.

– Как это случилось? – безучастно спросил он.

Генри пожал плечами:

– Не знаю. Может Одноухий перегрыз его ремень. Сам он этого уж точно не смог бы проделать.

– Паршивец, – протянул мрачно Билл, сдерживая ярость, которая кипела у него внутри. – Свой ремень перегрызть не смог, так перегрыз ремень Спэнкера.

– Что ж в любом случае неприятности Спэнкера уже закончились. Я полагаю, что к этому времени он уже переварился и подпрыгивает в брюхах двадцати волков где-нибудь по окрестности, – прозвучала с уст Генри эпитафия последнему пропавшему псу. – Выпей кофе, Билл.

Но Билл покачал головой.

– Ну же, давай кружку, – попросил Генри, поднимая кофейник.

Билл отодвинул кружку в сторону.

– Будь я проклят, если выпью кофе. Я же сказал, что если какая-то из собак пропадет, то не буду пить, значит не буду.

– Кофе невероятно вкусный, – уговаривал его Генри.

Но Билл не поддавался и съел завтрак всухомятку, то и дело осыпая Одноухого проклятиями за его проделку.

– Сегодня вечером я привяжу их так, чтобы они друг до друга не достали, – сообщил Билл, когда они пустились в путь.

Они проехали немного меньше ста ярдов, когда Генри, шедший впереди, подобрал предмет, на который наткнулся снегоступом. В темноте он не смог разглядеть его, но на ощупь понял, что было у него в руках. Он швырнул его назад и, ударившись о сани, предмет поскакал прямо к ногам Билла.

– Может это тебе еще пригодится, – сказал Генри.

Билл вскрикнул. Все, что осталось от Спэнкера это палка, к которой он был привязан.

– Ни шерстинки не оставили, – сообщил Билл. – Они даже ремни с палки сожрали. Они чертовски голодны, Генри, и боюсь, они сожрут нас еще до того как мы доберемся до места.

Генри дерзко рассмеялся:

– Волки еще никогда не преследовали меня, но мне пришлось попадать и не в такие передряги, из которых я выходил целым и невредимым. Билл, дружище, группка назойливых тварей, это еще не повод волноваться.

– Не знаю, не знаю, – с ноткой ожидания недоброго в голосе, пробормотал Билл.

– Что ж, ты это наверняка узнаешь, когда мы приедем в МакГэрри.

– Мне бы твою уверенность, – с сомнением твердил Билл.

– Ты просто не в форме, вот и беспокоишься, – категорично заявил Генри. – Тебе нужен хинин, и я собираюсь напичкать тебя им под завязку, когда мы доберемся до МакГэрри.

Билл вздохнул, выражая свое несогласие с поставленным ему диагнозом и затих. Этот день ничем не отличался от предыдущих. В девять часов рассвело. В двенадцать часов горизонт на юге оживился лучами скрытого от взора солнца, а после полудня все погрузилось в серый мрак, который три часа спустя сменился ночью.

Как только первые солнечные лучи показались на горизонте, Билл вынул из саней ружье и сказал:

– Иди дальше, Генри, а я погляжу, что мне удастся разведать.

– Не отходи от саней, – возразил его товарищ. – У тебя всего три патрона и не известно, что тебя там ждет.

– И кто теперь ворчит? – ликующе заявил Билл.

Генри ничего не ответил и, тяжело ступая, в одиночестве побрел дальше, хотя не переставал оглядываться, бросая тревожные взгляды на серую пустыню, в которой скрылся его друг. Прошел час, прежде чем Билл вернулся, срезав путь.

– Они рассредоточились, – сказал он, – от нас не отстают и в то же время ищут, чем бы поживиться. Они уверены в том, что доберутся до нас, вот только знают, что нужно выждать, а до тех пор разыскивают по пути любую съедобную живность.

– То есть ты считаешь, они уверены в том, что доберутся до нас, – неодобрительно подчеркнул Генри.

Но Билл проигнорировал его.

– Я видел несколько – кожа да кости. Мне кажется, они неделями ничего не ели, не считая Фэтти, Фрога и Спэнкера, а многим наверняка и того не перепало. Они страшно тощие. Их ребра похожи на стиральную доску, а брюха словно прилипли к позвоночнику. Они в отчаянье, поверь мне. Рано или поздно они взбесятся, и тогда берегись.

Несколько минут спустя Генри, который теперь шел позади, тихо и предостерегающе просвистел. Билл обернулся посмотреть, в чем дело, а после медленно остановил собак. Позади, там, где они только что свернули, прямо по их следам бежал крадучись тощий, покрытый мехом зверь. Он принюхивался к следу и бежал легкой рысью. Когда они остановились – остановился и он. Подняв голову, он пристально взглянул на них, резко дергая при этом ноздрями, изучая их запах.

– Это волчица, – решил Билл.

Собаки легли на снег, и он направился мимо них к своему товарищу, который стоял около саней. Вместе они наблюдали за странным животным, которое преследовало их много дней и уже расправилось с половиной их собак.

Внимательно изучив их, зверь подбежал рысью на несколько шагов. Так он проделал несколько раз, пока между ними не осталось каких-то сто ярдов. Он остановился рядом с кучкой растущих елей, поднял голову и стал принюхиваться и рассматривать снаряжение наблюдающих за ним людей. В его взгляде читалась странная тоска, с которой смотрит собака, но тоска эта не напоминала собачей привязанности. Эту тоску порождал голод, такой же жестокий, как и его собственные клыки, такой же беспощадный, как стужа.

Животное было слишком большим как на волка, его изможденное тело выдавало черты одной из самых крупных особей своего вида.

– У нее что-то около двух футов с половиной в плечах, – заметил Генри. – И готов поспорить, что она почти пять футов длиной.

– Какой-то странный у нее окрас, разве у волков такой бывает? – с сомнением произнес Билл. – Я раньше никогда не видел рыжего волка. Как по мне так у нее шерсть какого-то коричнево-красного цвета.

Зверь определенно не был коричнево-красного цвета. У него была поистине волчья шерсть. Его мех был преимущественно серого цвета, но все же имелся и рыжеватый оттенок, этот оттенок менялся, он то появлялся, то исчезал, и создавалось впечатление оптического обмана: вот казалось, что мех серый, определенно серый, а затем появлялись едва уловимые оттенки рыжего, и мех принимал неопределенный окрас.

– Похожа на ездовую лайку, – сказал Билл. – Я бы не удивился, если бы она замахала хвостом.

– Эй ты, лайка! – позвал он. – Иди сюда, как там тебя зовут.

– Ничуточки тебя не боится, – засмеялся Генри.

Билл пригрозил рукой и громко закричал, но животное это совсем не спугнуло.

Единственное, что они смогли заметить, так это то, что зверь насторожился пуще прежнего. Он по-прежнему наблюдал за ними с безжалостной голодной тоской. Они были добычей, а он был голоден, и если бы ему представилась возможность он, недолго раздумывая, набросился бы на них и поживился.

– Смотри, Генри, – произнес Билл, бессознательно понизив голос до шепота, когда надумал что-то. – У нас есть три патрона. Отсюда выстрел будет верным. Не промахнемся. Она выманила три наши собаки, нужно положить этому конец. Что ты на это скажешь?

Генри кивнул в знак согласия. Билл осторожно вытащил ружье из саней. Он уже почти приложил ружье к плечу, как вдруг волчица отпрыгнула прочь от дороги и скрылась за деревьями.

Товарищи посмотрели друг на друга. Генри протяжно и понимающе просвистел.

– И почему я сразу не сообразил, – бранил вслух себя Билл, укладывая ружье обратно. – Конечно же волк, который знает когда нужно прийти, чтобы покормиться вместе с собаками, знает, что такое ружье. Поверь мне, Генри, эти твари причина всех наших проблем. У нас сейчас было бы шесть собак, вместо трех, если бы не она. И вот что, Генри, я собираюсь добраться до нее. Она слишком умная, чтобы застрелить ее в открытую. Я нападу на нее неожиданно, устрою ей засаду. Я буду не я, если не пристрелю волчицу.

– Не слишком увлекайся, – предостерег его товарищ. – Если эта стая нападет на тебя, тогда три пули покажутся простым свистом – от них будет мало толку. Эти звери чертовски голодны и, напав, они без сомнений доберутся до тебя, Билл.

Той ночью они рано остановились на привал. Три собаки не справлялись в упряжке так, как справлялось шестеро. Они тянули сани медленнее и быстрее выбились из сил. Люди рано легли. Перед сном Билл привязал собак подальше друг от друга, убедившись, что они не перегрызут друг другу ремни.

Но волки стали бойчей и люди несколько раз пробуждались ото сна. Волки подбирались так близко, что испуганные собаки поднимали гвалт, и приходилось время от времени подбрасывать хворост в огонь, чтобы держать осмелевших хищников на более безопасном расстоянии.

– Когда-то моряки рассказывали, как акулы преследуют корабль, – заметил Билл, забираясь назад под одеяло, после того как в очередной раз подкинул хворост в огонь. – Что ж, эти волки – те же акулы, только на суше. Они знают свое дело лучше нашего, и они бегут за нами не для того, чтобы поправить свое здоровье. Они доберутся до нас, без сомнений они доберутся до нас, Генри.

– Они уже до тебя почти добрались, раз ты ведешь такие разговоры, – резко возразил Генри. – Кто порки боится, тот наверняка будет побит. А у тебя больше шансов пойти волкам на корм, если и дальше будешь хныкать.

– Они убивали людей получше нас с тобой, – ответил Билл.

– Ох, прекрати брюзжать. Я уже устал от твоего нытья.

Генри сердито повернулся на другой бок, но удивился, когда не услышал от Билла возмущенного ответа. Это было не похоже на Билла, ведь его всегда было легко разозлить гневными речами. Прежде чем уснуть, Генри еще долго раздумывал над этим и когда его веки уже закрывались, в полудреме он подумал:

– Билл без сомнений очень подавлен. Нужно будет его завтра подбодрить.

ГЛАВА III – ГОЛОДНЫЙ ВОЙ

День начался удачно. За ночь они не потеряли ни одной собаки и с этим пустились в путь, в котором их сопровождала тишина, мрак, стужа, и мистические духи северного сияния. Билл, казалось, позабыл свое дурное предчувствие, охватившее его прошлой ночью, и даже весело дурачился с собаками, когда в полдень сани перевернулись на неблагоприятной части их маршрута.

Началась страшная неразбериха. Сани лежали кверху дном, зажатые между деревом и огромным камнем и им пришлось распрячь собак, чтобы расправить спутавшуюся упряжь. Люди наклонились над санями, пытаясь их перевернуть, как вдруг Генри заметил, что Одноухий понемногу отходит от них.

– Одноухий, ко мне! – закричал он, выпрямившись и обернувшись к собаке.

Но тот бросился бежать прочь, волоча за собой постромки. И там, где они недавно проехали, стояла она – волчица, и ждала его. Когда он приблизился к ней, то внезапно насторожился. Встревожившись, он замедлил бег до шага, а затем остановился. Он разглядывал ее настороженно и неуверенно, но при этом увлеченно. Она, казалось, улыбнулась ему, обнажив свои зубы скорее заигрывая, чем запугивая. Волчица игриво подошла к нему на несколько шагов и остановилась. Навострив уши и подняв хвост кверху, все также неуверенно и осторожно, Одноухий потянулся к ней приподнятой головой.

Он попытался обнюхать ее, но она игриво отпрыгнула назад. Каждый раз, как он подступал, она отпрыгивала прочь. Шаг за шагом она заманивала его и отдаляла от людей, которые могли защитить. Вдруг, как будто смутный сигнал тревоги промелькнул в его сознании и, повернув голову, он взглянул на перевернутые сани, на своих собратьев и на двух зовущих его людей.

Но какие бы мысли не зарождались в его голове, их развеяла волчица; приблизившись к нему, она бегло понюхала его нос к носу, а затем снова принялась игриво увлекать за собой.

Тем временем, Билл вспомнил о ружье. Но оно лежало под перевернутыми санями и к тому времени, как они с Генри достали его, Одноухий и волчица уже стояли слишком близко друг к другу, а расстояние для выстрела было слишком большим.

Когда Одноухий осознал свою ошибку, было слишком поздно. Еще толком не разобрав, что происходит, люди увидели, как он развернулся и бросился бежать назад к ним. В следующую секунду они увидели, как по снегу несется дюжина тощих, серых волков. Они бежали перпендикулярно дороге, отрезая Одноухому путь к отступлению. В ту самую секунду игривость волчицы улетучилась. Зарычав, она набросилась на Одноухого. Он оттолкнул ее плечом и, несмотря на то, что путь к отступлению был перекрыт, он все же намеревался добраться до саней, изменив свой курс в надежде добежать до них в обходную. С каждой секундой волков появлялось все больше и больше, и они присоединялись к погоне. Волчица бежала в прыжке от Одноухого и не сбавляла ход.

– Куда ты собрался? – внезапно спросил Генри, схватив своего товарища за руку.

Билл вырвался.

– Я этого не потерплю, – сказал он. – Они не получат больше ни одной нашей собаки, пока я могу этому помешать.

С ружьем в руке, он бросился в подлесок около дороги. Его намерение было довольно очевидным. Определив сани за центр круга, который преодолевал Одноухий, Билл намеревался защитить его, встав на пути его преследователей. С ружьем в руках при свете дня, был шанс напугать волков и спасти собаку.

– Эй, Билл! – крикнул Генри ему вслед. – Будь осторожен! Не испытывай судьбу!

Генри опустился на сани и принялся наблюдать. Больше ему ничего не оставалось делать. Билл уже исчез из виду, а Одноухий то появлялся, то исчезал среди кустарников и негусто растущих еловых деревьев. Генри подумал про себя, что его уже ничего не спасет. Собака остро чувствовала опасность, но оббегала слишком большой круг, тогда как круг волчьей стаи был меньше. У Одноухого не было ни единого шанса оторваться от своих преследователей настолько, чтобы успеть пробежать мимо них, пересекая при этом их путь, и добежать до саней.

Все они стремительно приближались к одной точке. Генри знал, что где-то там, в снегах, скрытые его взору за деревьями и зарослями, волчья стая, Одноухий и Билл вот-вот сойдутся вместе. В мгновение ока, намного быстрее, чем он ожидал, это случилось. Раздался выстрел, за ним последовало еще два; все они прозвучали без заминки, один за другим, и он понял, что у Билла больше не осталось патронов. Он услышал рычание и визг. Среди доносившегося шума он смог различить визг Одноухого, в котором слышалась боль и ужас, раздался также вой волка, что выдал раненного зверя. А потом все закончилось. Рычание стихло. Визг умолк. Тишина снова покрыла пустынные земли.

Он долго сидел на санях. Не было необходимости идти и смотреть, что там случилось. Он уже и так все знал, как будто видел произошедшее своими собственными глазами. Только один раз он поспешно встал и торопливо вытянул топор. Но затем снова присел, надолго погрузившись в тягостные размышления, а две уцелевшие собаки дрожали и жались к его ногам.

Наконец он устало поднялся, так, словно твердость духа покинула его, и продолжил запрягать собак. Генри перекинул постромок через плечо и потянул сани вместе с собаками. Он не успел далеко отойти. С первыми сумерками он поторопился сделать привал и позаботился о том, чтобы насобирать побольше дров для костра. Покормив собак, он приготовил ужин, а после ужина постелил одеяла поближе к огню.

Но отдохнуть ему так и не удалось. Прежде чем он смог закрыть глаза, волки подошли угрожающе близко. Больше не было необходимости всматриваться, чтобы их разглядеть. Они окружили его узким кругом, и он ясно видел их в свете костра – одни лежали, другие сидели, ползли к нему на брюхе или же расхаживали взад и вперед. Некоторые даже спали. То там, то тут он видел, как они дремали, свернувшись в клубок, зарывшись в снег, как собаки, для него же сон теперь был невозможным.

Он поддерживал яркий огонь в костре, зная, что только он и останавливал их от того, чтобы впиться своими голодными клыками в его плоть. Лая и поскуливая, две его собаки, не отходя ни на шаг, прижимались к нему с обеих сторон в поисках защиты, а когда волк подходил ближе привычного, они начинали отчаянно рычать. Заслышав рычание собак, круг волков оживал и они, поднимаясь на лапы, делали попытки подобраться ближе, безудержно рыча и воя. После круг снова утихал и то там, то здесь волки снова ложились, погружаясь в дремоту.

Но их круг постоянно сужался. Понемногу, каждый раз на дюйм. Иногда волки подползали настолько близко, что в итоге оказывались почти на расстоянии прыжка. Тогда он брал из костра деревяшки побольше, и с силой швырял их в стаю. За этим всегда следовало резкое отступление волков. Оно сопровождалось яростным воем и испуганным рычанием, когда хорошо нацеленная деревяшка попадала и обжигала осмелевшего зверя.

Утро Генри встретил усталым и измотанным, и силился не уснуть после бессонной ночи. Затемно он приготовил завтрак и с рассветом, в девять часов, когда волчья стая начала отступать, он принялся за выполнение работы, о которой размышлял долгими часами этой ночью. Срубив несколько молодых деревьев и привязав их повыше к стволам растущих елей, он соорудил помост. Взяв веревку от саней и перекинув ее через помост, с помощью собак он поднял гроб наверх.

– Они добрались до Билла и возможно доберутся до меня, но они определенно никогда не доберутся до вас, юноша, – обратился он к мертвецу, который теперь покоился в своей могиле на деревьях.

Затем Генри пустился в путь. Сани, став легче, подпрыгивали позади усердно бегущих собак – они тоже знали, что окажутся в безопасности лишь тогда, когда доберутся до Форт-МакГэрри. Волки вкрай осмелели и теперь бежали рысью позади и по обе стороны саней, высунув красные языки и демонстрируя исхудалые бока, на которых с каждым движением проступали холмы ребер. Они были ужасно тощими, просто кости, обтянутые кожей с тонкими жилками вместо мускул – такими тощими, что Генри подумал, это чудо, что они еще держатся на ногах, а не валяться прямо в снег. Он побоялся путешествовать дотемна. В полдень, солнце не только озарило южный горизонт, но даже показало на небе свою бледную золотистую верхушку. Для него это было предупреждением. Дни становились длиннее. Солнце дольше радовало своим теплом. Но как только бодрящие лучи начали исчезать, он остановился на привал. Оставалась еще пара часов угасающего дня и мрачных сумерек, и он воспользовался ими, чтобы нарубить побольше дров. Ночь превратилась в кошмар. Осмелевшие волки и недостаток сна сказались на Генри. Дрем одолевал его против воли и он, согнувшись, сидел у костра с накинутыми на плечи одеялами, зажав топор между коленями, а по обе стороны от него, тулились собаки. Однажды проснувшись, меньше чем в дюжине шагов от себя, он увидел большого серого волка, одного из самых крупных в стае. И даже после того, как он посмотрел на него, тот не ушел, а медленно растянулся, в манере ленивого пса, широко зевая и пристально взирая на него, так если бы он поистине был попросту задержавшимся обедом, который скоро подадут.

Такую уверенность демонстрировала вся стая. Он насчитал около двадцати волков, которые впивались в него голодными глазами, либо же мирно спали на снегу. Они напоминали ему детей, собравшихся у накрытого стола, которые ждали разрешения, чтобы приняться за еду. И он был той едой, которую они собирались отведать! Он задавался вопросом, как и когда начнется пиршество.

Когда он подбрасывал пучок хвороста в огонь, то обнаружил, что как-то по-новому воспринимает свое собственное тело. Он наблюдал за тем, как работали его мускулы, как ловко был устроен механизм движения его пальцев. Поднеся руки к костру, он снова и снова медленно сгибал пальцы, – то по одному, то все вместе, затем распрямлял их или сжимал и разжимал быстрыми движениями. Он изучал строение ногтя и надавливал на кончики пальцев, сначала резко, затем – мягко, проверяя свои ощущения. Это завораживало его, неожиданно он почувствовал, что ему нравится его ловкое тело, которое так превосходно двигалось, так плавно и так изящно. Затем он бросил быстрый, испуганный взгляд на окруживших его волков, которые выжидали своего часа, и словно волна осознания накрыла его, – осознания того, что его удивительное тело, эта живая плоть, была ничем иным как добычей, на которую охотятся хищники, которую они разрывают и разрезают своими голодными клыками, и она была для них средством к существованию, точно также, как лось или кролик часто были средством к существованию для него.

Он очнулся от кошмарной полудремы и увидел перед собой рыжую волчицу. Она сидела на снегу и с тоской наблюдала за ним не более чем в полдюжины футов от него. Обе собаки у его ног скулили и рычали, но она их не замечала. Она смотрела на человека, и какое-то время он задержал на ней свой взгляд. В ней не чувствовалось угрозы. В ее взгляде читалась лишь невообразимая тоска, но он понимал, что эта тоска в равной мере скрывала за собой яростный голод. Он был едой и его вид вызывал у нее вкусовые ощущения. Приоткрыв пасть, откуда потекли слюни, она довольно облизалась от предвкушения.

Приступ страха пробежал по его телу. В спешке он схватил обгорелую деревяшку, чтобы бросить в нее. Но когда он еще только потянулся за ней, не успев даже схватить и запустить средство обороны, она уже отпрыгнула в безопасное место. Тогда он понял, что ей не привыкать к летающим в нее предметам. Отпрыгивая она зарычала, полностью обнажив свои белые клыки. Ее тоскливый взгляд вдруг испарился, а на его место явилась хищная злоба, которая заставила его содрогнуться. Он взглянул на руку, в которой держал деревяшку, и обратил внимание на ловкое изящество пальцев, которые ее сжимали, как они обхватывали все неровности на ее поверхности, обвившись вокруг грубого дерева. И когда он заметил, как близко мизинец оказался к огню, он тут же непроизвольно отдёрнул его подальше от обжигающего жара. И в то же самое мгновение он увидел, как белые зубы волчицы крошат и рвут на части эти чувствительные, ловкие пальцы. Никогда прежде его не завораживало его собственное тело так, как сейчас, когда он был близок от того, чтобы с ним распрощаться.

Всю ночь он отгонял стаю горящими деревяшками. Скуление и рычание собак разбудило его от дремоты, в которую он провалился. Настало утро, но впервые дневной свет не разогнал волков. Генри напрасно ждал, когда они уйдут. Волки продолжали сидеть вокруг костра, демонстрируя уверенность того, что их добыча вот-вот окажется у них на зубах и развеяли бодрость его духа, которую он было почувствовал с приходом утра.

Он сделал отчаянную попытку двинуться в путь. Но как только он отошел от костра, самый дерзкий из волков сразу же прыгнул на него, но промахнулся. Билл увернулся, отпрыгнув назад, а челюсти волка сомкнулись в каких-то шести дюймах от его бедра. Остальные хищники, поднявшись на лапы, теперь надвигались на него, и чтобы их отогнать, ему пришлось забрасывать их горящими деревяшками, метая их направо и налево.

Даже днем он не осмелился отойти от огня, чтобы нарубить свежих дров. В двадцати футах от него возвышалась огромная высохшая ель. Полдня ему понадобилось на то, чтобы переместить свой костер к дереву и под рукой у него всегда лежало полдюжины хвороста, на случай если пришлось бы отбиваться от преследователей.

Добравшись до ели, он осмотрел лес вокруг, пытаясь определить, куда выгодней валить дерево, чтобы позже можно было раздобыть больше дров.

Наступившая ночь ничем не отличалась от предыдущей, вот только сон одолевал его пуще прежнего. Рычание собак становилось тише. Кроме того, они рычали без умолку, и его притупленное, сонное сознание больше не воспринимало тон их голосов. И тут он резко проснулся. Волчица стояла менее, чем в ярде от него. Машинально он ткнул в ее открытую, рычащую пасть горящей деревяшкой. Волчица отскочила, визжа от боли, а он, радуясь запаху паленой плоти и шерсти, наблюдал за тем, как она трясет головой и яростно рычит.

Но теперь, прежде чем задремать, он привязал к своей правой руке тлеющую еловую ветку. Несколько минут спустя он проснулся от того, что огонь обжигал его кожу. Несколько часов он придерживался своего плана. Каждый раз, просыпаясь, он отгонял волков, метая в них деревяшки, подбрасывал в костер дров и привязывал новую ветку к руке. До определенного момента, все шло хорошо. Но когда Генри в очередной раз закреплял ветку на руке, то привязал ее недостаточно туго и как только его глаза сомкнулись, ветка упала с его руки.

Ему снился сон. Он будто снова оказался в Форт МакГэрри. Было тепло и уютно, и он играл в криббидж с начальником фактории. Форт окружили волки. Они выли под самими воротами и время от времени они с начальником фактории прерывали игру, чтобы прислушаться и посмеяться над тщетными попытками волков пробраться внутрь. А затем в его странном сне раздался грохот. Дверь резко распахнулась и в комнату потоком хлынули волки. Они набрасывались на него и на начальника фактории. Как только дверь распахнулась, звук воя волков невероятно усилился. Теперь этот вой беспокоил его. Его сон превратился во что-то еще – он не мог понять, во что именно, но оно преследовало его во сне назойливым воем.

И вдруг он проснулся от воя наяву. Неистовое завывание и рычание доносилось отовсюду. Волки мчались к нему. Они напрыгивали со всех сторон. Зубы одного сомкнулись на его руке. Инстинктивно он прыгнул в огонь и тут же почувствовал, как острые зубы рвут плоть на его ноге. Началась борьба в костре. Плотные рукавицы какое-то время защищали его руки от огня и он, загребая пригоршни горящих углей, швырял их в разные стороны, пока костер не превратился в подобие вулкана.

Но борьба была недолгой. Жар обжигал ему лицо, опалив брови и ресницы, а ступни невыносимо жгло огнем. Он отпрыгнул на край костра, держа в каждой руке по горящей деревяшке. Волки отступили. Снег вокруг зашипел под горящими углями, и, удаляясь, волки фыркали и рычали, вероятно, наступая на них.

Генри бросил обгорелые рукавицы на снег и принялся топтаться, охлаждая снегом ноги, не забывая при этом метать деревяшками в хищников, которым удавалось подойти к нему слишком близко. Две его собаки пропали. Он знал, что они послужили очередной закуской в затянувшейся трапезе, которая началась несколько дней назад с Фэтти и, похоже, в ближайшие дни ему суждено стать последним блюдом на этом пиршестве.

– Вы еще до меня не добрались! – закричал он, яростно помахав кулаком в сторону голодных зверей.

Его голос оживил стаю, они зарычали, а волчица подбежала к нему ближе, посмотрев с голодной тоской.

Генри принялся за осуществление нового плана, который пришел ему в голову. Он разложил костер широким кругом, после чего присел в окружении огня на тающий снег, подложив одеяла. Когда он скрылся за своим пламенным убежищем, вся стая с любопытством подошла к краю костра, чтобы посмотреть, что с ним стало. Прежде они не могли подступиться к огню, а теперь, оказавшись к нему так близко, они как собаки, щурились, зевали и растягивали свои тощие тела от непривычного им тепла. Затем волчица сев, подняла морду к звездам и завыла. Остальные волки постепенно присоединялись к ней и, наконец, вся стая, сидя на задних лапах, подняла свой голодный вой к звездам.

Рассвело и утренний свет забрезжал на горизонте. Огонь догорал. Дров больше не осталось, и нужно было достать еще. Человек попытался выйти за пламенный круг, но волки сразу же вскочили ему на встречу. Горящие деревяшки заставили их отпрыгнуть в сторону, но они больше не убегали, и Генри тщетно пытался их отогнать. И вот, наконец, он совсем выбился из сил и, шатаясь, побрел в центр круга. Тогда один из волков прыгнул за ним, но недопрыгнув, упал лапами на угли. Завизжав от боли и в то же время, зарычав, он попятился назад, опуская свои лапы в холодный снег.

Скорчившись, Генри сел на свои одеяла. Все его тело клонилось вперед. Его плечи обмякли, голова склонилась на колени, и было видно, что он сдается. Время от времени он поднимал голову, чтобы посмотреть, как долго еще будут гореть угли. В пламенном круге появились просветы. Просветы росли – пламя исчезало.

– Как по мне, так вы можете сожрать меня хоть сейчас, – пробормотал он. – Так или иначе, я собираюсь уснуть.

Сквозь сон он увидел, как в просвете круга волчица пристально смотрит на него.

Прошло немного времени, прежде чем он снова открыл глаза, хотя ему показалось, что он проспал много часов. Что-то непостижимым образом изменилось – перемены были шокирующими, и это заставило его окончательно проснуться. Что-то было не так. Он сразу не смог понять что именно. И вдруг к нему пришло осознание – волки исчезли. Лишь вытоптанный снег свидетельствовал о том, как близко они подобрались к нему. Сон снова накатывал на него, а тяжелая голова клонилась на колени, но вдруг он резко выпрямился.

До него донеслись крики людей, скрип саней и нетерпеливое повизгивание ездовых собак. От реки между деревьями к нему пробиралось четверо саней. С полдюжины людей окружили Генри, который скорчился среди угасающего пламени. Они трясли его, пытаясь растормошить. Взглянув на них хмельным взглядом, из уст его бессвязно полились странные речи.

– Рыжая волчица… Приходит во время кормежки собак… Сначала она съела собачью еду… Затем она съела собак… А после съела Билла…

– Где лорд Альфред? – завопил ему в ухо один из прибывших, при этом тряся, что есть силы.

Он медленно покачал головой.

– Нет, она его не съела… Он покоится на дереве, там, у последнего привала.

– Он мертв? – прокричал мужчина.

– И в ящике, – ответил Генри. Он недовольно вырвал свое плечо из рук распросчика. – Эй, оставьте меня в покое… Я страшно измотан… Спокойной ночи.

Задергавшись, веки его закрылись, а подбородок опустился на грудь. И не успев еще опустить его на одеяла, люди услышали храп, который разразился в морозной тишине.

Но не только он будоражил воздух. Издалека доносился голодный вой волчьей стаи. Оставив человека, она пустилась по следу новой добычи.

ЧАСТЬ II

ГЛАВА I – БИТВА КЛЫКОВ

Волчица первая услышала человеческие голоса и скрипение саней, и она же первой пустилась прочь от загнанного в угасающий круг пламени человека. Волки не желали оставлять добычу, к которой подобрались так близко, и в нерешительности топтались на месте еще несколько минут, прислушиваясь к звукам, а затем все же последовали по следам волчицы.

Во главе стаи бежал большой серый волк – один из вожаков стаи. Он и вел стаю по ее следам. Волк угрожающе рычал или кусал молодых волков, когда те пытались его обогнать. Заметив волчицу, которая теперь медленно семенила по снегу, он прибавил ход.

Она поравнялась с ним, словно там было ее место, и побежала в темпе стаи. Волк не рычал на нее и не скалил зубы, когда случалось, что она забегала вперед. Наоборот, он был расположен к ней и, стараясь угодить, бежал рядом, наклонив голову, а когда подбегал слишком близко, это она рычала и скалилась на него. Когда ей подворачивалась возможность, она могла цапнуть его за плечо. В такие моменты волк не сердился. Он попросту отпрыгивал в сторону, делая несколько неуклюжих скачков, всем своим видом напоминая смущенного поклонника.

Это была единственная проблема вожака стаи, а вот у волчицы их было несколько. По другую сторону от нее бежал тощий старый волк, чья серая шкура была усеяна шрамами от многих схваток. Он всегда бежал с правой стороны от нее, а все потому, что только левый глаз у него был зрячим. Еще часто сворачивая, он любил набегать на волчицу, касаясь покрытой шрамами мордой ее туловища, плеча или шеи. Она отвергала такие знаки внимания своими зубами, точно также она проделывала с самцом по левую сторону, но когда ухаживания обрушивались на нее с обеих сторон, тогда ей приходилось набегу отбиваться, быстро кусая обоих волков. Она должна была уловчиться оставить поклонников позади, поддерживая свой темп с темпом стаи, и следить за дорогой перед собой. В такие моменты самцы, бегущие рядом с ней, обнажали свои клыки и угрожающе друг на друга рычали. Они могли бы сцепиться в схватке, но даже ухаживание и соперничество отходило на второй план перед голодом стаи, который неустанно напоминал о себе.

Каждый раз, уклоняясь от острозубого объекта его желаний, старый волк наталкивался на трехлетнего волка, который бежал по сторону его незрячего глаза. Этот молодой волк достиг своей зрелости и, принимая во внимание то, что стая была слабой и изголодавшейся, он демонстрировал больше силы и прыти, чем остальные волки. Как бы там ни было, он бежал, сравняв свою голову с плечами одноглазого волка, который был старше его. Когда он осмеливался поравняться со старым волком (что случалось редко), тот, рыча и кусаясь, заставлял его занять свое место. Однако иногда он понемногу отставал и осторожно забегал между старым вожаком и волчицей. Такая дерзость вызывала двойную волну гнева, а подчас и тройную. Волчица выражала свое недовольство рычанием, а старый вожак, взметнувшись, набрасывался на трехлетнего волка. Иногда волчица нападала вместе с ним. А иногда к ним присоединялся и молодой вожак, бежавший слева.

Тогда, вынужденный противостоять трем кусающим челюстям, молодой волк резко останавливался и, приседая на задние лапы, угрожающе скалился и щетинился. Такая суматоха впереди бегущей стаи всегда вызывала сутолоку позади. Волки, бегущие сзади, наталкивались на молодого волка и выражали свое недовольство, кусая его за задние лапы и бока. Он сам создавал себе проблемы, ведь голод и злость сопутствуют друг другу, но безграничный пыл молодости заставлял его время от времени настойчиво повторять свой маневр, несмотря на то, что он никогда не имел успеха и приносил ему одни лишь неприятности.

Была бы еда, ухаживания и драки сразу же стали бы главными в стае и она бы распалась. Но волки были в отчаянном положении. Они были истощены от длительного голода и бежали медленнее обычного. Позади плелись слабые члены стаи – слишком молодые и слишком старые. Впереди бежали самые сильные. Но все же, все они больше походили на скелетов, чем на крепких волков. Несмотря на это и, не учитывая хромающих волков, движения животных были легкими и неутомимыми. Их волокнистые мышцы казались источником неиссякаемой энергии. За стальным движением мышцы, следовало другое стальное движение, а за ним еще одно и еще одно, казалось, они могут двигаться бесконечно.

В тот день волки пробежали много миль. Они бежали всю ночь, и следующий день тоже встретил их в движении. Вокруг простиралась промерзшая, пустынная, без малейшего признака жизни земля. Стая одиноко продвигалась по необъятному, застывшему краю в поисках других зверей, которых она могла бы проглотить и продолжить свое существование.

Волкам пришлось перебежать несколько водоразделов и дюжину мелких ручейков в низине, прежде чем их поиски увенчались успехом. Им встретились лоси. Первой добычей стал крупный самец. Здесь было мясо, и здесь была жизнь, и на пути у них не стояли таинственные огни и летающие огненные деревяшки. Им были знакомы широкие копыта и ветвистые рога, и отбросив присущие им терпеливость и осторожность, они напали на добычу. Схватка была жестокой, но продлилась недолго. Волки окружили большого самца со всех сторон. Сильными ударами своих больших копыт он вспаривал им брюха и раскалывал черепа. Он давил и ломал их на своих огромных рогах, топтал их копытами, подминал под себя, качаясь на снегу. Но он был обречен. Зверь повалился на землю, поверженный волчицей, которая свирепо раздирала ему горло и другими волками, впившимися в его тело своими зубами, пожирая его заживо и, не дожидаясь пока он прекратит сопротивляться.

Еды было в изобилии. Самец весил больше восьмиста фунтов – целых двадцать фунтов мяса на зверя, учитывая, что в стае было сорок с лишним волков. Но если они справлялись с голодовкой, то с поеданием добычи они справлялись не хуже, и вскоре все, что осталось от прекрасного полного сил животного, которое столкнулось со стаей волков всего несколько часов назад, так это несколько разбросанных костей.

Наевшись, они много отдыхали и спали. С сытыми животами, молодые самцы начали задираться и драться. Так продолжалось несколько следующих дней, которые предшествовали распаду стаи. Голодные дни окончились. Теперь волки были на землях, где водилась дичь, и хотя они все еще охотились стаей, все же нападали более осторожно: от небольших лосиных стад, которые попадались им на пути, они оттесняли стельных самок или старых самцов.

Наступил день, когда волчья стая, будучи на землях, где дичи водилось в изобилии, разделилась пополам и разбежались в разные стороны. Волчица вместе с молодым вожаком слева и одноглазым старым волком справа, вела их половину стаи на восток к реке Маккензи и дальше к озерам. С каждым днем их стая становилась все меньше и меньше. Самцы и самки, образовывая пары, покидали стаю. Временами самца без пары отгоняли острыми клыками его соперники. И в конце концов, в стае осталось только четверо: волчица, молодой вожак, одноглазый и честолюбивый трехлетний волк.

Волчица окончательно озлобилась. Она награждала всех троих поклонников укусами, а те покорно принимали их. Они не уворачивались от ее жестоких клыков, и подставляли ей плечи, виляя хвостами и замедляя бег, в попытке утихомирить ее ярость. Но если они демонстрировали ей свою кротость, то друг с другом они не церемонились. Трехлетний волк не на шутку осмелел и, напав на старого волка со стороны ослепшего глаза, разорвал его ухо в клочья. Хотя седой старый волк и видел только одним глазом, против молодости и силы своего противника он пустил в ход мудрость и груз опыта. Потерянный глаз и покрытая шрамами морда доказывали, какой ценой дался ему этот опыт. Он пережил слишком много схваток, чтобы сомневаться, как поступить сейчас.

Борьба началась честно, но окончилась совсем иначе. Нельзя было предположить, каким бы мог стать ее итог, если бы третий волк не стал на сторону старого и вместе старый и молодой вожаки не напали бы на гонористого трехлетнего волка, затеяв битву не на жизнь, а на смерть. Недавние товарищи окружили его с двух сторон, впиваясь в него безжалостными клыками. Были сразу позабыты дни, когда они вместе охотились, вместе заваливали добычу и терпели голод. Все это осталось в прошлом. Сейчас их волновали лишь любовные дела, и они были важнее охоты.

А тем временем волчица, виновница этой битвы, сидела на задних лапах и довольно наблюдала. Она даже получала удовольствие. Это был ее день – а такие дни были редкостью – когда гривы поднимались дыбом, а клык бился о клык или же пронзал и разрывал мягкую плоть, только ради того, чтобы обладать ею.

И в первой борьбе за свою избранницу трехлетний волк поплатился жизнью. Рядом с его телом стояло два его соперника. Они пристально смотрели на волчицу, которая сидела на снегу и улыбалась им. Но старый волк был мудрым, очень мудрым, как в любви, так и в бою. Молодой вожак повернул голову, чтобы зализать рану на плече. Его шея выгнулась к сопернику, и одним своим глазом старый волк уличил благоприятный момент. Он метнулся к молодому волку и его клыки, глубоко впившись в плоть, рывком разорвали яремную вену на шее, после чего он снова отскочил назад.

Молодой вожак безумно зарычал, но его рык на половине превратился в рокочущий кашель. Истекая кровью и кашляя, уже сраженный, он прыгнул на старого волка и продолжал биться до тех пор, пока жизнь в нем не начала медленно угасать, его лапы ослабли под грузом тела, в глазах потемнело, а удары и прыжки с каждым разом становились все слабее и слабее.

И все это время волчица сидела на своих задних лапах и улыбалась. Необъяснимым образом ее радовала эта борьба, ведь так устроена дикая природа, такова трагедия неудачливых самцов, которым в битве за самку случалось погибать. Для тех же, кто выживал, такая победа приносила желаемую награду.

После того, как тело молодого вожака застыло на снегу, Одноглазый гордо подошел к волчице. Его вид одновременно излучал триумф и осторожность. Очевидно, он ожидал резкого отпора, так как удивился, когда она не оскалила гневно на него свои клыки. Она обнюхала его нос к носу и даже игриво запрыгала вокруг него, по-щенячьи виляя своим хвостом. И он, несмотря на свои года и мудрость, вел себя точно также и даже немного глупее.

Поверженные соперники были забыты, также как была забыта любовная история, написанная красным на снегу. Лишь один раз о них вспомнил старик Одноглазый, когда остановился на минуту, чтобы зализать свои глубокие раны. Тогда он оскалился, зарычал, шерсть на его загривке и плечах невольно встала дыбом и, присев, готовый к прыжку, он судорожно впивался когтями в снег, в поисках опоры. Но в следующую минуту все снова было позабыто, и он побежал вслед за волчицей, которая застенчиво зазывала его на прогулку по лесу.

И вот они уже бежали бок о бок, словно хорошие друзья, которые нашли взаимопонимание. Шли дни, а они держались вместе, выслеживая добычу, убивая и съедая ее сообща. Но вот, какое-то время спустя, волчица стала беспокойной. Она как будто искала что-то, чего не могла никак найти. Казалось, ее привлекали ямы под лежащими деревьями, а еще она подолгу вынюхивала забитые снегом расщелины в утесах и пещеры под нависающим берегом реки. Старика Одноглазого ее занятие совершенно не интересовало, но он покорно шел за ней, и когда ее поиски в определенных местах затягивались дольше обычного, он ложился и ждал, пока она не будет готова идти дальше.

Они не оседали на одном месте, а бежали к реке Маккензи и, добравшись до нее, они сбавили темп и теперь медленно двигались вдоль реки, часто покидая ее, чтобы охотится на дичь около небольших притоков, но после всегда возвращались обратно. Иногда они набредали на других волков, обычно это были пары, но такие встречи не отличались особой теплотой. Волки не выказывали дружелюбия, радости от встречи, или желания объединиться в стаю. Несколько раз они встречали волков-одиночек. Одиночки всегда были самцами, и они крайне настойчиво пытались присоединиться к Одноглазому и его самке. Это злило его, и когда волчица ставала с ним плечом к плечу, щетинясь и скалясь на напористых одиночек, те отступали, сворачивая с их пути, и продолжали бежать своей дорогой.

Однажды лунной ночью, пробираясь по безмолвному лесу, Одноглазый внезапно застыл. Подняв морду и хвост кверху, раздув ноздри и по-собачьи подняв одну лапу вверх, он принялся принюхиваться к пропитанному запахами воздуху. Его опасения не рассеялсь и он продолжал принюхиваться дальше, пытаясь понять послание, витавшее в воздухе. Его же подруге хватило один раз принюхаться, чтобы остаться довольной тем, что обнаружили ее ноздри, после чего она пустилась рысью, тем самым успокаивая его. Хотя Одноглазый и последовал за ней, он все еще сомневался, и время от времени останавливался, чтобы изучить опасность более внимательно.

Волчица осторожно ступила на край огромной поляны, окаймленной деревьями. Какое-то время она стояла в одиночестве. Подкрадываясь и подползая, Одноглазый присоединился к ней, предчувствуя опасность каждой клеточкой своего тела. Стоя бок о бок, они наблюдали, прислушивались и принюхивались.

Они уловили звуки спора и драки собак, гортанные крики мужчин, резкие голоса бранящихся женщин и раз послышался пронзительный и жалобный плач ребенка. Кроме огромных обтянутых кожей вигвамов и дыма, который медленно поднимался в застывшем воздухе, мало что можно было разглядеть из-за яркого огня, в свете которого мелькали снующие туда-сюда фигуры людей. Но зато ноздри их учуяли мириады запахов, которые исходили со стороны поселения индейцев, и рассказывали о практически непостижимых Одноглазому вещах, но были очень хорошо знакомы волчице.

Она странно взволновалась, и с растущим восторгом продолжала принюхиваться. Но Одноглазый не разделял ее волнения. Он начал нерешительно отступать, выдав свои опасения. Чтобы успокоить его, она повернулась и коснулась его шеи своей мордой, затем снова принялась разглядывать поселение. Снова тоска появилась в ее взгляде, но это была отнюдь не голодная тоска. Охватившее ее желание, побуждало идти вперед, подойти ближе к теплому огню, подраться с собаками, пробежаться по поселению, сторонясь и увёртываясь из-под ног оступающихся людей.

Одноглазый нетерпеливо ждал рядом, и тут волчицу снова охватило прежнее беспокойство и она осознала необходимость немедленно найти то, что искала. К большому облегчению Одноглазого, она повернулась и рысью пустилась назад и, добежав до деревьев, они вместе скрылись под покровом леса.

Беззвучно пробираясь, словно тени в лунном свете, они набрели на тропинку. Оба принюхались к следам на снегу. Следы были свежими. Одноглазый осторожно посеменил вперед, его подруга побежала следом. Широкие подушечки их лап, словно бархат, мягко ступали по снегу. Одноглазый едва уловил движение чего-то белого впереди. Под его скользящей поступью скрывалась спешка, но вскоре он пустился бежать со всех ног. Он обнаружил перед собой прыгающее белое пятно.

Волки бежали по узкой дорожке, мимо растущих молодых елей. Сквозь деревья виднелся зазор, который расширялся в залитую лунным светом поляну. Одноглазый быстро приближался к мелькающему белому пятну. Прыжок за прыжком и вот он почти настиг его. Еще один скачок и его клыки в него вонзятся. Но этого так и не случилось. Белая шкурка взлетела высоко вверх, и скачущий в воздухе заяц-беляк, затанцевал свой причудливый танец прямо над ним, не имея намерения возвращаться на землю.

Испугавшись, Одноглазый, фыркая, отпрыгнул назад и, прижавшись к земле, угрожающе, зарычал на непонятное, внушающее ужас существо. Но волчица невозмутимо миновала его, и на мгновение остановившись, прыгнула за танцующим зайцем. Она взлетела высоко верх, но не так высоко, как висела добыча и, издав металлический щелчок, ее зубы ухватили лишь пустоту. Волчица прыгнула еще раз, а затем еще.

Наблюдая за ней, ее друг понемногу расслабил позу. Теперь он выказывал недовольство ее бесплодными попытками, и сам сделал сильный скачек вверх. Его зубы схватили зайца и вместе они снова опустились на землю. Но в то же время, он услышал над собой подозрительный треск и что-то возле него начало двигаться – с удивлением он заметил, как молодая ель наклоняется над ним, готовая его сразить. Челюсти волка отпустили свою добычу и, обнажая клыки, рыча и щетинясь от ярости и страха, он отпрыгнул назад, чтобы спастись от неведомой ему опасности. И сразу же молодое дерево, выпрямляясь, понеслось обратно ввысь, а заяц, взлетев вместе с ним, снова затанцевал свой танец.

Волчица разозлилась. Она цапнула зубами своего друга за плечо в знак упрека, и он, испугавшись еще больше, не осознавая, кто напал на него снова, в ярости нанес ответный удар, содрав зубами шкуру на морде волчицы. Такая реакция на упрек была равно неожиданностью, как для него, так и для нее, и она набросилась на Одноглазого с рыком и негодованием. Внезапно поняв свою ошибку, он попытался задобрить ее, но волчица решительно продолжала его наказывать, и тогда, оставив все попытки ее успокоить, он начал кружиться по кругу, пряча от нее голову и позволяя кусать себя за плечи.

Тем временем заяц все подпрыгивал над ними в воздухе. Волчица села на снег и Одноглазый, больше опасаясь своей подруги, нежели загадочного деревца, снова прыгнул за зайцем. Приземляясь на землю с зайцем в зубах, он пристально следил за деревом. Как и прежде, оно последовало за ним. Прижавшись к земле в ожидании удара, он щетинился, но все же зайца не отпускал. Удара не последовало. Склонившись над ним, дерево застыло. Когда двигался он – оно двигалось вместе с ним, заставляя его рычать сквозь стиснутые зубы; когда он замирал – оно тоже замирало, и волк решил, что безопаснее не делать никаких движений. Все же теплая заячья кровь в его пасти манила приятным вкусом.

Его подруга освободила его из затруднительного положения, в котором он оказался. Она забрала у него зайца и пока дерево качалось и угрожающе пошатывалось над ней, она спокойно отгрызла ему голову. Тут же дерево взлетело вверх, вернувшись в вертикальное положение, как и было задумано природой, после чего не вызывало больше никакого беспокойства. Волчица и Одноглазый принялись жадно пожирать мясо, которое поймало для них загадочное дерево.

Там были другие тропинки и поляны, на которых зайцы висели в воздухе, и пара волков выведала их все – волчица показывала дорогу, а старый волк шел следом, наблюдая и изучая прием обворовывания ловушек. И это знание впоследствии пригодилось ему.

ГЛАВА II – ЛОГОВО

Два дня волчица и Одноглазый бродили вокруг индейского поселения. Его близость вызывала у волка страх и тревогу, но поселение манило его подругу, и она не желала уходить. Однако, когда однажды утром, совсем близко воздух расколол звук выстрела, и пуля пробила ствол дерева в нескольких дюймах от головы Одноглазого, они больше не колебались и отправились в путь размашистыми, суетливыми прыжками, которые быстро уносили их за мили от опасности.

Пара дней пути не сильно отдалила их от поселения. То, что искала волчица, теперь стало настоятельной необходимостью. Она становилась тяжелее и бежала медленнее. Однажды, в погоне за зайцем, которого ей обычно удавалось поймать без особого труда, она сдалась и легла, чтобы отдохнуть. Одноглазый подошел к ней, но как только он коснулся мордой ее шеи она яростно укусила его с такой прытью, что он упал на спину и в нелепой позе совершал попытки увернуться от ее зубов. Ее характер стал более вспыльчивым, а он в свою очередь стал терпеливее и заботливее.

И вот, наконец, волчица нашла то, что искала. Оно было в нескольких милях вверх по течению небольшого ручья, который летом впадал в реку Маккензи, но сейчас был покрыт льдом, промерзнув до каменистого дна и застыв от источника до самого устья. Волчица устало семенила за своим другом, который бежал далеко впереди ее, и тогда она случайно приметила высокий нависающий над ручьем глинистый берег. Свернув, она посеменила к нему. Грозные весенние бури и тающий снег подмыли берег и в одном месте из узкой щели образовалась пещера.

Волчица остановилась у ее входа и осторожно осмотрела стены. Затем она оббежала пещеру вокруг и, добежав туда, где обрыв переходил в пологий берег, снова возвратилась к ней и вошла в узкий проход. Каких-то три коротких фута ей пришлось ползти, затем стены расширились и стали выше, и она оказалась в небольшой круглой норе, около шести футов в диаметре. Ее голова едва ли доставала до потолка. Здесь было сухо и уютно. Она изучила пещеру с особым усердием, а Одноглазый, который к тому времени вернулся, стоял у входа и терпеливо наблюдал. Поставив передние лапы вместе, она наклонилась к ним мордой и несколько раз повертелась вокруг, затем, устало вздохнув, почти проворчав, она скрутилась в клубок, расслабив лапы и легла, повернувшись головой к входу. Одноглазый, любопытно навострив уши, усмехнулся ей, и она смогла разглядеть очертания его хвоста, которым он теперь добродушно вилял. Прижав уши, волчица открыла пасть, и миролюбиво высунув язык, дала понять, что она спокойна и довольна.

Одноглазый был голоден. Он спал у входа в пещеру, но сон его был беспокойным. Он то и дело просыпался, и настороженно прислушивался к окружающей природе, залитой яркими лучами апрельского солнца, которые мерцали на снегу. Когда он погружался в дремоту, слабый шепот невидимых глазу ручейков, тревожили его слух, тогда он вставал на лапы и внимательно прислушивался. Солнце снова вернулось в эти края, и вся природа Севера пробуждалась под его теплом. Жизнь била ключом. Весна витала в воздухе, под снегом зарождалась жизнь, по деревьям поднимался сок, а почки разбивали ледяные оковы.

Одноглазый с волнением поглядывал на свою подругу, но она не желала подниматься. Снаружи неподалеку порхала стайка пуночек. Он было поднялся, но взглянув на свою подругу, снова улегся и задремал. Внезапно до него донеслось тоненькое жужжание. Он несколько раз провел лапой по морде, а затем проснулся. Там, в воздухе прямо над кончиком его носа одиноко жужжал комар. Это был большой комар, который видимо всю зиму пролежал замёрзший в сухом бревне, а сейчас оттаял под солнечными лучами. Одноглазый больше не мог сопротивляться зову природы. К тому же, он был голоден.

Волк прополз к своей подруге, чтобы убедить ее подняться. Но она лишь зарычала в ответ, и он в одиночестве пополз навстречу ярким солнечным лучам. Когда он ступил на мягкий снеговой покров, то почувствовал, как легко он проваливается под его лапами и сковывает его бег. Он посеменил вверх по ледяному ручью, где снег, укрытый от солнца тенью деревьев, все еще оставался твердым. Восемь часов прошло, прежде чем он в ночных сумерках вернулся к норе, терзаемый голодом пуще прежнего. Он нашел добычу, но не поймал ее. В погоне за дичью он проваливался на подтаявшей снежной корке, утопая в снегу, в то время как заяц-беляк без труда уносился прочь по ее поверхности.

Зачуяв неладное, он замер у входа в пещеру. Слабые, странные звуки доносились изнутри. Они были ему смутно знакомы, но это не был голос его подруги. Осторожно он прополз вовнутрь и там его встретил предупреждающий рык волчицы. Он не обеспокоил Одноглазого, хотя он покорно соблюдал дистанцию. Все же ему хотелось понять природу других звуков – слабого, приглушенного писка и скуления.

Его подруга раздраженно предупредила, чтобы он не подходил, и, свернувшись в клубок, он уснул у входа пещеры. Когда тусклый свет утренних солнечных лучей проник в логово, он снова принялся искать причину смутно знакомых ему звуков. В рычании его подруги появилась новая нотка. Это была нотка ревности, и он осторожничал, держась от нее на расстоянии. Все же между ее лапами, вдоль туловища, ему удалось разглядеть пять удивительных маленьких живых комочков. Они были слишком слабыми, слишком беспомощными и пищали, не открывая глаз навстречу свету. Волк был удивлен. За всю его длинную и благополучную жизнь такое случалось с ним не один раз, но все же каждый раз он сильно удивлялся.

Его подруга смотрела на него с беспокойством. Время от времени она издавала рык, а когда он приближался к ней слишком близко, то рык перерастал в ядовитое рычание. Ее инстинкт говорил ей, как и всем волчицам-матерям, что отцы поедают новорожденное и беспомощное потомство, хотя она и не помнила, чтобы с ней такое случалось. Такой инстинкт напоминал о себе сильным страхом, который прятался внутри и понуждал не позволять Одноглазому приблизиться к детенышам.

Но он не представлял собой угрозы. Старый волк чувствовал призыв инстинкта сохранить свое потомство, который в свою очередь он унаследовал от волков, дабы продолжать их род. Он не сомневался и не размышлял над тем, что видел перед собой, природа уже ответила на все его вопросы и, оставляя свое потомство и повинуясь своему инстинкту, Одноглазый сделал то, что казалось самой естественной вещью в этом мире – он отправился на охоту.

В пяти или шести милях от логова ручей разделялся, и его рукава растекались среди гор под прямым углом. Волк побежал вдоль левого рукава и напал на свежий след. Он принюхался и, посчитав, что зверь проходил здесь совсем недавно, прижался к земле, настороженно вглядываясь туда, куда он исчезал. Затем он неторопливо повернулся и двинулся вдоль правого рукава. След был намного больше его собственного, и он знал, что у него мало шансов одолеть зверя, который их оставил.

Пробежав с полмили вдоль правой вилки ручья, он услышал звук грызущих зубов. Подкравшись к своей добыче, он увидел дикобраза, который, поднявшись на двух лапах около дерева, грыз кору. Одноглазый осторожно приблизился, но без всякой надежды поймать добычу. Зверь был ему знаком, хотя он и не встречал его прежде так далеко к северу и за всю его жизнь дикобраз ни разу не стал ему обедом. Но он прожил достаточно, чтобы знать, помимо всего прочего, что на свете есть удача или счастливый случай, и с этим он продолжил подкрадываться ближе. Никогда нельзя было предугадать, как все пойдет, так как жизнь каким-то образом всегда была непредсказуемой.

Дикобраз свернулся клубком, распушив длинные, острые иголки во все стороны, чтобы защититься от атаки. Однажды, когда Одноглазый был еще молодым волком, он слишком близко принюхался к похожему клубку из иголок, по-видимому предназначенных для защиты, и внезапно ожив, клубок ударил его хвостом по носу. Одна игла оставалась торчать у него в носу неделями, вызвая адскую боль, до тех пор, пока, наконец, не выпала сама. Помня этот конфуз, он удобно присел, прижавшись к земле в футе от добычи, подальше от хвоста, застыл и начал выжидать. Могло случиться что угодно. Всегда мог подвернуться удобный случай. Дикобраз мог развернуться и тогда ловким движением лапы он смог бы нанести удар в незащищенный иголками живот, распоров его. Но прошло полчаса и он, встав, гневно рыкнул на неподвижный клубок и побежал дальше. Ему часто приходилось напрасно выжидать, пока дикобраз развернется и на этот раз он не желал терять времени. Он продолжил свой путь вдоль правой вилки ручья. День клонился к вечеру, а он ничего так и не поймал.

Инстинкт отцовства настойчиво побуждал его искать еду. И вот после полудня он набрел на куропатку. Выйдя из зарослей, он оказался прямо перед несмышленой птицей. Она сидела на бревне, всего в футе от его носа. Оба заметили друг друга. Всполошившись, птица взлетела вверх, но волк успел ударить ее лапой и повалить на землю, и когда она попыталась снова вспорхнуть, он напрыгнул на нее и схватил зубами. Когда его клыки сжали нежную плоть и хрупкие кости, он, как и велела ему природа, начал есть. Но вспомнив о чем-то, он остановился и пустился в путь домой, неся в зубах белую куропатку.

Мягко передвигаясь, словно тень, он осторожно разведывал дорогу перед собой, в надежде найти еще какую-нибудь дичь, и в миле от рукавов ручья наткнулся на старые большие следы, которые он обнаружил рано утром. След шел в ту сторону, куда он бежал, и он продолжил свой путь, готовясь за любым поворотом на берегу встретить его обладателя.

Выглянув из-за камня, где ручей круто сворачивал и, метнувшись взглядом, он увидел то, что заставило его тотчас же прижаться к земле. Там был зверь, которому принадлежали следы – большая самка рыси. Она присела к земле, точно также как сегодня проделывал и он, перед ней лежал свернувшийся клубок из иголок. Если раньше он был скользящей тенью, то теперь он стал призраком той тени, пока, прокрадываясь, петлял и благополучно не очутился с подветренной стороны около безмолвных, застывших зверей.

Опустившись на снег и положив куропатку рядом, он принялся наблюдать сквозь покрытые иголками ветки низкорастущей ели за игрой жизни, которая разыгрывалась у него на глазах – два зверя терпеливо выжидали в стремлении жить. И любопытным во всей этой игре было то, что один, чтобы выжить поедал другого, а тот в свою очередь, старался не быть съеденным. Старый волк, притаившись в своем укрытии, тоже участвовал в этой игре и надеялся на чудо, которое могло бы помочь ему словить добычу и выжить.

Прошло полчаса, час, но ничего не происходило. Клубок иголок можно было счесть за камень, рысь походила на обледенелый мрамор, а старый волк лежал будто мертвый. Однако все три зверя жили в постоянном напряжении, что вызывало у них почти физическую боль, и едва ли они когда-либо чувствовали себя более живыми, нежели в тот момент, находясь в оцепенении.

Одноглазый слегка пошевелился и оживленно выглянул вперед. Что-то происходило. Дикобраз, в конце концов, решил, что его враг ушел. С медленной осторожностью он начал разворачиваться, убирая свою неприступную броню. Его ничего не насторожило. Очень медленно игольчатый клубок разворачивался во всю длину. При виде живой добычи, которая лежала перед ним, словно приглашая на банкет, Одноглазый почувствовал, как из его пасти непроизвольно потекли слюни.