Kitobni o'qish: «9 граммов свинца», sahifa 2
Взгляд из будущего
Обрывочный текст,
Местоположение 119, подструктуры "Косьвинского камня"
Восстановлено Северной экспедицией 31 городского Министерства
древностей
Приблизительная дата: 1973 г. н.э.
«Пришла пора Великого Суда,
И часу рока суждено пробить,
Пусть поздно мир спасать – лиха беда,
Мы будем славно ворогов губить.
Спасать пытались многие до нас,
Тевтонец, будь он проклят, был сильней.
Теперь больному миру пробил час,
И пусть горит он в ядерном огне!
Пусть плавятся развалины Фольксхалле,
Пусть догорает Третий Рейх вдали,
Мы в ядерную зиму, во тьму шагаем,
Избранники своей родной земли.»
Безымянный, Кадр 369256
– Что же здесь произошло? – задал я риторический вопрос вслух.
18.01.1962
Этот день начался, как и планировался. Я встал, умылся, поел, и за мной заехал чёрный автобус. Зайдя в него, я обнаружил генерала Лазаренко, Сахаровского и капитана Архипова. Язова в автобусе не оказалось. Поздоровавшись и пожав руки каждому присутствующему, я решился задать вопрос:
– А товарищ Язов присоединится к нашей поездке?
– Он с Карбышевым, совсем нездоровится ему… – с грустью отвечал Сахаровский.
– Чем же так захворал Дмитрий Михайлович? – спрашивал я.
Сахаровский, будучи очень приближенным к Карбышеву, почесал голову и нехотя начал, как мне показалось, водить вокруг да около, но суть его дальнейшего монолога была понятна. То, что происходило с Карбышевым было явно неизбежным. Автобус тронулся, и Сахаровский начал свой рассказ:
– Одно дело – опасаться провала своих величайших устремлений. Познать тихое жжение сомнения в своём нутре. Но совсем другое дело – каждый день смотреть в глаза изуродованным остаткам своих надежд. Быть постоянно встреченным людьми, спотыкающимися друг о друга, чтобы угодливо восхвалять видение и красоту вашего собственного худшего кошмара. – после этих слов Александр Михайлович чуть-чуть сбавил набравший силу тон.
– Генерал Дмитрий Михайлович Карбышев, Главковерх Чёрной Лиги, вот уже восемьдесят два года цепляется за жизнь на этой земле и, конечно, видал вещи и похуже. Потерянных из-за обморожений друзей, волков и охранников концлагеря во время трехтысячекилометрового сухопутного перехода из нацистского плена в Маутхаузене, который сделал его живой легендой среди русских. Он человек, который мог вынести пытки, как физические, так и эмоциональные. Но он чувствует, что сейчас произойдёт. Ему это ясно видно. Он видит это в глазах каждого свежеиспечённого молодого кадрового четырнадцатилетнего рекрута, в каждом прогнозе промышленного производства на ближайшие пять лет. Вот он, простой факт, сияющий, как солнце, в каждом геополитическом анализе предстоящего Суда, в каждом обрывке обнадёживающих размышлений о будущем. – говорил Сахаровский, доведя тон до шепота, но и на этом его монолог не был закончен. Лазаренко также слушал его с особым вниманием, тараща глаза на Александра Михайловича. Харизматичный он дядька.
– Его смена, скажем так, подходит к концу… Мысль о «конце», о последнем отдыхе от всех земных трудов, не тревожила его. Но когда он посмотрел на кошмар вокруг себя, он почувствовал паническое, вспыльчивое чувство тревоги. Его любимая Лига стала коррумпированной и жестокой, управляемой офицерскими кликами и кумовством, в то время как невинные трудились в искупительных бригадах. Как бы больно это ни было, он должен попытаться в последний раз. Он должен обратиться к своему греху, к своей незавершенной работе на этой проклятой самим Богом планете, прежде чем долгая ночь поглотит его. – закончил на такой волне Сахаровский.
– Снова ринемся напролом… – тихо произнёс Лазаренко.
– Что-что? – переспросил Александр Михайлович.
– Ничего… забудьте. – ответил Лазаренко.
Дальнейший путь до Ивановки мы провели в полной тишине. Видимо, настолько повлияла на нас речь Сахаровского. Лазаренко, вообще, заснул. Ну и правильно. Пару часов езды в душном автобусе, конечно, утомляет. Даже я немного устал, но мне не спалось, к сожалению. Капитан Архипов вообще спал с самого начала дороги. Довольно-таки быстро погрузился он в сон.
Приехали мы на нейтральную территорию к часам десяти. Водитель разбудил генерала Лазаренко и капитана Архипова, и мы двинулись в путь. Пройдя молча ещё несколько сотен метров, мы пришли на место назначения. Вот он, показался, тот самый поезд. С виду, он был в полном порядке, однако, если смотреть с боку, то была, скажем так, печальная картина разваленного механизма паровоза.
Это явно был ужасный инцидент, далекий от стандартных пограничных дел, и он не мог оставить равнодушным ни одного из нас. Архипов всё ещё выглядел слегка потрясённым. Он был единственным выжившим свидетелем той катастрофы, о которой Омская пресса уже успела наделать много шума. В тот день он дежурил вместе с майором Сеченовым, и именно он первым подошёл к разбитым останкам поезда, о котором позже говорили весь округ. Лишь осмотрев его, я понял, насколько ситуация была серьезной. Труп машиниста, который, по всей видимости и по рассказу Архипова, организовал диверсию, был найден в развалинах, но Сеченов, как это часто бывает в таких случаях, просто исчез, оставив за собой лишь тонкий след лёгкой безнадёги.
Когда мы прибыли на место, меня поразила картина: железнодорожные рельсы, искорёженные взрывом, словно игрушечные, были покорёжены до неузнаваемости. Архипов, склонившись над деталями, старательно искал улик, которые могли бы указать на истинные мотивы диверсантов. Он выглядел сосредоточенным; его мужественные черты лица заливал тусклый свет холодного утреннего солнца. Я вспомнил о том моменте, когда мы выехали, и как он говорил о Сеченове с непередаваемой горечью. «Он просто исчез между жизнями и смертью», – говорил он тогда.
Мы шагали по обломкам, пока Архипов не замер в шоке и не указал на что-то на одном из вагонов. Снег, смешанный с металлическими осколками, создал странное зрелище. Я наклонился ближе и увидел герб, который удивил меня своей символикой: орёл с изображением Иисуса Христа в самом центре, окаймлённый свастикой. Это было настолько шокирующе, что я на мгновение замер, возвращаясь мысленно к урокам истории и к тому идеологическому наследию, которое было забыто Советским Союзом. Лазаренко и Сахаровский достали свои фотоаппараты и быстро сфотографировали данный символ для отчёта Язову.
– Товарищ Шестакович, что это может значить? – спросил меня Сахаровский, приглядываясь к этому странному символу.
Я сам не мог этого понять. Такого сочетания, кажется, сочетавшего в себе величие и ужас, я никогда не встречал. Свастика, будучи одним из самых жестоких символов XX века, который, словно на подвеске освещает нынешнюю планету, теперь оказалась на царском гербе с иконой. Наши глаза встретились, но среди нас не было ответа – только вопрос, задаваемый самой сущностью этого символа.
Обсуждая это, мы пришли к выводу, что это не просто совпадение, а красноречивый знак, говорящий о том, кто стоит за этим террористическим актом. Несмотря на внутренние конфликты, я чувствовал, что это могло быть обращение к тем, кто не всё еще знал о том, что мы значим для России. Возможно, кому-то из противников «Великого суда» нужно было напомнить, что их дела никогда не забудутся.
Впереди нас ожидала долгожданная поездка назад в Омск. Я кинул последний взгляд на место взрыва, на пограничный пункт, где символикой прошлого встречались уходящие в небытие идеалы и зловещие знаки. Я понимал, что нужно будет всё это учесть. Предстояло разобраться в корнях этого зла, исследовать, кто стоит за ним, прежде чем подобные события повторятся вновь.
Мы молча поднялись в автобус, каждая из фигур наполнялась новой тревогой, и, уезжая из Ивановки, я чувствовал нарастающее волнение внутри себя – это был не просто осмотр места происшествия, а маленькая часть глобального конфликта, который только начинался. Свет тускло пробивался сквозь облака, и я знал, что, возможно, история вновь пойдёт вдоль рельсов, когда-нибудь соединив сердца тех, кто забрёл в этот мрак. Вот, что значит, проиграть войну. Проиграть, а потом и забыть о России, как о едином государстве.
По прибытию назад я обо всём доложил Язову, и тот сказал, что послезавтра отдаст приказ по этому делу. Пока я могу отдыхать денёк другой.
19.01.1962
Сегодняшний выходной день проходил как обычно, выпив кофе я болтал со своим соседом. Не помню, как его зовут, честно говоря, я его всегда звал Иванычем. После кофе мы, как всегда, перешли на более крепкие напитки.
Зашла у нас тема разговора про политику, куда без неё. В самом начале Иваныч поведал мне байку из армии Чёрной лиги:
– Из всех сказок о русской анархии есть только одна, которая распространилась от замерзших земель Дальнего Востока до Костромы на Западе и даже глубоко в земли нацистской империи. История странника из неизвестных краев, который несет с собой правосудие, когда идет по пустынным дорогам старой России. Этот странник стал одной из величайших загадок во всей России. Об этой загадке мало что известно. Некоторые сообщают, что это бывший солдат Уральской гвардии, человек, который покинул свой дом, чтобы вершить правосудие в России. Другие рассказывают истории о бывшем солдате Вермахта, снедаемом чувством вины и находящемся в добровольном изгнании в качестве наказания людям, которым он причинил зло. В нескольких скудных донесениях говорится о вдове из разрушенной деревни, которая пыталась восстановить справедливость, в которой ей было отказано. Шепотки на Востоке говорят об американском добровольце Западнорусской войны, застрявшем в чужой стране, но все еще делающем добро там, где он бродил. А в кабаках сибирских городов всегда можно найти странные и скорее всего наркотические сказки о человеке из будущего, вернувшемся, чтобы спасти мир. Какова бы ни была его истинная личность и какова бы ни была его цель, все, что известно, это его доброта, которую он проявил к людям, столь привыкшим к насилию и смерти. Рассказывают байки о страннике, в одиночку сдерживающем целые бандитские отряды, освобожденные рабы из Перми рассказывают об ангеле света, освобождающем их от оков перед тем, как исчезнуть в ночи и даже из Москвы доходят слухи о набегах одного человека на фашистские крепости. В конце концов, хотя многие из этих деяний, несомненно, вымышлены, действия этого героя, этого современного богатыря, зажгли огонь надежды в сердцах даже самых угнетенных в России. – рассказывал с интересом Иваныч, попивая рюмку водочки.
– Интересная история, если не сказать больше… редкостная ерунда. – отвечал я.
Ещё мы успели вспомнить слухи о некоем секретном оружии Чёрной Лиги, которое секретно производят в подземных заводах. В общем, какие-то байки для детишек.
Суть самого разговора я не очень помню… я помню свои мысли, могу изложить их в свой дневник так же, как и все предыдущие.
Действительно, философия Чёрной Лиги проповедует Национальное выживание – русский народ должен быть готов ко всему, будь то неизбежный Великий Суд или ядерный апокалипсис. Однако, пока большая часть Лиги прозябает в коррупции и воровстве, Новая гвардия Омска всё дальше и дальше уходит от идеалов Карбышева. В их железных сердцах горит страсть к мести в непревзойдённом масштабе. Чтобы Чёрная Лига оставалась стабильной, она должна подпитывать ярость и желание справедливости своих подопечных. Само понятие "гражданский" должно быть изъято из обихода каждого жителя Лиги. Каждый плуг, каждый молот и серп должны стать мечом, Великий Суд требует не меньшего.
Самое яркое пламя было потушено самой тёмной ночью, пока на пепелище огромной страны не остались только дети, сбившиеся с верного пути и цепляющиеся за мёртвые идеологии и ложные надежды. Их планы мешали друг другу, и они начали грызню за власть, пока один из преемников не убил сам себя. Из его трупа родилось воплощение народной ненависти, под именем Чёрная Лига. Русский народ лишился своего шанса на процветание, брошенный в яму тевтонским агрессором, обречённый видеть, как угасают поколения и догорают последние уголки сопротивления. Будущее мертво – но внутри цитадели города Омска горит огонёк надежды. Надежды на то, что однажды русский народ вылезет из могилы и отомстить своим захватчикам.
Великий Суд приближается, но все остальные слепы к его железной поступи – это то, что когда-то открылось взору Дмитрия Карбышева. Теперь его умирающие глаза смотрят на чудовище, рождённое в час самой крайней нужды. Офицеры Чёрной Лиги во главе с Дмитрием Язовым собираются на последний бой, который определит судьбу этого мира. Когда солнце садится над Сибирью, тихий шёпот рассказывает о чёрном пятне, из которого появляется зловещий смог, маскирующий передвижения солдат без силуэтов, приученных безжалостно казнить любого, кто стоит на пути Национального освобождения…
Ещё запомнилась статья, которая облетела все Омские газеты. Она выглядела так:
«Покушение на Гитлера!
Новости из Германии поражают. В информации, контрабандой вывезенный из Германии, сообщается, что вскоре после празднования высадки на Луну военные части и несколько взводов телохранителей заполнили улицы столицы и немедленно ввели в городе военное положение. По-видимому, убийца, который, как утверждают немцы, принадлежал Японской «Кэмпэйтай», пытался убить Фюрера, но был остановлен одним из личных телохранителей Гитлера. В то время как по всей Германии возникают различные слухи о загадочных убийствах, на улицах чуть не началась стрельба. Различные воинские части перестали доверять друг другу, а цепочка командования прервалась За один день Рейх предстал перед всеми слабым беззащитным. Смогут ли немцы сохранить свой новый мировой порядок, если они едва справляются с собственными проблемами?»
– Их дом разделён… – думал я. – вот же старый болван!
20.01.1962
Язов вызвал меня даже перед завтраком. Приказал срочно явиться к нему, завтраком он сам накормит. Я был потрясён, неужели что-то стало известно об этом кошмаре на Ивановке? Каждый раз, когда он вызывал меня, эта встреча ощущалась как очередная глава в длинной книге моих расследований.
Сегодня между мрачными развалинами Омска и серыми красками разбитых зданий мы вновь ехали в одной машине с генералом Лазаренко. Генерал всегда казался мне противоречивой личностью – строгий военачальник, обладающий ощутимой твердостью характера и при этом скрытым миром эмоций, которых не хватало многим его собратьям по службе. Даже сейчас, сидя рядом со мной, он выглядел сосредоточенным, готовым к новым вызовам, впитывающим каждый момент как влага в иссохшую землю. Он часто с горечью вспоминал про годы Второй Великой Войны, как его батальоны на Калининском фронте беспомощно пали под натиском нацистского Рейха. С того момента, он стал более закрытым. Очень закрытым…
Мы двигались через разрушенные улицы города, фигуры людей метались по тротуарам, словно пытались найти себя среди руин величия былого. Контраст между новым временем и памятью о прошлом был поразителен. Женщины в грязных платках, мужчины с усталыми лицами – обычное зрелище для Омска, который пережил свою долю страданий после сброса водородной бомбы в Сибирь. Я заметил, как мы проскочили мимо небольшого скопления людей у военного комиссариата. Разговоры и крики в воздухе рвались на куски, их звуки так же резко, как осколки стекла под ногами.
На обочине дороги стоял гражданин, около тридцати лет, с печальным взглядом, полным отчаяния. Он явно оказался в центре внимания. Подъехав ближе, я заметил, что его больше всего беспокоит не только необходимость отправиться служить в армии Черной Лиги, но и страх лишиться того немногочисленного, что у него осталось – работы, семьи, будущего. Военный комиссар, не обращая внимания на его слова, уговаривал мужчину, его голос парил над толпой, как грозовая туча, обещая гнев. Можно было увидеть, как мужчина, теряя самообладание, всё больше и больше заходит в тупик, из которого нет выхода. Он знал, что неповиновение карается расстрелом, но он пытался, не сопротивляясь физически, словами отговорить от мобилизации офицера.
– Вы видите? – тихо произнёс Лазаренко, обращая на это внимание.
– Их будут убивать, а они продолжают отправляться в армию. Людей будут отправлять на фронт, словно они просто расходный материал. Это чудовищно… но Великий суд того стоит… скоро, Марк Моисеевич, скоро… – продолжал генерал.
Я согласился с ним, погружаясь в свои мысли о том, что по ту сторону надвигающейся войны стоят не только бойцы, но и целые семьи, которые остаются позади с пустыми мечтами… многим придётся пожертвовать во благо России. Лазаренко, словно поймав мой взгляд, продолжал:
– Мы живём в жестоком мире. Мы должны попытаться защитить то, что осталось, даже если это кажется бесполезным. Каждый из них – это чья-то душа, а не просто номер в списке. Однако, на такие меры приходится идти, ради Великого суда…
С трудом я перевел взгляд с этой трогательной картины на дороге на лицо генерала Язова, который уже дожидался нас на улице около «Центра», покуривая сигарету. Неизвестность и предвкушение соперничали друг с другом, пока жужжание окружающего размышляло о безжалостной реальности. Армия, война, потери, снова война – все это, казалось, искривляло ход времени, и я знал, что, решая одну загадку, мы рискуем запутаться в следующей.
Так, мчась к призрачным границам из прошлого, мы знали, что впереди нас ждёт новое расследование, обостренное присутствием человеческих страданий и жизненных разговоров, которые всегда будут сопровождать нас по тропе, приведя к неизменной истине.
Когда Дмитрий Язов открыл дверь в свой офис, его глаза сияли решимостью. Лазаренко, следуя за ним, чувствовал, как в воздухе витает напряжение и сказал мне об этом шёпотом. С крыши здания уже сверкали лучи солнца, но в комнате царил полумрак, отразивший загадочные вибрации произошедшего. Язов жестом указал на огромный стол с разбросанными фотографиями разбитого поезда, сделанные Сахаровским и Лазаренко, его производствами и деталями, которые мельчились перед ними, как свидетельства грядущей катастрофы.
– Смотрите. – сказал Язов, указывая на одну из фотографий, где четко виден герб на боку вагона. Царский орел, иисус, окрамленный свастикой – образы, которые вновь навеяли у меня тяжелые размышления о том, кто бы мог использовать подобное сочетание символов.
– Я как раз об этом думал. – заметил Лазаренко, наклоняясь ближе к фотографии.
– Этот герб явно не является характерным для Арийского братства… а кто это ещё тогда… – продолжал генерал.
В этот момент к нам вновь присоединился генерал Сахаровский. Будучи министром иностранных дел Чёрной Лиги, он прежде всего производил впечатление человека, которому известен каждый уголок нашего безумного мира. С его большим опытом и знанием политических маневров, он вносил ясность в географию «Новой» России.
– Мы можем ограничить круг подозреваемых. – начал он, смотря на надписи и изображения на столе.
– Учитывая символику, есть только два варианта. Первый – это поезд Арийского братства, чье руководство возглавляет Гутрум Вагнер, и да, они действительно весьма активны, постоянные рейды на все государства, они их называют «Русскими маршами», особенно после распада нашего государства, с их взглядами на расы и нацизм. Второй вариант – какая-то подпольная организация из республики Коми, о которой мы знаем только из слухов. – продолжал Сахаровский.
Сахаровский поднимал свои руки, обводя пальцем на гербе, который присутствовал на фотографиях.
– Но у Арийского братства нет такой символики… честно, никогда у них такого не видел. – добавил он, принимая важность каждого слова. Эта деталь зацепила его мысль, как картину из мозаики.
– Если так, то нам нужно обратиться к Вознесенскому. – сказал Язов, решительно поднимая трубку телефона, от которой он, будучи премьер-министром, почти никогда не отходил, только если покурить. Его голос был полон уверенности, в то время как он думал о президенте республики Коми, Николае Вознесенском, и важности этой связи.
– Только Сеченов мог знать… а его и след простыл… я так понял, что поезд должен был прийти с пищевой продукцией? Поскольку, Сыктывкар нас им снабжает вот уже лет 5 по Омскому договору. – говорил я.
– Всё верно, товарищ Шестакович. Надо спрашивать у Николая… – сказал Язов.
– Я позвоню ему. – продолжил Дмитрий Язов, подготавливаясь к новому шагу в их расследовании.
– Кому? – переспросил я.
– Вознесенскому. – ответил Сахаровский.
– Скоро у нас будет больше информации о том, с чем мы имеем дело. – В комнате воцарилась тишина, пока Язов набирал номер, и каждый из них знал, что что-то масштабное разгорается в неведомой тьме.
Николай Вознесенский, президент республики Коми, довольно-таки быстро поднял телефонную трубку. Разговор их длился недолго, Язов поинтересовался о поезде, который должен был привести пищевую продукцию и другие необходимые Чёрной лиге ресурсы. После получения ответа на этот вопрос, который, естественно, мы не могли услышать, Язов резко изменился в лице, поблагодарил Вознесенского за разговор и положил трубку. Далее он просто продолжил стоять в состоянии некого удивления или даже шока.
– Товарищ Язов? – спросил Лазаренко.
– Рейс Сыктывкар – Омск, который должен был нам доставить товар… был перенесён на сегодняшний день… – тихо прошептал Язов.
В этот момент, словно зная о произошедшем, распахнулась проходная дверь в помещение. Из неё вышло три человека: уже знакомый капитан Архипов, лейтенант Сергей Дежнёв и товарищ Дмитрий Карбышев. Мы все одновременно встали со своих мест.
– Не утруждайтесь, товарищи. – сказал Карбышев своим охриплым голосом, указывая нам на стулья. Чувствовалось, что совсем ему нездоровится в последнее время. Восьмидесятиоднолетний старик был болен.
– Побеседовал я с Архиповым лично. Я поражён вашей несостоятельностью, товарищ Сахаровский. – продолжал старик Карбышев.
Сахаровский возмущённо спросил:
– Товарищ верховый главнокомандующий, в чём же… позвольте спросить… – говорил он, краснея от возмущения. Слова Карбышева его явно задели.
– Как же сразу не стало понятно, что сей поезд – дело рук имперцев из подполья Коми. Меня поражает ваша неосведомлённость такими действиями оппозиции Сыктывкара. Вы же министр иностранных дел! – продолжал Карбышев.
– Виноват, товарищ Карбышев… позвольте спросить, а кто же стоит за этим подпольем в Коми? – говорил Сахаровский.
Карбышев приказал Дежнёву и Архипову идти домой, а сам сел напротив Сахаровского. Те отдали честь генералу, приложив вытянутые запястья к вискам, и отправились восвояси. Особенно моё внимание привлекал Сергей Дежнёв. Преданный человек, всегда рядом с Карбышевым или с Язовым. Восхищаюсь его идейностью и преданностью Чёрной лиге. Молодой парень, а понимания происходящего много. Слышал, что он с Москвы. Все от туда такие, конечно… были.
– Так в чём же дело, товарищ Карбышев? – спрашивал Лазаренко.
– Тха-ха-ха, да дело то в простом, и ежу понятно, странно, что не товарищу Сахаровскому. – начал товарищ Дмитрий Михайлович.
Сахаровский лишь мрачно покраснел.
– Этот нервный старикашка Гитлер беспокоится за свою шкуру. Читали новости? Он назначил своим преемником Гейдриха, такой же дедок. До политики нельзя допускать людей старше пятидесяти… кроме меня. – говорил Карбышев довольно-таки надменно.
– Товарищ Карбышев, так а что с Коми? – спрашивал я.
Карбышев налил себе воды, достал из кармана таблетки и принял их, только затем ответил:
– Дяде Адольфу оставила отпечаток Западнорусская война в 50-ых, когда мы попытались всё вернуть, что утратили. Даже их фельдмаршала завалили! Самого Паулюса! Но не суть. Наш «общий друг» забоялся повторения такого и решил внести раскол в итак расколотую Россию. Он решил послать в подполье самого опасного соседа Рейха – республики Коми – русских национал-социалистов, мечтающих о возвращении империи. Представьте, они действительно верят, что покойный малыш-царь Алексей выжил в 18-ом году и где-то скрывается с тех пор! Таким образом, русские нацисты под руководством Гестапо проводят какие-то подпольные операции, а тут ещё, возможно, кто-то им сдал документы с планом Великого суда… поезд, вероятно, был ответом на наше желание совершить попытку изменить этот мир к лучшему. – говорил Карбышев.
– Но как же Арийское братство? Фюреру не хватило иметь марионетку в виде психа Гутрума Вагнера в Перми? – спрашивал я.
– Арийское братство ослабло. Вагнер плохой управленец. Адольф понял, что было ошибкой отправлять в Россию человека, которого контузило во время войны в 50-ых. Пермь стала похожа на антисемитскую секту. Однако, рейды братства действительно сильны. Но кто был бы слаб, имея оружие мирового гегемона эпохи? – отвечал Дмитрий.
– Ох уж этот старикашка… слыхали, товарищи, как он Вагнера величает? Фюрер русского рейха! Которого даже нет дальше Перми. А, ну да, Пермьхайм! – с долей сарказма издевался над Вагнером генерал Лазаренко. Все рассмеялись, а затем разговор продолжился.
– А кого он выбрал отправить в Коми? – спрашивал Сахаровский.
– Вот не скажу сейчас, к сожалению. – ответил товарищ Карбышев и неожиданно сменил тему на меня:
– Товарищ Шестакович. – начал он.
– Да, товарищ Карбышев? – ответил я.
– Правда ли то, что вы обладаете настолько хорошей памятью, что можете запомнить каждую фразу, сказанную вам за день от всех людей? – спросил Карбышев.
Очевидно предположить, что я смущённо дал утвердительный ответ, если читатель действительно понял, что я слово в слово передал в этом дневнике все фразы за каждый день.
– А к чему это вы? – спросил я.
– Да так… забудьте, неважно. – ушёл от ответа Карбышев.
– Позовите ко мне генерала Валухина, товарищи. Пусть доложит о результатах армейских преобразований. – сказал он.
Язов взялся за телефон, набрал нужный номер и, после недолгой беседы с Валухиным, положил трубку.
– Через пять минут будет на месте, товарищ Карбышев. – сказал Язов, кладя трубку телефона.
– Спасибо, товарищ Дмитрий Тимофеевич. – сказал по-отцовски Карбышев.
Через пять минут Валухин подошёл к парадной «Центра». Сахаровский сказал, что встретит генерала и быстро покинул помещение. Из коридоров послышались бессвязные крики и ругательства. За дверью, к сожалению, было не разобрать, что о чём же там говорили, но было ясно, что это голоса Валухина и Сахаровского. Через три минуты оба генерала вошли в комнату, где мы с Лазаренко, Язовым и Карбышевым продолжали сидеть. Валухин и Сахаровский выглядели так, будто были готовы убить друг друга.
Валухин поприветствовал всех присутствующих, отдав всем честь и передал Карбышеву отчёт о его реформах.
Отчёт о реформах не был хорошим. Совсем не был. Карбышев провёл рукой по волосам, которые у него ещё оставались. Неужели до этого всё и дошло? Неужели он больше не может заставить младших офицеров выполнять его приказы? Некоторые кадровые составы отказывались тренироваться дважды в день, в то время как другие тренировались дважды, но только в два раза меньше, чем обычно. Его приказ сократить время приёма пищи, казалось, был полностью проигнорирован. Никто не был наказан за неповиновение, потому что люди, ответственные за исполнение наказаний, так же не выполняли приказы, как и все остальные. Он так долго воздерживался от приказов о жестоком обращении, потому что хотел верить, что члены Лиги сами осознают свою ошибку. Теперь он понял, насколько наивным был тогда. Лига зашла дальше, чем он смел себе представить. Где-то в глубине его души тихий голос спрашивал, стоит ли всё это затраченных усилий? Он подавил этот голос, как делал это много раз в прошлом. Он сделал свой выбор много лет назад, когда создавал Лигу, и зашёл уже слишком далеко, чтобы начать сомневаться в себе. Лига сбилась с курса, и он потратит всё оставшееся время, пытаясь вернуть её в нужное русло. От этого зависело его наследие. От этого зависела Россия. Он не мог покинуть своих людей, когда их уже было так много. Он прежде всего верил в Россию. Единую, неделимую, непобедимую. Пока он жив, останется по крайней мере один член Лиги, который будет верен ее принципам. Это всё, что у него осталось.
Карбышев попросил всех удалиться, оставить его одного наедине с самим собой. Казалось, что Чёрная лига, которую породил Дмитрий Михайлович после Западнорусской войны, сама стала главным врагом самого Карбышева.
На такой ноте, фактически, и закончился мой сегодняшний день. Теперь стало ясно, что подпольщики Коми бросили вызов Чёрной лиги. Я думаю, что это и станет своеобразным «фитилём» для нашего общего дела – Великого суда. По всему виду товарища Карбышева становилось понятно, что ему действительно осталось совсем немного, а работы ещё остаётся прилично… очень прилично.
…
…
…
Безумный регент
Берлин. Великий Германский Рейх. 22 марта 1960-го года, 16:02 по местному времени.
Сергея охватывал страх. Встреча с Фюрером у него была не первой, но, чтобы, вызывать без предупреждения… это было что-то новенькое. И даже сейчас он слышал стук часов у себя в голове. Часы были прямо напротив него, это ведь комната ожидания. Каждый стук часов в голове был, словно, ударом арматурой по голове. Сергей давно понял, что начинает сходить с ума после той контузии в Западнорусской войне.
Наконец, дверь в кабинет Фюрера распахнулась и от туда вышел Оберстгруппенфюрер Гейдрих. Сергей мгновенно встал с вытянутой правой рукой вверх и громко произнёс «Хайль Гитлер». Рейнхард Гейдрих, чем-то озабоченный, лишь кивнул в ответ Сергею. Когда Оберстгруппенфюрер покинул зону ожидания, Сергей сел обратно, где сидел до величественного прохода Оберстгруппенфюрера. Он прождал ещё минут пятнадцать и в каждую из этих мучительных минут он слышал звук удара часов.
Вскоре, дежурный произнёс по-немецки: «Фюрер ожидает вас, герр фон Таборицкий». Сергей молча встал и направился ко входной двери в кабинет Гитлера.
Когда Сергей медленно вошел в кабинет, вскинул руку вверх с криком «Зиг Хайль». Его охватило чувство одновременно страха и ожидания. Он опустил руку. Четкие линии стола, строгие тени на стенах, обрамляющих обои, насыщенные красным фоном и развешенные свастики – все это создавало атмосферу тяжести, словно само пространство было накачано напряжением. Адольф Гитлер сидел за своим столом и что-то писал, внимательно вглядываясь в Сергея, и его мрачный взгляд пробирал до мурашек.
«Как вы говорите ваше имя?» – произнес Гитлер с характерным акцентом, но на этот раз его голос звучал более внимательно, исследовательно. «Вы – Таборицкий… и подождите, я не ошибаюсь, ваше полное имя… Сергей фон Таборицкий правильно?».
Когда Фюрер заговорил, его голос был хриплым, словно каждый звук давался ему с трудом, как если бы он поднимал тяжелое бремя. Лицо его было бледным, с глубокими морщинами, которые, казалось, впитывали всю тяжесть его былых грехов. Глаза, некогда полные огня и уверенности, теперь запали, отражая лишь тьму и усталость. По мере разговора ему приходилось делать паузы, чтобы перевести дух, и иногда он задыхался, как если бы сама история, которую он воплотил, давила на его грудь. Таборицкий чувствовал это, и его сердце колебалось между уважением и жалостью. Перед ним стоял не просто старик; это был символ, оставшийся со своей миссией, но потерявший будущее.
