Kitobni o'qish: «9 граммов свинца», sahifa 3

Shrift:

Сергей почувствовал, как сердце его забилось быстрее. Он знал, что приставка «von» была привилегией немцев, а тем более, дворян – и, в данном случае, было вдвойне опасно, что его истинное происхождение вызывало такие вопросы.

«Да, мой Фюрер. Это верно», – ответил Таборицкий, стараясь сохранять спокойствие. Гитлер продолжал его изучать, прищурив глаза, как будто искал в его словах или в выражении лица хоть каплю лжи.

«Вы не семитских корней, верно?» – спросил он, щурясь. Было видно, что у старика уже терялось зрение. Это было прямое обвинение, и Сергей мог почувствовать, как замирает в нем все. Он знал, что его прошение о гражданстве на имя самого Геббельса было подано с лукавством. «Да, я… моя мать была немкой, а отец русским дворянином. Я знатного русского рода, мой Фюрер», – поспешно произнес он, стараясь звучать уверенно. Добавив про своего отца, он ускорил разговор, чтобы обрисовать его как некую приемлемую версию правды, не вызывая подозрений.

Гитлер, казалось, удовлетворился ответом. Судя по негодованию, прокатившемуся по лицу Фюрера, он понимал, что попал на тонкий лед, чуствовалось, что Таборицкий лукавит. Конечно, если бы он, как кто-то из его современных врагов, разыскал бы более подробную информацию о недавней Западнорусской войне в 1950-ых годах, и что фельдмаршал Паулюс не просто умер, а был там убит, то возникли бы вопросы к этому смело ищущему своему месту в новой Германии.

Гитлер продолжал изучать Сергея, словно пытался оценить не только его словесное содержание, но и настоящие намерения. Он слегка наклонился вперед, и в его голосе прозвучала новая нота, уже не такое резкое, но полный предельного интереса.

«А вы работаете в Рейхе, верно?» – спросил Фюрер, его выражение лица стало более сосредоточенным. «Я слышал о вашей деятельности. Вы ответственный за картотеку русской эмиграции и за наблюдение за её политическим настроением. Скажите, какова сейчас ситуация среди русских?». Сергей Таборицкий почувствовал, как напряжение в воздухе сгущается. Вопрос был прямым и требовал четкого ответа. На мгновение он задумался, вспоминая, как его работа вела к приватным контактам с Гестапо, как он организовывал вербовку переводчиков для Вермахта среди русских эмигрантов. Это была обязанность, о которой многие никогда бы и не подумали, но именно она сыграла свою роль в развитии победного для Рейха наступления на фронте во время Великой Отечественной Войны.

«Да, мой Фюрер, я стремлюсь к тому, чтобы собрать полную информацию о российских эмигрантах. Я взаимодействую с Гестапо в вопросах вербовки и целеустремлённо отслеживаю политические настроения среди русских арийцев. Это дает возможность главнокомандованию быть в курсе событий и, возможно, даже предугадывать действия потенциальных противников», – произнес он.

Сергей чувствовал, как его плечи напрягаются от страха. Он знал, что совсем недавние решения о вербовке и операции, проведенные через него, могли вызвать как недовольство на самом высоком уровне, так и одобрение, в зависимости от успеха. Гитлер склонил голову на бок, его эмоциональный магнетизм всё еще действовал, и он продолжал вглядываться в Сергея, как будто ища в его глазах нечто более глубокое, чем просто ответ.

«Это важно», – произнес Гитлер, всматриваясь в него с необычайной настойчивостью. «Наша нация не может позволить себе повторение того военного конфликта, который едва не уничтожил нас. Я знаю, что вы служили в армии, у вас есть опыт… опыт, который нам нужен сейчас. Республика Коми – это одно из ваших возможных направлений. Я хочу, чтобы вы направились туда и начали процесс дестабилизации из подполья. Подберите правильные инструменты, людей, научитесь у врага, просто не позволяйте своим целям быть заметными.»

Сергей задыхался от этой навязанной ему ответственности. Он не смог избежать чувства, что задание, данное ему, было рискованным и почти безумным. Задача по уничтожению стабильности в таком стратегически важном регионе оказывалась гораздо сложнее, чем военные действия на Западном фронте десятилетием ранее.

«Но, мой Фюрер, какие именно шаги вы хотите, чтобы я предпринял?» – едва собравшись с мыслями, спросил он.

«Сначала соберите информацию. Выясните, кто управляет республикой, кто является влиятельным персонажем, какие имеются военные запасы, насколько милитаризирован регион. Позаимствуйте элементы тактики, которые были задействованы вами на войне, и добавьте к ним новую стратегию, ту, которую сможет поддерживать Германия. Я хочу знать о каждом русском, о каждом националисте. Производите диверсии на другие государства в Сибири, сотрудничайте с герром Вагнером. », – добавил Гитлер, его глаза наполнились пылающей решимостью.

Сергей чувствовал, как непонимание и страх медленно превращаются в тревогу, осознание своей новой роли создавали внутри него пульсирующее напряжение, как будто под него подводили массивную основу из тонкой конструкции, собирающейся осыпаться в любой момент. Из него смогло вырваться только «Яволь, майн Фюрер».

«После того как вы получите данные, создайте небольшую группировку, помните, что мы – тени, которые должны оставаться незаметными. В случае успеха вы сможете поднять легкую фракцию, которая в конечном итоге приведет к перевороту. Собирайте все правые силы в этом государстве.», – продолжал Гитлер.

В этот момент Сергей стал понимать, что его жизнь, как и многие другие, стояла на краю. Не отказываясь от возможности, хотя внутренний голос возмущался, он снова попытался обосновать свою необходимость. «Да, Фюрер, я сделаю все возможное, чтобы выполнить вашу волю».

«Вы занимаете достаточно важную позицию», – произнес Гитлер, откидываясь на спинку стула, а затем добавил: «Но помните, что у нас особые ожидания от таких, как вы. Я надеюсь, к вашим обязанностям добавится что-то большее. Ситуация требует решительных мер, и я верю, что вы справитесь с этой задачей. Ступайте».

Таборицкий крикнул «Зиг Хайль», вскинул правую руку вверх и покинул комнату.

«Мой Фюрер, а как мне добраться до Коми?», – сказал Таборицкий и встал у входа в помещение. Фюрер отвечал: «Ах, да. У меня есть сведения, что вы являетесь ярым монархистом, герр Таборицкий, и были в рядах немецких монархических сил, возглавляемых наследником русского престола». «Я являюсь ярым национал-социалистом, мой Фюрер. Но да, мой Фюрер, это законный русский царь Владимир III, племянник убиенного Николая II», – отвечал Таборицкий. «Вы искренне верите в возвращение русского царства?», – спрашивал Фюрер. «Да, мой Фюрер», – после небольшой паузы ответил Таборицкий. «В таком случае, отправляйтесь с Владимиром в экспедицию в Вятку. Владимир по моему разрешению покидает Рейх, чтобы возглавить оставшуюся часть бывшего Руссланда. Отправляйтесь вместе с ним, а от Вятки переберитесь в Сыктывкар. Я уверен, вы найдёте способ, герр Таборицкий», – сказал Гитлер, вставая со своего кресла. Было видно, что он уже очень стар. У него тряслись руки, он уже не мог так харизматично жестикулировать во время своей речи, как это было раньше.

Таборицкий вскинул руку вверх и вновь прикричал «Зиг Хайль», а затем отправился в штаб монархической партии, чтобы присоединиться к Владимиру Кирилловичу Романову.

…

Берлин. Великий Германский Рейх. 22 марта 1960-го года, 18:07 по местному времени.

Таборицкий прибыл в штаб партии. Вокруг все готовились к отъезду. Поезд должен был въехать на территорию Рейхскомиссариата Московии, поехать через территорию Арийского братства Гутрума Вагнера и Самарское государство, возглавляемое Андреем Власовым. Въезд на территории других государств немцам был запрещён, поэтому, боевикам Гутрума Вагнера нужно было, под видом обычного «Русского марша», прикрыть поезд, пока он проезжает через Казанское государство. Власов не хотел вмешиваться в дипломатический скандал, поэтому, просто разрешит проход по своей территории арийцам.

– Здравия желаю ваше высоко-императорское величество! – выкрикнул Таборицкий, когда взгляд Владимира Романова упал на него.

– Вольно, господин Таборицкий. – добрым голосом сказал Романов и протянул руку Сергею. Тот её пожал.

– Я с вами… – начал Сергей, но Владимир его перебил:

– Я знаю, Фюрер мне передал. Проходи.

Вокруг большого помещения стояли члены русской монархической партии Великого Рейха и паковали вещи. Фюрер отпустил партийцев в Вятку, возвращать на престол семью Романовых. Гитлер неоднократно высказывался с восхищением о царской России даже в «Майн Кампф» и был рад помочь выжившему племяннику Николая II вернуть себе русский престол.

– Помогите господам собрать коробки с сервисом, пожалуйста. – сказал Владимир Кириллович.

– Да, ваше императорское величество. – ответил Сергей.

– Серёж, я ведь ещё не правлю никем, давай, пока без этого. Если тебе так прям хочется уважить меня, то мне будет достаточно «Владимира Кирилловича». – великодушно сказал Романов.

– Хорошо, Владимир Кириллович, виноват. – сказал Таборицкий и начал помогать партийцам с вещами.

Предметы вокруг собирающихся прямо или косвенно, становились частью этой новой реальности, которая ждала Сергея и нового царя. Выстраивая свои вещи в аккуратные стопки, Таборицкий чувствовал, как каждая из них несет на себе отпечаток времени, каждого мгновения, проведенного в этом городе. Мундиры, портреты, старинные книги и даже личные письма – все обретало новую жизнь, как если бы они являлись частью вечного уравнения, в котором каждый член значил свою долю в общей делу. Владимиру III, облаченному в традиционное русское одеяние, было видно, что он страдает от разрыва с прошлым, но в его глазах блеск надежды оставался живым. Он казался полным решимости – буквально каждый шаг в его движениях напоминал о величии той России, которую они стремились вернуть.

Процесс сбора вещей протекал неторопливо, но напряженно. Таборицкий несколько раз ловил себя на том, что его мысли блуждают, переносясь в прошлое – визуализация победных парадов, улыбки людей, мирные дни, когда книги читались при свечах, а общение с умными собеседниками было привычным делом, а не с глупыми евреями. Он отвлекался от мыслей, когда к нему подошел один из соратников Владимира Кирилловича – задумчивый, с лёгкой бородкой и острым взглядом, офицер Дмитрий Гордеев-Амурский, который держал в руках горсть старинных монет, символизирующих утраченные богатства.

– Сергей, что-то мне подсказывает, что эта коллекция не нужна нам… Зачем ты кладешь эти монеты? – спросил Дмитрий.

– Мы должны брать с собой не только вещи, но и душу нашей утраченной страны. – решительно ответил Таборицкий, переглядываясь с остальными членами партии. В из глазах читалась бодрость и готовность к возвращению русского царства. Каждый из них чувствовал, что они несут ответственность не только за себя, но и за прошлое, которое они желали вернуть.

Сергей Таборицкий, которому недавно исполнилось 62 года, олицетворял собой образ человека, обремененного весом пережитых лет и испытаний. Его тело было худощавым и сухопарым, с вытянутыми скулами разумного, но изможденного мужчины. Глубокие морщины прорезали его лоб и щеки, придавая лицу выражение одновременно мудрое и настороженное, словно каждый штрих напоминал о бесчисленных трудностях, которые он пережил. Востроносый профиль, придающий ему некоторую харизматичность, завершают едва заметные губы, которые редко расползались в улыбке, а если и расползались, то в какой-то, прямо скажем, злой улыбке. Куда более привычным было усталое, даже суровое выражение – оно отражало не только понимание жестоких реалий жизни, но и его глубокую преданность своему делу и идеалам.

После сборов началось собрание, проясняющее общие цели экспедиции. Сначала выступил Владимир III, он вспоминал Западно-русскую войну, и как оставшиеся коммунисты попытались уничтожить всеми любимую Московию, но великий Фюрер смог спасти Москву и Петроград дабы дать России шанс вновь стать первопрестольной. Дальше дело перешло к обсуждению плана. Кто-то упоминал о необходимости остановиться в Самаре, где когда-то бурно разбирались судьбы страны. Самара должна была стать временным пристанищем, местом, где они могли бы сосредоточиться и подготовиться к следующему шагу. В Самаре они должны были встретиться с отрядом русских «СС» Гутрума Вагнера, чтобы продолжить путешествие в Вятку. Обсуждая маршрут, некоторые высказали идеи об альтернативах – как лучше добраться до пункта назначения.

Каждый мнился знакомым маршрутом. Один из членов партии даже вытащил план на старой карте, обозначив те участки, которые они уже знали как опасные, так как они охранялись коммунистами. Обсуждение затянулось – в воздухе витало чувство национального долга и неотложной необходимости, и каждый понимал, что возвращение – это не только смена флага, но и величественное возвращение к культурным истокам, к традициям, к самой душе России.

Когда вещи были собраны и целый мир, казалось, сжался до сумок и коробок, Таборицкий, Романов и их спутники, полные решимости и благородной усталости, в последний раз помолились перед долгой дорогой. В небесах, затянутых облаками, слабо пробивалось солнце – как последний прощальный взгляд покидающего места, которое когда-то было почти родным для партийцев, но теперь стало символом необходимости двигаться дальше.

В последний раз было спето традиционное «Боже, царя храни!» в штаб-квартире партии, и вот, с тяжелыми шагами, они вышли на улицы Берлина и пошли в сторону вокзала. Уверенность и объединенные устремления создавали своеобразный магнетизм, движущий вперед, вне зависимости от суровой реальности, ожидающей впереди. Их путь предстояло начинать с достоверной исторической платформы, где на каждом повороте на них ждали неизвестные препятствия, полные потерь и, возможно, новообретенного величия.

…

Берлин. Великий Германский Рейх. 22 марта 1960-го года, 23:00 по местному времени.

Вокзальная станция Фридрихштрассе была многолюдной. Поезд Берлин-Москау готовился к отправлению. Владимир Романов и его спутники в сумраке вокзала нашли нужную платформу.

Таборицкий, слегка суетясь, проверял свои бумаги.

– Ну что, готовы к поездке, господа? – спросил он, обращаясь к своим спутникам. Владимир Кириллович, довольно уверенным голосом, ответил:

– Постараемся выжать из этой поездки максимум. У нас есть дела, которые нельзя оставлять на потом.

Гордеев-Амурский, который обычно предпочитал молчать, неожиданно с кокетством добавил:

– А у меня есть особые планы на этот вечер. Подцеплю какую-нибудь красотку в вагоне-ресторане. Ехать ух как долго, я успею.

– Не забудь надеть каску на своего солдата, герр Амурский. – с сарказмом сказал Владимир Романов, ухмыляясь со слов офицера.

Господа подошли к контроллёру у дверей в поезд. Таборицкий предъявил свой паспорт гражданина Рейха и партийный билет НСДАП. Только он был членом партии Фюрера среди всех предъявляющих документы.

Сев в своё купе, Сергей расправил свою куртку и посмотрел в окно, наблюдая за провожающими. Поезд медленно тронулся, и он почувствовал легкую дрожь от движения. Не успел он устроиться, как в купе появился какой-то человек. Он выглядел странно, с поджарым телосложением и острыми чертами лица. Таборицкий насторожился и инстинктивно направил на него свой Вальтер.

– Что тебе нужно? Выглядишь, как «красный». – спросил он, чуть сжимая рукоять. На левой руке у человека виднелась татуировка красной звезды, которую он успел скрыть так, чтобы Сергей не успел запомнить.

Человек, не теряя спокойствия, ответил:

– По делу. Просто послушай. – сказал он и достал маленький пакетик и осторожно открыл его. Внутри был белый порошок.

– Попробуй. Тебе будет хорошо. Я знаю, что тебе пришлось пережить расстрел своей матери. Это утолит боль. – сказал он, наклоняясь чуть ближе к Сергею.

Таборицкий колебался, но что-то в голосе собеседника, легкая интрига и желание утолить боль давней потери матери, которая была на самом деле еврейкой, заставили его взять пакетик. После того как он попробовал, волнительно приятное ощущение мгновенно охватило его. Он почувствовал, как бурный поток энергии заполнил его тело. Он опустил свой пистолет.

Человек заметил его реакцию и с легкой улыбкой заговорил снова:

– Хочешь больше? У меня есть.

Таборицкий, уже поддаваясь искушению, только кивнул. За беседу они пришли к цене – 200 рейхсмарок за три килограмма. Это было много, но в тот момент это казалось ему ничем.

Они заключили сделку, и Таборицкий отдал свои деньги. Человек, пересчитав наличные, передал ему пакет, а ещё жидкость с иглой.

– А ещё коли это в вену, так приятнее будет, в подарок тебе. – сказал человек. Таборицкий под действием наркотика уже ничего не хотел отвечать. Он только хотел ещё.

Так начался новый и неожиданный этап в жизни Сергея Таборицкого. Поезд мчался в темноту, а он снова бросил взгляд в окно, находясь под действием морфия.

…

Москау. Рейхскомиссариат Московия. 25 марта 1960-го года, 21:56 по местному времени.

Когда Таборицкий вместе с Владимиром Кирилловичем и всей монархической партией приехали в Москау, город встретил их болеющей атмосферой и налётом исторической тяжести, словно каждый камень на дороге хранил эхо прошедших эпох. Гранитные здания, когда-то гордо поднимавшиеся к небесам, теперь были залиты серым светом, отражая жесткость и строгость нового порядка. Окно в мир, которое они видели с высокой платформы для поездов, открыло им гораздо больше, чем просто бетонные фасады и ребристые дороги. Небо было затянуто низкими, тяжелыми облаками, которые остались после ядерной бомбардировки Калинина, Новосибирска и Омска во время Западнорусской войны, лишая города утреннего света, а ветер, проносясь между колоннами и углами зданий, доносил до товарищей отголоски забытой свободы. Улицы, когда-то заполненные жизнью и шумом, теперь выглядели почти опустевшими. По гостиницам и кафе скользили тени, скрывающиеся в полутемных переулках, где, казалось, время остановилось. В этом новом городе, новой Москве, даже мгновения тишины казались пропитанными страхом и осторожностью.

Они медленно пробирались к вокзалу Паулюсштрассе, идя по бывшему Арбату, который теперь назывался улицей Бормана. Направление указывали таблички на лавках и столбах, пока они не вышли на площадь трёх вокзалов: Людендорффштрассе, Паулюсштрассе и Гиммлерштрассе, расположенных почти в самом центре Москау. С каждой минутой ностальгия всё сильнее охватывала Таборицкого. Его взгляд скользил по лицам прохожих – были ли они искренними или скрывали свои намерения, – а затем останавливался на высокотехнологичных плакатах со свастиками и флагами рейхскомиссариата, провозглашающими новый порядок. Однако весь этот пейзаж с хмурыми СС-овцами и высокими барьерами почему-то напоминал старинные города Европы, где царили искусство и архитектурная гармония. Здесь же даже дух культуры будто рассыпался на мелкие частицы, поглощённые гнётом тоталитаризма. Достигнув вокзала, они оказались в водовороте разнообразия форм и линий, которое вызывало невольное удивление. Всё здесь действовало на нервы слишком стремительно, будто ожидание чего-то неизбежного витало в воздухе. Осыпающиеся люстры в зале ожидания мерцали холодным, почти безжизненным светом, отражая дух настоящего века – века, где надежда и отчаяние шли рука об руку, а жажда свободы могла быть подавлена одним лишь жестом, одним приказом. Этот свет, как и всё вокруг, казался чужим, искусственным, словно сама реальность была искажена, подчинена новому порядку, где даже красота архитектуры служила напоминанием о победе фашизма.

На фоне бурлящей атмосферы вокзала, где люди торопливо двигались в разные стороны, Владимир III обратил внимание на Таборицкого. Его попутчик казался погружённым в себя, взгляд его был мутным, а движения – спонтанными и рассеянными. То, как Сергей временами словно замедлял время, привлекло внимание Владимира, и он, решив, что это просто нервозность из-за их дела, медленно приблизился, чтобы задать вопрос.

– Сергей, ты в порядке? Ты выглядишь так, будто на тебя опустился какой-то туман. – усмехнулся Владимир, его голос звучал дружелюбно, но в нём сквозила искренняя тревога. Он хотел понять, не перешло ли их обычное напряжение в нечто более тёмное.

Таборицкий, будто вырванный из глубоких раздумий, резко вздрогнул и повернулся к Владимиру Кирилловичу, попытавшись улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.

– Да нет, всё в порядке, просто много мыслей в голове. Что же нас ждёт?… – произнёс он, сразу же вспомнив о последнем инциденте и той странной смеси, которую ему предложили, и которую он продолжил употреблять каждые три-четыре часа. Слова будто застревали у него на языке, и он осознал, что не может сказать правду. Он не хотел, чтобы царь начал строить догадки, которые могли бы поставить под угрозу их планы.

Владимир Кириллович, не веря до конца его словам, продолжал пристально смотреть на Таборицкого. Лицо Сергея казалось бледнее обычного, а зрачки были расширены, выдавая следы чего-то ненормального.

– Ты же не принимаешь что-то… опасное? – метко спросил он, стараясь сохранить лёгкость в голосе, но внутреннее напряжение нарастало. Ответ Таборицкого звучал неубедительно и говорил о том, что он едва будет контролировать себя, охотясь за очередной дозой.

– Всё нормально, просто поздно лёг спать, а сейчас мысли разбегаются. Не переживайте, Владимир Кириллович, это просто усталость. – попытался успокоить его Сергей. За его спиной всё ещё стояли тени недавних событий, и он не мог позволить им исчезнуть слишком рано, не разобравшись во всём до конца, но в глубине души Таборицкий понимал, что чем больше он будет врать, тем сильнее будет подводить Владимира к правде, которая нависала над ним, как страшная тень. Он знал, что не может позволить себе показать слабость, и притворяться нормальным стало вопросом выживания. Однако его объяснения только усилили тревогу в отношениях партийцев, и Владимир, не веря его словам, всё больше беспокоился о том, куда может завести этот непроглядный мрак, окутывавший Таборицкого.

…

Граница между Самарским государством и Рейхскомиссариатом Московия. 27 марта 1960-го года, 04:14 по местному времени.

Поезд резко остановился. Так, что инерция от торможения пробудила почти всех пассажиров. А тех, кто не проснулся после остановки, разбудили выстрелы из-за окон.

Таборицкий с синяками под глазами, явно не от недосыпа, вышел из своего купе. Увидел он Гордеева-Амурского с прострелянной головой, а напротив его трупа было разбитое окно. Сергей, осознав опасность нахождения в прямом положении быстро лёг на пол. Из улицы послышалась песня «Белая армия, чёрный барон…». Чувствовалось, что тот, кто это пел, не обладал приятным голосом. Это было, скорее, даже не пение, а громкие вопли. Однако, Сергея волновало не это, а местонахождение царя. Было очевидно, что если на поезд напало «Красное сопротивление», то если они узнают о потомке убиенного Царя в поезде, то ни от кого живого места здесь не останется.

Полковник Энгельгардт приполз к Таборицкому, отодвинув труп Амурского и закричал:

– Господин Таборицкий, на нас напали коммунисты из северного фронта!

– Отряды Тухачевского? – спросил Сергей.

– Да. – ответил Энгельгардт.

– Где царь? – спросил Сергей.

– В своём купе. При нём Бенкендорф и Головлёвский. Вооружены до зубов. – ответил Герман.

– Чего же мы лежим тогда? Надо ползти защищать царя! – пытался перекричать Таборицкий пулемётную очередь по поезду. Сергей и Герман Энгельгардт поползли в сторону купе Владимира Кирилловича.

Пулемётные очереди прошивали вагоны, выбивая стёкла и оставляя на обшивке рваные звёзды от пуль. Таборицкий и Энгельгардт, прижимаясь к полу, ползли по коридору, усеянному осколками и гильзами. За спиной у Сергея хрипел раненый офицер, пытавшийся заткнуть рукой кровоточащую дыру в животе.

– Где Бенкендорф? – прошипел Таборицкий, на мгновение, приподняв голову.

– У локомотива! – Энгельгардт указал вперёд, где из разбитого окна валил дым.

За дверью купе Владимира Кирилловича Романова слышались резкие команды:

– Заряжай!.. Пли!

Грохот выстрела – и очередной красноармеец за окном рухнул на насыпь. Царь, в расстёгнутом мундире, лично стрелял из охотничьего ружья, пока Головлёвский перезаряжал антикварные «Вальтеры» со времён Великой Отечественной Войны, которые партия везла с собой.

– Ваше Императорское Величество! – Таборицкий ввалился внутрь вместе с полковником Энгельгардтом, едва увернувшись от очереди. – Надо запускать паровоз! Тухачевский не станет долго возиться – подтянет артиллерию и разнесёт нас в щепки!

Связист Абдергальден бросил взгляд на разбитый телеграфный аппарат: связь с Самарой была мертва. Пули изрешетили переносную рацию, а через пару секунд его самого. Пули вонзились в артерии связиста и забрызгали Царя и его соратников. Энгельгардт взял «Вальтер» и выстрелил Абдергальдену в голову, чтобы тот не мучился в агонии. Они бы не смогли спасти его в такой ситуации.

– Бенкендорф уже у машиниста. Но котёл остыл… – Царь резко наклонился, спасаясь от новой пули, впившейся в стену.

– Тогда мы все умрём, как псы у чужого забора, ваше Императорское Величество. – скрипнул зубами Энгельгардт.

Бенкендорф, обмотав голову окровавленным шарфом, колотил прикладом по замку топки. Машинист лежал в углу с перерезанным горлом – партизаны успели пробраться в кабину.

– Чёрт! – Прибежавший Таборицкий рванул рычаг подачи пара. Металл скрипел, но не поддавался.

За окном, в предрассветной мгле, мелькали силуэты в будёновках. Кто-то кричал:

– Бей буржуев! За Ленина!

– Дайте мне три минуты, – прохрипел Энгельгардт, хватая лом. Он ударил по заслонке – и с треском открыл доступ к углю.

Котёл застонал, набирая давление. Бенкендорф, стиснув зубы, бросил в топку последние доски от ящиков.

– Поедем на мебели, господа! – воскликнул он.

Снаружи раздался ужасающий рёв:

– Бронепоезд! – выкрикнул Владимир Кириллович.

Из-за поворота, освещённый прожекторами, выползал стальной монстр с красной звездой на броне. Орудийный ствол медленно повернулся в их сторону. Всем стало ясно, что Красная Армия, то есть, «Сопротивление», их здесь ждала.

– Тронулись! – Таборицкий рванул регулятор.

Со скрежетом колёс состав дёрнулся вперёд, едва избежав первого артиллерийского снаряда, разнёсшего рельсы позади.

Владимир Кириллович, высунувшись из окна, стрелял по бегущим красноармейцам. Головлёвский тащил к двери ящики с гранатами и читал «Отче наш». Владимир Кириллович поддержал его и тоже начал молиться, параллельно отстреливаясь от солдат Красной Армии.

– Держитесь! – Энгельгардт влез на крышу, «поливая» из антикварного MP-40 группу кавалеристов, пытавшихся нагнать поезд.

Автомат 1945-го года уже довольно функционировал, поэтому, каждая очередь давалась полковнику с трудом. Чтобы облегчить тяготу он между делом вскрикивал что-то в роде: «Получайте, Красные суки!» или же «Боже, Царя храни!».

Таборицкий, стиснув штурвал, видел в темноте лишь две вещи: стрелку манометра, ползущую к красной черте, и лицо наркодилера из Берлина, мерещившееся в стекле.

– Ты уже мёртв, Сергей… Ты просто ещё не лёг в гроб… Царь Алексей жив…, – шептало отражение.

Бронепоезд дал второй артиллерийский залп. Снаряд угодил в хвостовой вагон, разорвав его в щепки. Несколько членов партии погибло на месте. Но оставшийся состав поезда уже нырнул в тоннель, оставляя за собой только дым и крики побеждённых красноармейцев. А бронепоезд был слишком велик для того, чтобы пройти в тоннель вслед за локомотивом.

В кабине воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Энгельгардта. Во время боя на крыше через его правое плечо прошла пуля.

– Куда теперь? – спросил он, вытирая кровь с лица и перевязывая самому себе плечо.

Таборицкий достал из кармана ампулу с мутной жидкостью.

– В Самару… Или в ад. Какая разница? – сказал Владимир Кириллович.

Сергей вколол себе очередную дозу, пока царь, с отвращением от всего случившегося, отворачивался от него. Наступал рассвет.

Вокзал имени Антона Деникина, Самара. Самарское государство. 27 марта 1960-го года, 08:37 по местному времени.

Поезд вполз на станцию, как раненый зверь. Два вагона оторваны, обшивка изрешечена пулями, из-под колёс сочилась вода – где-то пробили паровой котёл. На перроне уже стояли Власовские солдаты в чёрной форме: немецкие каски, но русские погоны и повязки. Над вокзалом развевался торговый флаг Самарского государства – русский триколор, но с мечом и свастикой в лапах.

Первым вышел Владимир Кириллович Романов. Его мундир был в пороховой копоти, лицо – бледное, но глаза горели холодным огнём. За ним, спотыкаясь, выбрался Таборицкий – зрачки расширены, пальцы дрожали. Остальные выносили раненых. Из толпы офицеров вышел высокий мужчина в белом кителе с золотыми аксельбантами. Андрей Власов. Его лицо, когда-то румяное, теперь было испещрено морщинами, а усы, некогда холёные, теперь напоминали жёсткую щётку. Но улыбка осталась прежней – широкая, почти дружелюбная, если бы не глаза. Глаза были как у старого волка: усталые, но всё ещё опасные. На переносице у него сидели очки ещё со времён Великой Отечественной Войны.

– Ваше Императорское Величество! – Власов широко раскрыл руки, словно встречал родного брата.

Владимир Кириллович не ответил на объятия. Он лишь слегка наклонил голову, как делал с подчинёнными.

– Генерал. Ваши люди знали о засаде? – спросил Романов, будто, обвиняя во всём произошедшем именно Власова.

Власов замер на секунду, затем рассмеялся, показывая жёлтые зубы.

– Если бы знали – встретили бы вас с оркестром! – Он хлопнул Царя по плечу, но тот не дрогнул.

– Тухачевский – змея. Ползёт, где не ждёшь. Но теперь вы в Самаре. Здесь вас не достанут. – продолжил он более спокойным тоном.

На перроне построили оставшихся монархистов. Из 32 человек партии уцелело 11. Пятеро – тяжело ранены.

– Подполковник Гордеев-Амурский? – спросил Власов, сверяясь со списком.

– Убит, – буркнул Герман Энгельгардт, держась за перевязанное плечо. – Пуля в лоб. Даже не понял, что умер.

– Жаль. Хороший был офицер… Хотя и слишком любил женщин, – Власов сделал пометку в блокноте.

Таборицкий, стоя в стороне, наблюдал, как Андрей Власов, охраняемый десятками своих бойцов, подсчитывает потери. Как скотину на рынке.

– А вы… Сергей Владимирович Таборицкий, да? – Власов вдруг повернулся к нему. – Слышал, вы в Берлине с Гестапо работали. Интересно, как вам наш… скромный совместный быт?

В его голосе звучала насмешка. Власов ненавидел тех, кто продолжал служить немцам напрямую. Он сам предпочитал делать вид, что Самара – "независимое государство".