Kitobni o'qish: «Роберт Оппенгеймер: портрет на фоне атомного века. Великое открытие и личная трагедия: жизнь гения, изменившего судьбу мира»

Name: Роберт Оппенгеймер: портрет на фоне атомного века. Великое открытие и личная трагедия: жизнь гения, изменившего судьбу мира
Author: Иван Кириов
ISBN: 978-5-04-244764-8

Иван Кириов

Shrift:

Ivan Kiriow

L’ÉNIGME ROBERT OPPENHEIMER

Partez à la découverte de ce grand scientifi que, qui fut autant célébré que stigmatisé

Фото на обложке: © Corbis Historical / GettyImages.ru

* * *

Роберт Оппенгеймер (фото 1958 года) – блистательный ученый, который был влюблен в культуру и гуманизм, но при этом стал творцом атомной бомбы

Фото © Bridgeman Images.

Предисловие
В компании с Оппи

Если не считать значимого исключения в лице Альберта Эйнштейна, который вошел в историю не просто как деятель науки, но и как величайшая личность, мало кто из физиков, да и вообще из ученых, до такой степени привлекал внимание широкой публики и будоражил коллективное воображение, как Роберт Оппенгеймер. Его образ воплощен на экране в трех полнометражных фильмах (многочисленные телефильмы не в счет), причем первый из них – документальная драма Нормана Таурога, восстанавливающая историю создания первой атомной бомбы, – вышел в прокат в 1947 году с одобрения героя картины.

Последняя кинопремьера, показанная в июле 2023 года, – это байопик режиссера Кристофера Нолана, так и названный – «Оппенгеймер», с ирландским актером Киллианом Мерфи в главной роли. Под тем же названием в 1980 году историю Оппенгеймера – от преподавания в Беркли до аннулирования допуска к секретным сведениям – сняло и BBC. Это был мини-телесериал (семь серий), Оппенгеймера сыграл Сэм Уотерстон. Во франко-канадском телесериале «Гонка за бомбой» (1987) фигура Оппенгеймера, которого играет Том Рэк, тоже занимает, само собой, важное место. В 1989 году в фильме Ролана Жоффе «„Толстяк“ и „Малыш“» (в Англии он вышел под названием «Создатели тени») великого физика сыграл Дуайт Шульц, а в телефильме Джозефа Сарджента «День первый», вышедшем в том же году, – Дэвид Стрэтэйрн. Оппенгеймер даже стал центральным персонажем оперы «Доктор Атом» (композитор Джон Адамс, либретто Питера Селларса), поставленной в 2005 году, а до того – нескольких театральных постановок. Первым пьесу о нем написал немецкий драматург Хайнар Кипхардт: она была опубликована в 1964-м, показана по немецкому телевидению и не раз исполнена на сцене при жизни главного героя, в частности – во Франции, в постановке Жана Вилара. Пьеса эта называлась «Дело Оппенгеймера» и была посвящена слушаниям по безопасности 1954 года, по итогам которых физика лишили допуска к секретной информации оборонного ведомства. В 2015 году Королевская шекспировская труппа поставила пьесу «Оппенгеймер» английского драматурга Тома Мортон-Смита, представив на сцене жизнь физика и его роль в Манхэттенском проекте. Судьба Оппенгеймера вдохновила также многих писателей, сделавших его главным персонажем своих произведений. Следует упомянуть, в частности, опубликованные в 2018 году романы «Тринити» американки Луизы Холл и «Y» канадца Аарона Такера (название отсылает к «Проекту Y» – кодовому названию научной части Манхэттенского проекта – и к лаборатории в Лос-Аламосе, но звучит по-английски так же, как и вопрос Why? – «Почему?», хотя на французский его перевели без игры слов – просто «Оппенгеймер»). В 2020 году появилась ухрония¹ канадского фантаста Роберта Дж. Сойера «Оппенгеймер. Альтернатива», выстроенная на основе реальной истории Манхэттенского проекта. Еще есть более поздний (вышел в 2022-м) роман «Они убили Оппенгеймера» француженки Виржини Олланье.

Поочередно – а порой и одновременно! – прославленный и заклейменный как «отец атомной бомбы», Оппенгеймер тем не менее по-прежнему малоизвестен и как личность, и как ученый. При этом внешность делает его узнаваемым моментально (в этом тоже просматривается сходство с Эйнштейном): небольшого роста, худощавый почти до болезненности, в легендарной шляпе «порк-пай»² и с неизменной сигаретой или трубкой во рту или в руке. Стиль одежды, который он выбрал, – элегантный и неформальный одновременно, – придавал ему некоторое сходство с ковбоем или с частным детективом из фильмов в жанре нуар³. Это впечатление усиливали резкие черты лица, которые могли бы обеспечить ему кинокарьеру. Оппенгеймера часто изображают с короткими волосами, хотя сам он стригся так не всегда. Одно в нем не меняется: это пристальный и задумчивый взгляд светло-голубых глаз, который то пронзает вас, то как будто просит о чем-то.

Так кто же скрывается за этим образом, который запечатлела история? Убрав клише, обнаруживаешь утонченного эрудита, интеллектуального денди, который цитирует священные тексты индуизма так же непринужденно, как великих французских или британских поэтов. Еще он был выдающимся исследователем и теоретиком, который дал толчок развитию квантовой физики, ее преподаванию и расцвету в Соединенных Штатах, – и при этом его работы, заслуженно признанные в научном сообществе, практически неизвестны широкой публике. Как же совмещаются все эти достоинства с тем, что остается наиболее значимым эпизодом его жизненного пути? Тем самым эпизодом, благодаря которому он вписал свое имя в вечность, – разработкой и созданием первой атомной бомбы, положившей начало ядерной эре, эпохе оружия массового уничтожения, которая ассоциируется с ужасом и безумием? Можно ли уподобить Оппи (так с любовью называли его студенты) тем безумным ученым, которых показывают в дурных научно-фантастических фильмах? Был ли он до такой степени ослеплен техническими достижениями и прорывами в научной теории, чтобы забыть о катастрофических последствиях, к которым может привести его изобретение? Стал ли он жертвой «фаустовской сделки» с военно-промышленным комплексом, передав знание со всем его разрушительным потенциалом в обмен на престиж и признание? Или, быть может, этот беспрецедентный военный и научный проект стал для одержимого патриотизмом ученого-аутсайдера вожделенным шансом осуществить свою американскую мечту?

Существует лишь один способ попытаться получить ответ на эти вопросы и воссоздать истинный портрет этого неординарного персонажа: нужно пройти по его жизненному пути, проследив семейные корни и зарождение призвания, а затем все этапы карьеры. Будет ли этого путешествия в компании с Оппи через бури XX века достаточно, чтобы пролить свет на загадку, которой предстает его жизнь, вопрос открытый, тем более что в ней, похоже, осталось немало неразгаданного и для него самого.

Глава 1
Безоблачное детство, избалованный ребенок

Джулиус Роберт Оппенгеймер – плоть от плоти своего бурного века, достижения, надежды и трагедии которого вошли в его жизнь и пропитали ее.

При этом он также вписан в легендарную историю американской нации, выстроенной людьми, которые лишились корней и отправились на поиски лучшей доли. Семейное происхождение, детство и годы обучения во многом проливают свет на его решения во взрослом возрасте, включая выбор направлений будущей деятельности и те испытания, с которыми он столкнется, а также проясняют его сильные и слабые стороны.

Община еврейских иммигрантов из Германии в США: надежды и разочарования

Статуя Свободы – монументальная конструкция почти стометровой высоты (46 м – сама статуя, и столько же – пьедестал) – возвышается с 1886 года посреди Нью-Йоркской гавани над маленьким островом Бедлоу, переименованным с тех пор в остров Свободы. В 1903 году к подножию статуи была добавлена мемориальная табличка. На бронзовой пластине выгравированы стихи. Это последние строки сонета, написанного в 1883 году поэтессой Эммой Лазарус (1849–1887) и названного ею «Новый Колосс» (в наши дни иной раз говорят в женском роде – «Новая Колосс»). Речь идет о Леди Либерти, которую автор сравнивает с Колоссом Родосским: «Тот дерзкий исполин эллинской славы / Поправший земли, что завоевал». Сонет был написан для благотворительной акции по сбору средств на строительство пьедестала для статуи. Автор – потомок сефардских евреев, которые, спасаясь от жестоких преследований и инквизиции в Испании и Португалии, обосновались в Америке задолго до Войны за независимость, – прославляла в нем «Мать всех изгнанных», эту «могучую женщину» с «факелом, в чьем пламени / Закована молния». Но в памяти потомков остался прежде всего финал, увековеченный на той памятной пластине, что вмонтирована в пьедестал:

«О древние державы! Пусть легенды
Вас тешат, как вы мир свой создавали, —
Кричит она беззвучными губами. —
А мне отдайте тех, кто вам не нужен:

Всех бедных, в кучу сбившихся изгоев,
Которые хотят дышать свободно.
Всех тех, кто лишний вам и кто без крова.
Я им огонь зажгла у входа в Новый мир!»⁴

Эти несколько строк возвели могучую зеленую даму (что поделаешь: коррозия от океанских брызг быстро лишила ее медные плашки изначального блеска) в статус символа: от имени Соединенных Штатов Америки, настоящего Нового мира, она обещала принять всех тех, кого старый мир отбросил. Год спустя в нескольких километрах от этого символа, в семье, которая чудесным образом подтверждала состоятельность таких обещаний, на свет появился ребенок. Всю свою жизнь он будет одержим страстным желанием – служить этой стране, его единственной родине, добрая фея которой осветила его жизнь своим знаменитым факелом, пока он был еще в колыбели. Со временем, однако, он обнаружит, что свет этот – свет свободы и свет знания – может также ослеплять и уничтожать, стоит лишь дать волю той самой молнии, что «закована» в пламени факела.

Джулиус Роберт Оппенгеймер, первенец еврейской пары, приехавшей в США из Германии, родился 22 апреля 1904 года в Нью-Йорке. Фамилия указывает на то, что его предки – родом из Германии, из исторической области Гессен, а точнее – из городка Оппенгейм, который сегодня находится в федеральной земле Рейнланд-Пфальц. Это родовое имя выбрали многие евреи, проживавшие в окрестностях Оппенгейма, когда Наполеон своим указом от 1808 года обязал их иметь постоянную фамилию: под действие этого законодательства подпадали тогда многие немецкие территории, завоеванные императором.

Его отец, Джулиус Селигман Оппенгеймер, родился в 1871 году в Ханау, близ Франкфурта, эмигрировал в Соединенные Штаты в 1888-м, в 17 лет. Упорный и работящий, он добился успеха в компании, основанной двумя его дядями по материнской линии – Соломоном и Зигмундом Ротфилдами. Сол и Зиг, как их называли в семье, были первыми эмигрантами в США из этого рода. В Америке они основали собственную фирму по импорту тканей из Германии и Великобритании. Текстиль тогда шел на ура: рынок тканей раскручивал спрос на прет-а-порте⁵, представители средних классов стремились выглядеть элегантно и охотно покупали готовую одежду по привлекательным ценам. Джулиус начал с самых низших ступеней карьерной лестницы: его приняли на работу грузчиком. Однако его честолюбие, предприимчивость и знание рынка помогли ему сделать карьеру, а затем и состояние после того как он возглавил уже собственное предприятие по импорту тканей.

Соломон и Зигмунд попали в одну из поздних волн еврейской эмиграции из Германии, пик которой пришелся на период между 1840-м и 1880-м. Эта община была привержена Хаскале (на иврите – «образование») – концепции иудаизма, проникнутой духом Просвещения. Ее связывают прежде всего с именем философа Мозеса Мендельсона (деда знаменитого композитора Феликса Мендельсона-Бартольди), который позднее вдохновил движение реформистского иудаизма. Увы, надежды участников этого движения на интеграцию были подорваны дискриминационными законами, действовавшими на территории Германии и большинства европейских стран. В Соединенных Штатах в ту пору они увидели единственную страну, в которой могли бы рассматриваться как полноправные граждане наравне с христианами. Уже вышедшие из-под чрезмерно строгого контроля за соблюдением религиозных обрядов и жаждавшие вырваться из гетто, в которых Европа изолировала их предков, многие из этих еврейских эмигрантов преуспели в новой стране. Они успешно интегрировались в высшее американское общество – часто через банковскую сферу или торговлю. Это был золотой век общины немецких евреев в США: его символами стали имена Гуггенхайма⁶, Селигмана⁷, Лемана⁸, Голдмана и Сакса⁹.

Утопия об обретении истинной земли обетованной, где евреи наконец-то могли бы жить, не подвергаясь гонениям, оказалась непродолжительной. Гражданская война, разразившаяся в США в 1861 году, стала рубежом: проявились первые признаки узаконенного антисемитизма, от которого еврейские эмигранты как раз и надеялись спастись, обосновавшись в Соединенных Штатах. Во время Гражданской войны всё началось с тех мер, которые принял великий полководец северян и будущий президент Улисс С. Грант. Генерал сначала ограничил доступ евреям в штаты Конфедерации, а затем приказал выслать из военного округа, которым командовал (штаты Миссисипи, Кентукки и Теннесси) на том основании, что заподозрил их в спекуляциях на черном рынке хлопка.

Эти распоряжения после бурных протестов были, само собой, быстро отменены президентом Авраамом Линкольном. В 1868 году сам Грант выразил сожаление по поводу того, что отдал такие приказы, и после избрания президентом никаких гонений на граждан еврейского происхождения не предпринимал. Однако за тем скандальным эпизодом последовали – уже после войны – дискриминационные меры со стороны частных предпринимателей, что ясно показывало: евреям больше не рады в высших слоях американского общества.

Всё началось с истории Джозефа Селигмана. Скандал разразился в 1877 году, когда Селигмана, ставшего символом успеха еврейских эмигрантов немецкого происхождения, не пустили в роскошный отель «Гранд Юнион» в Саратога-Спрингс, штат Нью-Йорк, откровенно заявив, что заведение впредь закрыто для иудеев. Причиной, вероятнее всего, была месть, вызванная завистью и давним соперничеством между Селигманом и Александром Стюартом, бывшим владельцем этого заведения. Но сделано это было уже при его преемнике, судье Генри Хилтоне, который управлял имуществом Стюарта, скончавшегося годом ранее. Похоже, Стюарт завидовал прежде всего тем особым отношениям, которые установились у Селигмана с президентом Грантом. Последний, как следует из всей этой коллизии, вовсе не был фанатичным антисемитом и даже предлагал своему приятелю-банкиру пост секретаря казначейства (то есть министра финансов). Селигман, однако, отказался от такой чести, что официально было объяснено личной скромностью, хотя, вполне возможно, что он опасался реакции и предрассудков в высших сферах власти. Стюарт, который тоже был хорошим знакомым Гранта, также получил предложение занять этот пост, однако и он не смог этого сделать из-за связей с Хилтоном, замешанным в коррупционных делах. Что касается самого Хилтона, то он затаил давнюю обиду на Селигмана, который не пригласил его на прием, организованный в честь победы Гранта на президентских выборах.

Каковы бы ни были истинные причины этого оскорбления, все евреи Америки восприняли его как настоящую пощечину. Несмотря на то что разразился скандал, несмотря на то что в поддержку Селигмана было сделано множество заявлений (и не только со стороны представителей еврейской общины), Хилтон создал отвратительный прецедент: его примеру последовали другие владельцы отелей, объявив свои заведения закрытыми для евреев. В 1879 году евреи были изгнаны со всего нью-йоркского курорта Кони-Айленд (на побережье Манхэттена): им запретили доступ не только в отели, но и на пляжи под тем предлогом, что их присутствие отпугнет представителей высшего общества, которые составляют особо ценную клиентуру.

В Америке складывалась тревожная обстановка: с одной стороны – перспективы продвижения по социальной лестнице, жажда интеграции, реформистское видение иудаизма; с другой – витающая в воздухе угроза возвращения антисемитизма. Именно в такой ситуации Джулиус Оппенгеймер и начал свою новую жизнь в Стране возможностей.

Для близких – Оппи

У Джулиуса, сына Бенджамина Оппенгеймера, – скромного крестьянина, который занялся торговлей зерном и сам выучился читать, – также обнаружилась масса способностей. Он своими силами освоил английский, на котором по прибытии в Америку практически не говорил. Увлекшись чтением, он благодаря языку его новой родины приобщился к обширной и утонченной культуре. Впоследствии он приложил все усилия, чтобы избавиться от немецкого акцента, особенно после Первой мировой войны, которая подхлестнула антигерманские настроения среди американцев. Большой любитель истории, Джулиус был также увлечен музыкой, изящными искусствами и… самими художниками. В общем, можно не сомневаться, что с молодой художницей по имени Элла Фридман он познакомился, посещая художественные галереи Нью-Йорка. Она также была из немецких евреев, но родилась в Соединенных Штатах, где ее семья обосновалась с 1840 года. Элла была поразительно красива, но у нее была врожденная аномалия: отсутствовали пальцы на правой руке. Она постоянно носила пару перчаток, правая была оборудована косметическими протезами, скрывавшими атрофию. Этот физический недостаток был настоящим табу в семье Оппенгеймеров, упомянуть о нем нельзя было даже намеком. Когда одна знакомая и коллега Роберта однажды осмелилась задать вопрос об этом, она натолкнулась на гробовое молчание…

Элла начала учиться живописи в родном Балтиморе, продолжила во Франции, где подробно изучала творчество художников-импрессионистов. Состоявшаяся и признанная художница, преподаватель живописи в нью-йоркском Барнард-колледже¹⁰, она имела также собственную студию и частных учеников из солидных семей. Иными словами, она была вполне независимой, когда встретила Джулиуса Оппенгеймера, но в итоге оставила карьеру, чтобы полностью посвятить себя семье.

Им обоим было за тридцать (Джулиусу – 32 года, Элле – 34), при этом их характеры резко отличались, но взаимодополняли друг друга. Общительный и сердечный, бизнесмен и коммерсант, Джулиус часто позволял себе излишнюю фамильярность, что порой смущало его детей. Элла, напротив, на первый взгляд могла показаться надменной, даже неприветливой. Связано это было с тем, что ее семья, более «американизированная», чем Джулиус, сильно оторвалась от своих еврейских и немецких корней. Элла придавала большое значение хорошим манерам, что не мешало ей быть замечательной хозяйкой дома, внимательной и глубоко преданной мужу. Несмотря на все различия, их взаимная любовь и восхищение друг другом были глубокими и неподдельными.

Итак, Джулиус и Элла влюбились друг в друга без памяти и поженились в 1903 году, а в 1904-м у них родился первенец. Свое первое имя новорожденный получил в честь отца, что шло вразрез с традицией европейских евреев, которая запрещает давать ребенку имя еще живого родителя. И хотя в свидетельстве о рождении он и впрямь записан как Джулиус Роберт Оппенгеймер, будущий физик сократит отцовское имя до инициала, происхождение которого будет стараться обойти молчанием, утверждая, что никакого особого смысла в эту букву не вложено. Вероятно, это было отголоском его непростых отношений с отцом…

Во всех официальных документах он будет фигурировать как Дж. Роберт Оппенгеймер – удивительная параллель с его будущим заклятым врагом, директором ФБР Дж. Эдгаром Гувером. При этом в обычной жизни для всех он был просто Робертом, а по прошествии некоторого времени для близких – Оппи.

Религия без бога?

Супруги Оппенгеймер дистанцировались от иудаизма не только в вопросе выбора имен для детей. Хотя они никогда не отрекались от своей этнической и культурной принадлежности к еврейской общине, они не исповедовали ее религию и не ходили в синагогу. Оппенгеймеры сделали выбор в пользу Общества этической культуры (Ethical Culture Society) – светской еврейской организации. Выросшая из немецкого реформистского иудаизма и распространившаяся в Америке, она была основана Феликсом Адлером, сыном раввина, который придерживался прогрессивных взглядов. Ее целью было продвижение просвещенной и универсалистской идеи иудаизма. Девиз организации – «Deed not Creed» («Не верой, а делом») – довольно точно выражал философию, которая вдохновляла ее сторонников: «Не религию возвести в обязанность, а обязанности сделать религией».

Маленький Оппи с отцом Джулиусом

Фото © Corbis Historical / Getty Images.

Целью провозглашалось воспитание будущих создателей более справедливого общества, которое будет строиться на разумных началах. Организация также призывала евреев выйти за рамки этнической обособленности, дабы уберечь в их культурном и духовном наследии главное – нравственные жизненные устои, которые негоже считать прерогативой одних евреев, но следует разделить со всем человечеством.

Сол и Зиг, оба дяди Джулиуса Оппенгеймера, которые обосновались в Нью-Норке раньше него, стали одними из первых членов Общества этнической культуры, как только оно было основано в 1877 году. Сам же Джулиус вступил в него сразу после приезда в Соединенные Штаты и быстро стал там заметной фигурой и близким другом Адлера – настолько близким, что последний даже вел богослужение во время его гражданского бракосочетания с Эллой.

Члены общества собирались по воскресеньям на церемониях, которые напоминали религиозные во всем, кроме одного: молитв на них не читали. Всё прочее повторялось в мельчайших деталях: органная музыка, песни детского хора, речи, напоминавшие проповеди и несущие благую весть этической культуры.

Это общество заложило основу нравственного становления и духовного воспитания Оппенгеймера, заменив собой традиционную еврейскую религию, от которой отстранились его родители. Тем не менее в подростковом возрасте он сам отдалился от этой организации и охотно посмеивался над наиболее благостными, а порой откровенно напыщенными аспектами ее деятельности.

Школа этической культуры

С увлечением влившись в Общество этической культуры, Джулиус и Элла Оппенгеймер вполне логично доверили воспитание своих сыновей (Роберта, а затем и Фрэнсиса, который был на восемь лет младше) школе, созданной на его базе и по тем же принципам. Обучение Роберта в этом заведении вплоть до его поступления в университет наложило глубокий отпечаток на его личность, сформировало его интересы, определило не только его научное призвание, но и страстный интерес к культуре во всех ее формах, обучило независимому и критическому мышлению, а также вложило в него стремление к большей социальной справедливости.

Преподаватели подбирались самым тщательным образом; выбор делался не только на основании академической родословной, которую они могли представить по предмету преподавания, но и с учетом педагогических и человеческих качеств кандидата. Первоначально задуманное для предоставления бесплатного образования детям из малообеспеченных семей, учреждение столкнулось с финансовыми трудностями и было вынуждено запросить взносы у тех родителей, которые были в состоянии их оплатить. Когда Роберт стал там учиться, Школа этической культуры уже была престижным учебным заведением для детей из состоятельных семей – прежде всего из еврейских, для которых доступ во многие элитные учебные заведения был ограничен или вовсе закрыт. Она была известна эффективной подготовкой выпускников к поступлению в лучшие университеты и предлагала полный курс обучения – от начальной до старшей школы (американской High school).

Для интеллектуального развития здесь были созданы все условия, и Оппенгеймер проявил себя как ученик исключительно одаренный. Если в начале обучения его оценки были в диапазоне B+ и A— (что само по себе уже более чем достойно!), то впоследствии он собрал коллекцию A буквально по всем предметам. Хотя поступил Роберт в эту школу сравнительно поздно – в 1911-м, в семь лет и сразу во второй класс, ни малейшего отставания от одноклассников у него не было – напротив, он быстро перескочил через несколько классов. Наука привлекала его с самого раннего возраста, поэтому свои первые лабораторные опыты Оппенгеймер провел уже на втором году обучения, еще до того, как в 10 лет начал изучать физику и химию. Куратор Американского музея естественной истории лично взял его под свое покровительство и согласился давать ему дополнительные индивидуальные уроки.

Новаторские методы обучения в Школе этической культуры идеально соответствовали раннему развитию и характеру юного Роберта. Когда учительница математики заметила, что ему на уроках скучно и он начинает терять терпение, она разрешила ему проводить исследования в школьной библиотеке, а затем пригласила поделиться сделанными открытиями со всем классом. Он также прослушал курс этики, который вел Джон Лавджой Эллиотт, оказавший, без сомнения, решающее влияние на его будущее как гражданина, а также на его методы преподавания. Вместо того чтобы читать своим ученикам умиротворяющий курс лекций по моральному катехизису, Эллиотт ставил перед ними вопросы, которые выводили на конкретные проблемы американского общества, и приглашал к дискуссии: например, о расовой дискриминации или равенстве полов. Но в то же время он готовил своих учеников и к практическим дилеммам вроде следующей: что лучше – работать учителем или занять гораздо более высокооплачиваемый пост на фабрике по производству жевательной резинки?

Но определяющую роль в дальнейшей жизни Оппенгеймера было суждено сыграть двум преподавателям. Одним из них был Герберт Уинслоу Смит, учитель английского. Он только что окончил Гарвард, должен был вернуться в престижный университет для защиты диссертации, но до того увлекся преподаванием в Школе этической культуры, что отказался от академической карьеры. Смит был прежде всего наставником, доверенным лицом, человеком, способным поддержать морально, поэтому Оппенгеймер поддерживал с ним контакт и после того, как ушел из школы. У Смита был дар мотивировать своих учеников: он выявлял их реальный центр интересов и увязывал это с тем предметом, который вел. Прочитав одно из эссе Роберта о кислороде, он предсказал своему ученику успешную карьеру научного писателя (популяризатора науки, как сказали бы мы сейчас). И пусть ясность и изящество стиля не были самыми яркими достоинствами Оппенгеймера в его карьере ученого, писать он так и не бросил: эссе, стихи и рассказы выходили из-под его пера параллельно с научной деятельностью.

Вторым же преподавателем в Школе этической культуры, оказавшим на будущее Оппенгеймера решающее влияние, был Август Клок, его учитель физики и химии в течение последних двух лет обучения в средней школе.

Юный Роберт был до того увлечен наукой, что встречался с Клоком пять дней на неделе во время летних каникул: они работали над лабораторными проектами, чередуя это с минералогическими вылазками. Всю свою жизнь Оппенгеймер с теплотой и восхищением вспоминал об этом учителе, который заразил его вирусом науки. «Клок, – вспоминал он, – не только любил сам процесс научного открытия как таковой со всеми трудностями, которые ждут вас на пути к нему, – он буквально упивался энтузиазмом, который пробуждал в своих учениках, демонстрируя им чудеса науки».

Странное дело, но первоначально Роберт отдавал предпочтение химии, а не физике.

Осмысляя это потом, Оппенгеймер считал, что этот предмет давал ему, в ту пору маленькому мальчику, более тесную и быстрее осязаемую связь с материальной реальностью, чем физические абстракции. Позже он советовал всем, кто хотел бы привлечь школьников к научным занятиям, первым делом погрузить их в начальный курс химии. Стоит, впрочем, отметить, что его первые научные увлечения – как и артистические – зародились не в стенах школы…

Науки и искусства

С семи лет Роберт рос в роскошной квартире, которая занимала весь одиннадцатый этаж дома в Верхнем Вест-Сайде, фешенебельном районе Манхэттена, расположенном между Центральным парком и рекой Гудзон. Джулиус и Элла богато обставили квартиру и собрали в ней весьма впечатляющую коллекцию картин, включая Пикассо «голубого периода», Ренуара, офорт Рембрандта и не менее трех полотен Ван Гога. Семья жила на широкую ногу: прислуга состояла из трех горничных, повара и шофера, а также нянь и гувернантки, которые присматривали за детьми.

Под влиянием своей матери Роберт в ранние годы также занимался изобразительным искусством – в основном рисовал пейзажи. Однако, поступив в университет, это увлечение он мало-помалу оставил и возвращался к нему лишь изредка. Музыка же никогда его не привлекала, в отличие от отца, большого меломана, который иной раз за обеденным столом мог позволить себе и запеть – к отчаянию жены и сыновей. Мать все же вынудила Роберта брать уроки игры на фортепиано, которые были для него пыткой, и мальчик дал ей это понять, когда однажды заболел. На вопрос, как он себя чувствует, он ответил: «Так же, как когда должен учиться игре на фортепиано», – и это разом положило конец карьере виртуоза, о которой Элла для него, возможно, мечтала. А вот литература, в особенности поэзия, интересовала его с самого детства, и это увлечение Оппенгеймер сохранит до конца своих дней.

В 1918 году его родители приобрели летний дом на побережье Атлантики, в Бэй-Шор на Лонг-Айленде (недалеко от Нью-Йорка), и там Роберт открыл еще одну великую страсть своей жизни – парусный спорт. Он освоил плавание под парусом за штурвалом «Лорелеи», отцовской яхты, и нескольких лодок поменьше, прежде чем встать за штурвал своего собственного шлюпа, который отец подарил ему на шестнадцатилетие. Роберт назвал его «Тримети» в честь …триметиламина, химического соединения, которое вызывает запах тухлой рыбы – тот самый запах, что так характерен для «свежего морского бриза». Уже в те годы наука, приправленная оттенком едкого и пропитанного иронией юмора, определяла ход его мыслей.

Определение «морские прогулки» не передает в полной мере представление Оппенгеймера о том, что такое водные виды спорта: управлять своим парусником он любил именно посреди разгулявшихся штормов, к отчаянию матери, которая была в ужасе от таких опасных выходов сына в море. Однако Роберт был отважен, но не безрассуден: он, похоже, всегда мог сохранять управление в таких экстремальных условиях, чем заслужил восхищение друзей, которых брал с собой, отправляясь за приключениями. Плавание в штормовую погоду было для погруженного в свои переживания молодого человека спасительной отдушиной: за штурвалом своей парусной лодки, лицом к ветру и океанским брызгам, он, казалось, наконец-то жил полной жизнью, упивался ею до самозабвения.

В этом хрупком юноше не было ровным счетом ничего от выдающегося спортсмена, если не считать его морских подвигов. Зато его жажда знаний была поистине ненасытной. Роберту было всего пять лет, когда он впервые отправился в Германию навестить своего деда по отцовской линии. Выбившийся в торговцы зерном из неграмотных крестьян, выучившийся читать самостоятельно и получивший затем достойное образование, Бенджамин Оппенгеймер заслужил искреннее уважение и восхищение своего внука. Лишь по прошествии времени Роберт стал с некоторым смущением говорить о «лачуге», где рос его дед, и о «чуть ли не средневековой» деревне. Суждение чрезмерное, но не будем забывать, что звучало оно из уст нью-йоркского обитателя, считавшего нормой комфорт явно другого уровня.

Ко второму приезду своего заокеанского внука Бенджамин приготовил ему подарок – чемоданчик с двумя десятками образцов минералов, на которые были наклеены этикетки с их научными наименованиями на немецком и на латыни. Так родилась настоящая страсть: в последующие годы Роберт не упускал ни единой возможности поучаствовать в геологической вылазке, постепенно заполняя семейную квартиру образцами горных пород и кристаллов. К двенадцати годам у него уже была внушительная частная коллекция и он вел серьезную научную переписку с ведущими геологами своего региона. Один из них, не подозревая о юном возрасте Роберта, выдвинул его кандидатуру в члены Нью-Йоркского минералогического клуба, куда его вскоре пригласили выступить с лекцией. Первой реакцией подростка было отказаться от приглашения и разъяснить недоразумение, однако отец так гордился не по годам развитым сыном, что тот в конце концов передумал. Преодолев волнение, юный Роберт взобрался на деревянный ящик (иначе его было просто не разглядеть за кафедрой) и, когда утих первый смех, пробежавший по залу при виде столь юного лектора, был очень тепло встречен аудиторией. Позднее он объяснит, что больше всего его привлекали внешний вид и геометрические формы кристаллов, а также игра света при поляризации на их сверкающих гранях, в то время как к истории их образования он был практически равнодушен. Иными словами, своей коллекцией горных пород он интересовался как минералог, кристаллограф, химик, а по существу – и как физик. Геология увлекала его куда меньше.

Сформировавшийся столь рано научный склад ума нашего персонажа не отвергал, как мы уже знаем, литературу. Роберт особенно любил читать стихи и сам сочинял их, а также проявил большие способности к языкам. Хотя на немецком – языке предков обоих его родителей и родном языке отца – в семье не говорили, он выучил его, как и французский, в школе. Он овладел также древними языками – греческим и латынью, причем настолько, что мог читать в подлиннике произведения Платона, Вергилия, Горация и Юлия Цезаря. В девять лет он будто бы на спор предложил своей двоюродной сестре (или, по другой версии, однокласснику): «Задай мне вопрос на латыни, и я отвечу тебе по-гречески!»

Опережая в развитии многих сверстников, юный Роберт бывал отстраненным, а то и высокомерным.

В играх ровесников он не участвовал, у него было мало друзей даже среди одноклассников, зато в своих привязанностях, столь же верных и прочных, сколь и редких, он порой доходил до исключительных отношений, вплоть до ревности.

Его брат Фрэнсис, который называл себя Фрэнк, родился в 1912 году и не мог быть товарищем по играм для Роберта, которому уже исполнилось восемь лет. Это не помешало им сблизиться позже: Роберт относился к Фрэнку скорее как второй отец, чем как старший брат. В свою очередь Фрэнк, пошедший по стопам брата (он избрал своей профессией физику, пусть и на более скромном уровне), всю жизнь был очень близким человеком для Роберта, одним из немногих, кому тот доверял больше, чем другим.

Трудности в общении, которые Оппенгеймер испытывал в юности, и его неспособность наладить контакт со сверстниками привели к тяжелым последствиям во время каникул в летнем лагере на берегу озера Онтарио. В ту пору ему было четырнадцать лет. Мальчишки дразнили Роберта, дав ему прозвище Cutie (Милашка). Он отстранился от всех спортивных мероприятий, кроме прогулок по горам, и выбрал линию поведения, которая только усиливала отторжение. Хуже того, в письме к родителям он, к несчастью, дал им понять, что в его пребывании в лагере есть по крайней мере один плюс: сверстники познакомили его с «реалиями жизни» (подразумевалось, что сексуальной).

Роберт и его брат Фрэнк, 1918 год

Реакция отца не заставила себя ждать. Добравшись до лагеря, он пожаловался директору, а тот, в свою очередь, отчитал подростков, запретив под страхом наказания любые непристойные намеки и шутки. Месть была предсказуемой: «доносчика» побили, раздели догола и унизили, вымазав интимные части тела зеленой краской. Затем мучители связали Роберта и заперли на ночь в леднике. По горячим следам он не рассказал никому об этом травматическом происшествии, перенес все мучения, не пожаловавшись администрации лагеря, и до конца смены был вынужден находиться во враждебной обстановке. Больше всего злился он, судя по всему, на отца за его, мягко говоря, неуклюжее поведение. В итоге эта история способствовала дальнейшему отдалению Роберта от отца.

Хрупкий ребенок?

В детстве и в подростковые годы Роберт, мальчик худощавый и нездоровый, болел весьма часто. Хотя не исключено, что такая озабоченность своим состоянием стала результатом гиперопеки матери.

Элла действительно была глубоко потрясена трагедией – смертью ее второго ребенка Льюиса Фрэнка. Он родился в 1908 году и умер всего в 45 дней от пилоростеноза – непроходимости пищеварительного тракта, которая вызывает многократную рвоту, вплоть до обезвоживания и смерти от истощения. Самому Роберту тогда было только четыре года, но это горе оставило неизгладимый след в его жизни.

Столь ранняя потеря ребенка вызвала у Эллы, которая и без того по своей природе была склонна к тревожности, настоящую фобию микробов и болезней. Она боялась выпускать детей из дома и ограничивала их контакты с внешним миром. Это горе сказалось и на ее состоянии: она стала погружаться в мрачность и меланхолию, что не изменило даже рождение младшего сына Фрэнсиса; ее здоровье также было подорвано. Поскольку со здоровьем и у Роберта было не очень, ему ограничили контакты со сверстниками и запретили, в частности, любую еду, которую предлагали уличные торговцы.

Впрочем, Оппенгеймер был полон противоречий. Несмотря на то что он рос в тепличных условиях, окруженный книгами, любимыми конструкторами и лично собранными образцами минералов, Роберт был способен проявить впечатляющую физическую и моральную стойкость перед лицом трудностей.

Вспомним, с какой несгибаемостью он перенес насилие и жестокое обращение во время пребывания в летнем лагере. Длительные геологические экспедиции, плавание по бурному морю, а затем еще и конные прогулки с ночными купаниями в ледяных реках – ни одно из этих испытаний не могло поколебать его отважный дух. За внешностью хрупкого юноши, погруженного в книги, скрывалась закаленная, как сталь, воля!

Но и его хрупкость тоже была реальностью, причем не только физическая. Эмоциональный, застенчивый и неуверенно чувствующий себя в обществе,

Роберт уже в юном возрасте переживал приступы глубокой меланхолии и уныния, которые предвещали его будущую склонность к депрессии.

Случалось, он на несколько дней замыкался в себе без видимой причины.

Нужно сказать, что, хотя семейное гнездо всё было очень комфортным, иногда оно казалось Роберту удушающим, поскольку от обычной социальной жизни сверстников он был изолирован. За безупречным фасадом золотого детства уже проступали психологические и эмоциональные трещины, которые проявятся у него в годы юности. Оппенгеймер иногда очень резко высказывался об образовании, которое он получил, и о среде, в которой вырос: он утверждал, что его «не подготовили должным образом к тому, что мир полон злобы и жестокости», а также не дали возможности «остервенеть нормальным, органическим образом». Он описывал себя в эту пору без всяких прикрас как «до отвращения хорошего, сладенького мальчика», отплатившего за то доверие, которое питали к нему родители, тем, что развил в себе «непомерное самолюбие, несомненно, оскорбительное для детей и взрослых, имевших несчастье соприкоснуться с ним лично». Отцу во время таких вспышек эгоизма у сына доставалось больше, чем матери, однако позднее Роберт отдал ему должное как «одному из самых терпимых и гуманных людей», которых он знал. Он понял: отец «считал, что лучшее из того, что он может сделать для других, – это дать им самим найти то, что они хотят делать».

Избалован… но не испорчен!

Детство Оппенгеймера прошло в атмосфере заботы и достатка, в любящей семье. Его родители, а также его дедушка по отцовской линии, которого Роберт навещал в Германии, спешили поддержать любое его увлечение. Стоило дедушке Бенджамину увидеть, как внук увлеченно играет с конструктором, как он тут же дарил ему… энциклопедию по архитектуре. О младшем, Фрэнке, тоже не забывали: как только он захотел брать уроки игры на флейте, для частного обучения был приглашен один из лучших виртуозов этого инструмента. А когда позже, уже студентом, Фрэнк увлекся Джеффри Чосером, отец купил ему дорогое старинное издание произведений этого английского поэта XIV века.

Будущий «отец атомной бомбы» вырос, безусловно, в достатке, он был с детства окружен культурными и художественными ценностями, но это не отменяло того, что он был сыном еврейских эмигрантов второго и третьего поколений. Он жил в стране и среде, где антисемитизм набирал силу. В отличие от еврейских эмигрантов, приехавших из Германии в первую волну, Оппенгеймер уже не мог мечтать об идеальной и абсолютной интеграции в американское общество: ему было трудно избавиться от ощущения отторжения, а то и отверженности. Ограничения, квоты и проявления дискриминации в отношении евреев множились, особенно это касалось тех, кто стремился попасть в высшее общество, где доминировали WASP¹¹ – белые англосаксы-протестанты. Молодой Роберт никогда не отрекался от своих корней, но он их и не афишировал; иногда казалось, что он не прочь был их скрыть.

Несмотря на достаток, даже богатство, в котором он вырос, Роберт Оппенгеймер не закрывал глаза на социальное неравенство. Чувство социальной справедливости было привито ему в Школе этической культуры и, вероятно, еще раньше его родителями. Его товарищи по школе описывали его как человека очень щедрого и расточительного – эту черту характера он сохранил на всю жизнь.

Такая щедрость, однако, была связана не только с обостренным чувством социальной справедливости: он открыто демонстрировал свое пренебрежение к деньгам и материальным благам еще с подросткового возраста, так как интерес ко всему этому он считал пошлым и недостойным возвышенного ума. До открытого бунта не доходило, но ему случалось не раз демонстрировать презрение к коммерческой и торговой деятельности своего отца. В этом он также проявил себя как верный последователь Феликса Адлера и его учения этической культуры, которая пропагандировала умеренность в накоплении богатств. За вычетом денег, необходимых для поддержания достойной жизни, излишек той суммы, которую удалось заработать, по сути, доверяется нам как депозит, и его надлежит употребить исключительно на улучшение общества и положения наиболее обездоленных его членов.

Спасительная пауза

После блестящей сдачи выпускных экзаменов в школе, по итогам которых он стал лучшим в выпуске, Оппенгеймер должен был осенью 1921 года приступить к занятиям в престижном Гарвардском университете, что в городе Кембридж, штат Массачусетс. (Не путайте с его «старшим братом», одним из двух великих университетских городов Великобритании, где Роберт будет учиться несколько лет спустя). Однако во время поездки на каникулах в Германию, к своему деду Бенджамину, он тяжело заболел дизентерией, которую подхватил во время одной из своих любимых геологических экскурсий в заброшенные шахты близ города Йоахимсталь в Богемии. Именно в этих рудниках, известных своими геологическими богатствами, где долгое время разрабатывали месторождения серебра, и был обнаружен химический элемент, который сыграет важную роль во взрослой жизни Оппенгеймера и во всей истории XX века, – уран. В 1789 году химик Мартин Генрих Клапрот (1743–1817) впервые выделил его в виде оксида урана из черной породы, добытой в шахте саксонского Йохангеоргенштадта и названной Pechblende¹². В 1841 году француз Эжен-Мельхиор Пелиго (1811–1890) выделит первый образец металлического урана. Этот же минерал сыграет решающую роль в истории атомной физики, поскольку из очищенного Пьером и Марией Кюри экстракта Pechblende они выделят в 1898 году два новых радиоактивных материала – радий и полоний (за это Мария Кюри получит Нобелевскую премию по химии в 1911 году). Когда же союзники и нацистская Германия начали гонку за ядерным оружием во время Второй мировой войны, это месторождение урана, перешедшее под контроль Рейха после аннексии Богемии и Моравии, стало крайне важным стратегическим объектом.

Тот приступ дизентерии, что свалил Роберта, был очень тяжелым (по его словам, «едва не смертельным»), он приковал юношу к постели в Ханау на несколько недель. За ним последовал приступ колита – хронического заболевания, от которого Оппенгеймер будет страдать до конца жизни. Он вернулся в Нью-Йорк на носилках и еще несколько месяцев не выходил из квартиры родителей, решивших, что поступление в университет следует отложить. Он был утомлен и измучен этой долгой болезнью. Иногда это выражалось в раздражительности: Роберт отказывался от лечения, запирался на несколько дней в своей комнате и запрещал кому-либо туда входить.

Лишь к весне 1922 года затянувшееся выздоровление завершилось. Чтобы снять груз, который наложило вынужденное пребывание в семейной квартире, и закрепить восстановление, отец попросил учителя английского языка Герберта Смита разрешить Роберту сопровождать его в путешествии по юго-западу США. Нужно напомнить, что Смит, блестящий преподаватель английской литературы в Школе этической культуры, очень сблизился с молодым человеком и стал для него на долгие годы верным другом.

Перед тем как отправиться в путешествие, Роберт обратился к своему преподавателю с весьма неожиданной и странной просьбой: нельзя ли отправиться в поездку под его фамилией – в качестве, скажем, младшего брата? Смит ответил отказом, догадавшись, что такое поведение юноши связано с проблемами в отношениях с отцом и сложным отношением к собственной еврейской идентичности. Смит, одержимый психоанализом, распознал в Роберте признаки того, что он интерпретировал как Эдипов комплекс. Действительно, будучи подростком, Роберт всё больше отстранялся от Джулиуса: он считал его коммерческую деятельность и профессиональное окружение вульгарными, жизнерадостность и показная гордость отца за успехи сына его также смущали. Желание путешествовать под одной из наиболее типичных англосаксонских фамилий также легко объяснить предрассудками, которые фамилия, выдающая происхождение из немецких евреев, несомненно, пробудила бы на тех территориях Соединенных Штатов, где антисемитизм, подобравшийся даже к Нью-Йорку, был куда более явным. Стоит заметить, что жители Нью-Йорка, особенно недавние иммигранты и тем паче евреи, воспринимали Дальний Запад как дикую и почти варварскую территорию, населенную потомками первопроходцев, которые враждебно относятся к тем, кто приехал в Америку после них.

Как бы то ни было, те чувства, которые юный Роберт испытывал по отношению к своим географическим, культурным, религиозным, а также социальным корням, в ту пору были крайне противоречивыми. Герберт Смит во время этого путешествия даже начал задаваться вопросом, не были ли дизентерия и колиты, приковавшие Роберта к постели на долгие месяцы, чистой психосоматикой. У него сложилось впечатление, что кишечные расстройства прекращались, как только Роберт удалялся от своей семьи, но возобновлялись, стоило ему услышать какое-либо пренебрежительное замечание о евреях…

Вторая родина

Вот в таких обстоятельствах юноша отправился в свое первое большое путешествие без родителей, если не считать поездок к немецкому дедушке и катастрофического опыта в летнем лагере. Это были последние каникулы перед поступлением в университет, и они дали Роберту возможность вырваться из семейного и школьного гнездышка: в этом коконе, безусловно, были созданы все условия для развития интеллекта, но контакты с реальностью контролировались столь жестко, что был риск задохнуться.

Роберт открыл для себя панорамы Дикого Запада, прежде всего Нью-Мексико с его пейзажами, достойными вестерна, где пустыни сменяют горы и вулканические плато, которые тут называют «столами»¹³; он был по-настоящему околдован этими видами. Какая же это смена обстановки для домоседа из Нью-Йорка, который почти всё свое время проводил за книгами! Роберт не только влюбился в эти полные контрастов и величия пейзажи, но и встретил новых людей, завязал знакомства за пределами своего привычного круга. В Нью-Мексико он попал после того, как пересек вместе со Смитом Колорадо и Калифорнию, и даже провел несколько дней за Рио-Гранде, на мексиканской территории. Затем в Альбукерке он встретился со своим лучшим другом Фрэнсисом Фергюсоном, который приехал в Нью-Мексико на каникулы к своим родным. Юноши познакомились во время последнего года обучения в Школе этической культуры, где Фрэнсис жил в интернате для учеников. Пока Роберт восстанавливался после болезни, Фергюсон уже поступил в Гарвард. Его предки – как по отцовской, так и по материнской линии – обосновались в Нью-Мексико несколько поколений назад, среди них были легендарные личности из эпопеи завоевания Запада.

Фергюсон познакомил Роберта с их сверстником Полом Хорганом, который готовился к поступлению в Гарвард и тоже стал очень близким другом будущего физика. Пол позже прославился как писатель и историк, который, в частности, будет изучать освоение Запада и ту мифологию, которую оно породило в сознании пионеров. Яркий и не по годам развитый юноша, он нашел немало точек соприкосновения с Оппенгеймером. А тот, в свою очередь, тайно и абсолютно платонически влюбился в его очаровательную сестру Розмари.

Позднее Смит отвез трех молодых людей на туристическое ранчо Лос-Пинос в окрестностях Санта-Фе. Ранчо управляла харизматичная молодая женщина Кэтрин Чавес Пейдж. Она была потомком знатного рода идальго – испанских дворян, обосновавшихся в Нью-Мексико задолго до того, как эта территория вошла в состав США. В свои 28 лет она только что вышла замуж за человека, который был намного старше ее и почти все время отсутствовал. Летом она сама управляла семейным ранчо, а в течение года преподавала испанский язык в Нью-Йорке. Трое друзей были очарованы этой сильной женщиной, которая умела вести за собой. Она в шутку звала их «мои рабы», но отношения, впрочем, так и остались дружескими. В будущем Кэтрин всегда была верным другом Оппенгеймера, вплоть до своей смерти в 1961 году, когда она была жестоко убита на ранчо одним чикано¹⁴. Именно она научила Роберта ездить верхом и стала брать на долгие прогулки по практически нетронутым просторам Нью-Мексико. Оказалось, что Роберт способен безо всяких жалоб проводить в седле целые дни и ночевать по-походному, в спартанских условиях дикой природы, среди гор и пустынь, что повергло в полное изумление его учителя и товарищей: они явно не ожидали подобной выносливости от юного нью-йоркского интеллектуала, к тому же весьма болезненного.

Одна из таких конных прогулок привела Роберта в окрестностях Меса-дель-Пахарито («Плато Маленькой птички») к уединенному и почти безлюдному каньону, поросшему тополями, которые и дали этому месту его испанское название – Лос-Аламос. Вулканическое плато было окружено глубокими каньонами, а единственным жилым строением на многие километры вокруг была частная школа для мальчиков – ранчо-школа Лос-Аламоса, где два с половиной десятка учеников попеременно учились и занимались уходом за лошадьми, на которых часто совершали прогулки. Оппенгеймер буквально влюбился в Нью-Мексико, и в особенности в это пустынное и дикое место, с которым его судьба с тех пор оказалась связана неразрывно.

В общем, вся эта поездка и то время, что он провел на ранчо у Кэтрин Чавес, стали спасительной паузой перед началом учебы в университете. Впервые он ощутил, что его приняли таким, как он есть, его любят, им восхищаются. Его страхи, что жители из глубинки на Дальнем Западе отнесутся к нему как к молокососу из Нью-Йорка, будут презирать за умствования или за еврейское происхождение, развеялись.

Позже он скажет, что в его жизни было две настоящих любви: Нью-Мексико и физика.

Первую любовь он только что встретил, вторая еще ждала его впереди.

Глава 2
Путь в физику: годы становления

Высшее образование Оппегеймера будет столь же блестящим, сколь и хаотичным, но по его окончании он сумеет найти свое предназначение – выберет путь теоретической физики. Путь этот, однако, будет долгим, извилистым, а порой и болезненным…

Найти свое признание: студент Гарварда

Воспрявший духом после Нью-Мексико, Оппенгеймер был принят в престижный Гарвардский университет в сентябре 1922 года, в возрасте 19 лет. Да, он потерял почти год из-за проблем со здоровьем, но его интеллект был все так же силен и разносторонен.

В качестве специализации Роберт выбрал химию, которой отдавал в то время предпочтение среди прочих наук, при этом он еще далек от того, чтобы выбрать свой путь окончательно. Вероятно, он подумывал о карьере горного инженера или преподавателя, но без особого энтузиазма. Зная, какой научный путь его ждет впереди, можно поражаться подобному отсутствию честолюбия и мотивации, однако юноша все еще не вышел из возраста неопределенности – ему было трудно определиться с тем, что его интересует больше всего.

Он по-прежнему оставался верен своим разносторонним интересам в науке и продолжал с увлечением постигать самые разные области знаний, поэтому записался не меньше чем на шесть курсов по различным предметам: больше просто не разрешалось (минимум составлял четыре курса), но многие дисциплины Роберт посещал еще и как вольный слушатель.

Помимо двух базовых курсов по своей специальности, химии (качественный анализ и органическая химия) и двух по математике (аналитическая геометрия и введение в дифференциальное исчисление).

Он записался на курсы риторики и стилистики английского языка, французской прозы и поэзии, а также истории философии. Этот последний курс ему особенно нравился, и он на всю жизнь сохранил явную склонность к философской рефлексии – прежде всего в вопросах, связанных с научной деятельностью, хотя и не только в них.

Роберт также продолжал регулярно читать и писать стихи – часто верлибром и в стиле, близком к творчеству Томаса Стернза Элиота (1888–1965), одного из его любимых поэтов в ту пору, чье разочарование перекликалось с его подростковой хандрой. В первый год обучения Оппенгеймер также написал много рассказов, в которых чувствуется влияние Антона Чехова (1860–1904) и Кэтрин Мансфилд (1888–1923) – британской писательницы новозеландского происхождения, близкой к Вирджинии Вулф (1882–1941), которая, говоря о Мэнсфилд, однажды призналась: «Я завидовала тому, как она пишет, и это единственная манера письма, которой я когда-либо завидовала». Роберт также восхищался Харви Фергюсоном, братом его друга Фрэнсиса, который уже стал признанным писателем. Он постоянно представлял свои прозаические произведения на суд Фергюсона, а также своего бывшего учителя Герберта Смита: суждениям этих двух человек он больше всего доверял в вопросах литературы, как и во многих других областях. Когда они одобряли его литературные опыты, казалось, что для Роберта это намного важнее, чем академические успехи в научных дисциплинах, преобладавших в его учебном плане. Как бы то ни было, их критика и собственные сомнения в конце концов оттолкнут Оппенгеймера от писательства, и он осознает, что это не его призвание.

В целом же в тот период он производил впечатление подростка, который ищет себя и не может определиться не только в выборе своего жизненного пути, но и в том, что он представляет из себя как личность.

В письмах и разговорах он изъяснялся иногда чересчур изысканно, впадая в какой-то заимствованный напыщенный тон, – так, словно примерял на себя маски и поведение персонажей, которым на самом деле не соответствовал.

Нужно отметить, что после встреч в Нью-Мексико, которые позволили ему открыться внешнему миру и вырваться из семейного и интеллектуального кокона, студенческие годы стали периодом ухода в себя: он сделал шаг назад в своей социализации.

Роберт стал студентом, когда в Гарварде складывалась крайне напряженная обстановка. Президент университета Эббот Лоуренс Лоуэлл, утверждая, что заботится о незыблемости устоев вверенного ему учреждения, пытался ввести правила, ограничивающие прием евреев в учебное заведение. Его аргументация – мягко говоря, сомнительная, чтобы не сказать лицемерная, – сводилась к следующему: он не хочет запрещать поступать в Гарвард евреям, но, если их пропорция увеличится, это отпугнет «англосаксов». Очевидный социологический факт, отражающий уровень доступа к высшему образованию детей еврейских эмигрантов предыдущего поколения (процент студентов еврейского происхождения в Гарварде за десятилетие вырос с 10 до 20 %), использовался для прикрытия призрака расизма и антисемитизма, который и вдохновлял на эти дискриминационные меры. И хотя Лоуэллу не удалось добиться утверждения политики квот, ограничивающих прием евреев, были введены правила, обязывающие зачисленных в Гарвард студентов информировать администрацию о происхождении их семьи, а также религиозной принадлежности. Подобный подход вскоре станет распространенной практикой и в Европе, но в куда более драматичных масштабах и обстоятельствах.

Портрет физика в юности

Что касается молодого Роберта Оппенгеймера, то он никак не проговаривается об этой гнетущей атмосфере в своих письмах. В этом нет ничего удивительного, учитывая его напряженные и неоднозначные отношения с собственной еврейской идентичностью. При этом можно не сомневаться, что он страдал, пусть подсознательно, от этого замаскированного антисемитизма, который царил в университетском кампусе и во всем американском обществе.

В переписке с друзьями, в частности с Гербертом Смитом, он ничем не выдает себя и описывает беззаботную и счастливую студенческую жизнь. Реальность, несомненно, гораздо мрачнее.

Оппенгеймер довольно замкнут и с головой погружен в учебу. При этом ему по крайней мере удалось вырваться из семейного гнезда, которое было уютным, но и удушающим. Его личность начинает проявляться. Черты, которые проступают, весьма эксцентричны. Например, питается он в основном шоколадом, пивом и спаржей, на завтрак предпочитает тосты с арахисовым маслом – это лакомство так и останется его слабостью на всю жизнь. Единственная разгрузка – продолжительные прогулки в таком темпе, что друзья не поспевают за ним. Прогулки эти, как правило, поздние и затягивающиеся до глубокой ночи.

Роберт Оппенгеймер в Гарварде

Даже внешне Оппенгеймер привлекает внимание: его вид с ходу поражает новых знакомых. Всё такой же худой, он двигается резко, неуклюже, даже как-то по-детски. Его уже отличает какая-то странная, необычная красота: черты лица четкие, скулы выступают, уши заострены, рельефный нос, глаза пронзительной голубизны – то печальные, то пронзительные; копна каштановых волос, столь же непокорных, как и нрав их мрачного обладателя. Этот портрет юного Оппенгеймера, набросанный со слов близких друзей, вкупе с немногочисленными фотографиями того времени и в самом деле дает представление о том, до какой степени его внешность – в сочетании, разумеется, с перегретым интеллектом и бунтарским темпераментом – способствовала созданию той особой ауры, которая уже исходила от будущего физика.

Фредерик Бернхейм, студент-медик, который со второго курса был его соседом по комнате и близким другом, расскажет впоследствии о властном, собственническом и порой даже ревнивом характере своего однокурсника. Эгоцентричный Роберт навязывал ему свои настроения и желания, задавал тон всей их студенческой жизни. Комнату он украсил восточным ковром, произведениями искусства, взятыми из коллекции родителей, и обустроил в ней самовар на углях, чтобы готовить чай на русский манер. Он не желал делить друга с остальными и был очень недоволен, если у Фредерика возникали с кем-то еще слишком тесные отношения, дружеские или романтические. У Бернхейма возникло чувство, что Роберт стремился удержать их обоих в «команде», из которой исключался любой посторонний – правда, за одним исключением.

В то время еще одним близким другом Роберта (на этом список его близких друзей исчерпывался) стал Уильям Клаузер Бойд, с которым Оппенгеймер познакомился на занятиях по химии. Выходец из Миссури, Бойд не был евреем. Быстро разглядев, что его новый знакомый знает химию лучше всех на курсе, Оппенгеймер показывал ему свои работы и просил оценить их, что возмущало других студентов. Бойд, однако, против такого рвения не возражал и сразу же отметил достоинства Роберта. Позже он сделал блестящую карьеру в иммунохимии (исследование химии иммунной системы) и написал также несколько научно-фантастических рассказов в соавторстве со своей женой Лайл под псевдонимом Boyd Ellanby (на слух – «Эл энд Би», по первым буквам их имен – Лайл и Билл). В одном из этих рассказов, опубликованном в 1956 году под названием «Цепная реакция», речь идет о группе ученых, которые с лихорадочным нетерпением ожидают, подтвердятся ли расчеты одного из коллег и приведет ли испытание новой бомбы к полному уничтожению планеты… Вместе с признанным корифеем жанра (также биохимиком по образованию) Айзеком Азимовым (1920–1992) Бойд в 1955 году написал научно-популярную книгу о расах и народах, в которой они использовали свои знания по генетике для развенчания расистских и антисемитских теорий и предрассудков.

Бойда с Оппенгеймером объединял широкий круг интересов, этим оба они отличались от Бернхейма. Бойд тоже читал стихи, в том числе на французском, и сам их писал. Бернхейм же ощущал, что ему нет места в лирических высях, где витают оба его приятеля. В том, что Роберт при малейшей возможности любил цитировать отрывки из Бодлера или Верлена, он видел снобизм, и это его раздражало. При всем том знаменитая строка Верлена «О музыке на первом месте!»¹⁵ вряд ли нашла бы отклик у Роберта, поскольку этот вид искусства оставался абсолютно чуждым ему. Бойд, который был страстным меломаном, с трудом раз в год затаскивал Оппенгеймера и Бернхейма в оперу, и даже тогда Роберт покидал зал до окончания представления: по-видимому, он был не в силах выдержать столь долгое воздействие оперного искусства. Его однокурсник с досадой заключил, что Оппенгеймер «абсолютно немузыкален». Герберт Смит позднее также был удивлен, обнаружив в Роберте «единственного физика …, кто не был бы также и музыкантом». Еще один университетский друг Оппенгеймера, Джеффрис Уайман, тоже описывал его как «слепого к музыке». Оппенгеймер, по свидетельству Уаймана, признавался ему, что испытывает реальную боль, когда слушает музыку.

В первый год обучения в Гарварде Роберт по-настоящему старался влиться в социальную и культурную жизнь университета. Какое-то время он посещал собрания Либерального студенческого клуба, где обсуждались политические и общественные вопросы, волновавшие страну и кампус, в том числе и дискриминационные меры, направленные на ограничение приема евреев. Он признался, однако, что чувствовал себя не в своей тарелке на этих собраниях, которые, как он выразился в одном из писем, отличались «идиотской напыщенностью». Тем не менее именно там он познакомился с третьекурсником с химического факультета Джоном Эдсаллом, который предложил Роберту присоединиться к проекту нового студенческого издания. Оппенгеймер, воспитанный на классической культуре, придумал для него название The Gadfly («Овод») – отсылка к Сократу, который сравнивал себя с этим насекомым, жалившим афинян неудобными вопросами, чтобы вывести их из оцепенения. Впрочем, это издание, где Роберт был заместителем главного редактора первых двух номеров и для которого написал несколько анонимных статей, просуществовало недолго – всего четыре выпуска. Через несколько лет Оппенгеймер опубликовал несколько стихотворений в еще одном новом, но куда более престижном авангардном литературном журнале Гарварда Hound and Horn («Гончая и Рог») – название подсказала строка из стихотворения Эзры Паунда (1885–1972) «Белый олень».

Социальная активность студента Оппенгеймера была весьма ограниченной, и это давало ему возможность тратить всё свободное время на удовлетворение неутолимой жажды знаний.

Уильям Бейд, который часто навещал его в студенческой квартире, заметил всё же, что никогда не застает его за работой, и заподозрил, что Роберт прилагает старания к этому, как будто хочет скрыть то, чем он занимается. Подобно скрипачу-виртуозу XIX века Никколо Паганини, который прятался, чтобы заниматься на инструменте, и никогда на репетировал на публике, чтобы поддержать легенду о врожденной и природой дарованной гениальности, Оппенгеймер, казалось, хотел ввести в заблуждение окружающих. Однако никто на его счет не обманывался: невозможно обрести столь ценные знания, не посвятив их накоплению долгие часы кропотливой работы над книгами или расчетами. Во время учебы в Гарварде Оппенгеймер проглотил три тысячи страниц монументальной «Истории упадка и разрушения Римской империи» английского историка XVIII века Эдварда Гиббона (1737–1794). В ту пору Роберт усердно посещал огромную библиотеку кампуса, о которой позже скажет, что он «разграбил ее, как варвары разграбили Рим». Единственное, на что он позволял себе отвлечься, – это тайное платоническое увлечение хорошенькой соседкой по библиотечному столу, которая писала диссертацию о Спинозе. Хотя он и делился своими чувствами в письмах, подойти к девушке не решился, личная жизнь у него в ту пору еще так и не началась. За три года учебы – никаких отношений с женщинами, даже дружеских. Как утверждали два его друга, Бернхейм и Бойд, составлявшие с ним неразлучную троицу, ни у кого из них не было девушек, так как они были слишком поглощены учебой. В том вычурном и театральном стиле, которого Роберт придерживался в письмах в ту пору, он признался своему другу Полу Хоргану, что переживает «совершенно мефистофелевское испытание», добавив по-французски: «Helas, sans Marguerite!¹⁶»

Роберту нужно было всё больше работать, поскольку его постепенно охватило новое интеллектуальное увлечение.

От химии к физике

Именно в первый год обучения в Гарварде происходит решающий поворот, который определит научные интересы молодого Оппенгеймера. Хотя он и поступил на химический факультет, в итоге он отдает предпочтение физике. Позднее эта смена приоритетов покажется ему совершенно естественной. В мир физики его привели темы, которые затрагиваются в рамках курса химии, – изучение термодинамики, рассматривающей обмен энергией в различных формах, или кинетической теории газов, объясняющей состояние и характеристики газа путем статистического анализа поведения множества атомов и молекул. Продолжая посещать занятия, на которые он был записан, Роберт увлекается тайнами физики и самостоятельно штудирует учебники, чтобы освоить эту область научного знания.

Позже, когда он доберется в этой науке до самых вершин, Оппенгеймер отметит, что его образование в области физики, а тем более математики было очень неполным и шатким. В самом деле, к открытию тайн материи его привела непроторенная академическая дорога, у него были серьезные пробелы в знаниях, так как основы во всех областях этой науки Роберт не освоил. Но, несмотря на это, его интеллектуальные способности, невероятная работоспособность и несомненная дерзость позволили ему наверстать упущенное.

По окончании первого курса Оппенгеймер, например, попросил Эдвина Кембла (1889–1984) с кафедры физики разрешить ему посещать продвинутый курс по термодинамике, который был в принципе предназначен для докторантов. Просьба была действительно дерзкой: она исходила от студента всего лишь второго курса, не имеющего никакой степени и к тому же не прослушавшего никаких базовых курсов по физике.

Удовлетворить эту просьбу можно было лишь в порядке исключения. Роберт представил список из полутора десятков работ, которые он прочитал. Впечатляли качество и сложность трудов, упомянутых в этом перечне. Там можно было найти справочные руководства, бóльшая часть которых была опубликована совсем недавно, а потому отражала последние достижения в основных областях физики. К ним относился, в частности, внушительный труд «Метод физической химии» в трех томах, последний из которых был посвящен зарождающейся в ту пору квантовой теории. Список включал в себя и классические работы, в которых большое внимание уделялось философии изучаемого предмета. Представленная Оппенгеймером библиография выдавала также его исключительное владение иностранными языками. В ней были две книги на немецком, в том числе работа Арнольда Зоммерфельда «Строение атома и спектры» (1919), которая в то время считалась библией для всех, кто был на передовой квантовой революции, и одна на французском – «Эволюция современной физики», опубликованная в 1906 году и принадлежащая перу Люсьена Пуанкаре (1862–1920), ученого, который, конечно, был менее известен среди людей науки, чем его знаменитый двоюродный брат Анри Пуанкаре, математик и физик. Эти работы на тот момент еще не были переведены на английский язык.

Прочитал ли Оппенгеймер и в самом деле все эти тексты от корки до корки? Ошибки или неточности в ссылках на перечисленные труды дают основание усомниться в этом, а о некоторых книгах он и сам говорил, что ознакомился с ними «частично». Как бы то ни было, Роберт реально уловил ключевые достижения той науки, к которой его страстно влекло, и его жажда знаний в этой области стала поистине ненасытной. Во время летних каникул после первого курса его можно было увидеть на носу любимого шлюпа «Тримети», пришвартованного в заливе Лонг-Айленда: он с наслаждением окунался в чтение трудов по термодинамике или электромагнетизму. Эти просоленные экземпляры учебников он хранил долгие годы.

Надвигающаяся революция

Во второй год обучения, когда Оппенгеймер переориентировался на физику, его друг Бернхейм (отныне они делили квартиру) описывал его как человека, постоянно погруженного в глубокие размышления. Роберт проводил целые вечера, запершись в своей комнате, и «пытался что-то там делать с постоянной Планка или еще что-нибудь в этом духе». Если в его переориентации с химии на физику основную роль сыграла термодинамика, то теперь его в первую очередь интересовала только что зародившаяся квантовая теория.

Стартовый толчок развитию этой новой теории дал – невольно! – великий немецкий физик Макс Планк, когда в 1900 году опубликовал статью, в которой ввел понятие «квантов», или «пакетов» энергии. В то время он пытался решить сложную задачу термодинамики, известную как проблема излучения абсолютно черного тела. Цель состояла в том, чтобы прояснить, как в таком теле происходит процесс обмена энергией в виде тепла и света.

Абсолютно черное тело – объект гипотетический, идеализированный – поглощает все падающее на него световое излучение, не отражая его (потому его и называют «абсолютно черным»). Однако в зависимости от температуры, которую оно имеет, тело излучает свет различной длины волны, что проявляется в изменении цвета в пределах видимого спектра. Максимум его излучения приходится на разные длины волн. В реальном мире тело, поглощающее все излучение, можно представить как герметично закрытую печь с крошечным отверстием. Такое устройство, поглощая свет (или, в более общем случае, электромагнитные волны, частным случаем которых является видимый свет), само излучает энергию из-за своего тепла. Вот только существовавшая тогда теоретическая модель предсказывала для этого абсолютно черного тела аномальные результаты: по мере приближения к более коротким длинам волн (соответствующим ультрафиолетовому излучению) энергия росла экспоненциально до бесконечных значений, что, очевидно, физически невозможно. Это явление, которое окрестили «ультрафиолетовой катастрофой», выявило расхождение между теорией и экспериментальными данными. И вот в 1900 году Планк предложил другую математическую модель для описания спектра излучения черного тела и объяснения этого парадокса. В выведенной им формуле и встречается константа, которой позже дали его имя; она обозначается буквой h, и именно она так занимала Оппенгеймера во время учебы в Гарварде.

Статья Планка перевернула представление о непрерывности энергии, которое физики той эпохи считали священной и неприкосновенной истиной. Из статьи следовало, что энергия может принимать любые значения. Однако своей идеей «кванта» – своего рода неделимой порции энергии – Планк подразумевал, что обмен энергией происходит «пакетами» (или «порциями»), которые могли иметь лишь заданные значения (кратные его постоянной h). Сам он изначально рассматривал это лишь как способ вычисления, математический прием, который позволяет выйти из тупика, связанного со спектром излучения абсолютно черного тела. Следующий шаг сделал в 1905 году Альберт Эйнштейн (1879–1955), приступив к изучению фотоэлектрического эффекта. Это явление состоит в испускании электронов некоторыми металлами под воздействием световых волн определенной длины. Именно на этом феномене основана, в частности, технология фотоэлектрических элементов, ведь электричество есть не что иное, как поток электронов. Позаимствовав у Макса Планка концепцию квантов (множественное число от кванта), Эйнштейн имел смелость применить ее к свету.

Идея Эйнштейна о том, что сам свет всегда представляет собой поток квантов или частиц, которые много позже назовут фотонами, получила единодушное одобрение далеко не сразу. По сути, под сомнение ставилось господствовавшее тогда представление о свете как о волне, а не как о потоке частиц. В свою очередь это представление стало итогом крайне продолжительных споров между сторонниками корпускулярной теории, которую отстаивал прежде всего Ньютон (1643–1727), и волновой концепцией, которую предложил голландский ученый Христиан Гюйгенс (1629–1695), а затем развивали англичанин Томас Юнг (1773–1829) и француз Огюстен Френель (1788–1827). Эйнштейн не только вновь актуализировал корпускулярную теорию, но еще больше усложнил ситуацию, так как его открытие в итоге подвело к выводу о том, что свет одновременно имеет и волновую природу, и является потоком частиц, то есть может последовательно проявлять и те и другие свойства в зависимости от обстоятельств, а также тех экспериментальных устройств, которые используются для исследования. Эта идея была встречена научным миром в штыки. В 1913 году в рекомендательном письме, написанном Максом Планком (который стоял у истоков квантовой революции!) и рядом других ученых с целью поддержать кандидатуру Эйнштейна в Берлинскую академию наук, похвалы гению физики разбавляет ложечка дегтя:

«Это правда, что он иногда терял цель в своих размышлениях, например, в случае с гипотезой световых квантов; но упрекать его за это не стоит, поскольку невозможно внедрить идеи действительно новые, даже в самые точные науки, без того, чтобы иной раз не рисковать».

В свою очередь датский физик Нильс Бор (1885–1962) подвергал сомнению реальность световых квантов вплоть до 1924 года (впрочем, по иным причинам), что не мешало ему при этом относиться к Эйнштейну с большим уважением.

Делимый атом

Как бы то ни было, но именно Бор сделал следующий шаг к тому, что затем назовут первой революцией в квантовой физике. В своих работах он сосредоточился на проблеме, разработка которой, а также драматическое эхо этих исследований в истории человечества окажутся тесно связаны с судьбой Оппенгеймера. Речь идет о строении атома.

Как ни удивительно, сама идея о том, что материя состоит из бесконечно малых частиц, атомов, лишь совсем недавно получила широкое признание в научном сообществе. Само греческое происхождение слова (приставка a- означает отрицание, она стоит перед корнем tomos — делить) подсказывает: атом – это «то, что больше не делится», иначе говоря, нечто неделимое. Атом, таким образом, можно считать основной единицей, неделимым кирпичиком материи, которая строится из самых различных комбинаций атомов.

Сама эта идея восходит, разумеется, к философам Древней Греции, однако с античных времен ее отстаивали и продвигали только в исходном виде – как догадку философов, без сомнения гениальную, но не имеющую экспериментального обоснования. На смену этому философскому атомизму (представленному Левкиппом и Демокритом, подхваченному Эпикуром, Лукрецием, а позже и Гассенди) пришел атомизм научный: его основы заложил в начале XIX века британский химик Джон Дальтон (1766–1844). Однако лишь в начале XX века сторонники атомистической теории восторжествовали над своими противниками, эквивалентистами, которые отказывались верить в существование атомов, невидимых никому. Эту победу обычно датируют 1913 годом, когда французский физик Жан Перрен (1870–1942) опубликовал книгу «Атомы». В ней он обобщил все аргументы и экспериментальные данные в пользу атомистической теории, среди них были и данные по исследованиям Альберта Эйнштейна о движении атомов и молекул, или броуновском движении, опубликованные в 1905 году.

Едва только утвердилась идея, что материя состоит из атомов (их тогда представляли себе наподобие крошечных шариков), как пришлось признать очевидное: эти атомы вовсе не неделимые, поскольку и эти частицы в свою очередь тоже делятся! Первым из ученых пришел к этому выводу Джозеф Джон Томсон (1865–1940). Он исследовал так называемые катодные лучи. Эти лучи образуются в катодных трубках, где электрический ток проходит через вакуумное пространство между отрицательным полюсом (анодом) и положительным полюсом (катодом) и выходит через отверстие в последнем. Отсюда, собственно, и название. В 1897 году в ходе своих исследований Томсон открыл первую из частиц, которые позже назвали субатомными (то есть меньше атома), – электрон. Ему удалось определить заряд этой частицы, а также ее ничтожно малую массу (примерно в 2000 раз меньше атома водорода, самого легкого из всех элементов). Поскольку электрон несет отрицательный заряд, а атом в целом электрически нейтрален, ученый предположил, что электрон встроен в атомную массу с положительным зарядом. Для описания своего представления о расположении электронов в «своем» атоме Томсон предложил весьма зримый образ – изюминки, равномерно распределенные в сливовом пудинге. Именно поэтому первая атомная модель в истории получила название «пудинг с изюмом», или «пудинговая модель».

В 1911 году Эрнест Резерфорд (1871–1937), в прошлом ученик Томсона, поставил под сомнение его модель атома. Он провел серию экспериментов, которая показала, что электроны не могут быть встроены в ядро подобно изюму в пудинге, а вращаются вокруг положительно заряженного атомного ядра. Резерфорд был родом из Новой Зеландии, откуда перебрался в Великобританию и стал одним из величайших ученых этой страны. Он на протяжении многих лет изучал различные виды радиоактивных излучений, после того как сам феномен радиоактивности был открыт в 1896 году Анри Беккерелем и супругами Кюри.

Признанный отец-основатель ядерной физики, Резерфорд открыл и само атомное ядро. Он также доказал, что радиоактивность вызывает распад элементов, за что в 1908 году получил Нобелевскую премию по химии. В итоге он предложил новую схему для описания строения атома – модель, которая получила название «планетарной» и согласно которой электроны вращаются вокруг атомного ядра, как планеты вокруг своей звезды. Размер атома определяется орбитами, которые описывают его электроны, при этом основная масса сосредоточена непосредственно в ядре, чрезвычайно плотном и несравнимо малом по сравнению с общим размером атома (ядро, однако, значительно больше каждого отдельного электрона). Пример для сравнения: если соотнести весь атом с полем для гольфа, то его ядро было бы размером всего с одну из лунок.

И все-таки планетарная модель атома, предложенная Резерфордом, имела серьезные недостатки. Прежде всего она противоречила двум принципам физики, которые на тот момент считались незыблемыми. Если бы электроны вращались вокруг атомного ядра, то, согласно законам движения, сформулированным Исааком Ньютоном, они бы испытывали ускорение. Между тем, как следует из уравнений электромагнетизма, которые были выведены в XIX веке Джеймсом Клерком Максвеллом (1831–1879), электрический заряд, движущийся с таким ускорением, терял бы энергию, излучая ее, и в конечном счете упал бы на ядро, тем более что положительный заряд ядра его бы притягивал. Следовательно, тот атом, который описан в планетарной модели Резерфорда, был бы нестабилен, а это не соответствует реальным атомам: они стабильны.

Эрнест Резерфорд, отец ядерной физики, лауреат Нобелевской премии по химии 1908 года

Фото Archives Larbor.

Радикальную идею, позволяющую выйти из тупика, предложил Нильс Бор, который сначала поработал с Томсоном в Кембридже, а затем – в лаборатории Резерфорда в Манчестере. Вместо того чтобы латать модель Резерфорда, Бор кардинально изменил… законы физики! Вдохновившись работами Планка и Эйнштейна, он предложил собственную модель атома, которая присваивала каждому электрону определенный «энергетический уровень», соответствующий его орбитали¹⁷ вокруг атомного ядра. Свои орбиты соответствовали стабильному энергетическому состоянию, и, лишь когда электроны «перескакивали» с одной из них на другую, они поглощали или испускали энергию в виде света. «Перескакивали» здесь верное слово, потому что в противоречии со всеми принципами, принятыми в классической физике, электроны мгновенно переходили с одной орбиты на другую, ни разу не пересекая пространство, которое разделяет эти орбиты. Такая модель атома, предложенная Бором, позволяла, опираясь на законы классической физики, сделать смелый шаг на неизведанную территорию квантового мира, что объясняло спектр излучения и поглощения атома водорода, простейшего из существующих. Длины волн, поглощаемые или излучаемые, соответствовали переходу электронов с одного энергетического уровня на другой, пропорционально постоянной Планка, которая в этом контексте уже не просто выглядела как математический фокус, а отражала нечто более значимое…

Так Бор сделал еще один шаг в направлении к «новой физике» – квантовой. Впоследствии его модель была усовершенствована немцем Арнольдом Зоммерфельдом (1868–1951), труд которого Роберт Оппенгеймер читал на языке оригинала, если верить тому списку литературы, что был представлен им Кемблу.

Словом, в 1923 году, когда Оппенгеймер столь же внезапно, сколь и эффектно шагнул на сцену физики, эту науку захлестнула первая волна квантовой теории, которая, впрочем, еще не достигла своего апогея. После новаторских работ Планка, а затем Эйнштейна исследования Бора по структуре атома породили в свою очередь ряд вопросов, решение которых должно было перевернуть мир физики, выведя квантовую механику (или квантовую физику) на передний план.

В том же 1923-м Оппенгеймер посетил две лекции, которые Бор прочитал в Гарварде, и был от них в полном восторге. Бор, в ореоле только что прославившей его Нобелевской премии по физике, которую он получил годом ранее за работы по структуре атома, уже тогда, по словам Перси Бриджмена¹⁸, «почитался по всей Европе как научное божество». Он произвел сильнейшее впечатление на всех присутствующих студентов и профессоров, но особенно он поразил Роберта, который скажет позднее, что трудно «выразить словами», в какой степени Бор его «восхищает». Оппенгеймер всю жизнь искренне восхищался «учителем из Копенгагена», который шел в авангарде квантовой революции, больше, чем любым другим физиком.

Нужно сказать, что в характере датчанина было всё, чтобы покорить такого человека, как Роберт: увлеченный философией, Бор любил расспрашивать, работать с парадоксами и творчески мыслить.

Для молодого американского студента он стал олицетворением новой физики, которая ставила под сомнение всё, вплоть до основ классической науки.

Физика в Гарварде

Эдвин Кембл, несмотря на молодой возраст (ему было 34 года, когда учиться к нему пришел Оппенгеймер), был единственным настоящим физиком-теоретиком в Гарварде. При этом он был единственным, кто разбирался в теории, поставившей мир физики на грань революции, – в квантовой механике. Свое письмо Оппенгеймер отправил вовсе не наобум – именно к новейшим разработкам этой науки его и влекло. Блеф удался: на заседании кафедры физики ему разрешили в порядке исключения посещать курс «Физика 6а», хотя он и не закончил, как того требовали правила, курс «Физика C», предусмотренный для последнего года преддипломной подготовки. Как ему сообщили уже много лет спустя, на том заседании кафедры профессор Джордж Вашингтон Пирс после прочтения письма Оппенгеймера высказался будто бы следующим образом: «Если он утверждает, что прочитал все книги из списка, то это очевидная ложь. Однако он заслуживает докторской степени уже за то, что знает их названия!»

Оппенгеймер не просто получил разрешение посещать занятия, предназначенные для элиты университетских физиков, – он оказался среди тех, кто был старше его и изучал эту дисциплину не менее четырех лет. Это отставание он принял как вызов и вскоре стал одним из тех, кто блистал на занятиях.

При этом Роберт не отказался ни от своей основной специальности, ни от других интересов: на втором году обучения в Гарварде он записался на три курса по химии, на два по математике, а также продолжал изучать французский и философию.

Практика и теория

Наряду с теоретиком Кемблом, ключевым сотрудником кафедры физики в Гарварде был Перси Бриджмен (1882–1961), чей талант проявлялся скорее в искусстве эксперимента. В 1946 году он получил Нобелевскую премию по физике за свои исследования в области высоких давлений.

Разделение на экспериментаторов и теоретиков, которое становилось все более заметным в начале XX века, возможно, не вполне понятно тем, кто не связан с научным миром. Физики наблюдают явления (например, в астрономии), но в рамках своих экспериментов нередко эти явления и провоцируют. Это позволяет им лучше контролировать условия, точнее замерять результаты, а также воспроизводить эти явления преднамеренно. Затем они стремятся объяснить полученные результаты, выявляя связывающую их математическую зависимость, поскольку уверены в том, что Галилей выразил своей знаменитой формулой: «Книга природы написана на языке математики».

Долгое время и помыслить было нельзя, чтобы ученый не сочетал в себе оба эти таланта: если он хотел, чтобы его работа была оценена коллегами, надлежало самому разрабатывать и проводить эксперименты, а также предлагать их релевантную интерпретацию. Между тем в области физики эти две стороны научного гения начали обособляться. Разумеется, выдающиеся ученые, прославившие свои имена в этой науке до начала XX века, были «универсалами» – искусными и умелыми экспериментаторами, а также проницательными теоретиками в одном лице. К специализации подталкивала растущая техническая сложность оборудования, необходимого для экспериментов, а также то, что работа с таким оборудованием требовала все больше практических знаний и навыков. Вместе с тем усложнение математических инструментов, которые позволяли интерпретировать результаты экспериментов в рамках новых теорий, заставляло некоторых ученых посвятить себя исследовательской деятельности исключительно «на бумаге».

В то время, когда Оппенгеймер блестяще дебютировал в физике, необходимость выбора между этими двумя амплуа была еще не столь очевидна: молодой американец усваивал эту истину на собственном горьком опыте. Помочь в том, чтобы его допустили к изучению физики, он просил Кембла, но самое большое влияние за два последних года обучения в Гарварде на Роберта оказало преподавание Бриджмена.

И это при том, что, если бы ему самому пришлось выбирать, Оппенгеймер был бы однозначно на стороне теоретиков, поскольку интеллектом он своих преподавателей впечатлял, «мастером на все руки» однозначно не был, а его практические работы часто были катастрофическими.

Скажем, когда Бриджмен, который относился к Оппенгеймеру с большим уважением, поручил ему эксперимент, требовавший создания медно-никелевого сплава, выяснилось, что Роберт просто «не знает, за какой конец надо держать паяльник».

Хотя Бриджмен и был прежде всего экспериментатором, на работу физика он умел смотреть философски. Он продвигал, в частности, теорию научного познания, известную как «операционализм» (или «операционизм»), которую изложил в двух своих книгах – «Анализ размерностей» (1922) и «Логика современной физики» (1927). Принцип этой теории близок к позитивизму – философскому направлению, толчок которому дал француз Огюст Конт (1798–1857), отвергавший все метафизические претензии на знание, поскольку человек должен исходить лишь из того, что может наблюдать и познавать опытным путем. Бриджмен так же смотрел на вещи: физик, по его мнению, должен определять научные концепции операционально, то есть как возможный результат череды операций (измерений, экспериментов), а не постулировать существование гипотетических явлений и смыслов. Как мы увидим далее, такой образ мышления оказал решающее влияние на первопроходцев квантовой физики, к которым Оппенгеймер присоединился через несколько лет и с которыми он тесно сотрудничал. Именно тот взгляд на науку, которого придерживался его наставник из Гарварда, и подготовил молодого студента к тому, чтобы принять перемены, происходившие в области знаний, где теперь были сосредоточены его интересы.

Бриджмен был весьма впечатлен его способностями, но особой привязанности к Оппенгеймеру не испытывал, так как тому случалось проявлять крайне неприятное самодовольство. Например, во время одного из редких визитов к своему преподавателю, когда тот с гордостью показал фотографию храма, сделанную на Сицилии, утверждая, что храм построен за 400 лет до нашей эры, Роберт довольно сухо заметил, что высеченные на колонне буквы указывают на то, что храм этот построен минимум на полвека раньше.

Бурная страсть Оппенгеймера к физике не умерила его любопытства и к прочим предметам. В последний год обучения в Гарварде он посещал, в частности, курс по философии науки, который читал Альфред Норт Уайтхед (1861–1947). Прежде чем посвятить себя философии и обосноваться в Соединенных Штатах, этот британский математик и логик вместо со своим бывшим студентом Бертраном Расселом написал «Основания математики» (1910–1913) – трехтомный труд, в котором они пытались вывести все теоремы арифметики из элементарных логических правил. Роберт искренне восхищался Расселом, с которым впоследствии тесно общался и которому предстояло сыграть важную роль в борьбе против ядерного распространения. Когда Оппенгеймер начал посещать курс Уайтхеда в 1924 году, тот только что получил свой пост в Гарварде и преподавал перед крайне малочисленной аудиторией: его лекции Роберт посещал вдвоем с другим студентом. Оппенгеймер утверждал, однако, что особо ценил этот курс, по ходу которого Уайтхед сам выступал как преподаватель и студент одновременно. Он заново открывал со своими учениками этот ставший эталоном труд, который, по собственному утверждению, подзабыл.

Несмотря на такое путешествие в самую суть математики, уровень Оппенгеймера в этой области, хоть и достойный, по многим аспектам все же оставлял желать лучшего – это так и осталось одной из его главных слабостей к тому моменту, когда физика стала его профессией. Тут, однако, не должно быть двусмысленности: нереально достичь того уровня в области физики, которого он достиг, не обладая обширными математическими познаниями и высоким мастерством в работе с объектами, а также в вычислительных операциях, которые характерны для тем, связанных с физикой. При этом одни физики сильнее в математике, чем другие, и они более умело используют сложные математические инструменты, необходимые для того, чтобы подступиться к определенным областям физики.

В июне 1925 года Роберт получил степень бакалавра искусств, которая завершала первый цикл университетского образования (эквивалент нынешней степени магистра во Франции), причем в качестве основной специальности у него по-прежнему значилась химия¹⁹. Этот цикл обучения он прошел за три года вместо обычных четырех с высшей из возможных оценок – «с отличием», Summa cum laude.

Свой тройной успех на экзаменах вся компания – Оппенгеймер, Бернхейм и Бойд – отметила лабораторным спиртом, поскольку сухой закон в США все еще действовал. Но если двое его приятелей набрались изрядно, Роберт ограничился одним стаканчиком и отправился спать.

По другую сторону Атлантики

Получив диплом, Оппенгеймер решил продолжить работать в Кембридже, но на сей раз по другую сторону Атлантического океана – в престижном английском университетском городе. Роберт хотел идти дальше под руководством великого Эрнеста Резерфорда, в известной Кавендишской лаборатории, в которой отец-основатель ядерной физики сменил своего учителя Дж. Дж. Томсона в качестве руководителя.

Однако с какой стати выбирать этот храм экспериментальной физики, когда у юного Роберта уже явно просматриваются склонности и талант к теоретической работе? Не исключено, что выбор этот объясняется вовсе не научными соображениями. Двое его хороших друзей по Гарварду (а таких он завел немного), Джон Эдсалл и Джеффрис Уайман, теперь учились в Кембридже. Но главное в том, что его самый близкий друг, Фрэнсис Фергюсон, получил престижную стипендию в Оксфорде, еще одном великом университетском городе Англии, сопернике Кембриджа (Фрэнсис уехал туда, когда Оппенгеймер был еще на втором курсе). Желание вновь оказаться среди знакомых лиц и прежде всего рядом с Фрэнсисом, который был не просто близким товарищем Роберта, но и образцом для подражания, весьма вероятно, перевесило чисто академические соображения и карьерные планы. Ну, а если уж выбирать Англию, то лабораторию Кавендиша и команду Резерфорда.

Однако выбор оказался не самым разумным, что в скором времени и подтвердилось. Рекомендательное письмо Бриджмена Резерфорду выдает смущение по поводу весьма ограниченных талантов его протеже в области, которая явно была его ахиллесовой пятой: «Его слабость заключается в экспериментальной работе. Склад его ума ближе к аналитике, а не к физике, и он неловок в лабораторной работе».

Нельзя не отдать должное честности Бриджмена, но в качестве рекомендательного письма про своего студента это послание крайне странное, особенно если учесть, сколь важны эксперименты для Резерфорда! Вдобавок Бриджмен добавил ремарку, которая в полной мере отражает мерзкую атмосферу того времени: «Как можно понять из его фамилии, Оппенгеймер – еврей, но он полностью лишен обычных черт своей расы».

Такого рода высказывания шокируют нас сегодня, но они совсем необязательно говорят о глубоком антисемитизме гарвардского профессора. В контексте своего времени, когда антиеврейские настроения набирали силу как в Соединенных Штатах, так и в Европе, Бриджмен был, без сомнения, убежден, что действует из благих побуждений, предвосхищая возможную дискриминационную реакцию со стороны Резерфорда. Вот только было это абсолютно ошибочно, поскольку великий англо-новозеландский физик никогда подобных предрассудков не проявлял.

Трудно сказать, в чем дело – то ли в этой неуклюжей и излишне осторожной рекомендации, то ли в том, что Резерфорд не жаловал Бриджмена, как будет казаться Оппенгеймеру позже, – но, когда Роберт вернулся с каникул, проведенных в основном в Нью-Мексико, его ждал неприятный сюрприз. Да, он принят в колледж Христа в Кембридже, но работать будет не под руководством Резерфорда. Отъезд в Великобританию не предвещал ничего хорошего…

Глава 3
На грани безумия: кембриджский кризис

В Кавендишской лаборатории, где он продолжил изучение физики, Оппенгеймеру предстояло пережить один из самых трудных периодов в жизни. Прежде чем он наконец нашел свой истинный путь и смог погрузиться в изучение квантовой теории, ему пришлось преодолеть серьезный психологический кризис.

Проявить себя

Когда Оппенгеймер прибыл в Кембридж 16 сентября 1925 года, он погрузился в неоднозначную атмосферу. Да, он принят в престижную Кавендишскую лабораторию, которая в ту пору находилась в авангарде физических исследований. Она была основана в 1874 году герцогом Уильямом Кавендишем, а ее первым директором был знаменитый Джеймс Клерк Максвелл, наиболее значимым научным успехом которого стало объединение явлений электричества и магнетизма в единую систему уравнений, определившую законы электромагнетизма – новой области физики.

«Кавендиш» с тех пор утвердился как передовой научно-исследовательский центр, где были совершены почти все крупные открытия в области атомной физики (изучение атомов), а затем и ядерной физики (изучение атомных ядер и взаимодействия между субатомными частицами внутри ядра). После того как Томсон открыл в этих стенах электрон, Резерфорд здесь же выявил α- и β-излучение, две формы радиоактивности – явление, которое потрясло мир в конце XIX века. Это стало итогом целой цепочки открытий. Сначала в 1895 году немецкий ученый Вильгельм Рентген (1845–1923) открыл рентгеновские лучи (которые легко проходят сквозь кожу и мыщцы, но гораздо хуже – сквозь кости), после чего французский химик Анри Беккерель (1852–1908) выявил в 1896 году странные свойства солей урана. У этих солей обнаружилась спонтанная флуоресценция, сопровождавшаяся излучениями, которые засвечивали фотопластины, хотя те и не подвергались воздействию видимого света. Супруги Кюри, Пьер (1859–1906) и Мария (1867–1934), продолжили изучение феномена и открыли другие вещества, обладающие тем же свойством, которое было названо радиоактивностью. Резерфорд работал с различными типами идентифицированных излучений и в 1898 году доказал, что α-излучение на самом деле представляет собой поток ядер гелия, состоящих из двух протонов и двух нейтронов. (Лишь после открытия этих двух субатомных частиц стало известно: протон открыл в 1919 году сам Резерфорд, а нейтрон в 1932-м – его сотрудник Джеймс Чедвик, причем также в Кавендишской лаборатории). Что касается β-излучения, то оно, в свою очередь, состоит из электронов.

Однако желание Оппенгеймера работать под началом великого Эрнста Резерфорда удовлетворено не было: просьба была отклонена самим руководителем лаборатории, сославшимся на то, что у него уже есть «много отличных кандидатов» на место исследователя. Взять Оппенгеймера под свое крыло в итоге согласился бывший наставник Резерфорда Дж. Дж. Томсон. Он, безусловно, тоже был первоклассным ученым (именно Томсон открыл электрон и первым доказал, что атом, вопреки своему названию, вовсе не является неделимым, а состоит из еще более мелких частиц), удостоенным в 1906 году Нобелевской премии по физике.

Между тем, когда Роберт присоединился к его команде, Томсон был скорее на закате карьеры. В свои 70 лет он уже не мог дать необходимый стартовый толчок молодому исследователю, который пришел под его начало. После того как Резерфорд, бывший ученик Томсона, сменил его на посту директора Кавендишской лаборатории в 1919 году, тот, конечно, мог продолжать собственные эксперименты, но уже не был на переднем крае инноваций в своей области науки, последние достижения и стремительные перемены в которой не вполне понимал и не всегда отслеживал.

К этому разочарованию добавилась еще одна неприятность. Оппенгеймера приняли в чрезвычайно престижный Колледж Христа, один из самых известных университетских колледжей Кембриджа, но не в качестве аспиранта, а как студента первого цикла обучения, который еще только готовится к защите диплома. Это, без сомнения, связано с тем, что свой первый диплом он получил как химик, а не как физик. Руководитель приемной комиссии Колледжа Христа пояснил Оппенгеймеру, что в течение года его могут перевести в категорию аспирантов в случае, если он за время обучения внесет оригинальный вклад в научные исследования. Иными словами, ему предстояло доказать свою состоятельность, а это еще больше усиливало то давление, которое Роберт постоянно испытывал с тех пор, как перебрался в Англию.

Хотя Томсон и согласился быть его научным руководителем, работал Оппенгеймер в основном под началом другого исследователя – Патрика Блэкетта (1897–1974), в ту пору молодого и многообещающего физика. Блэкетт был особенно силен в экспериментальной физике: за год до этого он сумел получить впечатляющие снимки, на которых зафиксировано превращение азота в кислород путем бомбардировки α-частицами (ядрами гелия). Он также провел учебный год в Гёттингенском университете, откуда вернулся полный энтузиазма по поводу бурно развивающейся квантовой теории.

Блэкетт – харизматичная личность с социалистическими взглядами – в ту пору любимец лаборатории, вместе с женой они были одной из самых ярких пар университетского городка. В 1948 он станет лауреатом Нобелевской премии по физике, а в 1969-м получит титул барона.

Хотя позже Оппенгеймер скажет, что «высоко ценил» Блэкетта, на деле Роберт оказался совершенно неспособен к экспериментальной работе, которую тот ему поручил.

Оппенгеймер не только был неловок и терялся при столкновении с техническими проблемами, но еще и не проявлял никакого интереса к этой стороне научной деятельности.

В частности, он отвечал за производство тонких пленок из бериллия (легкого металла), которые получают в результате длительного и трудоемкого процесса. Эта подготовительная работа – рутинная, но отнюдь не бессмысленная: Резерфорд и его команда доказали существование атомных ядер именно путем бомбардировки α-частицами чрезвычайно тонкого слоя слюды, а затем – золотой фольги. Большинство частиц проходили сквозь эти преграды, не отклоняясь от своей траектории, но некоторые отклонялись под большими углами. Те частицы, что отклонялись под большими углами, на самом деле рассеивались, приближаясь к атомным ядрам, в то время как остальные частицы проходили между ними и окружающими их электронными облаками. Так было доказано то, что вызывает удивление и поныне: материя состоит главным образом из пустоты.

Кропотливая работа такого рода порядком расшатала нервы Роберта. Отбросив обычный цветистый стиль и виртуозные упражнения в эпистолярном жанре, он пишет Фергюсону, который учится в Оксфорде:

«У меня настали тяжелые времена. Работа в лаборатории скучна до ужаса, а я в ней так плох, что, похоже, ничему и научиться не в силах».

Скука – это еще полбеды. К ней добавилось жгучее чувство неполноценности, которую постоянно подпитывали высокий уровень знаний и универсальная подготовка студентов и исследователей Кембриджа: все они, как пишет Роберт, «необычайно одаренные в выдувании стекла и решении дифференциальных уравнений», а их «академические стандарты столь совершенны, что они опустошили бы Гарвард за одну ночь». Похоже, он также страдал от давления (реального или мнимого?), которое исходило от Блэкетта. Тот, разумеется, был наставником строгим и требовательным, не стеснявшимся указывать на недоработки в экспериментальной работе, однако персонифицировал в нем свои неудачи прежде всего сам Роберт.

Две культуры

А ведь как хорошо всё начиналось! По прибытии в Англию Оппенгеймер встретил Фрэнсиса Фергюсона, своего самого старого и самого дорогого друга. Еще до того как Роберт обосновался в Кембридже, они вместе посетили Корнуолл, где любовались его зелеными пейзажами. Тот, кто открыл ему красоты и радости Нью-Мексико, снова был его проводником – по старой Европе, которую Роберт знал лишь по поездкам в Германию к дедушке.

Вот уже два года Фергюсон учился в Оксфорде, извечном сопернике Кембриджа. Роберт всегда восхищался Фрэнсисом, но сейчас ощущал отставание от своего товарища больше, чем когда-либо. И возможно, даже завидовал тому выбору, который сделал Фергюсон, посвятив себя литературе и отказавшись от биологии, своей специализации в Гарварде. Оппенгеймеру всегда нравилось лавировать между наукой и литературой.

Хоть он и усмирил свои писательские амбиции, но не изжил их полностью и по-прежнему жадно поглощал романы, рассказы и стихи.

В то же время другой студент Колледжа Христа в Кембридже разделял увлечение Оппенгеймера, Фергюсона и многих их друзей многопрофильным подходом. Чарльз Перси Сноу (1905–1980) в ту пору готовился к защите кандидатской по физике, а затем стал исследователем в области физической химии – направлении, которое всегда интересовало Оппенгеймера, не забывшего о своем первоначальном увлечении этой наукой. Параллельно с научной работой Сноу стал также известным писателем, автором серии романов об интеллектуалах и ученых, вдохновленной его опытом и знаниями. В 1959 году он прочитал лекцию под названием «Две культуры» (ее текст был вскоре опубликован): в ней Сноу сожалел о нарастающем разрыве между наукой и художественной литературой и горячо призывал к образованию, которое примирило бы эти две взаимодополняющие ветви культуры.

В условиях ограниченной и всё более узкой специализации он считал, что «честному человеку» и хорошему гражданину так же важно знать второй закон термодинамики, как и трагедии Шекспира.

Сноу был близким другом Патрика Блэкетта, научного руководителя Роберта, и при создании одного из персонажей своих романов вдохновлялся его личностью. Нет никаких подтверждений, что Оппенгеймер при этом общался со Сноу, но можно не сомневаться, что он и сам мечтал объединить эти две культуры – науку и литературу. Однако Роберт выбрал первое из этих двух великих направлений познания, что, как мы видели, в ту пору не принесло ему полного удовлетворения, а его друг Фергюсон вращался в авангардных литературных кругах.

В частности, Фергюсон был вхож в Блумсберийский кружок, центром которого были великая писательница Вирджиния Вулф и экономист Джон Мейнард Кейнс. Он также участвовал в ежегодных коллоквиумах в аббатстве Понтиньи в Бургундии, где собиралась французская и британская интеллектуальная элита. Фергюсон общался с писателями и мыслителями, которых Роберт знал только по произведениям, почитал их как полубогов и не надеялся однажды открыть для себя в личном общении.

Чисто британское одиночество

В целом Фергюсон чувствовал себя как рыба в воде в обществе британской образованной аристократии и крупной буржуазии; свое место в этих кругах он занял удивительно быстро. Он брал Роберта с собой на приемы и званые ужины, но тот, несмотря на всё свое воспитание, хорошие манеры, эрудицию и интеллект, в этот мир явно не вписывался. Оппенгеймеру было нелегко стать своим в высшем нью-йоркском обществе, однако в британских предельно замкнутых кругах, подчиненных строгим и безжалостным к новичкам сводам правил, его трудности возросли в десять раз. В Америке он был немецким евреем, сыном торговца тканями, и белые из англосаксонской протестантской элиты смотрели на него как на «нувориша». В Англии же, вдобавок ко всему этому, он был еще и «янки», без корней и связей. Хотя Фрэнсис Фергюсон и представлял его друзьям из высшего общества, не похоже, чтобы он прилагал особые усилия по интеграции Роберта в эту весьма замкнутую среду. Возможно, это объяснялось неловкостью самого Фергюсона, но, так или иначе, он лишь усиливал смущение, которое испытывал Роберт. Оппенгеймер восхищался Фрэнсисом все больше и больше, но внутри его разъедали зависть и ревность.

У него, конечно, был еще один близкий друг, причем прямо в Кембридже: Фредерик Бернхейм, бывший сосед по общежитию в Гарварде, в том же году приехал в Англию изучать биохимию. К сожалению, и он дистанцировался от Роберта, который, на его взгляд, в дружбе был слишком требователен. К тому же Фредерик собирался жениться. В общем, в первые месяцы в Англии Оппенгеймеру пришлось испытать весьма горькое одиночество. В довершение ко всему он еще и не нашел жилья в кампусе. Пришлось поселиться в городе: квартиру, которую он снял, Оппенгеймер описывал как «жалкую дыру».

Тяготы холостяцкой жизни

Но и это не всё. К социальной изоляции, к комплексу неполноценности в отношении высшего общества и британской науки, которые испытывал несчастный Роберт, добавилась еще одна проблема. Как он уже жаловался ранее в Гарварде, ему отчаянно не хватало женского общества. В то время как друзья, один за другим, знакомили его со своими невестами или рассказывали о том, чьи сердца завоевали, он оставался безнадежным холостяком.

Осознав, скорее всего, по письмам, что их старший сын впал в депрессию, родители осенью приехали к нему в Англию. Визит этот отнюдь не облегчил его состояние – напротив, усугубил. Чета Оппенгеймер приехала в сопровождении Инес Поллак, старой школьной подруги Роберта. Видимо, мать Роберта пригласила ее с явным намерением способствовать близости молодых людей, чтобы исправить эмоциональное состояние своего сына, хотя и считала Инес «до абсурда недостойной» его.

Но какими бы ни были истинные намерения Эллы Оппенгеймер, Роберт и Инес почувствовали себя их заложниками: они были вынуждены разыгрывать эту навязанную им романтическую комедию, ненужную, похоже, обоим. Неловкая попытка близости закончилась полным фиаско, и, когда Роберт и Инес после нее лежали в слезах, Элла принялась барабанить в дверь комнаты, выкрикивая: «Открой мне дверь, Инес! Почему ты меня не впускаешь? Я знаю, что Роберт здесь!» После этой унизительной сцены девушка уехала обратно в Штаты, получив от Роберта прощальный подарок – роман Достоевского «Бесы», что в полной мере соответствовало атмосфере невроза, в которую ее погрузило это путешествие.

Как можно понять, Роберт переживал один из наиболее мрачных периодов жизни. Он попал в изоляцию, растерялся, перестал чувствовать почву под ногами. К этому добавились неудачи в профессии и разочарования в дружбе, ужас провала, осознание того, что он не на высоте собственных амбиций, а также возложенных на него надежд, переутомление, чувство неполноценности, сексуальная фрустрация. Кризис этот оказался менее серьезным, чем можно было бы опасаться, но принял довольно экстравагантные формы, а также выявил неожиданный аспект личности Оппенгеймера, который в такой мере никогда больше проявляться не будет, – то, что можно было бы назвать его темной стороной.

Кембриджский кризис

Первые признаки тяжелого психического кризиса проявляются в Кавендишской лаборатории. Роберт все более взвинчен, он лихорадочно курит. Впервые табак он попробовал во время своей последней поездки на каникулы в Нью-Мексико. Он застрял в горах во время конной прогулки, а съестные припасы закончились. Свойство никотина перебивать аппетит тогда выручило, однако привычка курить осталась и быстро превратилась в зависимость на всю жизнь.

Повышенная нервозность в итоге стала проявляться и на работе. Иногда Роберт подолгу стоял перед доской с мелом в руке, словно парализованный, иногда твердил, будучи не в силах остановиться, одни и те же слова и фразы. Иной раз расстройство проявлялось в том, что он ложился на пол и стонал, раскачиваясь из стороны в сторону, – в таком виде его однажды обнаружил старый товарищ по Гарварду Джеффрис Уаймен. Резерфорд, который часто встречался с Оппенгеймером в лаборатории и иногда поручал ему подготовительные работы к своим экспериментам, встревожился, когда Роберт однажды на его глазах упал в обморок. Поведение молодого американца становилось все более странным и вызывало беспокойство. Один эпизод, записанный Фергюсоном со слов Оппенгеймера, до сих пор поражает. Поскольку Фергюсон был единственным свидетелем, можно задаться вопросом, не преувеличил ли сам Оппенгеймер, не имеем ли мы дело с экстраполяцией, а то и с откровенной выдумкой или с галлюцинацией с его стороны. Также можно предположить, что и Фергюсон в свою очередь исказил или изменил слова Оппенгеймера, потому что в его пересказе факты выглядят по меньшей мере невероятно, чтобы не сказать «сюрреалистично».

Судите сами. По пути в Саутгемптон, куда он направлялся, чтобы встретить родителей, Роберт оказался вместе с некоей парой в одном купе в вагоне третьего класса. Само по себе это уже маловероятно, так как Оппенгеймер всегда жил на широкую ногу и в вагонах третьего класса не ездил. Пара в купе была занята флиртом (формулировка make love, «предаваться любви», которую употребляет Фергюсон, по-английски не столь однозначна, как по-французски, но вполне может быть воспринята и в буквальном смысле). Когда мужчина ушел, Роберт внезапно бросился к молодой женщине, чтобы поцеловать ее, что ей, как оказалось, вовсе не было неприятно! Он, однако, одумался, рассыпался в извинениях, упал на колени и разрыдался, после чего в крайнем смущении покинул купе. Тем не менее, прибыв на вокзал, он вновь увидел ту женщину внизу лестницы, по которой спускался, и бросил ей в лицо чемодан, но, к счастью, промахнулся.

Какова бы ни была доля правды в этом рассказе, вывод напрашивается один: в тот момент Роберт Оппенгеймер был буквально на грани срыва, он едва не потерял контроль над собой. Пусть, согласно наиболее вероятной гипотезе, вся эта сцена им выдумана или является плодом галлюцинации, тем не менее это уже свидетельство нарушенного сознания.

Странности в его поведении стали принимать такой оборот, который в любой момент мог обернуться трагедией: эксцентричность Оппенгеймера стала получать выход в приступах агрессии, «жертвы» которой выбирались отнюдь не случайно.

Первым, против кого оказалось направлено то, что иначе как «безумием Оппенгеймера» не назовешь, был Блэкетт. Ученик якобы и сам признавал, что пытался отравить своего научного руководителя, обработав опасным химическим веществом яблоко, которое затем оставил на его рабочем столе. Блэкетт, как говорят, заметил всё это вовремя (хотя каким именно образом, непонятно), однако серьезность поступка Оппенгеймера сомнению не подлежит. По одной из версий, опасное химическое вещество, которое он использовал, идентифицировалось как цианид – смертельный яд чрезвычайной силы. Будь эта версия доказана, речь бы шла о покушении на убийство.

1.Ухрония – в литературе жанр альтернативной истории, произведение, в котором показано идеальное общество, но, в отличие от утопии, не связанное с будущим, а представляющее собой переосмысленное прошлое. (Здесь и далее, если не указано иное – Прим. ред.)

2.Имеется в виду pork pie hat. Шляпа из-за плоской макушки напоминала традиционный американский пирог со свининой. В XX веке была популярна в США среди актеров и музыкантов, что не помешало физику Оппенгеймеру сделать ее своей визитной карточкой. – Прим. пер.

3.В данном случае речь идет о мрачных голливудских криминальных кинодрамах 1940–1950 годов, где довольно трудно отличить героя от антигероя. – Прим. пер.

4.Перевод Дмитрия Сабова.

5.Прет-а-порте (фр. prêt-à-porter – «готовое к носке») – одежда высокого качества, производимая серийно, а не индивидуально.

6.Соломон Гуггенхайм (1861–1949) – основатель Музея современного искусства в Нью-Йорке. Создал Фонд Гуггенхайма для поддержки современного искусства.

7.Джозеф Селигман (1819–1880) – американский банкир и предприниматель.

8.Генри Леман (1822–1855) – американский банкир, основатель банка Leman Brothers.

9.Маркус Голдман (1821–1904) и Сэмюэл Сакс (1851–1935) – основатели Goldman Sachs Group, одного из крупнейших инвестиционных банков в мире.

10.Барнард-колледж – частное женское гуманитарное учебное заведение, входящее в состав Колумбийского университета. Основан в 1889 году.

11.От англ. White Anglo-Saxon Protestant. – Прим. пер.

12.Название Pechblende – в переводе с немецкого «смоляная обманка» – дали шахтеры из-за черного цвета и плотности породы, которая указывала на наличие металла. Позднее эту руду назовут «урановой смолкой», или уранинитом. – Прим. пер.

13.Здешние плоскогорья называют «столами» (исп. las mesas), чтобы подчеркнуть их форму: обычно это изолированные высокие плато с плоским верхом и крутыми склонами. – Прим. пер.

14.Чикано – историческое название немногочисленного латиноамериканского населения Юго-Запада США, жившего на этих территориях в XVI–XIX веках в эпоху испанской колонизации Америки и позже, когда эти земли входили в независимую Мексику. В XX веке толкование, особенно среди молодежи, стало более радикальным: чикано стали понимать как этническую идентичность испаноязычных католиков со значительной примесью индейской и африканской крови, которые подвергались в течение поколений дискриминации со стороны англосаксонских переселенцев и отстаивают свои права, как культурные, так и политические. Особо острым противостояние было в 1960–1970-е годы. – Прим. пер.

15.Поль Верлен. Поэтическое искусство. Перевод В. Брюсова, 1874 год. – Прим. пер.

16.«Увы, без Маргариты!» – Прим. переводчика.

17.Орбиталь – область пространства вокруг ядра атома, где электрон находится с наибольшей вероятностью.

18.Перси Уильямс Бриджмен (1882–1961) – лауреат Нобелевской премии по физике (1946), автор книги «Логика современной физики» (1927).

19.Академическая степень бакалавра искусств имеет отношение не только к искусствоведению. В США присуждается по результатам обучения по выбранной специальности в области гуманитарных или естественных дисциплин. – Прим. пер.

Bepul matn qismi tugad.

Роберт Оппенгеймер: портрет на фоне атомного века. Великое открытие и личная трагедия: жизнь гения, изменившего судьбу мира

Иван Кириов

5,0

2 baho

taqriz

Parchani o`qish

54 788,42 s`om

Janrlar va teglar

Ajoyib odamlar hayoti (AOH)

Fan

Fizika

Olimlarning tarjimai hollari

Sovuq urush

Tarjimai hol va xotiralar

Yadro quroli

Yosh cheklamasi:

16+

Litresda chiqarilgan sana:

09 aprel 2026

Tarjima qilingan sana:

2026

Yozilgan sana:

2023

Hajm:

332 Sahifa 38 illyustratsiayalar

ISBN:

978-5-04-244764-8

Noshir:

БОМБОРА

Tarjimon:

Дмитрий Сабов

Mualliflik huquqi egasi:

Эксмо

Yuklab olish formati:

epub, fb2, fb3, ios.epub, mobi, pdf, txt, zip

Kitobni o'qish: «Роберт Оппенгеймер: портрет на фоне атомного века. Великое открытие и личная трагедия: жизнь гения, изменившего судьбу мира»

* * *

Предисловие
В компании с Оппи

Глава 1
Безоблачное детство, избалованный ребенок

Община еврейских иммигрантов из Германии в США: надежды и разочарования

Для близких – Оппи

Религия без бога?

Школа этической культуры

Науки и искусства

Хрупкий ребенок?

Избалован… но не испорчен!

Спасительная пауза

Вторая родина

Глава 2
Путь в физику: годы становления

Найти свое признание: студент Гарварда

Портрет физика в юности

От химии к физике

Надвигающаяся революция

Делимый атом

Физика в Гарварде

Практика и теория

По другую сторону Атлантики

Глава 3
На грани безумия: кембриджский кризис

Проявить себя

Две культуры

Чисто британское одиночество

Тяготы холостяцкой жизни

Кембриджский кризис

Janrlar va teglar

Ushbu kitob bilan o'qiladi

O'xshash kitoblar

Muallifning boshqa kitoblari

Kitobni o'qish: «Роберт Оппенгеймер: портрет на фоне атомного века. Великое открытие и личная трагедия: жизнь гения, изменившего судьбу мира»

* * *

ПредисловиеВ компании с Оппи

Глава 1Безоблачное детство, избалованный ребенок

Община еврейских иммигрантов из Германии в США: надежды и разочарования

Для близких – Оппи

Религия без бога?

Школа этической культуры

Науки и искусства

Хрупкий ребенок?

Избалован… но не испорчен!

Спасительная пауза

Вторая родина

Глава 2Путь в физику: годы становления

Найти свое признание: студент Гарварда

Портрет физика в юности

От химии к физике

Надвигающаяся революция

Делимый атом

Физика в Гарварде

Практика и теория

По другую сторону Атлантики

Глава 3На грани безумия: кембриджский кризис

Проявить себя

Две культуры

Чисто британское одиночество

Тяготы холостяцкой жизни

Кембриджский кризис

Janrlar va teglar

Ushbu kitob bilan o'qiladi

O'xshash kitoblar

Muallifning boshqa kitoblari

Предисловие
В компании с Оппи

Глава 1
Безоблачное детство, избалованный ребенок

Глава 2
Путь в физику: годы становления

Глава 3
На грани безумия: кембриджский кризис