Kitobni o'qish: «Окопировался»
Действующие лица
Марфа Осиповна Резинкина, вдова титулярного советника.
Александр Парфеныч, сын ее, канцелярский служитель.
Силай Ермилыч Мамаев, столяр.
Груня, дочь его.
Анна Семеновна Липина, помещица, пожилых лет девица.
Владимир Петрович Подснежников, молодой помещик.
Мавра Львовна Поддевкина, вдова приказного, лет пятидесяти с лишком.
Прасковья Степановна, дочь ее, лет тридцати, высокая, худощавая и рыжая.
Ксенофонт Кирыч Разнесенский.
Муха, Лососинин, Гривенничкин } приказные служители.
Слесарь.
Ванечка, слуга госпожи Липиной.
Дворовый человек.
Половой.
Кухарка Поддевкиной.
Мальчик и девочка, лет по девяти.
Шарманщик и с ним женщина.
Цыгане.
Действие происходит в губернском городе.
Акт I
Бедная комната. С одной стороны верстак; на стене висят столярные инструменты; в беспорядке валяются распиленные дерева; у другой стены шкапчик, над комодом, с посудою. Прямо и с обоих боков комнаты двери; одно окно; к стороне верстака две скамейки, к другой стороне столик, около него старый кожаный диван, такие же кресла, два стула и пяльцы. приказные служители.
Явление I
Груня (одна; сидит за работою – разматывает моток, наверченный на спинку стула; перед нею пяльцы; на пяльцах развернутая книга). Кажется, не сидишь сложа руки; часто заря утренняя застает за работой, а в доме ни рубля. Отложишь на приданое – подавай на провизию или… на вино. Господи! долго ли еще так будет?.. (Немного погодя.) Мне было так хорошо у моей крестной матери, так привольно… жила настоящей балованной барышней. Что ж, разве оставить мне было отца одного… при его слабости… Полно, нет ли еще чего, Груня? (Грозит пальцем.) А?.. признайтесь… Виновата, тут еще кое-что привязало меня к этой бедной избушке. (Вздыхает.) Что-то замешкался Александр Парфеныч… Саша, душенька, идите же скорей!.. За что ж я люблю тебя? Правда, ты прехорошенький, добрый, угождаешь мне… зато необтесанный такой, с такими подьяческими ухватками, иное слово скажешь, бывает так стыдно, что в землю бы ушла… А все-таки люблю… что ж делать? рассудок запрещает, да тут (показывает на сердце) не слушается. Погодите, как будете моим муженьком, переделаю вас. Была же я простой девочкой, а теперь, по милости моей благодетельницы, слыву барышней. Посмотрите, как я примусь тогда муштровать вас. (Садится и задумывается.) Все мечты и мечты!.. Он из благородных, сын титулярного… мать говорит, она капитанша… а я – мещанка, дочь столяра… Только ровня мы оба тем, что бедны.
Явление II
Груня и Резинкин. Она притворяется, будто его не видит; Резинкин, держа букет в руках, подходит на цыпочках все ближе к ней и потом бросает букет на пяльцы.
Груня. Ах, как вы меня испугали!.. не ждала так рано. Благодарю за цветы. (Разбирает их и прикалывает часть на голову, а другую к груди.)
Резинкин. Здесь ваш и портрет – вот этот розанчик.
Груня. О! да вы какой стали сочинитель!
Резинкин. А за труды позвольте ручку… (Груня протягивает ему руку, он целует ее.) Ведь почти до зари лазил через палисадники… у почтмейстера караульные чуть не поколотили.
Груня (качая головой). Чужое?.. нехорошо… Смотрите, не наживите беды.
Резинкин. Для вас готов хоть сто палок выдержать.
Груня. Не говорите мне, пожалуйста, таких лакейских слов; разве нельзя как-нибудь иначе?
Резинкин. Нет, вы не знаете, Аграфена Силаевна, как я вас люблю. В канцелярии перегрыз все перья, думая об вас. А с каким душетрепетным чувством вывожу букву «Г», которою начинается ваше рафинадное имечко: Груня! и вследствие этого люблю особенно писать: Господину Гражданскому Губернатору. Вчера крепко задумался об вас; переписал было его превосходительству рапорт об искуплении дров, хотел засыпать песком и вместо песочницы взял чернильницу, да и бух… точь-в-точь, Черное море вывел. Столоначальник мой, добрейшая душа… и тот не вытерпел, сказал: «Эх, ты, братец, какая дура! Целый лист веленевой пропал». Все за вас, Аграфена Силаевна!
Груня. Разве я об вас менее думаю? Да что ж из этого? Весь переулок Бог знает, что говорит об нас.
Резинкин. А вот переулок прикусит язычок, да и целый город ахнет, как получу место письмоводителя станового. Знаете, окопируюсь авантажно и поведу вас к венцу, в вуале, в кружевах, в фалбалах.
Груня. А маменька ваша?
Резинкин. Она будет согласна. Вообразите только, Аграфена Силаевна: письмоводитель станового!.. Каково!.. Позвольте мне ваш моток на руки… этак вам ловчее.
Груня (отдает моток и продолжает работу). Очень одолжите. А разве это какая-нибудь важная должность?
Резинкин. Как же-с не важная? Важней-ей-шая! Вторая особа в стане!.. Письмоводитель и секретарь все равно, а секретарь, известное дело, всем ворочает. Вообразите только, мы приезжаем на даровой подводе в свой стан.
Груня. По важной должности надо бы колясочку.
Резинкин. Потихоньку, потихоньку… сперва начнем даровой подводой, а там дойдем до каменного дома в три этажа. Тут, в первой деревне, объявлю: я, дескать, письмоводитель станового. В одно мгновение ока все селение переполошилось, точно губернатор приехал… Мужики и бабы, старики и ребята сбегаются смотреть на меня; все стоят передо мною без шапок. «А где ж староста и десятские?» – кричу я грозно.
Груня. Тише, тише, вы совсем запутались в нитках.
Резинкин (распутав нитки, надевает моток на стул). И вот староста и десятские, запыхавшись, бледные, как полотно, несут хлеб-соль, курочку, яичек, а вам, Аграфена Силаевна, ягодок… Для вас ягодки, понимаете-с? Я вам скажу-с, умный народ!.. «Куда ж яйца в дорогу?» – говорю я. «Пока вашему благородию запрягают лошадок, – говорит староста, – мы испечем их». Я вам скажу-с, сметливый народ!
Груня. На вашем месте я ничего бы не взяла с бедных мужиков.
Резинкин. Наши старшие приказные говорят: нельзя-с, в грош не будут ставить; прослывешь у них же простаком!.. Живей! лошадей, тройку с бубенчиками, а колокола не надо… есть свой. Надо вам признаться, Аграфена Силаевна, я уж и колокол припас… знатнейший, звон такой, все думаю, точно гусли… прямо с горы Валдая, где девки бублики продают.
Груня. То-то я слышу звон колокольчика, все думаю, какой приезд у Резинкиных! (Показывает ему на локти его.) Да что это у вас локти худые? Как не стыдно! Точно у нищего.
Резинкин. Что ж делать-с? от практики поистерлись.
Груня. Неужели вы так в свою канцелярию ходите?
Резинкин. Хожу-с.
Груня. А говорите еще, новый начальник у вас строгий? Что бы ко мне принес лоскутков каких суконных из старого платья; я бы с удовольствием починила.
Резинкин. Признаться, жилетка есть старая, да жаль… еще поношу под сюртуком.
Гривенничкин (за окошком, стучит палочкой в стену). Сашка! пора к должности… полно амуриться.
Груня. Господи! какой стыд!..
Резинкин. Негодяй! Уж я этого Гривенничкина… пожалуюсь экзекутору.
Груня. Нет, нет, не делайте этого… и так довольно разговору. Ступайте и не показывайтесь мне на глаза целый день.
Явление III
Те же и Мамаев.
Мамаев. А? красноперый селезень!.. все около девки увивается… Держи ухо востро, брат, разом ошибу крылья.
Резинкин. Я… ничего-с… только с моим почтением, Силай Ермилыч, с хорошими мыслями.
Мамаев. То-то смотри, с хорошими мыслями! (Подходит к Резинкину и говорит ему тихо.) Нет ли, брат, двугривенного горло промочить?
Резинкин. Право хоть побожиться, нет, а как добуду нынче, матери не отдам, вам принесу. (Уходя, тихо Груне.) Бог с вами, Аграфена Силаевна, убиваете вы меня.
Явление IV
Мамаев и Груня.
Мамаев (у верстака, лениво прилаживает рубанок). В голове будто десяток пудов свинцу, на сердце мутит… руки словно мочалы… хоть бы со вчерашнего похмелья на двугривенный промочить. (Груне.) Все за книжкой, барышня?
Груня (она перед этим бросила рукоделье и взяла с пялец книгу). Читаю про одну девушку, Дженни Эйр, в «Отечественных Записках».
Мамаев. Отеческих!.. Чай, любовные какие записки!.. Набьешь себе голову этими пустяками, да и сама, пожалуй, пустишься в шашни. Смотри, раздавлю, как лягушку.
Груня. В этой книжке все хорошее: читаешь, будто сердцу отдаются слова покойной маменьки.
Мамаев. Хорошее? Знаем-ста!.. А все чернильная строка, Сашка, таскает тебе эту дрянь. Чай, подтибрил где-нибудь, али сорвал с кого!
Груня. Добрый сосед Александр Парфеныч одолжил, а взял он из казенного места, где служит; там выписывают; сам главный начальник хочет, чтобы приказные учились добру из этих книг.
Мамаев. Научили бы лучше, как денежку добывать. Ох, ох! проклятая полоса!.. тошно на белом свете жить!
Груня. Не гневите Господа. По милости Его и моей крестной матери, вы теперь человек вольный; дочь вашу научила она всякому рукоделью и грамоте… Я работаю, сколько сил есть… заказов у вас много… стоит вам только за работу приняться.
Мамаев За работу? легко сказать!.. Заказные деньги пропиты… дерева не на что купить… руки с похмелья не подымаются.
Груня. Зачем же вы это делаете?
Мамаев. Эх, Грунечка! с горя что ли после покойницы твоей матери, болеет что ли? Доктура говорят, червяк засел в сердце… все вина подавай ему… хоть бы двугривенный, опохмелиться, как бы с гуся вода! Нет ли, душечка, графинчик ты мой?
Груня. Право, нет.
Мамаев. Поищи, барышня, вишневочка ты моя… не залежалось ли где?.. А то хоть руки на себя наложить.
Груня (вставая, сквозь слезы). Боже вас сохрани!.. У соседки разве занять… Думала взять на соль… ведь в доме зерна соли нет… только дайте слово: примитесь после того за работу.
Мамаев. Примусь… вот тебе… провалиться сквозь землю, примусь.
Груня (ласкаясь к отцу). Достану, только не говорите таких слов… (Прислушивается.) Кто-то подъехал… (Бросается к окну.) Карета четвероместная… Ах! она, наша благодетельница… Анна Семеновна… (Бежит встречать приехавших.)
Мамаев. Тут ее нелегкая принесла!.. Хоть умирай! Начнет опять рацею читать.
Явление V
Те же, Липина, мальчик и девочка. Мальчик одет в гусарское детское платье с золотою шифровкой; он нередко утирает рукавом нос; девочка в белом муслиновом платье (оба в продолжение явления пачкаются в стружках); крестьянка с грудным младенцем на руках и Ванечка, слуга Липиной, в ливрее с большою куклою за пазухой; он пьян, при входе тузит мальчика, а потом большею частью держится у стены.
Липина (Груне, которая хочет поцеловать у ней руку). Ты знаешь, душа моя, я этого не люблю… поцелуй меня так.
Груня. Какими судьбами здесь? удостоили нашу хижину?
Липина. А вот как, дружок. Ныне день ангела Пашеты, трехлетней дочери Кривлякина; еду поздравить ее, везу подарок. Человек нужный… А без того нельзя… все семейство уж так приучено, смотрит всегда в руки… Ванечка, подай-ка куклу. (Слуга подает.) Да где же верхнее платье на ней?
Ванечка. Почем я знаю!.. Знать, дорогой обронил… голова кругом пошла… солнцем что ли припекло.
Липина (супреком, но ласково). Как тебе не стыдно, Ванечка!.. Впрочем, я сама виновата… не подумала о парасоле… кукла не беда, куплю другую в магазине; а бедный, бедный Ванечка! Не было б горячки?
Мамаев. Нашему брату ничего-с, пройдет. Русачка бы: клин клином выбить.
Липина (Груне). Кстати, душа моя, вот привезла сюда этих злополучных. Мальчика отдаю в кантонисты; девочку, дочь трубочиста – в приют, грудного младенца – в сиротский дом, а женщину – туда ж в кормилицы.
Крестьянка. Воля твоя, сударка, а трех разом кормить не буду: и корову один теленок сосет.
Липина. Полно, полно, дружок, не будешь… я уж это на себя беру.
Груня. Бог вас наградит за них.
Липина. Если можно делать добро, делай его, облегчай участь человечества в той сфере, в которой поставлена, – это золотое правило Фенелона. Вот, если у почтенной дамы отекают ноги, я не постыжусь подставить ей скамеечку; право, подставлю. Пускай смеются! А я знаю про себя, что облегчила чем-нибудь бремя человечества. Кстати, графиня Надин пишет ко мне, спрашивает: что делает твоя воспитанница Груня, пристроила ли ты ее, замужем ли она?
Груня. Очень благодарна, что вспомнили меня, дочь столяра.
Липина. Дочь столяра?.. Ты моя крестная дочь, моя воспитанница!.. Нынче мещанка, а завтра – кто знает, что о тебе написано в книге судеб!.. А я тебе пророчу, ты будешь за дворянином, у которого шестьдесят душ… не смейся!.. Об этом после, по секрету… Ну, что твой папа, почтенный Ермилыч? По-прежнему? Кстати вам скажу, я Ванечку вылечила от пьянства по новой методе. Солнцем припекло, а то б посмотрели бы, какой молодец.
Мамаев (в сторону). Это видно, у пристенка насилу стоит. (Дети дерутся из-за куклы, которую дал им Ванечка.)
Липина. Милочки! полноте… Вспомните, душки, вы оба братья по человечеству, по несчастью – еще более. Надо братски друг с другом делиться. Лиза, ты поиграй немножко куклой, потом отдай Васе; Вася поиграет, отдаст опять Лизе.
Мамаев (подходя к окну). Какой-то барин сидит в карете, машет рукой.
Липина. Ах, я рассеянная какая!.. Молодой прекрасный человек сидит себе в карете… везу его к Кривлякину рекомендовать, и совсем забыла об нем. Дети, кормилица, ступайте себе в карету, а ты, Ванечка, проведи их, чтоб кормилка не оступилась с ребенком на гнилой лестнице. Скажи, сейчас дескать буду. (Крестьянка, дети и Ванечка уходят.) Ермилыч, поди к себе в каморку, мне нужно сказать Груне пару слов по секрету.
Мамаев (про себя). Видно, что-нибудь неспроста. Пригляжу сквозь щелку двери и подслушаю. (Уходит направо в дверь, которую неплотно притворяет.)
Явление VI
Липина и Груня.
Липина. По большому секрету, Груня… Знаешь молодого соседа моего, Подснежникова? Говори мне все, все чистосердечно, как матери.
Груня. Видела я его по праздникам в деревне, в приходской церкви; встретилась раз с ним в роще… он насказал мне разных нежностей – рассердилась; написал мне письмо, с теми же любезностями – я бросила в огонь; ездит часто мимо наших окон – я отхожу от окна; был у отца и заказал мебель – я ушла в чуланчик свой: вот и все.
Липина. Знаешь ли, дружок, Бог невидимо посылает тебе счастье!.. Я с ним познакомилась… Прекрасный молодой человек!.. скромен, застенчив, как девушка! А как добр! Кривлякина разыгрывала лотерею в пользу неизвестной – взял один десять билетов… Влюблен в тебя по уши… говорят мои люди, ни на что не посмотрит… Жених, что ни говори, жених!
Груня. Говорила я вам, Александр Парфеныч?
Резинкин. Тут только вспомнил вас. Думал, пропала моя голова!.. (Разнесенскому.) Доскажите, Ксенофонт Кирыч… мне неприлично об себе.
Разнесенский. Вот видите, мамзель Мамаев, он находится в таком состоянии как Федра, когда она готова открыть наперснице свою преступную страсть. Енон, ла лужер мекувр ле визаж. Благодарение Богу, советник наш, его крестный отец, отозвался следующим образом: примерного поведения, бедный человек, а мать жалованьем содержит, никогда не манкирует на службу.
Резинкин. Разве иногда засмотрится на одну милочку, заслушается ее… (Груня грозит ему пальцем.)
Разнесенский. Хоть и не грамотей… (Резинкин кашляет.) Но пишет исправно и формы всяких бумаг твердо знает… Мы было хотели назначить его в письмоводители к становому… «Если так, то определить, – сказала персона, – наружность у него благовидная… (Резинкин показывает с удовольствием на свое лицо) открытая… подьячим не смотрит… Да велите казначею выдать ему тридцать рублей серебром на окопировку в счет жалованья. Только условие, господин Резинкин: в три дня непременно окопироваться и явиться ко мне в новом платье. Смотрите, в три дня: я не повторяю два раза своих приказаний».
Резинкин. Еще не все. Пришел я к казначею получать деньги и расписку принес; казначей выдал мне деньги, а расписку мою… тр-р!.. в клочки. Я ахнул. Казначей засмеялся: «Молись, братец, за него Богу, ведь он свои внес; только никому не говори, не приказал».
Груня. Какой прекрасный человек! как вы должны его любить.
Разнесенский. А Гривенничкин бранит: ведь место письмоводителя было ему обещано.
Груня. Чудный выпал для нас денек! И я получила подарок от своей благодетельницы – отгадайте, сколько?
Резинкин. Красненькую?
Груня. Нет, пять.
Резинкин. Пятьдесят!.. Вы меня перещеголяли… То-то заживем славно!
Разнесенский. Поздравляю, кума, от преданной души.
Груня. Только мне дан другой зарок: употребить деньги тогда, когда настанет для меня очень черный или очень радостный день.
Резинкин. Настанет, скоро настанет, бесподобная Аграфена Силаевна (показывая ей деньги). Вот оне, пташки залетные.
Груня (считая). Да тут только двадцать девять рублей.
Резинкин. Целковый дал швейцару… Нельзя-с. Заслуженный воин… с такими нашивками… такой важный, вытянулся в струнку, отдал мне честь булавой, инда пол затрещал, а как сказал мне лихо: «Честь имеем поздравить, ваше благородие!»
Груня. Все-таки слишком щедро. А платье уж заказали?
Резинкин. Нет еще, идем сейчас.
Груня. Скорей же, скорей! Я теперь готова вытолкать вас.
Резинкин. Прощайте, (тихо.) А на прощанье ручку, можно? (Груня качает головой, показывая на Разнесенского.)
Разнесенский. Идем, братец, а то, пожалуй, новый Антоний найдет здесь свою Капую. До свидания.
Резинкин. До свидания! Увы! явлюсь еще к вам с худыми локтями, но с сердцем… с сердцем… (Уходят напевая.) «Ехал чижик в лодочке…»
Явление XIV
Груня (одна). Господи, благодарю Тебя!.. Так хорошо сердцу и, вместе, так тяжело… можно часок отдохнуть. Почти всю ночь не спала… А как Марфа Осиповна не благословит сына!.. Смягчится, как узнает, что у меня так много денег, вот тут… под тридевятью замками. (Стучит в стекло шкафа.) Тю-тю! Хорошо вам, мои пташки, в теплом гнездышке?.. (Кивает головой.) Баень-ки, до радостного утра!
Акт II
Комната в русском трактире.
Явление I
Резинкин, Разнесенский, Лососинин, Муха, дворовый человек и половой. Дворовый человек, хорошо одетый, развалился важно на диване и курит трубку; Лососинин и Муха вводят под руки Резинкина, который входит с робостию озираясь; Гривенничкин загораживает дверь.
Разнесенский. Подкараулили-таки злодеи, почти силою втащили.
Муха. Ведь только спрыснуть!.. Ну же вперед; ты у нас нынче князь, как на свадебном пиру. Жаль, музыкантов нет, а то бы туш! (Резинкин останавливается посреди комнаты; ступит шага два и опять стоит в нерешимости.)
Гривенничкин (Лососинину, отводя его в сторону, тихо). Смотри, брат, уговор: подпой искусней, да и к черту окопировка и важное место. Славные магарычи будут!
Лососинин. Эка премудрость! Тут нужно только бесстыдство, медный лоб. Иной гвоздем к месту прибит, не скоро оторвешь; а этот, видишь, мотается на мочальной петле.
Резинкин. Право, господа, как-то страшно… в первый раз в таком месте… неприлично.
Лососинин. Важная особа! Фря какая! Здесь почище нас с тобою – и господа бывают – видишь (указывает на дворового человека).
Резинкин (тихо). То-то и худо. Неравно маменьке скажут; (про себя) да, Груня узнает (вздыхает тяжело.)
Муха. Девочка что ли? маменьки боится – чай, высечет. (Все, кроме Разнесенского, смеются. Лососинин и Гривенничкин подводят Резинкина к дивану и с почетом сажают его.)
Лососинин. Князю почет! Половой, подушечки. (Половой приносит две подушки и подкладывает по обеим сторонам Резинкина.) Вот так.
Дворовый человек. Малый! подь сюда. (Половому тихо.) Смотри, не проговорись, что я дворовый человек.
Половой (тихо). Как можно! вы практика-с, а они налетающие. (Громко.) Вы, господа, что прикажете?
Гривенничкин. Спрашивай у князя.
Резинкин (вставая). Сделайте милость, нельзя ли без меня? Я жертвую два целковых на братью, а мне позвольте…
Лососинин. За кого нас принимаешь!
Гривенничкин. Мы ведь не нищие.
Муха. Ясновельможный пан, а мы хлопцы его. Держал нас целый год на том, на сем, да на годовой праздник выкидывает на всю братью два целковых.
Резинкин (садится снова). Право, я не думал вам в обиду, а так… как-то дико, с непривычки. Только уговор, братцы, не более двух целковых.
Муха. Торгуйся, еврейская душа!
Резинкин (ударяет кулаком по столу). Черт побери! оставаться, так оставаться. Спрашивайте сами…
Лососинин. Вот это по-братски! (Половому.) Сладкой водки на всех… гвоздичной, забористой, да на закуску окорок ветчины, да поросенка под хреном.
Половой. Мигом-с, по-щучьему нырянью, по-птичьему летанью.
Лососинин. Постой, малец, уговор лучше денег. Хоть я приказываю, а платит вот этот господин. Так ли, Резинкин?
Резинкин. Уж, конечно, я плачу! Видишь. (Показывает деньги.)
Половой. Слушаю-с. (Уходит.)
Разнесенский (в сторону). Ох! ох! быть беде – умываю себе руки.
Муха (дворовому человеку). А ваша милость тутошние или из уезда?
Дворовый человек. Из уезда, по делу здесь.
Муха. Смею спросить, не арендовать ли городскую землю приехали?
Дворовый человек. То есть нанять… хотелось бы.
Муха. Дельце в нашем столе – к услугам вашим писец Муха… Муху так и спросите. (Пожимают друг другу руки.)
Дворовый человек. Муха? что-то нелюдское прозвище!
Муха. У нас там все так. Статейка знатная, только – дорогонька будет, пойдет за тысячу в год.
Дворовый человек. Плевое дело! (Половой приносит закуску и графин водки.)
Лососинин (тихо Резинкину). Денежный человек, кажись, твоего стана помещик: не пригласить ли?
Резинкин. Как хочешь.
Лососинин (дворовому человеку). Не угодно ли удостоить с нами закусить.
Дворовый человек. Почему ж не так: вы люди благородные – я люблю веселую молодежь. Нынче ваш гость, а там мой черед: угощу по-нашенски. (Все пожимают ему руку.)
Гривенничкин. Просим, дорогой гость, для почину. (Дворовый человек пьет водку, за ним другие.)
Дворовый человек (Резинкину). За здоровье ваше, господин.
Гривенничкин. За здоровье письмоводителя!
Муха. Быть ему высокоблагородным!
Лососинин. Подымай выше – нашим начальником!
Разнесенский. Дай Бог ему хорошую женку! (Резинкин целует его с чувством; все поздравлявшие, кроме Разнесенского, держа поднос с водкой, подходят к Резинкину.)
Резинкин. Увольте, господа! Ведь я никогда ничего не употреблял.
Все (кроме Разнесенского). Нельзя, нельзя, надо же благодарить; ты нас кровно обидишь.
Резинкин (встает и берет рюмку с водкой). Благодарен вам, господа, за доброе пожелание (Выпивает полрюмки.) А!.. (В сторону.) Право, недурно; сладко, и как-то по жилкам мурашки…
Лососинин. Голубчик, дружок, скажи, как будешь нашим отцом-командиром, не станешь нас распекать да сажать под арест за отлучку, например, в трактир?
Резинкин (охорашиваясь). Уж всеконечно нет.
Лососинин. Врешь, жулька, зачванишься, посадишь… право, посадишь.
Резинкин. Посмотрите, я и дежурство уничтожу и всем выдам вперед полугодовое жалованье.
Лососинин. Добрейшая душа! Любо с таким командиром и служить!
Гривенничкин. Добрейшая? а зло на дне оставляет. Видишь, ты отбил у меня важное место, а я на тебя сердца не имею. Люблю тебя и теперь, как брата (целует Резинкина.)
Разнесенский (в сторону). Предатель!.. (Вслух.) Не пей более, послушайся меня.
Лососинин. Что за дядька!.. Александр Парфеныч не под начало к тебе пошел – уж не дитя; скоро у самого под командой целый стан будет.
Резинкин. В самом деле, разве я ребенок?.. (Выпивает всю рюмку.) Славная вещь!.. Как-то веселей, отважней! (Встает и, заложив руки в карманы, важно прохаживается.) Приди-ка теперь сам начальник, я так отвечу ему.
Лососинин. А милостивца, виновника нынешнего торжества, забыли? Надо бы шипучки.
Резинкин. За здоровье доброго начальника шампанского!
Лососинин (половому). Слышь, две бутылки и стаканы. Да винцо-то из немецкого погреба.
Половой. Знаю-с. (Уходит.)
Муха (дворовому человеку, поглаживая его платье). А какое у вас на фрачке славное суконце!
Дворовый человек. С барских плеч… не подумайте… я хотел сказать: это дрянь, с барских плеч моих пойдет слуге. А вот как вчера купил кусок, по десяти целковых аршин… поверьте, я вам не лгу, настоящий атлас!
Муха. Должно быть суперфин!
Дворовый человек. Я вам скажу, и чистить должно быть легко-с (закусив губу.) На первое знакомство, позвольте вам на парочку…
Муха. За что ж? помилуйте… впрочем, от добра не отказываются. (Берет дворового человека под руку и прохаживается с ним по комнате, тихо разговаривая. Слышны звуки, шарманки.)
Резинкин (бросается к окну и, отворяя его, разбивает стекло). Шарманщик, сюда!
Лососинин (откупоривая бутылки и разливая вино в стаканы). Дело мастера боится! (Половой подносит вино.)
Резинкин (с стаканом в руке). Многие лета доброму нашему начальнику, виновнику нынешнего торжества! (Пьет; все за ним берут стаканы и пьют.)
Лососинин. Внуши ему Господь почаще такие приказания казначею! (Потише.) Да поменьше рылся бы в бумагах и побольше подписывал их, не читая!
Гривенничкин. Многие лета!..
Муха. Несчетные лета! Да к просителям пореже бы выходил! Бывало, и вьюн не проскочит меж нас, а теперь… фу! личная корреспонденция! (Показывает рукою, что улетела.)
Лососинин. Не тужите… Напрыгается… обойдется!
Гривенничкин. Ну-ка, еврей, откалывай!
Музыкант (жидовским выговором). А какие зе мы евреи! Обизаете. Мы немцы з Польши.
Резинкин. Что-нибудь новенькое!
Разнесенский. Театральное!
Музыкант. Мы споем и сыграем вам, господа, комедию… В нашу сторону приезжал какой-то сочинитель… ученый такой, что Боже упаси!.. приятель нам был – стуцку славную нам подарил на прощанье. (Надевает на себя чепчик с женщины, а на нее шляпу; женщина вертит шарманку и поет; музыкант поет и смешною мимикой старается выразить действия лиц из песни.)
На взгляд обманчив вид мужчин;
Кажись, и сан, и классный чин…
Кто в шляпах круглых, кто с углами,
Кто в грозных шлемах, в картузах;
Всмотритесь в них ума очами –
Большая часть из них в чепцах.
Тот без жены – гроза и гром,
От крика все летит вверх дном,
И нет ужасней человечка!
Жена во двор, утих содом,
И он – смиренная овечка,
Сидит под жениным чепцом.
С докладом секретарь к тому,
А тот с усмешкою ему:
«Насквозь я вижу вас и тонко;
Не проведешь меня, дружок!»
А преданный слуга тихонько
Ему чепец на паричок.
Все. Браво, браво!
Лососинин. Каков секретарь!
Музыкант (продолжает играть и петь).
Муж со двора идет седой:
Он «миленький и ангел мой!»
Но лишь за дверь француз предатель
Играет роль в его лице –
И возвратился мой приятель,
Ой, ой, друзья! в каком чепце!
Не обвиняйте вы наш век:
Всегда таков был человек!
Героя древности сажали
У ног Омфалы с веретеном,
А нынче… нынче б написали
Его под кружевным чепцом!
Гривенничкин. Хорошо; только странно, братцы, как тут Амфала, жена нашего регистратора, попала?
Муха. Кто его знает! Может, и знает! Ох, эти сочинители! (Показывает на затылок.) здесь сидят…
Гривенничкин. Кабы моя воля, я бы ни одному и места не давал нигде. Ты Думаешь, он с тобою знакомство хочет вести? Как же! шиш… грешки наши подмечает да зараз в комедию, как в рамочку, вставит.
Лососинин. Эх, братцы! у вас христианской-то души нет… ведь надо и им чем-нибудь поживиться? Пускай там себе пишут… все романы – романее!.. а мы себе…
Разнесенский. Знаете пословицу, не мечите бисера… (Дворовый человек шепотом говорит Гривенничкину.)
Гривенничкин (указывает на Резинкина). Скажите ему, хозяину.
Дворовый человек (Резинкину). Что-с шарманка? Трын-трава!.. Прогоните их… Я вам доложу, Александр Парфеныч, какой лихой табор цыган прикатил сюда… здесь внизу и остановились. Просто – браво! А Наташа у них, я вам доложу – мое почтение… деликатес! Ни одной горничной такой смазливой в городе нет. Как заноет да зальется, что твой соловей в собранском трактире! Так жилки все и трясутся.
Резинкин. А поцеловать можно?
Лососинин. Целковый за поцелуй.
Резинкин. Целковый? Эка невидаль!
Дворовый человек. А пойдет старая Матрена плясать да косточками потряхивать, так животики надорвешь.
Гривенничкин. Скомандуйте Александр Парфеныч!
Резинкин. Цыган!.. живее!
Половой. Слушаю-с, только меньше десяти целковых не пойдут.
Резинкин. У меня не умничай, щенок!.. Цыган!
Дворовый человек. Кстати, шампанского!.. слышишь? (При слове «цыган» входит группа их на сцену.)
Один из цыган (постарше). Слышали мы, что молодежь знатная пирует, так мы и дожидались у дверей… Кликнули – тут и есть, перед вашею милостью, как лист перед травою. (Начинаются пляска и песни цыганские; раздаются возгласы пирующих: «Лихо! браво!» Резинкин любезничает с хорошенькой цыганкой и целует ее, потом ложится на диван, склоняется головой на подушку и засыпает.)
Лососинин. Князь заснул, пора и по домам!
Гривенничкин (ему тихо, упираясь коленкой в стол). Не уронить ли стол с посудою? заплатит дурачина.
Лососинин (тихо, махая рукой). И без того довольно. Я считал верно, копейка в копейку, остаток на ниточке. (Вслух.) Баста!
Явление IX
Груня и Мамаев.
Мамаев. Я слышал крик… звали на помощь… Не во сне, нет, почуяло сердце… Груня! где ты?.. Валяется на полу… Она!.. Жива ли еще?.. Узнала, что пьяница-отец украл у ней последнее добро… ведь хрупкое создание, как воск… долго ль до греха? (Становится перед Груней на колени, берет ее за руки, целует их.) Груня, голубка моя, дитятко мое дорогое! промолви хоть словечко… Не подает голосу, не шевельнется… Уж не убил ли я ее?.. Отец милосердый! сжалься над ней, не для меня, окаянного, а для нее… Ведь агнец чистый, непорочный, ангельская душа!.. Дай еще ей пожить на белом свете и увидеть красные денечки… и коли я с нынешнего часа возьму в рот хоть каплю проклятого зелья, разразись над моей головой всеми лютыми бедами: пусть умирать буду без покаяния, пусть бросят меня в глухую трущобу, как зачумленную собаку, и воронья расклюют меня. Слава Богу! сердце бьется… Побежать к лекарю… к добрым людям… Помогите, помогите… отец убил родную дочь свою! (Убегает.)
Акт III
Комната, порядочно убранная, в квартире Поддевкиной.
Явление I
Поддевкина и Прасковья Степановна. Поддевкина убирает дочь перед зеркалом, охорашивает ее платье, пришпиливает ей цветы к голове и к груди, подрумянивает ей щеки.
Поддевкина (в сторону). Экая счастливая оказия. Будто с неба упал женишок: нечего было долго думать, разом ударили по рукам. Господь дал бы сбыть ее. (Вслух.) Скорей, скорей, Прасковья Степановна!
Прасковья Степановна. Что вы так погоняете? Точно машину по чугунке. Не дадут порядочно и одеться.
Поддевкина. Ведь жених скоро будет.
Прасковья Степановна. Вольно ж так скоро!.. я и поплакать не успела.
Поддевкина. Чего плакать? надо радоваться, что выходишь за доброго человека; ты уж девка на возрасте… тридцать годков стукнуло.
Прасковья Степановна. Время нашли тут годы считать. Вам не страшно – не вы выходите. Да не по-людски все делается у нас: и сватанье и свадьба в один день.
Поддевкина. Нельзя иначе… Уж я и денег дала за руки на свадьбу пятьдесят целковых, да пятьдесят в руки жениху на окопировку. А то не ровен случай, недобрые люди разобьют… пожалуй, денежки пропадут, да и ты останешься навек в девках сидеть, между нами.
Прасковья Степановна. Не хочу, не хочу!.. Недаром же шелковые платья да салопы лежат в сундуке, когда-нибудь надеть надо. (Немного погодя.) Да как же он все ухаживал за Груней, что барышней слывет?
Поддевкина. Это только для блезира. А мне Александр Парфеныч признался, что влюблен в тебя по уши.
Прасковья Степановна. И впрямь, маменька; как он на масленице танцевал со мною польку-трамбловочку, я было поперхнулась ножкой, он и подхвати меня, да и пожал мне ручку. Всю ночь не спала.
Поддевкина. Вот видишь.
Прасковья Степановна. Что ж, маменька:, целоваться мы будем теперь?
Поддевкина. Когда я тебе скажу, можно будет.
Прасковья Степановна. Ха, ха, ха!.. Ха, ха, ха!..
Поддевкина. Что ж ты, дурочка, смеешься?
Прасковья Степановна. Да как же не смеяться? ведь я ни с одним мужчиной еще не целовалась, А он такой хорошенький.
Поддевкина. Ты бы, душа моя, брови фиксатурчиком…
Прасковья Степановна. Подите вы с вашей сажей! И так шпилек везде натыкали да ваты с пуд напихали. Станете меня мучить, так и расплачусь… вот вам и свадьба!
Поддевкина. Не сердись, Прасковья Степановна, я так… для твоего ж добра.
Прасковья Степановна. А что? чай Груня разорвется от досады?
Поддевкина. Груня – хорошенькая, добрая девушка, да ему не пара. Вот ей бы к помещику Подснежникову.
Кухарка (вбегает впопыхах; она одета неопрятно, рукава у ней засучены за локти, платье за пояс вздернуто, на ногах нет башмаков). Жених! жених приехал! (Все суетятся; убирают склянки, баночки и прочее с туалета.)
Явление II
Те же, Резинкина и Резинкин. При входе Резинкиных, Прасковья Степановна уморительно приседает; Резинкин бледен и грустен.
Поддевкина. Просим пожаловать, дорогие гости, просим покорно. (Усаживает Резинкину на диване.) А вы женишок с невестой, сядьте здесь рядком (показывает на два стула), да и познакомьтесь поближе – поворкуйте друг с другом, между нами сказать.
Резинкина. Каков Сашенька-то мой! Посмотрите, окопировался (повертывает сына на все стороны). Кстати, нашли готовую пару у товарища его… только что с иголочки, да портной сузил; а моему пришлась, точно по нем сшита.
Поддевкина. Молодец хоть куда! Парочка славная!
Резинкина. Уж заодно, Мавра Львовна, поздравьте с благодатью Божьею и с милостью начальнической. Он уж являлся к набольшему своему в новой форме. Вот, говорит, люблю аккуратность! Тут же поздравил его письмоводителем в стане.
Поддевкина. Слышите, Прасковья Степановна, твой будущий сожитель какой чин получил.
Прасковья Степановна. Поздравляю вас с большим чином, Александр Парфеныч; дай Бог вам быть генералом! (Резинкин молча откланивается.)
Резинкина. Сашенька и позволение выпросил у набольшего своего на законный брак. Сначала было осерчал, расходился. «Молокососы, – говорит, – а туда ж спешат жениться. У вас, приказных, уж такой обычай. Жалованье небольшое, а там надо нарядов жене, дети пойдут, и начнут себе… – Тут он показал что-то рукою… – А коли неудача, примутся с горя пить». Потом узнал, что приданое есть у невесты, спросил звание, имя и отчество нареченной.
Поддевкина. Слышишь, Прасковья Степановна, его превосходительство удостоил спросить имячко твое?
Прасковья Степановна. Вот, мамушенька, вы все мне глаза кололи: сидишь в девках!.. а вот и высидела.
Резинкина. Смягчился он, да и говорит: «Ну, с Богом! По крайности, локти не будут худы; жена зашивать станет». Ей-богу, так!
Поддевкина. Слышишь, Прасковья Степановна?
Прасковья Степановна. Почему ж? Для любезного человека все можно-с.
Резинкина. Кланяйся, Сашенька, да ручку поцелуй.
Резинкин (поцеловав руку, в сторону). Какая веленевая ручка у Груни была!.. а у этой словно оберточная бумага.
Резинкина (Поддевкиной). Мне слова два с тобою по секрету.
Поддевкина. Коли по секрету, так между нами, родная.
Резинкина. После речей его превосходительства, надо бы рубликов пятьдесят накинуть на свадебные издержки. Ведь, за здоровье такой важной персоны не подашь цимлянского! Вспомни, мать моя, Анна Семеновна Липина будет у тебя поезжаною дамой.
Поддевкина. Что ты, родная, пятьдесят?.. Легко вымолвить, да нелегко добыть. Билет Парашин, воля твоя, трогать не буду. Неровен час, между нами сказать, мы все под Богом ходим: как Александр Парфеныч ножки вздумает протянуть, надо чем-нибудь молодой вдове пропитываться. Ну уж куда ни шло, десяток для его превосходительства!
Резинкина. Воля твоя, хоть сорок.
Поддевкина. Ну еще десяток приложу для Анны Семеновны: барыня добрая!
Резинкина. Капитанское слово, не отступлю на волос!
Поддевкина. Куда ты упряма, Бог с тобою! Ну уж, будь по-твоему. Теперь жених с невестой можете и поцеловаться.
Прасковья Степановна (крепко целует три раза жениха, обхватив его шею одной рукой). А помните, Александр Парфеныч, как мы с вами трамбловочку в маскераде плясали, я было ножкой поперхнулась, а вы меня подхватили, да и ручку мне пожали.
Резинкин. Не припомню-с.
Прасковья Степановна. А я так не забыла. После того всю ночь во сне видела вас; проснулась, а вас нет, инда с сердцов подушку отпихнула. Теперь я уж какой хотите танец пройду с вами без запинки… ведь меня учила Груня, Столярова дочь, что барышнею зовут.
Резинкин. С чем вас и поздравляю. (В сторону.) Все она! везде она! как нарочно дразнят меня.
Явление III
Те же и Разнесенский.
Разнесенский (вбегая). Великое происшествие!.. Несчастное событие!.. просто, драма!
Все. Что такое? что такое?
Поддевкина. Какая же это дама?.. здешняя, или приезжая? Замужняя, вдова, есть ли дети, сколько детей? Говори, батюшка, говори скорей.
Разнесенский. Эх, Мавра Львовна! какая дама! Несчастная история с девицей… Позвольте сначала с духом собраться. Не мне бы рассказывать: для такого высокого предмета нужно и великое красноречие. С тех пор, как наш град стоит, – что я говорю? – со времен Римской империи такого происшествия не бывало.
Поддевкина (впопыхах). Соломонида! Соломонидка! Шлюха! салоп скорей!.. пойти, побежать, рассказать Кривлякиной, да завернуть к Мордохиной на Петербургскую, да махнуть к Простоквашиной на Московскую.
Резинкина. В уме ли вы, Мавра Львовна? вспомните, после вечерень свадьба: до вестей ли теперь?
Поддевкина. Жаль, а то без меня кто так скоро по городу разнесет, а я бы, между нами, как птица, как птица… Говорите же, Ксенофонт Кирыч, что такое случилось?
Разнесенский. Вы, наверно, не знаете, что у Аграфены Силаевны украли пятьдесят рублей серебром.
Резинкин и Резинкина. Украли?
Поддевкина. Вот опростоволосилась в первый раз; и подлинно не знала. А была у ней, целый час, дура, сидела!.. Стара уж становишься, Мавра Львовна.
Разнесенский. Вчера приходили к ней две особы за некиим денежным пособием… умолчу имена их… пускай потонут они во мраке неизвестности!.. Деньги уж были похищены… уста мои коснеют произнести имя похитителя… это был – отец ее!
Все. Отец!
Разнесенский. Когда она узнала это, добрая, великодушная дочь не хотела вести родителя своего на позорище света: она скрыла преступление в глубине души своей. Между тем, две вышереченные особы, которые ожидали от нее спасения, не получивши его, извергли на нее поток оскорблений, и прочее, и прочее.
Резинкин (плачет). Груня!.. Мать, что мы сделали с тобой?
Резинкина (тихо сыну). Сумасшедший!.. Помни, что между тобой и ей стоит уж алтарь Божий.
Поддевкина. Как же узнали, что деньги украл пьяница Ермилыч?
Разнесенский. Аграфена Силаевна повержена была на одр болезни; отец сделал во всем признание, он выбежал из дому, как помешанный, и хотел было броситься в реку. К счастью, скоро попался ему навстречу молодой помещик Подснежников, успокоил его, поскакал с ним за лекарем и привез обоих в своем экипаже на квартиру Мамаева. Лекарь возвратил умирающую к жизни. К довершению своего благодетельного поступка, Подснежников, сей рыцарь чести, предложил благородной, великодушной девице не только пятьдесят рублей, – вдесятеро, если ей нужно.
Поддевкина. Чай, девчонка-барышня радехонька была денежкам.
Разнесенский. Нет, вы ошибаетесь. Это девица-героиня: она не бросается на деньги, для которых некие особы готовы забыть и стыд, и совесть. Она поблагодарила господина Подснежникова, называла его благороднейшим человеком, но денег не взяла и сказала только: поздно!
Резинкин (матери тихо). Слышите ли? Я отступлюсь от этой… воля ваша, отступлюсь… пойду к ней просить прощения, буду валяться в ногах ее.
Резинкина (тихо ему). Дурак! болван! где мы возьмем деньги Поддевкиной отдать? Вспомни, чье платье на плечах твоих? А как пойдут к генералу твоему, да стащат там с тебя…
Резинкин. Не слушаюсь никого. Пускай стащат с меня платье, за которое я было продался… я и сам сброшу его… пускай выгонят меня из службы. Отказываюсь от этой невесты, она мне противна. Иду к Груне. Лишь бы она простила меня.
Разнесенский. Воскресают героические времена! (Уходят; все оставшиеся на сцене лица стоят несколько минут безмолвно.)
Поддевкина. Ну что, капитанша, между нами?
Резинкина. Срезал мою головушку, да я… недаром мать. Идем к главному начальнику, я и сына непокорного не пожалею.
Поддевкина. Идем: не пропадать же моим денежкам. И у нас благодетели есть, и Кривлякины, и Мордохины на Московской, и Простоквашины на Петербургской. Не круглая же я сирота! (Дочери.) Не кручинься, Параскевия Степановна: будет и на нашей улице праздник. (Уходит с Резинкиной.)
Прасковья Степановна. Нет, такова уж моя горемычная доля; знать, мои шелковые платья и салопы спрятать опять в сундук. (Плачет; занавес опускается.)
Явление IV
Комната в квартире столяра. Груня, Подснежников и, к концу явления, Резинкин.
Груня. Благодарить ли вас, добрый, благороднейший Владимир Петрович? Вы спасли мне жизнь, да на что она мне теперь! Я вам давеча открыла сердце свое.
Подснежников. Полноте сокрушаться. Вы еще так молоды, начали жизнь только бедностью, горем, изменою… вас ждет еще впереди любовь человека, который будет уметь ценить ваши достоинства, для которого ваше слово будет законом, ваши радости его счастьем. Послушайтесь меня: забудьте все прошедшее, доверьтесь моей любви… уедемте отсюда, в мою деревню. Клянусь, я посвящу вам жизнь свою… успокою старость вашего отца.
Груня. Не хочу вас обманывать: я люблю вас, как моего благодетеля, если позволите, как брата, но не более… сердце дважды не любит.
Подснежников. Все романтические мечты! Любимый человек, хижина, ручеек, венки из цветов, все это хорошо только в романах и песнях. Сами после скажете, что это вздор, бред, что кроме любви в жизни нужна и существенность, то есть деньги.
Груня. Деньги, да!.. Но все это хорошо с тем, кого любишь.
Подснежников. Подумайте, что за человек, кого вы полюбили… неуч, необтесанный, который покинул вас, – из чего ж? – из тридцати рублей, из нового платья… Неужели он вас выше не ценил?
Груня. Правда, из тридцати рублей! Он поступил со мною дурно, очень дурно… в нем ошибалась; но не могу, не в силах перемениться.
Подснежников. Вот редкое великодушие!.. Мне жаль вас. В то самое время, в ту самую минуту, когда вы говорите о любви своей к нему (входит Резинкин и останавливается у двери, не замеченный Груней и Подснежниковым), он любуется своим новым платьем, сидит подле своей нареченной, целуется с нею… шафер приехал звать их в церковь… Вот они идут…
Груня. В церковь?.. Где, где вы видите? (Бросается к окну.) Да… да… идут к венцу… вон… (Указывает рукой; немного погодя.) Нет, я ничего не вижу… мне почудилось… вы меня обманули… Ведь, это неправда?.. Ради Бога, скажите, это неправда!
Резинкин. Неправда! этот горемычный не любуется своим новым платьем, не целуется с дурой-невестой, не пошел с нею в церковь и не пойдет… Он пришел сюда, в своем старом сюртуке с худыми локтями, пришел вымолить кровавыми слезами прощение у ног ваших, Аграфена Силаевна, а потом – буди воля Божия!.. Груня, вспомни нашу прежнюю любовь…
Груня. Александр Парфеныч… Саша, тебя ли я вижу?.. дай мне образумиться… Так, это ты: ты не женишься на другой; ты меня любишь по-прежнему?..