Kitobni o'qish: «Россия, восстань!»
I
Русский НЭП в России
Андрей Белый, один из предреволюционных мелких бесов, вопил в бесовском кликушестве:
– Исчезни, Россия, исчезни!
И то, что началось с революционного развала России, с захвата власти коммунистами, было как бы наглядным осуществлением бесовского кликушества. Большевистский погром изничтожал Россию. Коммунисты с лютой ненавистью, по колено в крови злодейски испепеляли русский народ, русский духовный образ, весь русский мир.
Большевистские палачи с ужасающей последовательностью воплощали ненависть ко всему русскому в повальных расстрелах, обречении людей на голод, в полном искажении русской души, в истреблении русских крещенских имен, имен русских городов и, наконец, самого имени России.
Поэтому совершенно несомненно, что вся русская борьба против коммунистических захватчиков – истребителей России, и мужицкие восстания, и белые армии, были и есть не социальная контрреволюция, как малюют ее коммунисты, а национальное восстание, отечественная война за Россию и русский народ.
Двадцать лет советская власть истребляет живые силы русского народа, его историческую память, его религию, исступленно уничтожает национальную душу России.
Все это до того несомненно, что это не приходится повторять.
Тютчев когда-то пророчествовал о двух силах, какие есть в мире, – России и революции, которые «уже в смертельной схватке».
Революция схватила Россию мертвой хваткой. Торжество уничтожения России и было торжеством большевистской революции.
Все это тоже совершенно несомненно…
Тем более кажется внезапным, поразительным тот поворот к России, какой, несомненно, замечается теперь в мертворожденных советских газетах, книгах, театре.
«Поворот к России», который можно еще назвать – пусть неуклюже – психологическим русским нэпом, – это единственная живая вода, пробивающаяся сквозь серый язык омертвелой России.
И в советской газете такой русский язык кажется языком совершение иного мира. Я сказал бы, это наш язык России.
Живы, оказывается, все слова о ней, какие двадцать окаянных лет изгонялись, затаптывались, над которыми глумились всеми глумами, те самые наши русские слова о России, за которые нас и миллионы русских большевистская власть гнала и гонит под все истязания, пытки, расстрелы.
Стоит только привести несколько примеров таких новых слов о России.
«Правда» 29 декабря 1938 года картину о князе Александре Ярославиче Невском называет «патриотической картиной о величии, силе и доблести русского народа, его любви к родине, о славе русского оружия, о беззаветной храбрости в борьбе с захватчиками русской земли».
Несомненно, за двадцать советских лет никогда не было сказано в советчине таких наших слов, о русской доблести, величии, славе.
То же с «Иваном Сусаниным», который не сходит со сцены в Москве и Петербурге.
«Правда» 4 апреля писала о спектакле:
«Вид на Красную Площадь на фоне Василия Блаженного, колокольный звон и «Славься» вызывают бурю аплодисментов.
Медленно движется духовенство в золотых ризах, богатыри-стрельцы, спесивые шляхтичи ожидают выезда победителей, героев Минина и Пожарского… Сцена и зал сливаются в одно. Народ приветствует своих вождей. Чудесное, незабвенное мгновение. Создался спектакль – истинно народный».
Итак, уже не «попам», а «духовенству» разрешается медленно прошествовать по сцене в золотых ризах. А Минин и Пожарский попадают в «советские вожди».
О Петре Великом по поводу картины «Петр Первый» «Правда» 12 января 1939 года пишет, что «Петр Первый боролся за независимость, за честь, за силу русского народа, за неприкосновенность русской земли».
Те же слова о Суворове…
С конца прошлого года страну стали заливать «патриотической литературой» на советский образец. Выпущена целая Библиотека красноармейца – «О героическом прошлом русского народа».
Тут и «Россия в царствование Ивана Грозного» – заметьте это торжественное слово «царствование», какого раньше не допустили бы никак, – тут и «Битва на Чудском озере», и «Война 1812 года», и «Суворов» (обозреватель «Правды» 7 декабря 1938 года вспоминает, «как под его водительством русские чудо-богатыри свершали боевые подвиги»).
Стране как будто начала возвращаться отшибленная было историческая память.
Уже не карломарксова борода, а «героические, славные, великие, доблестные видения былого», видения Минина и Пожарского, защитников Троице-Сергия, благоверного князя Александра Невского, Суворова, Петра, Пушкина как будто стали светлым покровом страны.
И добро бы один Пушкин. Но стране возвращен и ненавистный всем «бесам» Достоевский. И Лесков… Что же говорить о старом Станюковиче, прославляемом «Литературной газетой»…
И вот – наши времена, царские времена. Вот оценка мировой войны в «Красной газете» 1 августа:
«Русский солдат спас Францию от разгрома на Марне. Русский солдат выручил крепость Верден от гибели… В общем масштабе войны стремительный натиск русской армии был победой…
Это предопределило последовательный ряд немецких неудач и привело к неизбежному поражению Германии.
Русскую армию губили невежественные бездарные руководители из высшего командования. Русская армия страдала от отсутствия снарядов, орудий, винтовок. Русская армия была бедна техникой… Но и при всех этих условиях русский солдат завоевал для себя новую славу».
II
В первой статье «Россия, восстань», в «Возрождении», № 4199, я писал, что в СССР «замечается несомненный поворот к России», что там начали говорить наши русские слова о России и это единственная живая вода, пробивающаяся сквозь мертвецкий советский лед.
Все русское ценное, высокое, героическое, все государственно-могущественное и культурно-плодотворное, – великий царь Петр, защитники Троице-Сергиева, Минин и Пожарский, Суворов, Нахимов, Отечественная война, русская императорская армия, флот, и флот Цусимы, и царские солдаты 1914 года – все это «принято» и воспевается теперь в советской России как исторические «герои советской страны».
Больше того: даже и русские святые. Благоверный князь Александр Невский тоже принят большевиками в пантеон своих героев.
За тех же русских героев, за ту же героическую Россию сражались и гибли белые. За нее одну – героическую Россию – миллионы русских расстреляны и миллионы мучаются в концлагерях…
Но именно в величии, славе и доблести нашей России, всей дореволюционной исторической России, советская власть как бы ищет теперь нового вдохновения и вместе оправдания большевистского разгрома. Стране точно бы возвращается отшибленная историческая память, и в былом русском духовном мире ищут советчики духовной опоры для себя.
Это, несомненно, так. Средний слой большевиков – кировцы. Они-то перехватили русский тон, как можно думать, у расстрелянных ими военных заговорщиков. И стране, подавленной марксистской трупарней и дурацкими марксистскими трафаретами, внезапно открылась огромная отдушина: в Россию.
На страну, где все марксистски-умышленно, все мертво, хлынула живая Россия. Таковы впечатления.
И решительно рано предугадывать, что еще свершится в нашем отечестве из начавшегося там с новой силой столкновения живой, исторической и органической России с марксистской бездушной и беспощадной теорией, в стране явно рушащейся.
Несомненно одно: в стране уже открылись «ножницы» между новым, слагающимся русским духовным сознанием и всей инерцией коммунистической советской власти.
Власть и хозяйство, вся человеческая деятельность и творчество, по-прежнему в тисках шаблонного карломарксового трафарета. Страна по-прежнему в раскаленной клетке нелепого и противоестественного марксистского опыта, изнурившего ее до дна, сбившего ее с ног в коммунистическом беге на месте и на холостом ходу – вплоть до истощения самого биологического состава народа.
Ни на йоту не переменился и весь советский террористический аппарат истребления и угнетания. Страна по-прежнему во власти Мехлисов. Страна либо концлагерь и расстрел, либо донос и паек.
И вместе с тем русская отдушина допущена. Стране, несомненно, дан некий «психологический нэп», русская передышка.
Но Россия допущена в СССР урезанной, отключенной от своего духовного лона.
Стоит ли говорить, что духовный мир России, ее победы и испытания, мощный духовный образ во все времена восходил всегда на одних дрожжах, на одной духовной закваске: на вдохновении и восхищении, на христианском гении и жажде утверждения человеческой жизни в ее божественном величии.
Но именно русское христианство и сегодня – основной враг советской власти.
Московские газеты могут умильно писать о «звоне московских колоколов», о «духовенстве, шествующем в золотых ризах», – заметьте, «духовенство», а не «попы» – на сцене, в опере «Иван Сусанин», о «доблестном великом князе Александре Невском», о «суворовских чудо-богатырях», но в те же дни советский «Безбожник» (1939 год, № 2), выпускаемый, кстати сказать, с тиражом в 155 тысяч, печатает подлую карикатуру, где русская солдатская присяга изображается так: офицер и «поп» силком придавливают солдата к Евангелию, тут же стишки:
В зубы крест, а в горб кулак —
Одурел солдат бедняга,
Называлось это так:
Добровольная присяга…
Допущены Пушкин и Петр. Но никогда и никак советская власть не откроет стране, что всем духовным существом героической, христианской России, ее движущей победной силой всегда были вера и верность: вера Кресту, верность знамени.
Россию допустили, но отпоротой от духовного лона, с убиенным духом. Это до того бросается в глаза, что даже там открыто решаются о том писать. Совершенно поразительно письмо некоего старого ленинградца, опубликованное тоже в «Безбожнике».
Наивный человек высказывается по поводу нового «героического курса»:
«Для поддержания нравственности, особенно для воспитания молодежи, нужна религия. У нас распространяется популярность о геройстве и героях, а религия учит – на житиях Святых. Я считаю, что это может дополнить одно другое, по существу одинаковое».
Поразительно, что после многих лет истребления советской властью русского народа и его духовного склада неведомый смельчак открыто призывает – и где? – письмом в «Безбожник» вернуться к воспитанию народа на житиях святых, верно понимая существо русского героического победного духа, его религиозное, житийное существо.
Ярославский, разумеется, растерзал ленинградца. «Попов» – Христову пехоту, как их замечательно теперь называют, преследуют теперь еще беспощаднее. Советская власть больше всего страшится святыни русского духа. Россию допустили в страну, но обкорнованной под стиль бездыханного и безвдохновенного «советского героизма».
Восстань же, Россия, восстань!
III
Один из застрельщиков стилизации СССР «под Россию» – о чем я писал в №№ 4199 и 4205 «Возрождения» – оказался не кто иной, как Алексей Толстой…
В июле журнал «Молодая гвардия» подобрал выдержки из разных произведений Алексея Толстого. Одни нарочитые, невысокого вкуса «лапотные» толкования России:
– Россия – это штука с подковыркою. Бывает, до того остервенеешь на эту твою Россию, кровью глаза зальет. А, между прочим, за нее помрем все…
– Не угадаешь нашего драного мужика. Он способен и революцию в пользу России повернуть…
И о московской Смуте:
– Самозванцы, воры, казаки прошли саблей и огнем из края в край всю Русскую землю. Голодающие люди ели конский навоз и солонину из человечьего мяса… Все это народ перетерпел, а внуки тех драных мужиков, которые с кольями ходили выручать Москву, разбили Карла ХII, загнали татар в Перекоп… И похаживали в лапотках уже по берегу Тихого океана…
«Молодая гвардия» подобрала такие выдержки, чтобы обосновать новый «русский курс».
Все сводится к попытке отыскания сходства между московской Смутой и… большевистским погромом. Как-де тогда, так и теперь, Москву от всех «интервентов» спас простой лапотник, драный мужик. А теперешние времена советской власти – при Сталине – это примерно времена кануна великого Петра, когда все претерпевший народ – то есть перетерпевший и большевиков? – накануне новых побед над теперешними карлами и татарами, чтобы снова прогуливаться в лапотках по берегам вновь завоеванных океанов.
Стилизация – пустая, полая. Россия с вынутой душой притянута для поддержки советчины и оправдания разгрома ею самой России. Все это – шатучая советская декорация «под Россию». А внутреннее содержание советского «патриотизма» – та же отвратительная, чекистско-большевистская убойщина.
В брошюре «Советский патриотизм» – выпущена и такая – содержание патриотизма только в службе партии и чека, а примерами «патриотических подвигов» почитаются доносы детей на отцов и матерей, мужей на жен и прочее, всем известное…
Так эта русская бутада ни на йоту не переменила советчины, и «курс на Россию» – одно внешнее малевание для сохранения всего. Донесение чекиста, напечатанное в «Антирелигиознике», сочится – по самым именам слышно, какие это самые простые русские женщины, – «которые носили освященную землю в дорожных сумках»…
Мы, русское рассеяние, все годы изгнания верили и хотим еще верить, что этот мир, богатый, сытый, кичащийся своей культурой, цивилизацией, всяческим своим разумом и всяческой мощью, поймет, что творится в нашей стране.
Но мы уже отказываемся понимать, как этот всезнающий мир до сегодняшнего дня не видит и не слышит предельного мучения человека в нашей стране за одну свободу его духа и совести. А ведь только в таком мучительстве человека и заключается смысл коммунистического советовластия.
Этот мир глух, слеп и не понимает. Или притворяется, что не понимает. Этот мир и на новую страшную войну вышел с таким же непониманием. Разные тартюфы и пустозвоны болтают о начавшейся будто бы борьбе сил света и добра против сил тьмы и зла, но ни ползвуком не обмолвятся о воплощенной тьме и воплощенном зле коммунистической власти над русским народом.
До чего доведен накал гонений: люди дошли уже до щепотки земли вместо отпевания, до капли воды вместо крещения… Но этот мир ничего не хочет понимать и теперь.
А судьба человечества, уровень ее, все будущее человеческого духа и достоинства, весь духовный образ человека зависят от того, поймут или не поймут, наконец, что творится над человеком в России. Страшный суд свершится или уже свершается – над всеми, если не поймут
А покуда русские подвижники покинуты этим миром. Свое исповедание они несут там, где все против пришествия царствия Его, воли Его. Разрыв между исповеданием и жизнью в советской стране нами и не представляем.
«Антирелигиозник» признает, что «враги народа, уходящие в подполье, создают всякого рода подпольные церкви и монастыри, создают кадры монашек из фанатически настроенных женщин, постригают их на служение Богу».
Вот в этом и есть, вероятно, новая черта русского христианства, выношенная в мучительных гонениях: это героическое исповедание, подвижничество всей жизни для ее преображения в Христовой свободе.
«Безбожник» № 3 дает подробный отчет о разгроме одного из таких тайных русских монастырей, Петровского монастыря у Петровских ворот в Москве.
Тайная община существовала в Москве с 1926 года. Только через тринадцать лет ее обнаружили. Уже это указывает на многое.
В общине были московские «студенты, студентки и служащие». И это указывает на многое.
До службы, в шесть часов утра, шли к ранней. Вечером к вечерне. Несли послушание, принимали постриг.
Все в общине учились, запасались знаниями. «Безбожник» отмечает – и это тоже знаменательно, – что в общине читали и разбирали русских классиков. И всегда и всюду, на работе, в школе, в казарме, на заводе, молились молча, древней русской Иисусовой молитвой: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас грешных»… Совершенная глубина внутреннего ощущения в этой немой и неумолкаемой русской молитве, невидимо повторяемой, может быть, и «знатным советским человеком», и студентом, и красным офицером, и рабочим, и студенткой…
