Kitobni o'qish: «Мои воспоминания. Маршал Советского Союза о великой эпохе»

© Баграмян И.Х., наследники, 2021

© «Центрполиграф», 2021

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2021

К читателям

Более шести десятилетий минуло с той памятной поры, когда я по зову своего сердца надел форму солдата российской армии. Много, очень много событий произошло в нашей стране за это время длиной в человеческую жизнь, и участником многих из них мне или посчастливилось, или порой суждено было стать.

Учитывая пожелания моих земляков, я решил свои воспоминания о Великой Отечественной войне, работа над которыми завершена недавно и которые в двух книгах – «Так шли мы к победе» и «Так начиналась война» – вышли в Военном издательстве, дополнить кратким рассказом о моем детстве и юности, вступлении в жизнь и всей моей последующей деятельности вплоть до вероломного нападения фашистской Германии на нашу Родину. Так родились две начальные части этого издания.

Должен признаться, что трагедия, постигшая армянский народ в годы Первой мировой войны и непосредственно после нее, оставила неизгладимый след в моей душе. Этот кошмарный период я пережил, постоянно находясь среди простых людей Армении, на себе испытал и поэтому глубоко осознал всю меру грозившей общенациональной катастрофы. Временами тогда казалось, что создалось безвыходное положение для всего армянского народа. К счастью, мощные волны Великой Октябрьской социалистической революции, докатившиеся в 1920 году до Закавказья, и дружеская помощь русских братьев обеспечили народу Армении не только избавление от горькой участи, но и необходимые условия для его возрождения и национального обновления.

Сбылась наконец вековая мечта широких масс армянского народа об избавлении с братской помощью великого северного соседа от ига жестоких турецких поработителей.

Вполне отчетливо представляю себе, что непросто отделить в событиях, о которых я взялся рассказать, главное от второстепенного, нелегко сберечь факты в безупречной точности при рассмотрении их через призму времени, трудно воспроизвести ценные детали, способствующие правильному восприятию этого времени. После долгих раздумий решил не отступать от традиции, хочу хотя бы совсем кратко рассказать о крае, в котором я сделал первый в своей жизни глоток воздуха, о людях, окружавших меня в детстве и юности, о событиях, оказавших влияние на формирование моего мироощущения, подтолкнувших меня еще с молодых лет сменить «орало на меч»,  – словом, рассказать о начале нелегкого солдатского пути, о том, как люди старшего поколения привили мне любовь к народу, воспитали патриотом, о том, как великие идеи ленинской партии, а также передовые устои советского общественного строя помогли мне обрести гражданскую, воинскую и партийную зрелость.

В небольшом труде, составляющем лишь пятую часть этого издания, я рассказываю читателю о событиях, связанных с победой Великой Октябрьской социалистической революции, установлением Советской власти в Армении, с ее последующим превращением под руководством Коммунистической партии Советского Союза в одну из передовых социалистических республик страны. Большое внимание я стремился уделить при этом укреплению экономического и военного могущества нашей социалистической Родины в предвоенные годы, ее готовности отразить любую агрессию со стороны империалистов, надежно защитить свободу и независимость нашей Отчизны.

Отдавая свою скромную новую работу на суд читателей, я готов с благодарностью принять их замечания и пожелания.

И.Х. Баграмян

Москва, 1979 г.

Часть I
Становление

В родном краю

Родители мои были жителями села Чардахлу, нагорной части Елизаветпольского уезда. Ныне оно входит в состав Шамхорского района Азербайджана. Отец – Хачатур Карапетович Баграмян – происходил из бедной крестьянской семьи, мать – Мариам Артемовна – была дочерью сельского кузнеца Артема Мартиросяна. Постоянная нужда вынудила отца еще юношей покинуть родное село и стать рабочим на известных в то время Кедабекских медных рудниках, поблизости от Чардахлу. Проработав там около двух лет, он заболел ревматизмом и вернулся в село к своим родителям.

Однако беспросветная нужда вынудила моего отца вновь покинуть родной кров в надежде найти хоть какую-нибудь работу и помочь семье. На этот раз он спустился с гор в долину реки Кура и устроился ремонтным рабочим на Закавказскую железную дорогу, строительство которой на участке Евлах – Акстафа к тому времени уже близилось к завершению. На этой дороге он проработал 50 лет своей жизни, здесь в 30-летнем возрасте начал учиться грамоте в рабочем кружке, которым руководил прогрессивный по своим взглядам русский инженер-путеец Стрелков. До последних дней своей жизни отец глубоко чтил этого человека. Овладев грамотой и имея уже немалый опыт ремонтного рабочего-путейца, он был назначен артельным старостой.

Несмотря на свою малограмотность, отец был житейски мудрым человеком. На первом плане у него, трудолюбивого и скромного, были воспитание детей и постоянная забота о благополучии большой семьи: жена, шесть сыновей и дочь.

Матери моей не довелось выучиться грамоте, но она была хорошей хозяйкой, отличалась большой сердечностью, очень любила детей, всегда была готова постоять за нас. Очень остро мать переживала разлуку с сыновьями, если кто-нибудь из них был вдали от семьи, на чужбине.

Мои старшие братья Каграман и Аршак со своими семьями жили в селе, занимались сельским хозяйством. Остальные братья – Тигран, Абгар, я и Алексей, а также наша единственная сестра Арусяк жили вместе с родителями. Но семья продолжала оставаться единой: все средства, заработанные ее членами, распределялись поровну, между нами никогда не возникало разногласий, мы были очень дружны. Наибольшей теплотой, заботой и любовью были окружены сестра Арусяк и самый младший брат Алексей.

После полувековой трудовой деятельности на железной дороге отец в 1929 году с должности бригадира службы пути ушел на пенсию и вскоре умер. Мать моя скончалась в 1942 году, известие о ее смерти застало меня на Юго-Западном фронте.

У меня сохранились самые лучшие воспоминания о родителях, авторитет которых в семье был очень высок. С годами мои сыновьи чувства к матери и отцу и уважение к их памяти возрастали все больше. Многим в моей жизни я был обязан им, воспитавшим меня и давшим мне необходимое образование.

Теперь кратко расскажу о своем детстве.

Родился я 2 декабря 1897 года в одной из казарм путевых рабочих на станции Елизаветполь (ныне Кировабад) Закавказской железной дороги. Почти все мое детство до 15-летнего возраста прошло среди рабочих этой станции. Здесь же с 1907 по 1912 год я учился в двухклассном Елизаветпольском железнодорожном училище с моими сверстниками, главным образом с детьми рабочих.

Хотя учебное заведение и называлось двухклассным, общая продолжительность обучения в нем составляла пять лет. Окончил я училище с «круглыми» пятерками. Преподавание шло на русском языке. Моей первой учительницей стала замечательная женщина Елена Константиновна Иванова, которую я всегда глубоко уважал и почитал. Очень строгая и взыскательная к нам, ученикам, она была великолепным педагогом. Поступая в училище, я почти не знал русского языка, и потому первый год учебы был для меня очень трудным, но благодаря настойчивости и педагогическому искусству Елены Константиновны мне удалось быстро освоить язык и уже на второй год стать отличником. Испытывая глубокую благодарность к Елене Константиновне, я после окончания училища поддерживал с ней связь. Елена Константиновна преподавала в том же училище, преобразованном с установлением советской власти в Азербайджане в среднюю школу.

После Великой Отечественной войны я неоднократно бывал в Кировабаде, встречался в стенах родной школы с любимой учительницей, которая даже в преклонном возрасте не мыслила уйти на пенсию и оставить работу, ставшую делом всей ее жизни.

Наши полные теплоты и сердечности отношения прервались лишь с ее кончиной, весть о которой я получил в начале 60-х годов во время служебной командировки.

Поскольку зашла речь об училище, мне хочется сказать доброе слово о его начальнике Иване Васильевиче Михайлове, учителях Викторе Львовиче Голубятникове, Марии Зубовой, Тамаре Зедгенидзе и других педагогах, давших мне и моим сверстникам такое нужное в то время начальное образование.

Основную массу рабочих и служащих станции Елизаветполь тогда составляли русские. Среди рабочих железнодорожного депо, вагонных мастерских и путейцев было немало армян, значительно меньше грузин и совсем мало местных азербайджанцев, основная часть которых занималась преимущественно сельским хозяйством. Среди путевых ремонтных рабочих преобладали азербайджанцы – выходцы из Ирана.

Будучи сам сыном кадрового рабочего и постоянно общаясь с семьями рабочих, особенно с детьми железнодорожников – моими сверстниками по учебе в училище, я имел возможность довольно близко познакомиться с их тяжелым положением, постоянными тревогами, связанными с нуждой. Это наложило большой отпечаток на формирование моего мировоззрения, уже с детства определило мою сопричастность к судьбам простых людей, которые подвергались со стороны представителей полицейского режима царской России и самой железнодорожной администрации различного рода гонениям. Позже, когда я повзрослел, чувство близости к рабочим, простым людям у меня с каждым годом все более росло и крепло.

Долина реки Кура, вдоль которой проходили железнодорожные линии Закавказской дороги, была во многих местах заболочена, особенно на участке Евлах – Акстафа, где моему отцу больше всего приходилось работать. В жаркие летние месяцы здесь свирепствовала малярия, от нее трудно было спастись без регулярного приема хины. Чтобы не страдать от жары и малярии, вся наша семья, кроме отца, в летние месяцы уходила в горы, в родное село Чардахлу, отличавшееся на редкость красивой природой, чистым воздухом и умеренным климатом.

Надо сказать, что в Чардахлу, как и в других поселениях нагорья Елизаветпольского уезда того времени, царили бедность, отсталость и невежество. Большое количество семей не имело собственного тягла, повозок и простых орудий для обработки земли, сбора урожая и его обмолота. Крестьяне мечтали об избавлении от кулацкой эксплуатации, нищеты и голода. Сельская молодежь рвалась к учебе, ей нужны были школы, просвещенные учителя и воспитатели, мастера, которые могли бы обучить ремеслам, каким-либо специальностям. Но большая часть юношей и девушек была лишена всего этого. С малых лет они пасли скот и батрачили у сельских богатеев.

Многие крестьяне Чардахлу покидали село, бросали свои жалкие хижины и уходили на заработки в Баку, Тифлис, Елизаветполь, становились рабочими на нефтепромыслах, железной дороге и на Кедабекских рудниках.

Пребывание в селе в кругу сельских ребят и участие с ними в различных играх и детских затеях доставляло мне большое удовольствие. Не раз приходилось мне в летние месяцы проводить время в кочевках, пасти вместе с другими ребятами единственную корову, принадлежавшую моим старшим братьям Каграману и Аршаку. В каникулы мне предоставлялась возможность целиком окунуться в сельскую жизнь, познать разницу в положении состоятельных и бедных семей, своими глазами увидеть, как помыкали бедными крестьянами сельские богатеи, как издевались над простым сельским людом полицейские урядники, участковые приставы и разные должностные чины уездной царской администрации.

Во время пребывания в Чардахлу я с большим интересом изучал и усваивал сельские обычаи, различные народные традиции, по которым формировались у моих сверстников понятия о мужестве и доблести, честности и благородстве, верности и преданности. Надо сказать, что жители нашего села всегда высоко ценили эти благородные человеческие качества, и это играло большую роль в воспитании сельской молодежи.

Ближайшими нашими соседями были несколько армянских, азербайджанских, русских и украинских сел. Отношения между крестьянами разных национальностей были самыми добрыми и уважительными. Особенно теплые и дружественные отношения издавна сложились между армянами и азербайджанцами. Каждая чардахлинская семья, как правило, имела в соседних азербайджанских селах близких и преданных людей; дружественные семьи – «досты», «кирвы», как их тогда называли, всегда были готовы прийти на помощь друг другу. Эта замечательная традиция сохранилась до сих пор. Довольно замкнуто вели себя по отношению к соседям лишь немцы-колонисты, заселявшие в нашем районе наиболее плодородные земли и пользовавшиеся почему-то различными привилегиями.

Мне до 15 лет постоянно приходилось общаться с иранскими азербайджанцами, работавшими на железной дороге, в артели отца. С детства я настолько хорошо овладел их разговорной речью, что еще и теперь могу беседовать с моими азербайджанскими друзьями на их родном языке.

Хорошо помню, что в отцовской артели долгое время работали два брата – иранских азербайджанца. Старшего из них звали Гусейн-Али, а младшего – Гасан-Али. Всей нашей семье, и прежде всего детворе, особенно близок был Гасан. Он часто рассказывал мне и моим малолетним братьям занимательные азербайджанские народные сказки о приключениях известного на всем Востоке мудрого Моллы Насреддина. Мы с братьями очень любили слушать пропитанные юмором и восточной мудростью повествования Гасана-Али, собиравшего нас в тихие вечера после рабочего дня во дворе рабочей казармы неподалеку от железнодорожного полотна.

В дни каникул, когда я бывал в Чардахлу, народные сказки и древние сказания, в том числе любимое нами эпическое повествование об армянском народном герое Давиде Сасунском, о мифических «вишапах» и «дэвах» рассказывали нам, подросткам и детям, искусные сельские сказители.

В такой обстановке протекало в давно минувшие годы мое детство, и это, безусловно, сыграло немаловажную роль в последующем формировании моих взглядов в области национальных отношений.

На последнем курсе железнодорожного училища передо мной встал вопрос о выборе занятия в жизни. Учился я отлично, жажда к знаниям была у меня сильной. Да и отец горел желанием хотя бы одному из своих сыновей дать более или менее приличное образование.

Однако, чтобы закончить гимназию, которая давала среднее образование с получением аттестата зрелости, надо было платить в месяц только за обучение 10 рублей золотом. А ведь кроме этого нужны немалые деньги на форменную одежду, учебники, на жизнь в чужом городе. Надо сказать, что во всей Елизаветпольской губернии была всего одна мужская гимназия.

Такие большие расходы были явно не по карману моим родителям. Отец получал всего 30 рублей в месяц, на которые едва-едва содержал семью. Между тем он очень хотел, чтобы я продолжал учебу, чтобы в будущем мог стать квалифицированным специалистом на железной дороге, с которой он связал свою судьбу.

К счастью, Закавказская железная дорога имела в Тифлисе свое техническое училище, готовившее различных специалистов-транспортников. В то время, надо сказать, такие училища имела каждая железная дорога России, независимо от того, была ли она государственной или принадлежала частным акционерным обществам. Эти учебные заведения, как правило, укомплектовывались детьми рабочих и низкооплачиваемых служащих железных дорог. На льготных условиях они получали здесь возможность учиться в классах и кабинетах, работать в хорошо оборудованных мастерских, пользоваться общежитиями и недорогой столовой, получать экипировку. К тому же отличникам учебы выплачивалась стипендия в размере 3–6 рублей в месяц.

В 1912 году, отлично сдав вступительные конкурсные экзамены, я поступил в училище. Учебный год здесь продолжался 11 месяцев, из которых два летних предназначались для приобретения практических навыков в ремеслах и строительных работах. На летние каникулы отводился только один месяц. Обучение зимой строилось так: по 5–6 часов, до обеденного перерыва, мы занимались в учебных классах, после этого два часа работали в мастерских, а по вечерам готовили уроки по классным заданиям.

В курс теоретического обучения входили такие предметы, как геометрия, алгебра, физика, технология материалов, прикладная механика, железнодорожное дело, служба связи и электрификации на железной дороге, строительное искусство, геодезия и те виды черчения, которые связаны с изучением этих дисциплин. В мастерских мы в первый год обучались столярному и токарному делу по дереву, во второй – осваивали слесарное ремесло, в третий год практиковались как токари по металлу и знакомились с кузнечным делом. Требования к освоению этих ремесел были жесткие. В летние месяцы на практических работах мы овладевали мастерством кладки стен, штукатурки, побелки, окраски, плотничали. Обучение проводилось в ходе строительства какого-либо небольшого объекта.

Словом, программа училища как в области теории, так и в практической подготовке была многопрофильной и разнообразной. Каждый окончивший трехгодичный курс обучения избирал себе специальность для постоянной работы на железной дороге и в звании техника-практиканта назначался на должность в одну из основных служб дороги. Следуя советам родителей, я еще до окончания курса учения избрал себе службу пути, где много лет работал мой отец.

Теоретический курс обучения мы проходили под руководством опытных инженеров, среди которых были путейцы, механики, технологи, геодезисты. В мастерских нашими практическими занятиями по овладению основными ремеслами руководили обладавшие высоким мастерством техники, которые после окончания нашего же технического училища много лет проработали на железной дороге и приобрели большой опыт.

Большинство обучавшихся в училище составляли русские и грузины. Армян было сравнительно мало. Поляков и немцев – единицы. Значительная часть учеников проживала в благоустроенном общежитии, расположенном во дворе училища. Я прожил там два года. Нас, юношей 15–18 лет, связывали отношения дружбы, уважения друг к другу и взаимопомощи в учебе и быту, что нельзя было сказать о преподавателях, среди которых было несколько человек, зараженных шовинизмом и с пренебрежением относившихся к местному населению. Ученики, независимо от национальной принадлежности, ненавидели этих реакционеров, безуспешно пытавшихся внести раскол в дружный коллектив учеников, которые прошли неплохое классовое воспитание в бедных трудовых семьях железнодорожников.

Более 60 лет назад окончил я училище. Но до сих пор в моей памяти сохранились самые приятные воспоминания об этом учебном заведении, в стенах которого я получил техническое образование и трудовые навыки, так необходимые в жизни. В училище я обрел много друзей, память о которых бережно храню в своем сердце до сего времени. С душевной теплотой вспоминаю и наших преподавателей – инженеров путей сообщения Виктора Саввича Гридина и Николая Васильевича Бутова.

Трагедия Западной Армении

1 августа 1914 года началась Первая мировая война, которая решительным образом изменила всю международную обстановку. К этой войне давно готовились великие державы, разделившиеся на две группировки: на одной стороне Тройственный союз, в состав которого входили Германия, Австро-Венгрия и Турция, а на другой – Антанта в составе Англии, Франции и России. Эта война, подготовленная великими державами Европы, носила, как известно, империалистический характер.

Начало войны застало меня в родном селе, куда по совету отца я выехал из Тифлиса провести в кругу семьи свой месячный отдых. Здесь я стал свидетелем проведения мобилизации людей, отправки конского состава и повозок в армию. На моих глазах формировались команды призванных в армию запасников, видел я их проводы.

Все село в эти дни было взбудоражено неожиданно свалившимся несчастьем. Жители, особенно старики, хорошо понимали, что война неизбежно принесет народу немало бед и жертв. Поэтому зрелище проводов мобилизованных в армию было очень тягостным. Будущих солдат провожали убеленные сединами мужчины и женщины, молодые жены с обветренными лицами, по щекам которых струились слезы. Родные, близкие, друзья новобранцев обнимали их, желали им счастливого возвращения. Отцы и матери расставались, и, быть может, навсегда, со своими сыновьями, жены – с мужьями, дети – с отцами. Мужчины покидали родные места, своих родителей, жен, детей и шли навстречу ожидавшим их суровым испытаниям и лишениям.

С объявлением войны в Елизаветполе, куда вскоре я направился повидаться с отцом, как и повсюду, положение было напряженным.

Город и железнодорожная станция кишели жандармами и полицейскими: представители властей вынюхивали, нет ли в народе антивоенных и антиправительственных настроений. На станции Елизаветполь и на всей линии был установлен строгий контроль и за работой транспорта, и за каждым человеком. Поезда проходили день и ночь. Рабочие и служащие железной дороги были переведены на военное положение.

В последних числах августа я возвратился в Тифлис для завершения учебы в техническом училище. Близилась осень. Война приобретала все более широкий размах, охватывала новые страны, государства. В Тифлисе шли упорные слухи, что Турция как союзница Германии готовилась вскоре вступить в войну против России. Газеты сообщали о приготовлениях в Константинополе. Военная мобилизация в Турции, как нам стало известно, была проведена еще в начале августа.

10 августа в Дарданеллы вошли немецкие военные корабли «Гебен» и «Бреслау», которые вскоре пришвартовались в Константинопольском порту. В газетах было опубликовано сообщение султанского правительства о том, что эти корабли якобы куплены за 40 миллионов марок. «Гебен» был переименован в «Явуз Султан Селим», а «Бреслау» – в «Метили». Сведущие люди говорили, что это все выдумано для того, чтобы ввести общественное мнение в заблуждение, что немецкие корабли фактически должны стать флагманами турецкого военно-морского флота и действовать против русских черноморских военных баз. Так оно и оказалось в действительности.

30 октября почти все газеты Тифлиса неожиданно сообщили тревожную весть: «Гебен» и «Бреслау» 28 октября вошли в Черное море и, подойдя к следующему дню к Одесской гавани, потопили русскую канонерскую лодку «Донец». Затем во всех газетах появилось известие о том, что 30 октября турецкие крейсеры подвергли бомбардировке Одессу, Севастополь, Феодосию, Новороссийск.

Россия немедленно порвала дипломатические отношения с Турцией и объявила ей войну. Военные действия на Кавказском фронте начались 10 ноября 1914 года. Первыми перешли в наступление турецкие войска. Они вторглись в отдельные районы Батумской области и начали продвигаться силами главной группировки в направлении Сарикамыша, Карса. Вслед за этим поползли настойчивые слухи о том, что султанское правительство обратилось с воззванием ко всем мусульманам Кавказа начать «священную войну» против России.

Истинной целью Турции, конечно, был захват Кавказа и утверждение своего владычества над его нефтяными богатствами. Но этим не ограничивались военные планы турецких правителей. Как пишет об этом профессор Е.Ф. Лудшувейт, Энвер-паша мечтал после захвата Кавказа «пойти на Прикаспий, Поволжье и Среднюю Азию, поднять восстание народов, живущих на восточных окраинах Российской империи, и с их помощью победоносным маршем двинуться на Афганистан и Индию»¹.

Кавказский военный округ был преобразован в Кавказский фронт. Вскоре с фронта стали поступать вести, что русская Кавказская армия перешла в наступление из района Нахичевани на Ван, из района Эривани по Алашкертской долине на Муш и Битлис, из района Карса и Сарикамыша – на Эрзерум, из района Батума – на Трапезунд. Наступление турецких войск было сорвано.

В последние дни ноября 1914 года начальника нашего технического училища инженера Мозжухина известили о предстоящем приезде в Тифлис царя Николая II и о том, что наше училище должно быть готово к его встрече. С утра 26 ноября в училище поднялась суматоха; все приводилось в порядок, нас, одетых в форму и «вооруженных» учебными деревянными винтовками, построили в колонны и повели на Вокзальную улицу, вдоль которой выстроили в две шеренги. Левее нашего училища и на другой стороне улицы, против нас, стояли такие же шеренги других учебных заведений города. Далее по всему маршруту движения экскорта царя вплоть до дворца его наместника на Кавказе по обе стороны улиц стояли воинские части гарнизона города.

Появился царь, окруженный высокопоставленными лицами и охраняемый довольно плотным кольцом жандармов и полицейских. Ряды вытянулись, взгляды всех присутствовавших устремились на Николая Романова. Я впервые видел самодержца всей России и подумал о тех неограниченных правах, которыми был наделен этот тиран. Это он приказал 9 января войскам открыть огонь по демонстрантам и обагрил улицы и площади Петербурга кровью ни в чем не повинных людей. Это по его повелению арестовывают, ссылают на каторгу в Сибирь или вешают людей.

На другой день после прибытия Николай II посетил Тифлисское юнкерское училище и присвоил старшекурсникам офицерские звания. Затем он отправился в Карс и Сарикамыш, чтобы здесь, вблизи от фронта, появиться среди офицеров и солдат Кавказской армии. Эта поездка, по всей вероятности, преследовала цель «высочайшим присутствием» воодушевить Кавказскую армию, а также местное население на успешное ведение только что разразившейся войны.

На Кавказском фронте военные действия разворачивались все более активно. Мобилизация приобрела новый размах после прибытия царя. В армию забирали не только призывников, но и офицеров запаса, отставных солдат более старших возрастов. Одни отправлялись в воинские части удрученно и грустно, другие же – с воодушевлением, охваченные чувством патриотизма.

Далеко не безразлично относились к начавшейся войне России против Османской Турции широкие круги армянского народа. Они связывали с ней чрезвычайно важный вопрос – освобождение от турецкого ига Западной Армении, о чем я более подробно узнал в ходе войны.

Здесь я должен кратко рассказать читателю, как тогда представлялась нашей молодежи эта проблема, известная в истории под названием «армянского вопроса».

В предвоенный период в жизни армянского народа происходили важные национально-политические события. Прогрессивные армянские круги испытывали серьезную тревогу о положении и судьбе населения Западной Армении, входившей в состав Османской Турции. Содержание газет и книг этого времени было посвящено этому вопросу и путям его решения.

Из истории я знал, что мой народ – один из древнейших, что в прошлом он имел самостоятельную государственность, которая существовала более тысячелетия и пала в Средние века под ударами иноземных захватчиков. Виной этому были феодальная раздробленность страны и внутренние распри. Но немалую роль в потере государственной самостоятельности сыграло крайне невыгодное географическое положение Армении: выдвинутая в Переднюю Азию, она пересекалась важнейшими торговыми путями между Западом и Востоком. Из-за обладания этими артериями Армения непрерывно подвергалась нападениям со стороны более могущественных государств как с запада, так и с востока или же становилась ареной ожесточенных войн между этими державами.

После падения армянской государственности страна к XVII веку была разделена на две части – Западную Армению, которая попала под владычество Османской империи, и Восточную Армению, находившуюся под персидским господством. В начале XIX века Восточная Армения, как и другие районы Закавказья, вошла в состав России. Судьба восточных армян тесно переплелась с жизнью и освободительной борьбой русского народа, с его стремлением свергнуть ненавистный царский режим, установить народную власть на всей территории Российской империи.

Иная судьба выпала на долю народа Западной Армении. Население ее шести областей – Вана, Битлиса, Тигранакерта, Эрзерума, Харберда и Себастии, а также Киликии, как нам рассказывали люди старшего поколения, находясь около 500 лет под османским игом, подвергалось жесточайшему гнету, систематической дискриминации, а временами и прямому истреблению. Права западных армян всячески попирались, освободительное движение потоплялось в крови. Османские правители на протяжении многих лет методически осуществляли политику насильственной исламизации армян и других христианских наций. Наиболее широкий размах политика угнетения и истребления армян приняла при кровавом султане Абдул Гамиде II в 1895–1896 годах.

Западные армяне, которых в середине XIX века было около трех миллионов, на историческом опыте убедились, что с присоединением Восточной Армении к России она стала развиваться как составная часть великой державы, а русские армяне, как их тогда называли, в отличие от турецких армян, находятся в несравненно более благоприятных условиях общественно-политической и национальной жизни, испытывая благотворное воздействие прогрессивной культуры и освободительной борьбы русского народа.

Как среди восточных, так и среди западных армян постепенно утвердилась надежда, что при содействии Российского государства они, возможно, смогут создать автономию или самостоятельное армянское государство. Западные армяне мечтали об освобождении от султанского ига и объединении со своими восточными братьями. Так издавна, еще со времен Петра Великого, возникла и в последующем развилась русская ориентация армянского народа.

Армянской молодежи, вступившей в жизнь в начале XX века, старшие постоянно рассказывали о положительной роли России в жизни нашего народа. Нам не раз говорили и о том, что многие сыны Армении еще в прошлые века добровольно вступали в российскую армию, доблестно сражались бок о бок с русскими солдатами. Мы знали о генерале Мадатове, который участвовал в составе армии Кутузова в разгроме войск Наполеона, а в последующем стал одним из видных военачальников русской армии, освободившей часть территории Закавказья, находившейся под персидским господством. Нам говорили о генерале Бебутове, который во главе русского экспедиционного корпуса принимал участие в разгроме турецких войск на Кавказе во время Крымской войны, о генералах-армянах Лорис-Меликове, Лазареве, Тер-Гукасове, Алхазове, Шелковникове и других, которые, командуя в русско-турецкой войне 1877–1878 годов крупными соединениями войск на Кавказском фронте, выиграли не одно блестящее сражение, прославившее русское оружие.

Будучи уверены, что освобождение Западной Армении связано лишь с помощью России, на основе братского союза с великим русским народом, широкие круги армянского народа с самого начала русско-турецкой войны создали для участия в боевых действиях ряд добровольческих отрядов, которые плечом к плечу с русскими воинами самоотверженно сражались против турецких орд.

Наряду с этим в ходе войны армяне повсеместно помогали русским войскам поставками тысяч коней, телег, большого количества продовольствия, фуража, теплой одежды.

После победоносного завершения русско-турецкой войны 1877–1878 годов в Сан-Стефано (близ Константинополя) состоялось подписание договора о мире между Россией и Турцией. Тогда же возник «армянский вопрос», ставший предметом обсуждения международной дипломатии. По статье 16 договора, султанское правительство Турции обязалось осуществить в армянских областях реформы и обеспечить безопасность армян. Россия получила право выступать в роли защитницы прав западных армян, контролировать осуществляемую Турцией в их отношении политику. А это, как выяснилось, не соответствовало интересам великих европейских держав, прежде всего правительств Англии, Германии и Австрии. Именно они созвали в июне 1878 года в Берлине конгресс, на котором был пересмотрен Сан-Стефанский договор. Для участия в этом конгрессе в Берлин отправилась армянская делегация во главе с литературно-общественным деятелем архиепископом Мкртичем Хримяном. Однако главари европейских держав принять делегацию отказались. 61-я статья договора, принятого Берлинским конгрессом, предусматривала проведение реформы в армянских областях Турции, причем право контроля за выполнением этой статьи предоставлялось не только России, но участвовавшим в Берлинском конгрессе государствам, то есть правительствам Германии, Англии, Франции и Австрии, которые, исходя из своих политических интересов, были явно настроены в пользу султанской Турции. Жгучая и давно назревшая проблема коренного улучшения положения армян, проживавших в Турции, на исконно армянских землях, осталась неразрешенной.

В начале XX века в Турции появились так называемые младотурки, которые утверждали, что ставят целью свергнуть самодержавную власть султана, создать конституционные порядки в стране и управлять ею с помощью парламента. Они обещали предоставить в парламенте 40 мест для представителей армянского населения, а также облегчить его положение. Часть армянских деятелей, в особенности руководители партии Дашнакцутюн, воодушевились обещаниями младотурок и перспективами преобразования страны.

В 1908 году в Турции был совершен дворцовый переворот. Султан Абдул Гамид был свергнут, но султанат сохранился, власть перешла в руки младотурок. Было образовано новое правительство, основными руководителями которого стали Талаат-паша, Энвер-паша и Джемал-паша. Их называли триумвиратом младотурок.

Однако надежда армян на разрешение национального вопроса не оправдалась. Как выяснилось позже, именно младотурки вскоре организовали резню армян в Адане. В течение нескольких месяцев было уничтожено 30 тысяч человек.

Русская печать заполнилась описанием ужасных картин. Весьма характерно, что газета «Правда» в одном из своих номеров летом 1912 года опубликовала большую статью, в которой подвергла резкой критике реакционную политику младотурок в отношении армян. В ней говорилось: «Младотурки обнаружили все пороки и слабости турецкой либеральной буржуазии, а с другой стороны – весь деспотизм военно-офицерской касты, ставшей у власти. Либеральные на словах, на деле они полны были черносотенным национализмом самой крепкой марки и черствым буржуазным эгоизмом… Их стремления отуречить армян, славян, греков, евреев и других населяющих Оттоманскую империю приняли еще более грубый и настойчивый характер, чем при Абдул Гамиде»². Такую ленинскую оценку происходящим событиям давал центральный орган большевистской партии. Газета имела в виду новую резню армян Киликии, которая была осуществлена в 1909–1912 годах. Через Черное море и Кавказ в Россию устремились новые толпы армянских беженцев. Армянский вопрос вновь стал предметом широкого общественного обсуждения.

Все это с новой силой вызвало среди армянского народа подъем освободительного движения против турецкой деспотии.

В 1912 году началась Балканская война. Болгары, греки, сербы, македонцы и другие народы совместно развернули борьбу против Турции за окончательное освобождение из-под ее ига. Многие из армянских бойцов-патриотов, жаждавшие сражаться против турецких угнетателей, перешли на Балканы, чтобы принять участие в боях против турецкой армии.

Широкую популярность и признание среди нашего народа к этому времени приобрел Андраник Озанян – один из руководителей боевой дружины армян, которая воевала в составе болгарской армии против султанской Турции. Вокруг имени Андраника Озаняна и его соратников создавались легенды. Еще на своей родине, в Шабин-Гарахисаре, а затем в Сасуне, Андраник десятки лет сражался как рядовой боец, гайдук; позже он стал командиром отряда. В 1903 году с группой бойцов, обороняясь в монастыре Аракелоц, он целый месяц героически сопротивлялся отрядам полиции и регулярным турецким частям. Потом Озанян был среди руководителей крестьянского восстания в Сасуне, и его имя стало символом отваги и преданности своему народу.

Сообщения, поступавшие с фронтов Балканской войны, подтверждали, что Андраник вместе с другими армянскими деятелями встретился с организатором болгарского ополчения Миланом Демяновым и создал с его помощью армянский ополченский отряд в несколько сот бойцов.

Помнится, что после окончания Балканской войны мне предоставилась возможность ознакомиться с книгой «Армянская дружина в болгаро-турецкой войне», изданной в Болгарии в 1914 году. В ней были помещены очерки и о подвигах Андраника. Интересным было сообщение, что его бойцы шли в бой вместе с болгарами, распевая марш «Шуми, Марица». На меня произвел большое впечатление рассказ о том, что во время одного из боев болгарские и армянские бойцы неожиданно напали на штаб турецкого корпуса, вызвали панику среди противника и взяли в плен командира корпуса Явер-пашу и многих офицеров.

За этот подвиг Андраник был награжден высоким болгарским орденом – Крестом храбрости. Командующий болгарскими войсками Петогеров прибыл в армянскую часть и вручил ордена Андранику и его боевым друзьям.

«Сегодня, в день вашего большого праздника,  – заявил болгарский военачальник,  – я прибыл к вам для вручения Крестов храбрости. Вы, армяне, все – герои и сражаетесь, как львы… Пусть эти кресты, которые получают армяне, служат знаками гордости для всей армянской части…»

– Народ,  – сказал Петогеров,  – который ценит своих героев, никогда не умрет. Будущее такого народа светлое, его спасение близко.

В болгарских и армянских газетах был опубликован специальный документ о боевых действиях армянской части, подписанный командиром болгарского ополчения генерал-майором Геневым и начальником штаба генерал-майором Дервинговым. Этот документ и сегодня сохранил свое значение как свидетельство боевого братства армянского и болгарского народов, скрепленного совместно пролитой кровью.

Победоносные войны освободительных армий болгарского и других балканских народов против турецких захватчиков, а также некоторые позитивные шаги, предпринятые не только Россией, но, на сей раз, и другими европейскими государствами в направлении реального осуществления реформ в Западной Армении, обрисовывали, казалось бы, близкие перспективы претворения в жизнь чаяний армянского народа.

Однако вспыхнувшая первая мировая война решительным образом изменила всю международную обстановку и взаимоотношения между ведущими странами мира, а вместе с тем погасила надежды на решение «армянского вопроса».

В связи с этим мне вспоминается, что еще накануне войны турецкое правительство и главари младотурецкой партии Иттихад предложили национальным органам Западной Армении выступить на стороне турок, против русских. «Русские должны быть выдворены с Кавказа,  – говорили правители Турции.  – Наше участие в мировой войне оправдано нашими национальными идеалами. Наши национальные интересы толкают нас на уничтожение нашего московского врага во имя того, чтобы благодаря этому установить естественные границы нашей империи, которые охватят и объединят все ветви нашей расы».

На это предложение султанской Турции, как и следовало ожидать, армяне не согласились. Поскольку освобождение Западной Армении после начавшейся войны во многом зависело от победы России над Турцией, среди русских армян развернулось добровольческое движение. В январе 1915 года в Закавказье были созданы шесть армянских дружин, в каждой из которых насчитывалось от 1000 до 1200 стрелков и всадников. Это были по своему характеру ополченские боевые части, личный состав которых, невзирая на империалистический характер войны, решил сражаться в составе русской армии против турецких войск, преследуя при этом благородную цель – освобождение Западной Армении. Кроме этих дружин, отправленных на фронт, была создана и седьмая запасная дружина, в которую вступали новые добровольцы, проходившие здесь военную подготовку и направляемые затем на фронт для пополнения рядов сражавшихся там дружин.

Помню, как-то мне в руки попал альбом, на обложке которого по-русски и по-армянски было написано «Армянские добровольцы» и нарисован ополченец с перевязанной головой и с ребенком на руках; другой рукой он прикрывал армянскую женщину и ее детей. Рядом были изображены армянские добровольцы на боевых позициях, а на общем фоне начертаны строки из известного стихотворения великого поэта-демократа Микаэла Налбандяна, в которых говорилось, что человек умирает лишь раз, но счастлив тот, кто отдает свою жизнь за свободу своего народа.

Этот девиз отвечал духу переживаемого армянским народом времени.

Несколько забегая вперед, хочу отметить, что, по отзывам командиров соединений Кавказского фронта, армянские добровольческие дружины самоотверженно сражались против турецких войск, часто выполняя самые трудные задачи, то и дело возникавшие во время боев, которые велись среди крутых и высоких гор. Самую лучшую оценку со стороны военного командования заслужила 1-я добровольческая дружина под командованием народного героя Армении Андраника.

Вспоминая далекое прошлое, мне хочется отметить, что история национально-освободительной борьбы западных армян довольно наглядно показала, что Андраник еще в раннем возрасте, без сомнения, твердо верил, что успех этого благородного движения в решающей степени зависит от России, от бескорыстной помощи русского народа. В силу этого убеждения Андраник на протяжении всей сознательной жизни оставался одним из самых искренних и последовательных поборников русской ориентации армянского народа.

Весь армянский народ был убежден в том, что Андраник всю свою сознательную жизнь посвятил самоотверженной борьбе за освобождение родной Западной Армении от многовекового деспотизма реакционных кругов Османской Турции.

Весьма знаменательно, что в составе дружины Андраника некоторое время героически сражался против турок молодой Анастас Иванович Микоян, а в рядах 6-й добровольческой дружины на эрзерумском направлении доблестно бился Гайк Бжишкян, впоследствии прославленный герой гражданской войны, видный полководец Красной армии, вошедший в историю под именем Гай. Уже тогда он отличался бесстрашием и командирскими способностями. Гайк Бжишкян в ту пору был известен и как журналист. В газетах часто публиковались его очерки с эрзерумского участка фронта, в особенности статьи, посвященные боевой дружбе русских и армянских воинов.

В конце декабря 1914 года и в первые дни нового, 1915 года из Карса в Тифлис стали прибывать поезда с тысячами раненых. Эти поезда зачастую по нескольку часов, а то и целыми днями стояли на запасных путях станции. Раненые рассказывали, что в районе Сарикамыша и к северу от него идут ожесточенные бои, что 3-я турецкая армия, обойдя правый фланг наших войск, продвигавшихся из Сарикамыша на Эрзерум, развернула крупное наступление против главной группировки Кавказского фронта. Утверждали также, что из Стамбула прибыл и руководит действиями этой армии сам Энвер-паша – военный министр Турции, главнокомандующий всеми турецкими войсками. Вначале турецкая армия успешно наступала и вторглась в западную часть Карсской области, стремясь овладеть Ардаганом, Карсом и Сарикамышем и в дальнейшем развернуть наступление на Тифлис. Однако вскоре положение изменилось. Русская армия перешла в решительное контрнаступление, взяла в клещи части 3-й турецкой армии в районе к северу и северо-востоку от Сарикамыша и нанесла им решительное поражение. В этой операции, известной в истории Первой мировой войны под названием Сарикамышской, турки из своей 90-тысячной армии потеряли 78 тысяч офицеров и аскеров убитыми, пленными и погибшими от морозов.

Наступила весна 1915 года. Поезда из Карса привозили вглубь страны тысячи беженцев, в основном армян – стариков, женщин и детей. Это были те немногие счастливцы, которые с помощью русских войск спаслись от турецкого ятагана. Значительно позже из различных источников стало известно, что в конце апреля 1915 года по приказу турецких властей началось массовое избиение и изгнание населения Западной Армении в безжизненные пустыни Месопотамии. В результате подобного варварства погибло огромное количество людей как от прямого истребления оружием, так и от голода и эпидемий в самой пустыне.

Известный русский писатель и литературовед Юрий Веселовский об этом написал книгу «Трагедия Западной Армении», которая была издана в Москве в 1915 году, а выдающийся русский поэт Валерий Брюсов – специальное исследование «Летопись исторических судеб армянского народа». В этих книгах, во многих газетных и журнальных статьях прогрессивных деятелей России описывалась трагедия Западной Армении, приводились конкретные факты массового истребления армян.

В этой связи небезынтересно вспомнить, что в одном из номеров русской газеты «Терек», издававшейся в ту пору на Северном Кавказе, была опубликована статья под названием «Народ страждущий», подписанная Серми. Автор ее писал, что османские власти лелеяли злодейский замысел истребления всего армянского населения с первых же дней войны с Турцией. В подтверждение этого он приводил свидетельства, факты. Далее Серми писал: «Изо дня в день из Турецкой Армении шли одни и те же кошмарные вести. Что делали там турки,  – об этом не расскажут слезы армянских женщин и детей, а варварски пролитая кровь мирного армянского населения, переживающего невыразимый ужас и страдания, дает только некоторое, весьма отдаленное представление о голгофе армянского народа. Быть может, только потом, когда остановятся реки человеческой крови, новый Данте нарисует картину страшных мучений миллионов людей»³.

Много лет спустя я узнал, что автором этой статьи, выступившим под псевдонимом Серми, был выдающийся революционер-ленинец Сергей Миронович Киров, который в то время работал в городе Владикавказе (ныне Орджоникидзе).

Трудно описать то огромное, поистине беспредельное горе, которое охватило тогда весь армянский народ. Кровавые события вызвали решительный протест и со стороны передовых слоев русского народа, всех прогрессивных людей мира.

Прошло много лет после этой потрясающей трагедии армянского народа. Прояснились многие факты. Теперь уже ни у кого не вызывает сомнения то обстоятельство, что инициаторами и организаторами геноцида армянского населения в 1915 году были такие реакционные и проникнутые черносотенным духом деятели, как министр внутренних дел султанской Турции Талаат-паша, военный министр, главнокомандующий вооруженными силами Турции Энвер-паша и глава центрального секретариата Иттихада – доктор Назим.

Чтобы не быть голословным, приведу лишь некоторые выдержки из изданного ими 15 апреля 1915 года документа «Секретное распоряжение губернаторам, начальникам уездов, предводителям племен Османской империи»⁴. Вот что писали в этом документе вышепоименованные заправилы султанской Турции:

«Пользуясь возможностью, предоставленной войной, мы решили подвергнуть армянский народ окончательной ликвидации, высылая его в пустыни Аравии. Правительство и великий комитет Иттихада обращаются к вам и приказывают – всеми силами содействовать местным органам Иттихада, которые 24 апреля, начиная с восхода солнца, должны приступить к осуществлению этого приказа, согласно секретному плану…»⁵

Организаторы чудовищного геноцида, приведшего к массовой гибели ни в чем не повинных людей, рассчитывали таким невиданным в истории человечества варварством решить армянский вопрос. Они полагали, что, истребив население Западной Армении, тем самым смогут раз и навсегда покончить и с их национально-освободительным движением.

Еще тогда, в годы далекой юности, мне было понятно, что в этом кровавом преступлении не могут быть повинны простые турецкие труженики – крестьяне, ремесленники, рабочие. Но только многие годы спустя, когда я постиг основы марксистского мировоззрения и научился понимать классовый смысл политических событий, с потрясающей силой осознал всю бездну чудовищного зверства, учиненного над моим народом правящей реакционной верхушкой феодальных и либерально-буржуазных кругов тогдашней Турции.

Многие турецкие семьи, как стало известно, укрывали беззащитных армян от ожидавшей их зверской расправы со стороны распоясавшихся реакционеров, поощряемых преступными турецкими правителями. Именно чтобы пресечь массовое проявление турецким народом трудовой солидарности с армянами, презренные организаторы их массового истребления Талаат, Энвер и Назим вынуждены были в заключение цитировавшегося нами документа от 15 апреля 1915 года сформулировать следующий человеконенавистнический пункт: «Каждое должностное или частное лицо, которое будет противодействовать этому святому и патриотическому делу и не будет выполнять возложенные на него обязательства, или каким-нибудь образом попытается защищать или укрывать того или другого армянина, будет признано врагом отечества и религии и соответственно наказано».

Для вскрытия истинных причин геноцида мирных жителей Западной Армении считаю целесообразным обратить внимание читателя на выступление по этому вопросу известного всему миру выдающегося советского ученого, академика Виктора Амазасповича Амбарцумяна.

«Крупнейшим, ничем не прикрытым актом геноцида периода империализма явилось уничтожение шесть десятилетий тому назад жителей Западной Армении. Использовав военную обстановку, турецкая реакция учинила в 1915–1916 гг. кровавую расправу над безоружным и беззащитным армянским населением. Физическое истребление более полутора миллионов мирных граждан было осуществлено с фанатичной беспощадной жестокостью…

…Четверть века спустя гитлеровские фашисты далеко превзошли своих предшественников, придумывая чудовищные способы истребления русских, поляков, евреев, чехов и других народов, строя в Освенциме и Бухенвальде газовые камеры и ямы для погребения тысяч и тысяч людей. Характерно, что, напутствуя своих солдат на истребление славян, Гитлер призывал их не оглядываться на суд истории, цинично ссылаясь на геноцид армян, который якобы давно забыт»⁶.

Заканчивая рассмотрение этого вопроса, хочу особо подчеркнуть – у всех честных и здравомыслящих людей мира вызывает гневное возмущение то обстоятельство, что в современной Турции появилось немало фальсификаторов, которые изо всех сил пытаются представить перед мировой общественностью в совершенно ином свете чудовищное преступление против мирного и беззащитного населения Западной Армении, всеми мерами стремятся обелить гнусные дела реакционных правителей султанской Турции, осуществивших это невиданное по своим масштабам и жестокости злодеяние.

Под знаменами Русской армии

В конце мая 1915 года, по окончании технического железнодорожного училища, я был назначен на должность техника-практиканта 9-го участка службы пути, который имел свою контору на станции Елизаветполь. Отец и мать были очень рады этому давно желанному событию. Однако несмотря на то, что, как железнодорожник, я не подлежал призыву в армию, проработал здесь я недолго – всего три месяца. Мне было уже без малого 18 лет, я достаточно ясно понимал суть сложившейся на Кавказском фронте общей военной обстановки и кровавых событий в Турции, ввергших, как уже говорилось, весной 1915 года все население Западной Армении в пучину безысходного горя. Я не мог оставаться в стороне от борьбы против ненавистных врагов моего родного народа. При этом отчетливо понимал, что только плечом к плечу с российским солдатом мне будет под силу сражаться против турецких палачей.

Побуждаемый этими чувствами и преодолев сопротивление родителей, 9 октября 1915 года я добровольно вступил в русскую армию. Меня направили в город Ахалцих, в 116-й запасной батальон, где в ускоренном порядке нужно было пройти необходимую военную подготовку перед отправлением на фронт.

Солдатская служба со всеми ее трудностями и невзгодами нисколько не омрачала мое моральное состояние. Здоровое настроение и бодрость духа не покидали меня. Я старательно выполнял все свои обязанности, стремился под руководством опытных унтер-офицеров и бывалых солдат подготовить себя к предстоявшим походам и боям, к суровым условиям фронтовой жизни. И надо сказать, что за время трехмесячного пребывания в запасном батальоне мне удалось достичь немало. Не последнюю роль при этом сыграло то обстоятельство, что за восемь лет учебы в школе и училище я под руководством кадровых армейских офицеров прошел краткий курс первоначальной военной подготовки, прилежно занимаясь гимнастикой, строевой подготовкой и приемами рукопашного боя.

Я и мои сверстники, добровольно вступившие вместе со мной на военную службу, с нетерпением ожидали отправки на фронт. В последних числах декабря 1915 года из нашей части был сформирован маршевый батальон, в состав которого были зачислены и мы. Батальон направлялся на Кавказский фронт для укомплектования частей Экспедиционного корпуса генерала Баратова.

Несколько слов об истории появления этого корпуса. Министерству иностранных дел России и командованию Кавказского фронта в ходе войны стало известно, что в Иране германские и турецкие власти готовят новые военно-политические планы в ущерб интересам России и ее союзницы – Англии. В Иран проникли германские агенты и целые части турецких войск, намеревавшиеся при содействии основных сил персидской жандармерии, а также иррегулярных формирований наемников сперва подчинить своему влиянию значительную часть территории Ирана, а в последующем – совместно с силами турецкой армии нанести удар по юго-восточным районам Закавказья и попытаться проникнуть в Афганистан и в пределы Индии – главной колонии Великобритании.

Из войск Кавказского фронта был сформирован специальный Экспедиционный корпус под командованием генерала Баратова. Он должен был вступить в Иран для пресечения германо-турецких происков на его территории, развернуть в дальнейшем более глубокое наступление с выходом в район Багдада и, соединившись там с англичанами, нанести удар в направлении Диарбекира против правого фланга и тыла 3-й турецкой армии.

Сформированный в Ахалцихе, наш маршевый батальон должен был войти во 2-й кавказский пограничный полк, входивший в боевой состав Экспедиционного корпуса, который, по сути дела, являлся крупным кавалерийским соединением. В него входили Кавказская кавалерийская и 1-я кавказская казачья дивизии, а также несколько отдельных казачьих полков с Кубани. Корпусу, кроме нашего полка, был еще придан и 4-й кавказский пограничный полк.

Во второй половине декабря 1915 года мы из Ахалциха маршем двинулись на Боржом, а оттуда – по железной дороге в Тифлис. Здесь нам выдали боевые винтовки, патроны и прочее военное снаряжение. В тот же день наш эшелон двинулся на Баку. Когда он подходил к станции Елизаветполь, я не удержался от желания повидаться с родными и попросил взводного командира разрешить мне сойти с поезда у нашей рабочей казармы. На часок, мол, забегу домой, а потом другим эшелоном доберусь до Баку и присоединюсь к своей части. Командир не возражал. На ходу я спрыгнул с подножки около казармы. Была глубокая ночь, дома все спали. Отец, мать, братья удивились и обрадовались моему неожиданному приезду. Сестренка Арусяк выскочила из постели в одной сорочке, повисла у меня на шее и долго не хотела отпускать из своих объятий. Наша радостная встреча была непродолжительной. Посидели, поговорили, хлопотливая матушка, то и дело смахивая со щек слезы, накормила «служивого» скромной домашней едой,  – и снова в путь.

Вскоре я устроился в другой эшелон, идущий в Баку, и нагнал там свою часть.

Мы прибыли в порт. Нас погрузили на небольшое пассажирское судно «Цесаревич Алексей», который взял курс на город Энзели (ныне Пехлеви). Этот порт по существу являлся воротами Ирана со стороны Каспийского моря. Из Энзели мы походным порядком двинулись на Решт, куда и прибыли на следующий день. По пыльной дороге шли караваны верблюдов и других навьюченных животных, которые перевозили боеприпасы и имущество для нужд Экспедиционного корпуса. На марше нас обгоняли грузовые автомашины с оружием и боеприпасами для артиллерии на борту.

Путь из Решта на Казвин занял целую неделю. Длительный пеший поход изнурил нас.

На подступах к Казвину нас с духовым оркестром встретили начальник гарнизона и представитель 2-го кавказского пограничного полка, который принял наш маршевый батальон и проводил до места его расквартирования.

Выяснилось, что наши маршевые роты входили в этот полк в качестве его четвертого батальона. Здесь я был зачислен в 15-ю сотню (так назывались роты в пограничных полках в годы войны) четвертого батальона рядовым солдатом. В батальоне было много юношей из Елизаветполя. Помню моих однокашников по железнодорожному училищу – друга моего детства Григория Оганезова и Николая Перелыгина, а также Левона Овсепяна и других моих сверстников, которые состояли в 13-й и других сотнях нашего батальона. В Казвине батальон пробыл до середины января 1916 года. Здесь мы наблюдали жизнь и быт жителей этого города: мусульманские обряды, празднества, проповеди мулл, восточную роскошь и рядом – нищих, толпы голых и голодных детей. В Казвине мы виделись и с местными армянами. Запомнился один армянский учитель по имени Гагик Варжапет, который рассказал о тяжелой жизни армян, живущих в Персии.

Из Казвина наш батальон двинулся на Хамадан. Мы уже успели вместе с другими подразделениями полка пройти от порта Энзели около 400 верст трудного пути. За день мы одолевали по 30 и более верст. Мы тащили на себе тяжелую солдатскую ношу: оружие, боеприпасы, лопаты, вещевые мешки, небольшие по размерам личные походные палатки. Во время марша отдельные солдаты-добровольцы совсем обессилели и вышли из строя. К счастью, командир нашего взвода старший унтер-офицер Болотинцев был очень хорошим человеком, старым солдатом, принимавшим участие в русско-японской войне. Мы звали его Савельичем. Взводный тепло и участливо относился к солдатам, сочувственно помогал им всем, чем мог.

По сведениям, полученным командованием нашего батальона, в районе Хамадана продолжали еще оставаться отдельные группы турецких офицеров, которые, используя отряды персидской жандармерии и сформированные ими иррегулярные отряды курдов и местных мусульман, стремились общими усилиями серьезно нарушить работу тыла корпуса и по возможности дольше задержать продвижение отдельных воинских частей на Хамадан и далее на Керманшах.

Относительно легко рассеяв их в короткой стычке, мы без потерь вступили в Хамадан – один из крупных городов Персии.

До последних чисел января наш батальон оставался в Хамадане. Здесь мы имели возможность ознакомиться с некоторыми особенностями этого восточного города. Хорошо запомнился мне его красочный восточный рынок, который тянулся вдоль всей главной улицы города. По обеим ее сторонам было множество мелких лавочек, чайных и харчевен, разных мастерских, сидели менялы денег, работали мастера серебряных и золотых дел.

После отдыха батальон в начале февраля двинулся в поход из Хамадана на Керманшах. Вновь перед нами лежали сотни верст трудного пути. Пройдя свыше 150 верст, мы наконец догнали главные силы Экспедиционного корпуса, наступавшего широким фронтом в общем направлении на Керманшах – важный стратегический пункт на пути к Багдаду. Здесь, в районе большого села, носившего название Бехистун, мы в ходе боев влились в состав 2-го пограничного полка, который в это время наступал на главном керманшахском направлении, составляя центр боевого порядка частей Экспедиционного корпуса.

На окраине этого известного в истории Персии населенного пункта стоял громадный утес. Подойдя к нему, мы увидели, что из-под скалы обильно течет целая река прозрачной воды. Все бросились к роднику, чтобы утолить жажду. Низ скалы был отшлифован, и на камне виднелись высеченные фигуры и довольно длинная надпись. Я долго рассматривал ее. Буквы были странными, похожими на клинья, прочесть текст и понять его смысл нам было, конечно, не под силу. И лишь много лет спустя я узнал, что это была знаменитая бехистунская надпись персидского царя Дария I из династии Ахеменидов, повествующая потомкам о том, что в своих походах он подавил восстания многих народов, в том числе и непокорных армян, которые, однако, и в дальнейшем несколько раз восставали и выходили из-под власти Ахеменидского царства. Надпись состоит из главного текста и ряда малых, помещенных над изображенными в рельефе фигурами. Речь идет о трех текстах с одним и тем же содержанием, написанных соответственно тремя родами клинописи на трех языках: древнеперсидском, эламском и вавилонском. Над персидским текстом помещен огромный рельеф, изображающий сцену суда Дария над побежденными противниками – Гауматой и другими… Бехистунская надпись – это своего рода манифест Дария I, трактующий события конца VI века до нашей эры, в которых принимали участие широкие народные массы, в частности восстание в Маршиане (область Мары, Туркменская ССР) и в Армении⁷.

После небольших боевых стычек под Бехистуном наши войска довольно успешно продолжали продвигаться вперед. В начале марта 1916 года они встретили на ближайших подступах к Керманшаху сопротивление крупных соединений и частей турецкой армии, в составе которых было немало отборных немецких подразделений во главе с опытными офицерами. Установив боевое соприкосновение с противником, соединения и части Экспедиционного корпуса генерала Баратова перешли в решительное наступление.

Кавказская кавалерийская дивизия и казачьи части кубанцев пытались обойти фланги группировки турецких войск, упорно стремившейся удержать за собой город. Непосредственно на город в центре боевого построения корпуса наступал 2-й кавказский пограничный полк, имевший в своем составе четыре полнокровных батальона.

Наступление полка поддерживалось огнем двух горных батарей. Развернутая в две цепи, наша сотня вместе с другими подразделениями батальона медленно, но настойчиво, перебежками выдвигалась вперед от одного огневого рубежа к другому, чтобы добраться до окопов, занятых турками. К подобному маневру прибегали и другие батальоны нашего полка.

Завязался напряженный бой, в результате которого батальоны полка ворвались в город, а наши конники лихим маневром и атаками охватили фланги противника. К вечеру турки, а вместе с ними и отряды персидской жандармерии и наемников не выдержали общего натиска частей корпуса Баратова и вынуждены были оставить город, начать поспешный отход в юго-западном направлении.

После овладения Керманшахом Экспедиционный корпус перешел к преследованию турецких войск, отходивших на Касри-Ширин, чтобы в последующем, как нам говорили тогда, выйти в район Багдада и соединиться там с англичанами. Одновременно командование корпуса намеревалось развернуть наступление в направлении Диарбекира, чтобы выйти в тыл 3-й турецкой армии, действовавшей против главных сил Кавказского фронта.

Продвижение частей Экспедиционного корпуса с боями к Касри-Ширину заняло полтора месяца. Пожалуй, этот этап длительного похода от берегов Каспийского моря и до вступления на землю Ирака был наиболее трудным и сложным. Здесь наши войска встретили возросшее сопротивление со стороны турецких частей, поддержанных многочисленными курдскими и жандармскими отрядами.

Однако наиболее мучительной для нас была нестерпимая жара. Питьевую воду нам доставляли на верблюдах, в бурдюках, но пока она доходила до нас, становилась безвкусной, теплой и не утоляла жажду. Чтобы предохраниться от солнечных ударов, весь личный состав частей корпуса был обеспечен специальными козырьками из ткани защитного цвета, которые шнурками прикреплялись к фуражке и прикрывали от палящих лучей солнца самые уязвимые места – лоб и затылок. Кони в этих же целях были обеспечены специальными налобниками, сшитыми из белой ткани.

Таким образом, в чрезвычайно тяжелых условиях нам удалось на главном направлении наступления наших войск выйти на подступы к Багдаду. Однако дальнейшее наступление Экспедиционного корпуса приняло затяжной характер. Англичане потерпели крупное поражение под Кут-эль-Амары от турок и отказались от запланированных совместных действий для захвата Багдада. Было ясно, что они вовсе не заинтересованы в том, чтобы русские войска проникли в пределы Ирака. Британское командование, видимо, опасалось их выхода в Верхнюю Месопотамию с богатыми мосульскими нефтяными источниками. Из-за вероломства англичан операция по захвату Багдада объединенными силами союзников была сорвана.

Политика англичан была на руку туркам. Воспользовавшись благоприятным оборотом дел, турецкое командование собрало крупные силы и бросило их в контрнаступление против Экспедиционного корпуса генерала Баратова. Вновь развернулись ожесточенные бои. На этот раз наши войска вынуждены были перейти к обороне.

Стояли жаркие летние дни 1916 года, погода становилась все более знойной. Солдаты нашего взвода не покладая рук рыли окопы, оборудовали позиции. И вот в один из этих дней взводный Савельич вызвал меня к себе и доверительно сказал:

– Знаешь, Иван, требуют кандидатов для посылки в Тифлис, в школу прапорщиков. Выбирают тех, кто показал себя смелым в боях, имеет необходимое образование, хорошо аттестован по службе. Кажется, у тебя все эти данные имеются, так что есть возможность учиться на офицера…

Вскоре в числе других меня направили в школу прапорщиков. Из нашей части отправлялись в Тифлис на учебу всего три человека: я, мой школьный товарищ Николай Перелыгин и тифлисский армянин по фамилии Акопов.

Так закончилась моя фронтовая жизнь в рядах Экспедиционного корпуса в Иране. Мне, восемнадцатилетнему юноше, в положении рядового солдата пришлось испытать все тяготы войны в очень своеобразном и крайне знойном, почти тропическом районе. Здесь я получил боевое крещение и представление о действиях пехоты. Здесь же подружился с солдатами, познал их многотрудную фронтовую жизнь, воочию убедился в нелегкой доле защитников «царя и отечества».

Тепло распрощавшись с товарищами и нашим любимым взводным командиром Савельичем, мы двинулись в дорогу. Предстояло пройти пешком свыше 750 верст до порта Энзели. Мы с Николаем Перелыгиным были молоды и относительно легко прошагали этот долгий путь. Несколько труднее было Акопову, который по возрасту был намного старше нас.

На каком-то невзрачном суденышке добрались до Баку.

Мне и Николаю Перелыгину начальство разрешило остаться на несколько дней у родных в Елизаветполе. До сего времени я хорошо помню проникнутое глубокой любовью отношение ко мне моей матери. Она в те дни не знала покоя, все интересовалась, где я побывал, какие перенес лишения. Я уже не говорю о ее стремлении вкусно накормить меня любимыми национальными блюдами, привести в порядок мое обмундирование и белье, выкроить для меня хоть немного денег на всякие мелкие расходы.

Десять дней пролетели быстро, и мы с Николаем Перелыгиным, распрощавшись с родными и друзьями детства, уехали в Тифлис, где должны были явиться в штаб 218-го запасного пехотного полка. Надо сказать, что тогда в войсковых частях всеми делами, касавшимися рядовых солдат, занимались опытные писари канцелярий, на плечи которых ложился учет и распределение личного состава, обеспечение его всеми видами довольствия.

Прибыв в назначенное время в канцелярию полка, мы сдали необходимые документы старшему писарю, который обещал представить их полковому адъютанту. Когда же через несколько дней явились узнать о результатах, писарь нам объявил, что, поскольку у меня и Перелыгина нет необходимого общеобразовательного ценза, нам в приеме в школу прапорщиков отказано. Для поступления в нее нужно было иметь четырехклассное гимназическое образование. Неужели, думал я, окончание двух учебных заведений – двухклассного железнодорожного и трехклассного технического училищ, в которых я в общей сложности проучился восемь лет,  – не дает право поступления в школу прапорщиков?

Мы с Перелыгиным получили предписание убыть в Армавир, в Кавказский запасной кавалерийский полк. Там нас зачислили во второй маршевый эскадрон и поспешно стали обучать верховой езде.

На протяжении нескольких месяцев под руководством корнета Тухарели мы довольно успешно одолели это искусство, и, кроме того, я попутно совсем неплохо сдал экзамены за четыре класса армавирской гимназии. К сожалению, мой друг Николай Перелыгин не смог осилить эту программу.

Меня снова направили в Тифлис. На этот раз я был зачислен юнкером в 1-ю Тифлисскую школу прапорщиков.

Надо сказать, что это произошло в феврале месяце 1917 года, ровно за две недели до весьма важного политического события – Февральской революции в России. Все народы Российского государства горячо встретили отречение русского царя от престола и с нетерпением ожидали наступления более решительных перемен в политической и социально-экономической жизни России. Лично я с большой радостью встретил падение царского режима, ставшего, как тогда говорили большевики, тюрьмой для всех народов России.

Срок обучения в школе был четыре месяца. В программу, кроме строевой подготовки и изучения основных уставов, были включены: тактика подразделений пехоты, огневая подготовка, военная топография, полевая фортификация, методика обучения отделения и взвода, стрельба из револьвера «наган» и владение шашкой в бою. Курсовым офицером у нас стал капитан Гришин, который только что прибыл в школу прапорщиков с фронта, имел за плечами хороший боевой опыт и за храбрость был отмечен несколькими орденами. Особенно хорошо Гришин знал тактику, был вежлив в обращении с юнкерами, всегда приходил на помощь отстающим в учебе.

Выпуск из школы состоялся в последних числах июля. После короткого отпуска я в августе был назначен младшим офицером одной из рот запасного пехотного полка, дислоцировавшегося в Елизаветполе.

В армии того периода бурно нарастали революционные настроения, солдаты активно выступали против продолжения войны, затеянной империалистами. Не желая оставаться под командованием реакционно настроенных царских генералов и офицеров и используя некоторые права, которые им предоставило, хотя и ненадолго, Временное правительство, они выбирали командиров из наиболее прогрессивной части офицерского состава. Откровенно говоря, я был очень удивлен, когда спустя неделю после моего появления в полку солдатское собрание по предложению ротного солдатского комитета избрало меня командиром роты.

Однако командование части не хотело признавать такой демократии: уже на следующий день меня включили в состав маршевой роты, состоявшей из армян, и направили всех на укомплектование 3-го армянского стрелкового полка, который сражался против турок в Иране, вблизи озера Урмия.

Вскоре после прибытия в этот полк солдаты 3-го батальона избрали меня, младшего офицера 8-й роты, в состав батальонного солдатского комитета.

На фронте в это время активные боевые действия не велись, шли бои местного значения, в которых пришлось мне принять участие в составе роты.

Между тем в России назревали новые грандиозные по масштабам и последствиям революционные события, развивавшиеся под руководством партии большевиков во главе с В.И. Лениным и завершившиеся установлением власти рабочих и крестьян.

Я упоминал уже кратко о Февральской революции. Это была буржуазно-демократическая революция, явившаяся закономерным завершением глубокого революционного кризиса русской самодержавной монархии. Решительная борьба рабочих и солдат уничтожила царизм и создала новые органы власти – Советы. Но во главе их встали меньшевики и эсеры, передавшие власть в руки буржуазного Временного правительства, которое сразу же стало проводить антинародную политику в угоду крупному капиталу. Временное правительство подтвердило все царские обязательства перед империалистами Антанты и 6 марта в своем обращении «К гражданам России!» объявило о продолжении войны до победного конца, скрывая ее грабительский характер, обманывая народ заверениями, будто речь идет о защите завоеваний революции, так называемом революционном оборончестве.

Широкие массы, прежде всего мелкобуржуазные элементы, вначале поверили в идею оборончества. Понадобилась большая самоотверженная и многогранная работа партии большевиков, чтобы показать массам действительную сущность предательской политики соглашателей. Эта работа большевиков под неослабным руководством В.И. Ленина увенчалась успехом. Добросовестно заблуждавшиеся оборонцы, поверившие первоначально меньшевикам и эсерам, поняли, что соглашательские партии, спекулируя на революционных настроениях масс, в действительности стремятся, не стесняясь в средствах, помочь буржуазии продолжать империалистическую войну, доведшую трудящихся до грани крайнего обнищания, а страну – экономической катастрофы.

Оказалось, что в таком важнейшем вопросе, как война и мир, министры-капиталисты продолжали политику царя вопреки интересам народа, требующего мира, измученного войной и бессмысленными жертвами.

Временное правительство во многом продолжало курс царизма также во внутренней политике. Земля осталась за помещиками, предприятия – в руках буржуазии, не был введен восьмичасовой рабочий день. Промышленность приходила в упадок – за два месяца было закрыто 120 предприятий. Сельское хозяйство не могло выйти из нужды: размеры посевных площадей резко сократились, катастрофически падала урожайность. Пришел в упадок и железнодорожный транспорт, не хватало топлива. Покупательная способность рубля с каждым днем падала. В стране назревал голод, разруха. Решение земельного вопроса оттягивалось до созыва Учредительного собрания, а крестьянам грозили жестокими карами за захват помещичьих земель.

Не располагая силами для подавления революционного движения масс, Временное правительство стремилось посулами и обещаниями сдержать революционный порыв, выиграть время для подготовки сил на расправу с революцией. Таким образом, политика Временного правительства шла вразрез с требованиями и интересами большинства. Нужно было время, чтобы убедить трудящихся в необходимости покончить с диктатурой буржуазии; назрела объективная необходимость социалистической революции.

Под руководством партии большевиков пролетариат становился с каждым днем все сильнее, политически более зрелым. РСДРП(б), учитывая обстановку, объявила первый, буржуазнодемократический этап революции завершенным и поставила задачу подготовить и организовать пролетариат и народные массы ко второму, социалистическому этапу.

Сразу после Февральской революции большевики вышли из подполья. Рост рядов партии свидетельствовал о ее громадной популярности среди рабочих: в начале марта партия насчитывала 24 тысячи членов, к концу апреля – около 100 тысяч. Возобновился выпуск печатных органов – 5 марта вышел первый номер «Правды». Повсеместно под руководством большевиков создавались профессиональные союзы рабочих, возникали фабричнозаводские комитеты, организовывавшие борьбу с буржуазией и заводской администрацией за введение революционных преобразований. Партия боролась за большевистское руководство массовыми организациями.

3 апреля 1917 года В.И. Ленин вернулся в Петроград, где был горячо встречен рабочими, солдатами, матросами. 4 апреля он выступил на совещании большевиков с докладом «О задачах пролетариата в данной революции» («Апрельские тезисы»), в котором были намечены конкретные задачи подготовки пролетарской социалистической революции.

Своеобразие текущего момента в России, отмечал В.И. Ленин, заключается в переходе от первого этапа революции, давшего власть буржуазии в силу недостаточной сознательности и организованности пролетариата, ко второму этапу, который должен завершиться установлением власти пролетариата и беднейшего крестьянства. Определив стратегический план партии и новую расстановку классовых сил (союз пролетариата с беднейшим крестьянством, при нейтрализации середняка, в борьбе с буржуазией города и деревни), В.И. Ленин разработал тактику большевиков в условиях перерастания революции буржуазно-демократической в социалистическую и обосновал конкретные лозунги в отношении войны, Временного правительства, Советов.

В «Апрельских тезисах» был дан подробный анализ империалистического характера войны, продолжаемой Временным правительством, показан вред «революционного оборончества», предложен революционный выход из войны путем перехода власти к пролетариату, заключения демократического мира без аннексий и контрибуций.

В «Апрельских тезисах» была изложена программа партии в области экономической, аграрной, национальной политики, осуществление которой должно было предотвратить экономическую катастрофу, национализировать банки и промышленные монополии и осуществить первые шаги к социализму. Предполагалось конфисковать и национализировать все земли в стране, передать их в распоряжение Советов крестьянских и батрацких депутатов. Национальная программа провозглашала равноправие всех народов и право наций на самоопределение вплоть до государственного отделения.

Вооруженные четким планом подготовки социалистической революции большевики развернули революционную работу в массах. В апреле 1917 года произошло первое крупное выступление масс против политики Временного правительства по вопросу о войне, которое привело к кризису буржуазного правительства.

Вопреки требованиям народа кончить войну, министр иностранных дел Милюков 18 апреля отправил ноту союзникам с обязательством продолжать ее. Возмущению народа не было границ. Большевики разъясняли рабочим и солдатам, что надо требовать передачи всей власти Советам. 21 апреля под большевистскими лозунгами прошла стотысячная демонстрация петроградского пролетариата. Страна переживала острый политический кризис, который ясно показал, что Временное правительство не имеет опоры в массах.

Желая упрочить свое положение, Временное правительство заявило о желании включить в свой состав представителей Советов. Из правительства были выведены представители крупного капитала Милюков и Гучков. Министерские портфели получили представители мелкобуржуазных партий меньшевиков (Церетели, Скобелев) и эсеров (Чернов, Керенский).

Однако образование, в результате апрельского кризиса, коалиционного правительства не изменило положения дел в стране. Коалиционное правительство проводило ту же самую политику. Положение в России все более ухудшалось. В июне вновь закрылось 331 предприятие, рабочие остались без средств к существованию. 43 губернии были охвачены крестьянским движением. Крестьяне захватывали землю. Военная организация ЦК РСДРП(б) усилила революционную агитацию в армии. По всей стране летом 1917 года прошла волна стачек, крестьянских выступлений, солдатских протестов.

Трудящиеся массы постепенно убеждались в предательской политике правительства и соглашательских партий и переходили на сторону большевиков. Но в Советах еще преобладало меньшевистско-эсеровское влияние. Это сказалось на составе и решениях I Всероссийского съезда Советов, из 1090 делегатов которого только 105 были большевиками.

Съезд открылся 3 июня 1917 года. Большевики во главе с В.И. Лениным провели большую работу, используя трибуну съезда для разоблачения в глазах широких народных масс истинного смысла политики коалиционного правительства и эсеро-меньшевистских лидеров, выступили с требованием передачи всей власти Советам.

Решением эсеро-меньшевистского съезда Советов была запрещена намеченная ЦК большевистской партии на 10 июня демонстрация. Это, однако, не сдержало революционного порыва масс. Тогда меньшевики и эсеры решили провести демонстрацию 18 июня, которая по их плану должна была пройти под лозунгом доверия съезду и Временному правительству.

Одновременно Временное правительство решило начать наступление на фронте.

18 июня состоялась 500-тысячная демонстрация петроградского пролетариата. Большевики провели огромную агитационную работу, разъясняя массам антинародную сущность решений съезда и политики правительства. Демонстрация, вопреки планам соглашателей, прошла под большевистскими лозунгами и вылилась в поддержку требования большевиков о передаче всей полноты власти Советам. Наступление, предпринятое на фронте, полностью провалилось. Все это еще более революционизировало народные массы.

Неудачная попытка продолжения империалистической войны вызвала волну протеста среди солдат, которые стали открыто поддерживать большевистские лозунги о передаче власти Советам. 3 июля в Петрограде начались волнения в воинских частях, поддержанные рабочими ряда заводов. Рабочие и солдаты требовали свержения Временного правительства. Большевики провели большую организационную работу в массах, доказывая несвоевременность вооруженного выступления против правительства, эсеро-меньшевистская часть которого еще пользовалась поддержкой значительной части населения. Большевикам удалось удержать рабочих и солдат от вооруженного выступления. 4 июля состоялась мирная организованная демонстрация, в которой участвовало более 500 тысяч человек. Демонстранты выступили с требованием передачи всей власти Советам.

Правительство спешно стягивало с фронта воинские части, готовясь с согласия эсеро-меньшевистского Совета силой подавить мирное выступление пролетариата. Контрреволюционные части юнкеров и казаков, выполняя указание правительства, открыли огонь по участникам мирной демонстрации. Более 700 человек было убито и ранено.

Начался разгул реакции: были разгромлены большевистские типографии, начались аресты. Главный упор делался на уничтожение большевиков и передовых рабочих. Временное правительство отдало приказ об аресте В.И. Ленина, к розыскам которого эсеро-меньшевистские министры привлекли махровых контрреволюционеров. Революционные части разоружались, на фронте была введена смертная казнь.

События 3–5 июля явились закономерным итогом реакционной политики Временного правительства, которое всей своей деятельностью доказало, что буржуазия не собирается облегчить жизнь трудового народа, провести демократические преобразования, дать мир, землю, свободу трудящимся.

24 июля было образовано второе коалиционное правительство во главе с эсером Керенским.

Июльские события коренным образом изменили обстановку и соотношение классовых сил в стране. Меньшевики и эсеры окончательно перешли в лагерь контрреволюции, превратившись в прямых пособников буржуазии, а эсеро-меньшевистские Советы по существу превратились в придаток буржуазного правительства. Мирный этап развития социалистической революции завершился.

В связи с изменением политической обстановки партия большевиков перестроила свою тактику. Период мирного развития революции, а вместе с ним и возможность мирного перехода к власти Советов закончился. Для победы социалистической революции необходимо было вооруженное выступление. Конкретную программу действий большевиков в соответствии с ленинской программой, стратегией и тактикой разработал VI съезд РСДРП(б), который состоялся в Петрограде с 26 июля по 3 августа 1917 года. Съезд подтвердил ленинский вывод о возможности победы революции в одной стране и одобрил курс на социалистическую революцию.

Революционный кризис нарастал. Контрреволюция спешно принимала меры, направленные на ликвидацию демократических сил, установление военной диктатуры, что должно было привести к реставрации монархии.

Реакционные силы буржуазии и армии, кадетская партия и генералитет во главе с генералом Корниловым, поддержанные дипломатическими миссиями США, Англии, Франции, организовали военно-монархистский заговор.

Активное выступление революционного пролетариата сорвало замыслы буржуазии. 12 августа 400 тысяч московских рабочих по призыву большевиков объявили забастовку. Одновременно произошли выступления пролетариата в Петрограде, Киеве, Самаре, Харькове и других городах. В этой обстановке буржуазия не решилась открыто провозгласить свою диктатуру. 23 августа корниловские части двинулись на Петроград и Кронштадт. Корнилов потребовал отставки Временного правительства и передачи ему власти. Второе коалиционное правительство распалось. Начался третий кризис правительства.

Выступление Корнилова вызвало новый подъем революции. Организатором масс в борьбе с мятежниками явилась партия большевиков. По призыву ЦК в целом ряде крупных городов были созданы революционные комитеты и отряды Красной гвардии. Большевистские агитаторы разъясняли массам смысл заговора, проводили работу среди солдат. Красногвардейцы задерживали воинские части и эшелоны, блокируя подступы к Петрограду и Могилеву – главной ставке контрреволюционеров. На стороне большевиков выступали матросы Балтийского флота.

В короткий срок мятеж был подавлен. Солдаты, посланные на Петроград, отказались выступать. Главари заговора были арестованы.

После разгрома контрреволюции трудящиеся массы окончательно поняли, что единственной партией, отстаивавшей их интересы, является партия большевиков. Повсеместно начинался процесс большевизации Советов, что вызвало оживление их деятельности и способствовало превращению их в великую революционную силу.

В этих условиях большевистская партия вновь выдвинула лозунг «Вся власть Советам!». После разгрома контрреволюционного мятежа этот лозунг нацеливал на свержение Временного правительства путем вооруженного восстания и установления диктатуры пролетариата.

Осенью 1917 года в России сложилась революционная ситуация, в наличии были все объективные признаки, предшествовавшие революции. Быстрыми темпами назревал общенациональный революционный кризис. Его признаками, по словам В.И. Ленина, являлось то, что большинство рабочих поняло необходимость переворота и готово было идти на смерть ради него, правящие классы переживали правительственный кризис, который втягивал в революцию самые отсталые массы, обессиливал правительство и делал возможным его быстрое свержение.

Хозяйственная разруха ощутимо ухудшила положение народных масс, экономика страны оказалась на грани полного развала. Промышленность и транспорт все больше приходили в упадок. Перевозки сократились более чем на одну треть, что вело к сокращению внутреннего рынка. Закрывались предприятия. В крупных промышленных центрах – Петрограде, Москве – рабочие получали по полфунта хлеба. Основные держатели хлеба – кулаки и помещики – резко взвинтили цены. Правительство не принимало решения по вопросу о земле, которая по-прежнему находилась в руках помещиков. Крестьяне явочным порядком захватывали землю, вспахивали ее. Это вызвало новую волну жестоких карательных операций против крестьян, в ответ на которые они громили и жгли помещичьи имения.

Массовое стачечное движение рабочих осенью 1917 года превращалось в вооруженную борьбу с буржуазией; руководили этой борьбой профсоюзы, возглавляемые большевиками.

Решительный перелом произошел в крестьянском движении. Отражением революционных настроений крестьян был «Примерный наказ» I Всероссийскому съезду крестьянских депутатов, содержавший требование отмены частной собственности на землю и распределения ее между трудящимися.

Росла борьба трудящихся национальных окраин. Революционное брожение охватило всю армию.

Контрреволюционные силы, боясь роста революционного движения масс, спешно принимали меры, направленные на предотвращение возможности выступления пролетариата. Создавались специальные «ударные батальоны» – отборные силы контрреволюции, которые стягивались в важнейшие промышленные центры страны. Буржуазия зашла так далеко, что готова была впустить немецкие войска в Петроград, где были сосредоточены главные силы пролетариата.

10 октября на заседании ЦК партии В.И. Ленин выступил с докладом о текущем моменте, в котором подчеркнул, что обстановка в стране вполне созрела для осуществления пролетарской революции. ЦК принял решение в ближайшее время провести вооруженное восстание в целях свержения буржуазного правительства и захвата власти пролетариатом. Для руководства проведением в жизнь этого решения из членов ЦК было образовано Политическое бюро во главе с В.И. Лениным.

По предложению вождя революции восстание началось за день до открытия II съезда Советов, ночью 24 октября (6 ноября). Разгромив юнкеров, отряды вооруженного пролетариата перешли в наступление на Временное правительство. В.И. Ленин лично руководил всем ходом вооруженного восстания в Петрограде. Точное выполнение ленинского плана позволило к утру 25 октября захватить важнейшие объекты и правительственные учреждения, арестовать Временное правительство и передать всю власть в руки Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, о чем было объявлено в воззвании «К гражданам России!» в 10 часов утра 25 октября (7 ноября) 1917 года. В Петрограде установилась Советская власть.

Советскому государству были глубоко чужды цели империалистической войны. Первое в мире рабоче-крестьянское государство родилось с идеей мира. Первым его документом был Декрет о мире, написанный Лениным. Но международный империализм, объединившись, не пожалел ни сил, ни средств для того, чтобы задушить социалистическую революцию в России путем организации интервенции и всесторонней поддержки внутренней контрреволюции. По прямой вине США, Германии, Англии, Франции, Японии и их ставленников – белогвардейцев Россия была вовлечена в длительную кровопролитную гражданскую войну.

Весть о Великой Октябрьской социалистической революции в Петрограде была встречена трудящимися Закавказья с огромным энтузиазмом. Рабочие края выносили резолюции о поддержке Советской власти. Горячий отклик Октябрьская революция встретила и среди солдат Кавказского фронта. 10 ноября на собрании представителей 36 воинских частей Тифлисского гарнизона было избрано Делегатское собрание, которое стало постоянным выборным органом воинских частей гарнизона. К 17 ноября Делегатское собрание представляло уже 70 воинских частей гарнизона. Приветствуя победу Советской власти в Петрограде, Делегатское собрание потребовало проведения новых выборов военной секции Тифлисского Совета и солдатских комитетов в частях и созыва 2-го Кавказского краевого армейского съезда, назначило особую комиссию, которая взяла под контроль арсенал в Тифлисе, а также решило вооружить части и команды, не имевшие оружия.

Волна митингов и собраний солидарности прокатилась также и по всей Армении.

В ноябрьские дни 1917 года такие митинги прошли в Карсе, Караклисе, Александрополе, Джалал-оглы.

15 января 1918 года солдатами гарнизона был создан военнореволюционный комитет, который признал власть Советского правительства.

Я встретил первую радостную весть о победе Великой Октябрьской социалистической революции на фронте. Солдаты и отдельные близко стоявшие к ним по своим взглядам офицеры нашего полка, в том числе и я, искренне радовались победе социалистической революции и установлению в стране Советской власти. Они приветствовали это важнейшее политическое событие в жизни России и возлагали большие надежды на новый государственный строй во главе с партией большевиков.

Из газет, писем родных, а также по рассказам прибывших из тыла в полк солдат мы знали, что рабочие и крестьяне, как и широкие круги солдат на фронте, с большими надеждами ожидали прекращения ненавистной войны и установления долгожданного мира, наступления более благоприятных условий для коренного улучшения общественной жизни. Появлению и развитию этих настроений главным образом способствовала активная деятельность организаций партии большевиков во главе с Владимиром Ильичом Лениным.

Однако распространение пролетарской революции в Закавказье натолкнулось на ряд трудностей, обусловленных как социально-экономическими особенностями края, так и происками международного империализма. Говоря о внутренних причинах, тормозивших ход революционного процесса, я имею в виду экономическую отсталость Закавказья, немногочисленность и слабость промышленного пролетариата, исключая такие центры, как Баку, наличие феодальных пережитков, обострение национальных взаимоотношений, являвшихся следствием политики царизма, местной буржуазии и ее политических организаций, разнообразие национальных культур и быта народов Закавказья. Вместе с тем естественные богатства Кавказа, огромное экономическое и политико-стратегическое значение сделали его предметом самых алчных вожделений международного империализма. Захватив Закавказье, империалисты рассчитывали овладеть бакинской нефтью, создать кордон против проникновения революционных идей на Ближний Восток и использовать его военно-стратегическое положение для организации антисоветского фронта с юга. После Октября контрреволюция в Закавказье, уже давно собиравшая силы, начала яростную кампанию против Советской власти. Ненависть к рабоче-крестьянскому правительству и страх перед пролетарской революцией сплотили в единый антисоветский блок буржуазию и помещиков, грузинских феодалов и азербайджанских беков, ханов, грузинских меньшевиков и эсеров, армянских дашнаков и азербайджанских мусаватистов.

Грузинские меньшевики, которые после Февральской революции выступали против национальной независимости угнетенных царизмом наций и защищали единство буржуазной России, сейчас, с установлением Советской власти, стали яростными сторонниками отделения Закавказья от Советской России.

24 ноября 1917 года контрреволюционный «Комитет общественной безопасности» созвал в Тифлисе совещание представителей буржуазных и соглашательских партий и краевых общественно-политических организаций и центров. На совещание было приглашено командование Кавказского фронта, а также английские и французские агенты, находившиеся при штабе Кавказской армии, и консул США. Совещание отказалось признать власть Совета Народных Комиссаров и вынесло решение об организации органов самостоятельной власти в Закавказье. 28 ноября было создано контрреволюционное правительство – так называемый Закавказский комиссариат во главе с меньшевиком Е. Гегечкори.

Образование Закавказского комиссариата было логическим следствием антисоветской деятельности соглашательских партий Закавказья и отвечало антисоветским планам внутренней контрреволюции и интервентов.

Аналогичные события произошли и в ряде других районов бывшей Российской империи. Так, 14 ноября контрреволюционная Центральная рада объявила себя высшей властью на Украине; 7 ноября Каледин объявил Донское правительство высшей властью на Дону; 14 декабря во Владикавказе было создано правительство во главе с атаманом Карауловым; 8 ноября Кубанская казачья рада и войсковой атаман Филимонов объявили раду верховной властью на Кубани; имели место контрреволюционные эксцессы и в других местах.

Накануне создания Закавказского комиссариата американский консул в Тифлисе Смит сообщал в Вашингтон: «В субботу я буду присутствовать на совещании по вопросу об организации Закавказского правительства, которое объединится с Южной федерацией и отвергнет перемирие или сепаратный мир. Необходимо оказать им финансовую помощь…»⁸

И действительно, Закавказский комиссариат, как известно, вскоре заключил соглашение с Калединым и Карауловым о совместной борьбе с революционными солдатами Кавказского фронта и с Советской властью. В конце ноября совещание стран Антанты решило всемерно поддерживать Закавказский комиссариат.

В феврале 1918 года Закавказский комиссариат созвал в Тифлисе так называемый Закавказский сейм с целью юридического оформления отторжения Закавказья от Советской России. Сейм состоял из депутатов, избранных от Армении, Азербайджана и Грузии в Учредительное собрание. Это были меньшевики, эсеры, дашнаки, мусаватисты и другие соглашатели. Большевики отказались участвовать в сейме и выразили протест против его созыва. 22 апреля этот лжепарламент санкционировал отделение Закавказья, провозгласив его «независимой федеративной республикой», и сформировал новый кабинет «правительства» во главе с А. Чхенкели. Федерация оказалась, однако, весьма недолговечной. Под давлением германо-турецких оккупантов, раздираемая противоречиями между националистическими партиями, она распалась на изолированные буржуазные республики – Азербайджан, Армению и Грузию.

В знак протеста против контрреволюционной политики незаконно появившегося Закавказского комиссариата уже в декабре 1917 года – значительно раньше, чем на других фронтах, начался массовый отход войск с Кавказского фронта. Трудящиеся Закавказья в лице большевистски настроенных солдат лишились могучего союзника в борьбе за Советскую власть.

А между тем к весне 1918 года благодаря самоотверженной борьбе большевистских организаций Закавказья, особенно революционных завоеваний Бакинской коммуны⁹ во главе с верным ленинцем С.Г. Шаумяном, весь этот край стоял на пороге полной победы Советской власти. Только вторжение турецких и германских войск, а затем английская интервенция спасли на некоторое время власть буржуазных националистов от гибели.

Вторжение

Глубокой осенью 1917 года общее военное положение на Кавказском фронте стало быстро и резко ухудшаться. Правда, фронт имел в своем составе значительные силы¹⁰, но солдатские массы были охвачены непреклонным желанием покончить с войной и вернуться на родину, где развертывались столь важные события; дисциплина и воинский порядок в частях, нередко по вине контрреволюционного офицерства, были серьезно нарушены, из-за чего все заметнее стала снижаться их былая высокая боеспособность.

Однако общее состояние войск противника на Кавказском фронте в сравнении с нашим было значительно хуже, так как голод, холод и различные эпидемии вызывали большие потери в их личном составе. Настоящим бичом турецкой армии стало массовое дезертирство аскеров. Такое же тяжелое положение, после серьезных поражений, сложилось в этот период и в войсках противника, действовавших в Месопотамии и на Сирийско-Палестинском фронте. Вражеское командование стремилось получить передышку, выиграть время для приведения своих войск в порядок, пополнения их людьми и вооружением.

В начале декабря 1917 года командующий 3-й турецкой армией Мехмед Вехиб-паша по указанию Энвер-паши обратился к главнокомандующему войсками Кавказского фронта генералу Пржевальскому с предложением о перемирии.

7 декабря 1917 года военные действия на Кавказском фронте были прекращены, а 18 декабря в городе Эрзинджане было подписано соглашение о перемирии, по которому стороны обязывались в случае возобновления боевых действий предупредить об этом друг друга за 14 дней. Весьма характерно, что уже во время этих переговоров Закавказский комиссариат рассматривался представителями Турции по существу как «законное правительство» Закавказья, независимое от Советской России. Этой вероломной игре, естественно, во многом способствовала предательская политика по отношению к Советской России так называемого правительства Закавказья, игравшего на руку турецким правителям.

Многочисленная по своему боевому составу, хорошо вооруженная, еще достаточно сильная русская армия, встретив к себе, как уже было сказано, враждебное отношение со стороны контрреволюционного правительства Закавказья, в декабре 1917 года начала массовый отход с Кавказского фронта. Измученные войной, русские солдаты рвались домой. Отходу с фронта в известной степени способствовало и только что заключенное соглашение о перемирии.

Фронт стал распадаться. Это обстоятельство было использовано турецкой военщиной. Энвер-паша, Талаат-паша и другие лидеры младотурок задались целью овладеть Закавказьем, подавить Бакинскую коммуну и стать хозяевами богатых нефтяных месторождений, а затем захватить и весь Кавказ. Предпринимая агрессию, Энвер и Талаат полагали, что ее успешное осуществление поможет им укрепить свое положение в стране, изрядно пошатнувшееся из-за серьезных поражений. Турецкие правители были уверены также, что эта захватническая акция станет преградой на пути распространения в Закавказье завоеваний Великой Октябрьской социалистической революции, влияния которой на свой народ они боялись как огня.

Отход русских войск Кавказского фронта поставил перед самозваными правительствами дашнаков, мусаватистов и меньшевиков труднейшую проблему: каким образом прикрыть этот громадный по протяженности фронт и не допустить вторжения турок в Закавказье? Пришлось в спешном порядке формировать армянский и грузинский армейские корпуса.

Формирование Отдельного армянского корпуса началось в конце декабря 1917 года. Предусматривалось, что в полном составе он будет иметь 17 тысяч штыков и 16 артиллерийских батарей, в него войдут 1-я и 2-я армянские стрелковые дивизии, отдельная кавалерийская бригада и ряд других специальных частей. Командование корпусом было возложено на генерал-лейтенанта Ф.И. Назарбекова.

Одновременно началось формирование Отдельного грузинского корпуса, который должен был иметь 12 тысяч штыков и 80 орудий. Командиром корпуса был назначен генерал В.Д. Габашвили.

Главнокомандующим войсками Кавказской армии стал генерал-лейтенант Н.З. Одешелидзе.

На грузинский корпус возлагалась задача оборонять участок фронта от побережья Черного моря до Байбурта включительно, а также крепость Батум. Армянскому корпусу было приказано удерживать линию от Байбурта до государственной границы с Персией, в том числе крепости Эрзерум и Карс.

Прежде чем рассказать о том, как были сформированы 1-я и 2-я армянские стрелковые дивизии, хочу напомнить читателю об истории появления в составе русской армии на Кавказском фронте армянских регулярных частей, которые длительное время бок о бок с русскими самоотверженно сражались против турок.

Как я уже указывал, с началом военных действий на Кавказском фронте было сформировано шесть армянских добровольческих дружин. В 1916 году все эти дружины были расформированы и вместо них создано шесть отдельных армянских стрелковых батальонов. В середине 1917 года эти подразделения были развернуты в шесть отдельных армянских стрелковых полков двухбатальонного состава. Надо сказать, что все эти полки располагали опытными офицерскими кадрами и бывалым личным составом. Они были хорошо сколочены и вполне боеспособны.

В декабре 1917 года в спешном порядке были сформированы в Сарикамыше 7-й, а в Александрополе – 8-й армянские стрелковые полки. Этими частями соответственно командовали полковники Бей-Мамиконян и князь Аргутинский-Долгорукий. Эти восемь полков были обращены на формирование двух армянских стрелковых дивизий.

В 1-ю армянскую стрелковую дивизию генерал-майора Арешева были включены 1, 2, 3 и 4-й стрелковые полки. Дивизия формировалась в районе Александрополя и на территории Карсской области. В состав 2-й армянской стрелковой дивизии генерал-майора Силикова вошли 5, 6, 7 и 8-й стрелковые полки. Дивизия формировалась в районе Эривани. Следует указать, что 7-й и 8-й полки были почти изъяты из состава соединения и находились в резерве командира корпуса на карсском направлении. Их боеспособность в сравнении с другими частями была относительно низкой.

Дивизии имели по три-четыре батареи, сведенные в артиллерийские дивизионы. Артиллерийский дивизион 2-й армянской дивизии формировался в Тифлисе под командованием полковника Араратова, имел в своем составе четыре батареи и прибыл в Эривань в конце марта 1918 года.

Вновь сформированная Отдельная кавалерийская бригада корпуса под командованием полковника Корганова состояла из двух полков: 1-й армянский конный полк был сформирован в Тифлисе, 2-й – в селе Канакер вблизи Эривани на базе расформированного 2-го кавказского конного пограничного полка русской армии. После завершения формирования 2-й полк в марте 1918 года был переброшен в Сарикамыш.

1-м конным полком в период Сарикамышского сражения, о котором будет рассказано, командовал полковник Бек-Пирумов, а впоследствии – подполковник Мелик-Шахназаров. 2-й полк бессменно возглавлял полковник Залинов.

Бригада была неплохо укомплектована офицерскими кадрами и рядовым составом, прошедшим боевую службу в частях русской кавалерии, имела положенное вооружение, снаряжение, неплохой конский состав. Кроме этих частей, в Тифлисе и Карсе спешно формировался 1-й Особый армянский конный полк под командованием войскового старшины Золотарева.

Для более эффективного использования западных армян в боевых действиях против турецкой армии из них была спешно сформирована Особая добровольческая дивизия генерала Андраника. Она не имела общепринятой организационной структуры. Основой дивизии были один стрелковый полк и несколько конных и пеших дружин.

В декабре 1917 года и январе 1918 года на территории Закавказья и в прифронтовой полосе были сформированы, преимущественно из западных армян, три пехотные бригады: 1-я (Эрзинджанский и Эрзерумский полки), 2-я (Караклисский и Хнысский полки) и 3-я (Ванский и Макинский полки). Каждая бригада в лучшем случае имела одну-две приданные батареи. Все они имели большой некомплект в личном составе и вооружении, были недостаточно сколочены в боевом отношении. После завершения формирования эти соединения должны были войти в состав войск генерала Андраника, однако по ряду причин это осуществить не удалось.

Кроме перечисленных соединений и частей, несколько позже в Эриванском районе были созданы Партизанский и Игдырский пехотные, а также Партизанский конный полки. В Тифлисе сформировался Зейтунский конный полк, переброшенный в марте 1918 года в Эривань.

Накануне вторжения турок в Закавказье перечисленные соединения и части армянских войск находились в следующей группировке:

особая добровольческая дивизия генерала Андраника и 1-я армянская пехотная бригада были выдвинуты к линии фронта, имея задачу удерживать крепость Эрзерум и прилегающий к ней район. В период эрзинджанских боев и Эрзерумского сражения командование 1-й бригадой осуществлял полковник Морель;

2-я армянская пехотная бригада полковника Осипова должна была прикрыть алашкерт-игдырское направление. С переходом турецких войск в наступление она вела бои в Алашкертской долине и была отброшена в район Кагызмана;

3-й армянской пехотной бригаде полковника Багдасарова была поставлена задача прикрыть ванское направление. Бригада формировалась в феврале 1918 года в Эривани и, поскольку ожидалось наступление турецких войск на Ван, в марте выступила через Игдырь и Баязет для усиления Ванского отряда. Но бригада дошла только до Баязета и под давлением турок была отброшена в Игдырь, где впоследствии принимала участие в прикрытии Сурмалинского уезда;

главные силы Отдельного армянского корпуса в составе 1-й армянской стрелковой дивизии генерала Арешева, 7-го и 8-го армянских стрелковых полков, Отдельной армянской кавалерийской бригады и нескольких добровольческих отрядов (хумбов), а также крепостные части Карса должны были прочно удерживать за собой центральный участок Кавказского фронта на сарикамышско-карсском направлении с крепостью Карс;

2-я армянская стрелковая дивизия в составе 5-го, 6-го армянских стрелковых и приданных ей Партизанского и Игдырского пехотных, Зейтунского и Партизанского конных полков получила задачу оборонять участок Кавказского фронта на эриванском направлении.

Так выглядели армянские войска по своему боевому составу и группировке накануне вторжения турецкой армии в Армению. В отличие от некоторых историков я с полным основанием и глубоким убеждением считаю, что армянская армия в период трагического 1918 года была подлинно национальной армией.

Объединенным силам армян и грузин на Кавказском фронте противостояла 3-я турецкая армия, имевшая в своем составе свыше десяти пехотных дивизий, несколько отрядов курдской конницы и ряд иррегулярных формирований из турок и местного мусульманского населения. Несмотря на то что общая численность турецких войск была относительно невелика, они по своей боевой подготовке намного превосходили наши два национальных корпуса. К тому же надо учесть и то обстоятельство, что наши главные силы к моменту перехода турецкой армии в наступление находились еще в стадии формирования и были дислоцированы в районах, значительно удаленных от назначенных им участков обороны.

Где и чем занимался я в этот крайне тревожный для нас период времени?

3-й армянский стрелковый полк, в рядах которого мне пришлось некоторое время сражаться против турок в районе озера Урмия, во второй половине ноября 1917 года по приказу штаба Кавказского фронта был выведен в резерв. Полк по железной дороге через Джульфу, Александрополь был переброшен в Караклис (ныне Кировакан). Потом подразделения сосредоточились в Дилижане. Вывод нашей части в резерв был вызван, как нам разъяснили, необходимостью дать возможность личному составу отдохнуть, привести себя в порядок, а также доукомплектовать подразделения людьми и вооружением до штатной потребности.

Вскоре после прибытия в Дилижан я был командирован в Тифлис для получения из окружного арсенала недостающего полку вооружения и боеприпасов. Возложенную на меня задачу, хотя и с большим трудом, я выполнил. Однако в свой полк мне не довелось возвратиться. Меня, как прошедшего конную подготовку в период пребывания солдатом в Кавказском запасном кавалерийском полку, штаб Кавказского фронта перевел младшим офицером во вновь формируемый 1-й Особый армянский конный полк.

Сдав полученное оружие и боеприпасы представителю 3-го армянского стрелкового полка, я прибыл к только что назначенному командиру полка войсковому старшине¹¹ Золотареву. После ознакомления с моим послужным списком и короткой беседы он сообщил мне порядок формирования подразделений и штаба полка. Я узнал, что штаб, один эскадрон и все подразделения обслуживания полка создаются в Тифлисе, а еще два эскадрона должны быть сформированы под общим командованием капитана Амирханяна в городе Карс, где имелись для этого необходимые людские ресурсы, вооружение, снаряжение и конский состав.

Приведение части в полную боевую готовность намечалось к началу марта 1918 года.

Войсковой старшина Золотарев произвел на меня хорошее впечатление, показался дельным и требовательным командиром; судя по многим офицерским наградам, украшавшим его грудь, он имел солидный боевой опыт.

Золотарев своим приказом назначил меня младшим офицером 1-го эскадрона, который формировался в Карсе. На следующий день я выехал туда. Закавказская железная дорога в тот период работала с большими перебоями, и мне пришлось преодолеть немало трудностей, чтобы добраться к месту назначения. Участок пути от Александрополя до Карса я проехал на открытой платформе товарного поезда. Стояли лютые январские морозы, обычные зимой в этом районе Армении. Я настолько сильно продрог, что, когда поезд прибыл на станцию Карс, не смог самостоятельно сойти с платформы на перрон.

Только в теплом номере гостиницы, куда меня довез извозчик, я согрелся, выпив большую чарку виноградной водки и стакан горячего чая. Измотанный вконец, я мгновенно заснул.

Капитан Амирханян, с которым я вскоре встретился, пользовался авторитетом у местных городских властей и среди военных кругов гарнизона. Это помогло ему относительно быстро укомплектовать личным составом и снабдить оружием и снаряжением формируемые эскадроны. Рядовой состав в большинстве своем представляли западные армяне, унтер-офицерские должности занимали прошедшие службу в коннице русские армяне. В каждом эскадроне было свыше ста всадников.

Ощущался большой некомплект офицеров: в эскадронах их было только по два – командир эскадрона и один офицер. Взводами командовали наиболее опытные унтер-офицеры.

Организация и сколачивание подразделений проводились очень напряженно. В крайне ограниченное время нужно было обучить западных армян понимать строевые команды, подаваемые на русском языке, навыки быстро и четко выполнять команды как в конном, так и в пешем строю. Немало солдат, особенно из западных армян, требовалось обучить искусству верховой езды, владению холодным оружием, умению метко стрелять из винтовок.

В результате двухмесячной напряженной боевой учебы командиры эскадронов добились неплохих результатов в боевой выучке своих подразделений. В последних числах февраля боевое сколачивание обоих эскадронов было близко к завершению.

В течение декабря и января нового, 1918 года через Сарикамыш, Карс и Александрополь прошло множество воинских эшелонов, которые увозили огромную массу русских солдат с Кавказского фронта в Россию. Солдаты-фронтовики, не раз видавшие своими глазами все те бедствия, которые обрушивались в ходе войны на западных армян, понимали, какая угроза нависла над этим народом в связи с массовым отходом с фронта русской армии. Они хорошо знали, что турецкое командование воспользуется этим, чтобы предпринять наступление с целью захвата Закавказья, и над армянским народом будут совершены новые злодеяния. Солдатские комитеты частей и соединений, отражая настроения солдатских масс, довольно охотно передавали формируемым армянским национальным частям вооружение, снаряжение, лошадей, походные кухни, повозки и упряжь. Весь процесс эвакуации многочисленной русской армии через территорию Армении прошел без каких-либо серьезных происшествий, в обстановке дружбы и взаимного понимания.

Обратимся теперь к событиям, которые развернулись в начале февраля 1918 года на Кавказском фронте.

Турецкое командование воспользовалось перемирием, продолжавшимся более двух месяцев, и привело свои сильно потрепанные дивизии в боеспособное состояние для вторжения в Закавказье.

6 февраля в штаб 3-й турецкой армии поступило весьма важное сообщение о полном отходе русских войск со всего Кавказского фронта. Воспользовавшись этим обстоятельством, командование противника вероломно нарушило условия соглашения и 12 февраля внезапно развернуло крупными силами наступление по всему фронту. Из газетных сообщений в самых общих чертах мы узнали, что итогом боевых действий был захват 12 февраля Эрзинджана, а на следующий день и Байбурта. В дальнейшем, успешно развивая начатое наступление, турецкие войска к 24 февраля заняли на батумском направлении Трапезунд, а на эрзерумском – Мамахатун.

Работая над моими воспоминаниями, я из книги бывшего командира 1-го кавказского корпуса турок Кязым Карабекир-паши, изданной в 1939 году в Стамбуле, узнал, что на эрзинджан-эрзерумском направлении в феврале 1918 года наступало его соединение в составе трех дивизий, причем 36-я дивизия двигалась с запада непосредственно на Эрзинджан, 9-я обходила город с северо-запада, а 10-я находилась в резерве корпуса.

Каждая из турецких дивизий состояла из трех пехотных полков трехбатальонного состава с пулеметной ротой, кавалерийского эскадрона, горно-артиллерийского двухбатарейного дивизиона большой мощности и горно-артиллерийского дивизиона скорострельных орудий.

Корпусные части были представлены истребительным батальоном, санным батальоном с пулеметной ротой, горно-артиллерийским дивизионом скорострельных орудий. В корпусе к моменту наступления числился 1101 офицер, из них 755 боевых; 22 671 солдат, из них 14 182 боевых. Всего в соединении было 23 772 человека.

Оборону Эрзинджанского района вел отряд полковника Мореля; в отряде было три стрелковых батальона, одна конная сотня, одиннадцать пеших добровольческих сотен, пулеметная команда, одна полевая батарея и конно-горный артиллерийский взвод. Всего отряд имел 1800 штыков, 120 сабель, 6 пулеметов и 2 горных орудия. 90 процентов офицеров были из армян, остальные – русские.

Важно отметить, что, несмотря на превосходство в силах, 1-й кавказский корпус турок только в результате месячного наступления достиг района Эрзерума.

Неожиданно возникшие на фронте события, как и следовало ожидать, поставили «правителей» Закавказского сейма¹² в весьма затруднительное положение. К этому времени главные силы армянского и грузинского национальных корпусов находились еще вдали от линии фронта; не полностью сформированные, они не были в состоянии поддержать свои относительно слабые части прикрытия фронта, которые, вступив в борьбу против перешедших в наступление турок, оказались, по существу, предоставлены самим себе.

Конечно, о всех этих событиях, происшедших в феврале, я, будучи младшим офицером конного полка, ничего толком тогда не знал. До нас в Карс доходили только отрывочные сведения о боях, по которым нельзя было составить представление о действительном положении наших войск на фронте.

Здесь необходимо, думаю, сделать одну оговорку, чтобы потом, когда речь пойдет о событиях, происшедших в Закавказье в марте и в первой половине мая, у читателя было ясное представление о том, почему мы, молодые армянские патриоты, сражались в войсках, подчиненных пресловутому Закавказскому комиссариату. Дело в том, что в то время я, беспартийный и далекий от политики прапорщик, как и многие мои сверстники и сослуживцы, вообще очень мало знал об обстановке, сложившейся у нас в Закавказье и в Советской России. Но мы все были преисполнены решимости во что бы то ни стало, хотя бы ценой своей жизни спасти родную Армению от жестоких захватчиков, которые уже несколько столетий приносили нашему народу неслыханные бедствия и страдания, а ныне угрожали самому его существованию. Думаю, что эти мои чувства и стремления легко понять каждому человеку, вне зависимости от того, к какой нации он принадлежит.

Нам, например, далеко не сразу стало известно, что 3 марта 1918 года между Советской Россией и кайзеровской Германией был заключен Брест-Литовский мирный договор, по которому Советская республика вынуждена была выполнить ряд кабальных условий, навязанных ей силой. В частности, Россия уступала Турции округа Карса, Ардагана и Батума. Это была вынужденная мера Советского правительства, одобренная ЦК большевистской партии и лично В.И. Лениным. Молодой Советской республике нужно было выиграть время, получить передышку в войне, собраться с силами для дальнейшего отпора интервентам. Вспомним, что в связи с ноябрьской революцией в Германии, свергнувшей кайзера, Советское правительство немедленно аннулировало заключенный в марте договор.

Таким образом, патриотические силы Армении, тянувшиеся к Советской России и стремившиеся к единению с ней, с одной стороны, должны были, видимо, солидаризироваться с русскими братьями во всем, в том числе и в вынужденном выполнении условий Брест-Литовского договора. Но, с другой стороны, будучи недостаточно информированы о событиях, происходивших в мире, и руководствуясь своими национальными интересами защиты родной земли (я имею в виду и военачальников), продолжали оказывать сопротивление турецким войскам после 3 марта, то есть формально не признавали Брестского мира.

Все это было, конечно, связано и с противоречивой, непоследовательной линией Закавказского комиссариата, который, как мы потом увидим, хотя и заявил об отделении от Советской России, надеялся все-таки на ее помощь и, отдавая приказы войскам о сдаче городов без боя, как бы косвенно признавал условия Брест-Литовского договора, подписанного Советским правительством.

Формирование эскадронов в Карсе к началу марта было завершено. 9 марта капитан Амирханян получил приказание подготовить свой дивизион к выступлению на фронт, чтобы в районе Эрзерума поступить в распоряжение генерала Андраника.

Весь следующий день мы готовились к походу. Дел было по горло. Надо было перековать часть лошадей, осмотреть и привести в надлежащее состояние седла и все конское снаряжение, проследить за укладкой в седельные сумки положенных в полевых условиях каждому всаднику предметов личного обихода и суточного запаса сухих продуктов. Особое внимание уделяли мы экипировке – состоянию обмундирования и обуви каждого солдата, вооружению и наличию положенного количества боевых патронов.

Хозяйственники эскадронов были заняты подготовкой к маршу походных кухонь, повозок, укладкой боеприпасов, продовольствия и фуража. К вечеру эскадроны были полностью готовы выступить на фронт.

Перед походом капитан Амирханян в самых общих чертах информировал командиров эскадронов и нас, младших офицеров, о боевой обстановке, сложившейся в последние дни на эрзерумском направлении. Нам стало известно, что наступавшие из района Эрзинджана турецкие войска оттеснили наш передовой отряд и вышли на ближние подступы к Эрзеруму. Нашему дивизиону поставлена задача как можно быстрее совершить марш по маршруту Карс – Сарикамыш – Караурган – Кепрюкей – Гасанкале, чтобы в районе Эрзерума присоединиться к частям дивизии Андраника.

Ранним утром 11 марта дивизион покинул Карс, который мы успели полюбить. Опоясанный крепостными воротами, он был суров и впечатляющ на фоне возвышавшегося над городом горного плато. За двухмесячное пребывание в крепости мы обрели среди гостеприимных жителей немало друзей, которые тепло провожали нас в это утро на фронт. Мне невольно вспомнилось, какую огромную роль играл этот город в Средние века в становлении и развитии армянского царства Гугарк.

На марше мой взвод, состоявший из 25 всадников, выполнял роль головной походной заставы дивизиона. Путь наш лежал через ряд армянских сел. Старики, женщины, юноши и девушки встречали нас тепло и душевно. Как правило, они засыпали нас вопросами о положении наших частей на фронте, все, как один, горячо желали нам боевых удач в сражениях с турками. На ночлегах и малых привалах жители стремились щедро попотчевать солдат и офицеров, принимали их как самых желанных и дорогих гостей. Такое же отношение мы встретили и в большом молоканском селе Ново-Селим, расположенном в 30 километрах к западу от Карса.

Когда мы маршем проходили по улицам Сарикамыша, я вспомнил, как русские войска в декабре 1914 года окружили и наголову разгромили 3-ю турецкую армию в так называемой Сарикамышской операции. Уйдя в воспоминания о прошлом, я невольно стал сравнивать давно пережитое с тем, что ожидает нас в ближайшем будущем… Резкую душевную боль вызывали эти раздумья, сознание того, насколько тревожным, если не сказать трагическим, стало положение армянского народа из-за предательской политики Закавказского комиссариата по отношению к Советской России. Ведь именно из-за этой политики армяне так быстро потеряли в лице русской армии своего верного и бескорыстного защитника от вековечных врагов нашего народа.

Напутствуемые добрыми пожеланиями жителей сел и поселков Карсской области, мы продолжали свой марш к линии фронта, горя желанием принять участие в боевых действиях, чтобы защитить жизнь и кровные интересы своего народа.

К исходу второго дня дивизион, преодолев Саганлугский перевал, прибыл в Караурган – последний населенный пункт на границе 1914 года. За все время нашего движения мы не получали никакой информации об обстановке в районе Эрзерума. После ночлега утром 13 марта дивизион продолжал свой марш в сторону фронта. Мой взвод по-прежнему шел впереди, выполняя задачу головной походной заставы. Двигаясь по шоссе, мы без каких-либо происшествий подошли к нижним скатам небольшого горного хребта и стали подниматься на Зивинский перевал, где в 1914 году проходила граница между Россией и Турцией. Едва наша застава успела подняться на перевал, как мы увидели шедшую нам навстречу огромную массу беженцев со своим скотом и домашним скарбом, погруженным на телеги. Вперемежку с беженцами по обе стороны шоссе уныло шагали разрозненные группы солдат, вооруженных винтовками. В этой толпе я вдруг заметил товарища по учебе в школе прапорщика Аршака Джанарешляна, который ехал с другими ранеными на санитарной двуколке. Он буквально на ходу сообщил мне, что 12 марта сильная группировка турецких войск заняла Эрзерум и что дивизия Андраника, прикрывая эвакуацию населения, отходит в направлении Сарикамыша. Далее он сказал, что, по дошедшим до него сведениям, части дивизии Андраника якобы сегодня отойдут в район крупного населенного пункта Хорасан, до которого от перевала около 20 верст.

Пожелав Аршаку быстрого выздоровления, я двинулся с походной заставой в Хорасан, чтобы к приходу дивизиона установить местонахождение генерала Андраника и его штаба.

Прошло много лет с той скорбной поры, но до сего времени хорошо помню, какое гнетущее впечатление произвели на меня весть о падении Эрзерума и тягостная картина неорганизованного отхода частей Андраника с центрального участка Кавказского фронта. В эти минуты я отчетливо понял всю глубину постигшего наш народ бедствия.

Через несколько часов наш дивизион прибыл в Хорасан и построился развернутым фронтом на площади вблизи от двухэтажного дома, где остановился Андраник. Капитан Амирханян предложил мне вместе с ним явиться к генералу и доложить о прибытии нашего дивизиона.

Увидев нас, генерал быстро поднялся с кровати и принял рапорт Амирханяна о прибытии дивизиона. Это был тот самый Андраник Озанян, который стал так популярен в народе, что армяне называли его по имени даже при упоминании его высокого звания. Он пожал нам руки и стал расспрашивать о состоянии дивизиона, его численности, настроении бойцов и, кажется, остался доволен нашими ответами. По выражению лица и голосу Андраника было, однако, видно, что он сильно расстроен неудачами на фронте.

…Нетрудно было понять, каким тяжелым, безысходным горем был он охвачен в эти минуты нашей встречи. На протяжении многих лет жизни Андраник не терял надежды увидеть свою родину – Западную Армению – освобожденной от черносотенного деспотизма Османской Турции, и для осуществления этой благородной цели он вел неустанно героическую борьбу. Теперь его постигла крупная, почти непоправимая неудача. Видя причину неудач прежде всего в бездеятельности партии Дашнакцутюн и в ее недальновидной политике, генерал в самых резких выражениях начал при нас обличать руководителей этой партии. Он справедливо обвинял их в том, что вкупе с грузинскими меньшевиками и азербайджанскими мусаватистами они повели предательскую политику в отношении Советской России, что привело к поспешному уходу русской армии с фронта. В не менее резких выражениях, с горьким сарказмом говорил Андраник и о том, что люди, осмелившиеся называть себя поборниками общенациональных интересов армянского народа, оказались настолько беспомощны, что не смогли своевременно подкрепить силами и средствами части его малочисленной дивизии на эрзерумском направлении.

Затем генерал Андраник вместе с нами направился к месту построения дивизиона. Бойцы, невзирая на драматически складывавшуюся обстановку, встретили его очень приветливо. Дивизион, видимо, произвел на Андраника хорошее впечатление – его суровое обветренное лицо на какое-то мгновение озарилось радостной улыбкой, которая почти тут же погасла, и последовал повелительный, четкий приказ:

– Дивизиону форсированным маршем выдвинуться к Кепрюкею и установить наблюдение за подходом к городу турецких частей со стороны Эрзерума. Основная задача дивизиона – не допустить до исхода четырнадцатого марта выдвижения передовых турецких частей от Кепрюкея в направлении Хорасана…

При этом Андраник предупредил командира дивизиона, что на маршруте движения мы встретим, вероятно ночью, конный отряд под командованием полковника Торгома, который в качестве арьергарда прикрывает отход частей его дивизии. Пожелав нам успешного выполнения задачи, генерал направился в свой штаб, который, если мне не изменяет память, возглавлял полковник генерального штаба Зинкевич.

Эта встреча с Андраником была единственной в моей жизни, и она произвела на меня глубокое впечатление.

Широчайшие слои армян сохранили об Андранике неопровержимое, твердое мнение, что он действительно посвятил всю свою жизнь самоотверженной, полной героизма борьбе за освобождение родной Западной Армении от многовекового деспотизма реакционных, отравленных ядом шовинизма и религиозной нетерпимости правящих кругов Османской Турции. Эта священная борьба, собственно говоря, и стала его основным политическим кредо.

Таким его знало несколько поколений армян, и таким он остался в памяти народной.

Должен подчеркнуть, что, несмотря на глубокую преданность Андраника идеям национально-освободительного движения, беспримерный героизм, проявленный им в борьбе за светлое будущее своего народа, нельзя думать, что он полностью был гарантирован от свершения некоторых промахов политического порядка в своей прогрессивной в целом деятельности.

В Хорасане от участников Эрзерумского сражения мы узнали, что упорные бои за Эрзерумский укрепленный район начались в последних числах февраля и продолжались свыше двух недель. Армянские войска, оборонявшие Эрзерум, к тому времени состояли из Добровольческой дивизии генерала Андраника и 1-й армянской пехотной бригады полковника Мореля, имевших в своем боевом составе всего около 3500 солдат и 8 артиллерийских орудий. Хотя крепостные форты имели до 400 орудий, из них только около двадцати были исправны. Турецкие войска, наступавшие на Эрзерум, имели более чем тройное превосходство в силах над армянскими частями, положение которых осложнилось и вооруженным выступлением местного населения Эрзерума против них.

Наш дивизион приступил к выполнению поставленной задачи. Взвод, которым я командовал, двинулся в направлении Кепрюкея, теперь уже в роли разъезда. Не успели мы пройти и десяти верст, как наступила темная южная ночь. Двигались мы переменным аллюром и часто спешивались, ведя усталых коней на поводу.

Глубокой ночью наш разъезд встретился с конным отрядом полковника Торгома, численностью в несколько сот всадников. Я впервые познакомился с этим замечательным офицером, прошедшим свою военную службу то ли в греческой, то ли во французской армии. Он, по рассказам хорошо знавших его офицеров, отличался бесстрашием в бою, был большим патриотом своего народа, отдал много сил борьбе за его свободу.

Полковник Торгом сообщил мне последние сведения о противнике, которыми располагал, находясь почти все время в боевом соприкосновении с турецкими частями. Он считал, что в наступлении на Эрзерум участвовало не менее двух пехотных дивизий, усиленных полуторатысячным отрядом курдской конницы.

– После овладения Эрзерумом,  – сказал полковник,  – главные силы турок, по данным разведки, продолжают еще оставаться в городе… Вероятно, отдыхают и приводят себя в порядок…

Передовой отряд турок силой в кавалерийский полк с одной батареей горных артиллерийских орудий, начиная с Эрзерума, все время следовал, по словам полковника, за его конным отрядом и безуспешно пытался атаковать отряд на марше. Боевое соприкосновение с конницей турок Торгом потерял в районе Гасанкалы. Он был уверен, что с выходом в район Кепрюкея наш разъезд может встретиться с небольшими по составу подразделениями турецкой конницы. Распрощавшись с нами, полковник со своим отрядом двинулся в Хорасан, а мы продолжали движение на Кепрюкей.

Не встретив противника, разъезд в ночь на 14 марта достиг узла дорог восточнее этого маленького города и установил здесь наблюдение за населенным пунктом и всеми подходами к нему, как этого требовал от нас генерал Андраник. Вскоре подошли и оба наших эскадрона. Хорошо помню, что весь район Кепрюкея и сам городок выглядели абсолютно безлюдными, там мы не встретили ни единой живой души.

По решению капитана Амирханяна наш эскадрон занял для обороны выгодную позицию на высоте, расположенной восточнее Кепрюкея. Этот довольно высокий холм возвышался над окружающей местностью, с него открывался хороший обзор и удобно было вести огонь в сторону противника. Другой эскадрон расположился за противоположными скатами этой высоты, сохраняя готовность к боевым действиям в конном строю.

К утру 14 марта к Кепрюкею со стороны Гасанкалы подошло с мерами охранения около 150 турецких всадников. Турки попытались с ходу сбить нас с занимаемой позиции, но, попав под довольно сильный огонь спешенного эскадрона и не выдержав атак и другого эскадрона в конном строю, они попятились к Кепрюкею и, укрывшись за домами, открыли беспорядочный огонь. В этой стычке противник потерял до десятка человек только убитыми.

До вечера 14 марта наш конный дивизион продолжал удерживать занятую позицию, а затем без каких-либо препятствий со стороны турок начал отход в район Хорасана.

С прибытием в Хорасан нам стало известно, что генерал Озанян с главными силами своей Добровольческой дивизии направился в Сарикамыш, где к этому времени заканчивали сосредоточение 1-я армянская стрелковая дивизия генерала Арешева и другие части Отдельного армянского корпуса. Наш конный дивизион поступил в распоряжение полковника Торгома, которому Андраник приказал оборонять Зивинский перевал до подхода в Караурган передовых частей дивизии Арешева.

К исходу 15 марта мы сосредоточились в Караургане, составляя резерв полковника Торгома; оборона перевала была возложена на небольшие подразделения пехоты.

После сдачи обороны Караурганского района наш дивизион на рассвете 19 марта двинулся в район Сарикамыша, где кроме полков дивизии Арешева мы застали Отдельную кавалерийскую бригаду и несколько артиллерийских батарей. Нас информировали, что генерал-лейтенант Назарбеков был намерен встретить турецкие войска на Соганлугском перевале и здесь преградить им путь на Карсскую область. На этом центральном участке фронта в войсках царило некоторое оживление. Многие были уверены, что в оборонительных боях удастся удержать Соганлугский перевал и не допустить выхода турок к Карсу.

По решению командира корпуса Особая добровольческая дивизия генерала Андраника, отошедшая в район Сарикамыша, была выведена в резерв и направлена в район Александрополя для приведения себя в порядок. Наш 1-й Особый армянский конный полк, перейдя в непосредственное подчинение командира корпуса, собрался своими эскадронами и полковыми командами в районе Ново-Селима, где несколько позже вошел в состав Ново-селимского отряда, возглавляемого полковником Морелем.

После отхода дивизии Андраника из Эрзерума и выхода турецких войск к государственной границе 1914 года общая оперативная обстановка на Кавказском фронте выглядела так.

Ввиду того что одновременно с наступлением на Сарикамыш турки вели активные боевые действия и на других участках Кавказского фронта, наши войска вынуждены были вести оборону Сарикамыш-Карсского района, одновременно защищая батумское, ольтинское и эриванское направления. Фронт обороны от Батума до Ольты был возложен на грузин, а далее до Нахичевани – на армян.

Для обороны Сарикамыша армянский корпус располагал несшим в нем караульную службу 7-м армянским стрелковым полком, частями Эрзерумского и Хнысского отрядов, отошедшими с фронта и выдвинутыми из тыла частями 1-й армянской стрелковой дивизии генерала А. Арешева, Отдельной армянской кавбригадой, тремя артиллерийскими батареями и несколькими добровольческими конными отрядами. Из этих частей штаб корпуса сформировал несколько отрядов, прежде всего Сарикамышский – в составе 1-й армянской стрелковой дивизии (1, 2, 4 и 7-й стрелковые полки) генерала Арешева, Отдельной кавалерийской бригады, двух артиллерийских батарей и трех конных добровольческих отрядов (хумбов), которые в общей сложности имели около 3000 штыков, 600 всадников, 16 пулеметов и 12 орудий. На него была возложена задача, развернув свои силы на фронте Бардус – Караурган – Каракурт, упорно оборонять Сарикамыш и не допустить прорыва противника в направлении Карса.

Кагызманскому отряду (это была 2-я армянская пехотная бригада полковника Осипова, которая имела в своих рядах около 500 штыков и 4 пулемета) было приказано удерживать город Кагызман и не допустить прорыва противника с юга в сторону Карса.

Новоселимский отряд в составе 1-й армянской пехотной бригады полковника Мореля, 1-го Особого армянского конного полка и одной артиллерийской батареи, которые имели до 1250 штыков, 300 всадников, 14 пулеметов и 4 горных орудия, должен был прикрыть правый фланг и тыл Сарикамышского отряда от возможных ударов с северо-запада.

Не успел наш полк сосредоточиться в Ново-Селиме, как в адрес командира – войскового старшины Золотарева поступило из штаба корпуса приказание срочно выдвинуть один из эскадронов полка в греческое село Тойгун, расположенное в 20 километрах к северу от Ново-Селима.

Выбор пал на наш эскадрон, которым командовал поручик Григорян, уроженец Караклиса, обладавший уже солидным боевым опытом, приобретенным на Западном фронте в боях против германских войск.

С прибытием в село Тойгун эскадрон получил задачу держать под своим наблюдением Кызыл-Гядукский перевал, куда могли подойти из района Мерденика крупные отряды турецкой конницы с тем, чтобы выйти в дальнейшем во фланг и тыл Сарикамышской группировки наших войск. Этот перевал был седловиной довольно высокого горного хребта, нависшего с севера над Карсской низменностью. Общая высота хребта превышала 3000 метров. Перевал был еще покрыт глубоким снегом, крайне затруднявшим переход частей, особенно с колесным транспортом.

Жители села, опасаясь нашествия турок, эвакуировались вглубь Карсской области. На месте было оставлено для наблюдения за домами несколько взрослых мужчин, с которыми у нас сразу же установились дружественные отношения. Турки относились к греческому населению так же враждебно, как и к армянам.

В конце марта у Сарикамыша начались упорные бои с соединениями 1-го армейского корпуса турок, пытавшимися прорваться к Карсу. О ходе боев мы плохо были информированы, больше пользовались доходившими до нас случайными слухами, на основе которых делали различные догадки. Но помню, что офицеры и старшие унтер-офицеры нашего эскадрона не раз обсуждали сложившуюся в районе Сарикамыша военную обстановку и нередко приходили к мысли, что очень трудно будет малочисленным армянским частям отразить наступление превосходившего их в силе и боевом опыте врага.

Все мы очень сожалели, что наш полнокровный эскадрон не может принять активного участия в развернувшихся под Сарикамышем жарких боях, однако ни на минуту не забывали, что на нас тоже возложена довольно важная задача – не допустить внезапного прохода через Кызыл-Гядукский перевал крупного отряда конницы противника во фланг и тыл Сарикамышской группировки наших войск, который мог бы еще больше усложнить и без того тяжелую обстановку на этом центральном участке фронта.

Хочу рассказать, как командир эскадрона поручик Григорян организовал выполнение возложенной на нас боевой задачи. Эскадрон по его решению в течение двух-трех дней подготовил к обороне село Тойгун, а также примыкавшую к нему с востока очень важную высоту. Этот греческий населенный пункт с высотой был расположен на перекрестке пяти проселочных дорог и как бы запирал собой выход противника со стороны перевала в Карсскую низменность. Один из четырех взводов эскадрона поочередно находился в полной боевой готовности. В сторону перевала на расстоянии двух верст от села был выдвинут усиленный караул.

При угрозе нападения на село эскадрон должен был по тревоге привести себя в полную боеготовность и действовать в соответствии со сложившейся обстановкой.

Поскольку Кызыл-Гядукский перевал и подходы к нему были покрыты глубоким снегом и к тому же сам перевал находился от занимаемого эскадроном села в 10 верстах, командир эскадрона решил наблюдение за перевалом осуществлять периодически выдвигаемыми к нему боевыми разъездами в составе 8—10 всадников.

Мне дважды пришлось во главе разъезда подниматься на перевал. В первый раз мы взяли с собой проводником грека, местного учителя по имени Атанас. Он отлично знал наиболее удобные пути выхода на перевал и оказал разъезду большую помощь в успешном выполнении возложенной на него боевой задачи. По мере нашего продвижения к цели снежный покров становился все глубже. Не дойдя до перевала версты две, мы вынуждены были спешиться и дальше взбираться на перевал, преодолевая глубокие сугробы, которые наши кони, утопая в снегу по брюхо, не могли осилить.

Перед выходом на гребень я развернул своих бойцов в цепь. Неожиданно мы вышли вплотную к гребню перевала и увидели неподалеку 15–20 человек турецких аскеров, беспечно сидевших вокруг костра. Это, вероятно, была сторожевая застава турок, выставленная для наблюдения за перевалом. Я подал команду, и солдаты открыли по аскерам огонь из винтовок.

Потеряв трех человек убитыми и нескольких ранеными, турки бросились в панике за обратный скат перевала.

Пока мы поднялись на гребень перевала, они скрылись за складками местности. Захватив небольшие трофеи – винтовки турецкого образца, патроны к ним, мы вскоре благополучно вернулись к нашим коням и потом в конном строю и с песнями прибыли в расположение эскадрона.

Поручик Григорян похвалил бойцов разъезда за отличное выполнение боевого задания и немедленно отправил донесение в Ново-Селим командиру нашего полка, в котором описал удачное столкновение разъезда с противником и подробно обрисовал перевал и подходы к нему.

Ровно через неделю я вторично провел боевой разъезд на Кызыл-Гядукский перевал, но на этот раз без нашего замечательного проводника Атанаса. Тем же порядком, с теми же трудностями, которые были при первом восхождении на перевал, мы незаметно поднялись на его гребень. На этот раз никого здесь не было. Я подумал, что турки, вероятно, оставили перевал без постоянной охраны. Но каково было наше удивление, когда, выдвинувшись со всеми мерами предосторожности за гребень, мы неожиданно увидели на косогоре, примерно в двухстах шагах, около двадцати вооруженных всадников, двигавшихся к перевалу по вытоптанной горной тропе цепочкой, друг за другом. Как и в прошлый раз, я дал команду стрелять. Турки, потеряв несколько человек убитыми, обратились в бегство и скрылись за гребнем ската. Преследовать противника в этой обстановке не имело смысла. Мы ограничились тем, что бросили вслед группе аскеров несколько ручных гранат, гулкие взрывы от которых раскатисто разнеслись по горам.

И опять мы не без гордости предстали перед нашим боевым эскадронным командиром поручиком Григоряном. И снова в Ново-Селим пошло донесение об удачных действиях нашего разъезда.

Главные боевые действия на фронте шли в районе Сарикамыша, от их исхода зависело дальнейшее развитие событий на карсском направлении. Почти две недели продолжалась битва за Сарикамыш. После упорных боев 5 апреля 1918 года турки, несмотря на большие потери, заняли этот приграничный город, а 7 апреля – и Ардаган. Линия Кавказского фронта на участке, обороняемом армянскими войсками, в эти дни проходила несколько восточнее Ардагана, Сарикамыша и южнее Караклиса. На участке обороны грузинских войск 13 апреля пал Батум и его крепостной район.

Весьма знаменательно, что, получив эти сведения, Советское правительство незамедлительно заявило решительный протест Германии. 13 апреля Г.В. Чичерин и Л.М. Карахан в телеграмме на имя германского посла в Тифлисе писали:

«Турецкая армия продвигается к Батуму, Карсу, Ардагану, разоряя и уничтожая крестьянское население. Ответственность за дальнейшую судьбу армян ложится на Германию, ибо по ее настоянию были выведены русские войска из армянских областей, и ныне от нее зависит сдержать турецкие войска от обычных эксцессов»¹³.

После овладения Сарикамышем 1-й турецкий армейский корпус продолжал с боями продвигаться в карсском направлении. Намного уступая туркам в численности войск, особенно в артиллерии, части 1-й армянской стрелковой дивизии и Отдельной кавбригады, упорно сопротивляясь, медленно отходили в направлении Карса. Вторжение турецких войск вглубь территории Армении и Грузии продолжалось и на других направлениях.

Заправилы контрреволюционного «правительства» Закавказья, поняв наконец, к каким тяжелым последствиям привела их предательская политика, забили тревогу. Лидеры Закавказского сейма вспомнили о существовании Советской России. Так называемая «закавказская социал-демократия» в лице грузинских меньшевиков, игнорируя Советское правительство, 14 апреля обратилась непосредственно к рабочим, крестьянам и солдатам России с просьбой «в час смертельной опасности» оказать помощь хлебом, оружием и людьми¹⁴.

Но Советская Россия сама в это время переживала неимоверные трудности в борьбе против внутренней контрреволюции и оккупировавших значительную часть ее территории войск кайзеровской Германии и при всем своем желании не имела никакой реальной возможности протянуть руку помощи трудящимся Закавказья.

Однако вернемся к боевым действиям войск на фронте. Пользуясь превосходством в силах, турецкая армия продолжала вторжение вглубь территории Армении и Грузии на всех основных направлениях Кавказского фронта.

Примерно к 20-м числам апреля части 1-го армейского корпуса турок, наступая на широком фронте вдоль шоссе на Карс, попытались с ходу атаковать и взять крупный населенный пункт Беглиахмет.

Наш эскадрон по-прежнему удерживал село Тойгун, продолжая наблюдение за Кызыл-Гядукским перевалом. Командир эскадрона поручик Григорян, к сожалению, в это тревожное время тяжело заболел, и мы вынуждены были эвакуировать его в Карсский крепостной госпиталь. По приказанию Григоряна я вступил в командование эскадроном.

Поскольку линия фронта стала приближаться к району дислокации нашего эскадрона, мы вынуждены были боевыми разъездами регулярно «прощупывать» местность к юго-западу и югу от села Тойгун, чтобы предотвратить внезапное нападение на нас турок. Разъезд под командованием одного из унтер-офицеров эскадрона обнаружил на рассвете 20 апреля выдвижение с юго-запада в направлении занимаемого нами села турецкого отряда силой до пехотного батальона. Получив об этом донесение начальника разъезда, я немедленно поднял эскадрон по тревоге, и он занял господствующую над окружающей местностью важную высоту, которая располагалась у окраины Тойгуна. Расположив здесь на заранее подготовленной позиции свой эскадрон, я надеялся, что мы сумеем преградить турецкому отряду путь к внешнему оборонительному обводу Карса, непосредственно прикрывавшему крепостной район и сам город с запада.

Было раннее утро, когда на проселочной дороге, тянувшейся к Тойгуну, с юго-запада показался турецкий отряд силой около пехотного батальона. Впереди, на версту ближе, двигалось подразделение численностью до взвода пехоты, являвшееся, видимо, головной походной заставой. Голова вражеской колонны была в 4–5 верстах от нашей позиции. Солдаты эскадрона, получив соответствующий приказ, хорошо замаскировались.

Мне нужно было принять наиболее разумное решение на организацию боя. Было ясно, что турецкий батальон по количественному составу и огневой силе в 3–4 раза превосходит наш эскадрон. Однако на нашей стороне были другие существенные преимущества, умело используя которые можно было бы нанести противнику ощутимый урон и в какой-то степени добиться равновесия в борьбе. Во-первых, мы занимали очень выгодную позицию на господствующей высоте с хорошим обзором и обстрелом, что ставило турецкий отряд в невыгодное положение как при подходе к этой высоте, так и при развертывании для боя. Мы рассчитывали далее, что противник, ничего не подозревавший, благодаря нашей хорошей маскировке подойдет к нам на очень близкое расстояние. Значит, внезапным ружейным огнем мы сможем нанести ему большой урон. И наконец, наш эскадрон намного превосходил пехотный батальон турок в подвижности и маневре, что позволяло нам в случае необходимости быстро оторваться от противника и, отойдя на новый рубеж, вновь встретить его огнем.

Походная застава противника, как я и предполагал, не обнаружив ничего тревожного, продолжала свое движение на Тойгун и вот-вот должна была войти в зону эффективного винтовочного огня двух наших правофланговых взводов. Как только она вступила на этот участок проселочной дороги, взводы по команде дали по ней несколько залпов. Стрельба была меткой, и походная застава потеряла более половины своего состава. Уцелевшие аскеры в страхе бросились бежать назад.

Ошеломленный на некоторое время противник вскоре, однако, развернулся в боевой порядок и перешел в атаку на занимаемую нами высоту. Поскольку турки шли в лобовую, мы довольно легко прицельной стрельбой из винтовок заставили их сначала залечь, а потом и ретироваться. Повторные попытки отряда бросками с фронта захватить нашу позицию ни к чему не привели. Турки вынуждены были прекратить атаку и начали окапываться на достигнутом рубеже. Через некоторое время они, пользуясь складками местности, начали обходить обороняемую эскадроном высоту с обоих флангов. Как только мы разгадали этот маневр противника, я, чтобы избежать резкого ухудшения нашего положения, приказал вахмистру подать коней и без промедления повел эскадрон на восток, в сторону Карса. Мы оторвались от противника на галопе, а когда вышли из зоны его огня, перешли на спокойный шаг, чтобы не переутомлять лошадей. Отходили мы вдоль дороги от Тойгуна на Гарам-Вартан. Дойдя до русла реки Чаликара, эскадрон занял на ее восточном берегу выгодный для обороны рубеж с целью вновь преградить путь турецкому отряду, настойчиво продолжавшему попытки пробиться на восток, к внешнему обводу обороны Карсской крепости.

Ранним утром следующего дня с юга до нас отчетливо докатился гул артиллерийской канонады, который медленно перемещался к северо-востоку от Беглиахмета в направлении Карса. Для установления связи с ближайшей к нам войсковой частью и согласования с ней своих действий я выслал два небольших разъезда. Во второй половине дня один из них возвратился, и из доклада начальника разъезда стало известно, что левее от нас под давлением турецких войск, несколько дней тому назад овладевших крупным населенным пунктом Беглиахметом, части дивизии генерала Арешева медленно с боями отходят в направлении Карса. Нетрудно было понять, что в ближайшие дни развернутся жестокие схватки за Карсский крепостной район.

К исходу 23 апреля 1-я армянская стрелковая дивизия, Отдельная кавалерийская бригада и другие части корпуса Назарбекова под прикрытием сильных арьергардных частей отошли и организованно заняли довольно хорошо подготовленную в инженерном отношении оборонительную позицию на подступах к Карсскому крепостному району с запада. Чтобы прикрыть от противника подходы к крепости с северо-запада, со стороны Мерденека и Джелауса, штаб корпуса своевременно выдвинул из Александрополя к северу от Карса 8-й армянский стрелковый полк. Непосредственная оборона Карсской крепости была возложена на крепостные части и 3-й армянский стрелковый полк.

Главные силы корпуса были готовы во взаимодействии с мощными фортами крепости дать решительный отпор наступавшим с запада турецким войскам и не допустить, чтобы они овладели этим чрезвычайно важным для всей обороны на центральном участке Кавказского фронта оперативно-стратегическим объектом.

Судя по рассказам сведущих офицеров, в эти грозные для нашего народа дни настроение солдат и офицеров армянских частей было довольно бодрым. Они были убеждены, что нашим войскам удастся отразить наступление турок и удержать за собой город и крепость.

Однако вернемся к действиям нашего 1-го эскадрона. Утром 23 апреля подразделение под моим командованием, получив боевое распоряжение, отошло в Карс, где присоединилось к своему конному полку, сосредоточившемуся в это время на южной окраине города.

Поскольку эскадрон я возглавлял временно, в командование им вступил недавно пришедший в полк штаб-ротмистр Реутов. Это был очень опытный кавалерийский офицер русской армии, изъявивший желание служить в армянских войсках.

Сдав командование эскадроном, я решил с позволения Реутова повидаться с моим старшим братом Абгаром, который служил военным фельдшером в рядах 3-го армянского стрелкового полка. Его часть располагалась в крепости. Без особого труда я нашел брата. Встреча наша после долгой разлуки доставила нам обоим большую радость. После взаимных расспросов о фронтовых делах и обмена имевшимися у нас последними сведениями о нашей семье мы с Абгаром крепко обнялись и расстались с надеждой вскоре встретиться вновь.

Когда я вернулся в свой полк, то, к моему огорчению, узнал о двух крайне неприятных для нас событиях, которые, как мы понимали, ставили под угрозу не только положение армянских войск под Карсом, но и безопасность народов Закавказья вообще.

Во-первых, контрреволюционное правительство Закавказья приняло турецкий ультиматум и 22 апреля объявило о независимости от Советской России вновь созданной Закавказской Федеративной Демократической Республики (ЗФДР), обеспечив этим турецким интервентам «юридическое основание» для осуществления их основной цели – оккупации всей территории Закавказья, не считаясь при этом с законным правительством Советской России.

Во-вторых, председатель правительства ЗФДР А. Чхенкели приказал командиру армянского корпуса генерал-лейтенанту Назарбекову сдать турецким войскам город и крепость Карс без боя. Назарбеков при этом категорически заявил, что его войска имеют реальную возможность отразить наступление турок и не менее месяца прочно удерживать за собой Карсский крепостной район. Возражение командира корпуса было отвергнуто. Меньшевистская клика Чхенкели вовсе не намеревалась дать отпор турецким интервентам, поскольку она считала своим главным врагом не турок, а революционных рабочих и крестьян Советской России, а также героическую Бакинскую коммуну во главе с верным ленинцем Степаном Шаумяном.

Настойчивые требования А. Чхенкели вынудили генерала Назарбекова сдать турецким войскам город и крепость Карс без боя. 25 апреля части 1-го армейского корпуса турок без единого выстрела вступили в этот важный в военном и политическом отношении населенный пункт и взяли там довольно большое количество оставленного вооружения и боеприпасов.

У читателя может возникнуть вопрос о том, правомерна ли была наша борьба за Карс и не поступали ли правильно заправилы Закавказского комиссариата, сдавая его туркам. Вот что, думается мне, надо иметь при этом в виду.

По вопросу об отторжении Карса, Ардагана и Батума от России в пользу Турции уполномоченный Советского правительства на пленарном заседании мирной конференции в Брест-Литовске заявил, что Германия явно нарушает ею же сформулированные условия ультиматума от 21 февраля и, не считаясь с подлинной волей населения этих областей, требует отторжения их в пользу Турции, хотя они не были завоеваны турецкими войсками.

В результате сложившейся в марте 1918 года обстановки Советское правительство вынуждено было согласиться на требование немцев о выводе русских войск из Батума, Карса и Ардагана. Но даже Брест-Литовским договором было оговорено, что населению этих округов предоставляется право путем плебисцита установить государственную форму правления в согласии с соседними государствами. Результаты такого плебисцита при проведении его в действительно свободных условиях были бы очевидны. Политико-экономические и культурно-бытовые интересы этих районов были неразрывно связаны с интересами Закавказья в целом. Да и по своему национальному составу эти районы были населены преимущественно армянами и грузинами.

Весьма любопытно, что зарвавшиеся лидеры грузинских меньшевиков в лице А. Чхенкели и других его друзей, занимавших ведущие посты в правительстве Закавказья, не сочли даже нужным согласовать вопрос о сдаче без боя такой важной крепости, как Карс, с Армянским национальным советом, постоянно находившимся в Тифлисе.

Сдав город туркам, армянские войска по решению правительства ЗФДР должны были отойти за границу 1877 года, проходившую по реке Арпачай (Ахурян). В самом Карсе и на территории области еще оставалось значительное количество местного населения. Прикрывая его эвакуацию, части корпуса Назарбекова в течение нескольких дней оставили территорию Карсской области и отошли в район Александрополя.

Наш полк одним из последних уходил из Карса. Глубоко в память запала тягостная картина ухода жителей из своего города. Легко представить себе, какое огромное горе свалилось на их плечи в эти полные драматизма дни. Ведь они оставляли здесь родные очаги, все свое имущество и превращались в бездомных скитальцев, обреченных на суровую жизнь, полную лишений и невзгод. Отчаявшись, многие из них жгли и разрушали свои дома, чтобы они не достались кровавым турецким захватчикам и их приспешникам.

Так завершилось наступление турецких войск на сарикамышкарсском направлении – важнейшем участке Кавказского фронта.

Следует отметить, что, обладая большим превосходством в силах, противник развернул здесь свое главное наступление. Он стремился нанести решительное поражение Сарикамышскому отряду армянских войск, чтобы в последующем беспрепятственно выйти на ближайшие подступы к Карсской крепости и приступить к ее штурму. Расстояние от Караургана до Карса, всего 80 верст, турки преодолевали 40 дней. Темпы наступления противника были крайне низкими – в среднем около 2 верст в сутки, потому что он повсюду встречал упорное сопротивление армянских войск.

Особенно суровыми были бои, развернувшиеся непосредственно за Сарикамыш. Все попытки турецких частей овладеть этим важным пунктом лобовыми ударами по Саганлугской позиции, прикрывавшей город с запада, успеха не имели. Командование противника вынуждено было перегруппировать силы и предпринять из района Бардуса крупное наступление в юго-восточном направлении во фланг и тыл Сарикамышского отряда армянских войск, которое, в конечном счете, и решило исход сражения в пользу турок.

Генерал Арешев, возглавлявший Сарикамышский отряд, в своих воспоминаниях по этому поводу отмечал, что в сложившейся обстановке ему пришлось предпринять все меры, чтобы отразить сильные удары турок из района Бардуса на юго-восток, в обход правого фланга отряда. Развернулось упорное сражение. И только когда возникла явная угроза выхода значительных вражеских сил в тыл Сарикамышской группировки, он вынужден был принять решение отходить на Новоселимские позиции. Этот маневр, как утверждает генерал Арешев, был выполнен довольно организованно, и у Ново-Селима турки вновь встретили упорное сопротивление армянских войск, прикрывавших карсское направление.

Говоря о результатах развернувшегося под Сарикамышем сражения, мне хочется напомнить читателям, в каких неблагоприятных условиях находились армянские войска. Против одной нашей стрелковой дивизии и двух-трех слабых по составу бригад турки вели наступление силами трех дивизий 1-го кавказского корпуса. При этом в помощь регулярным войскам командование противника широко привлекало многочисленные отряды курдской конницы и иррегулярные формирования из местных турок. Располагая инициативой в ведении боевых действий и занимая более выгодное оперативное положение по отношению к растянутой на широком фронте обороне армянских войск, враг имел возможность сосредоточивать свои главные силы для наступления на важнейших для себя направлениях и, таким образом, добиваться успеха.

Наряду с этим следует признать, что среди личного состава некоторых частей армянских войск дисциплина была довольно низкой, здесь сыграла главную роль разобщенность между офицерским составом и солдатами, унаследованная от старой армии.

Эти и другие существенные недостатки в политико-моральном состоянии личного состава отрицательно влияли на боеспособность частей, они временами на отдельных участках фронта теряли необходимое в боях упорство и относительно легко поддавались растерянности, которая, как известно, ведет только к поражению.

Герои Сардарапата

Когда началось вторжение турецких войск в Закавказье, Бакинский Совет в воззвании, подписанном Степаном Шаумяном, обратился от имени бакинского пролетариата ко всем рабочим и крестьянам Закавказья с призывом без промедления поднять восстание против своих угнетателей, предателей народных интересов, против беков, ханов и их лакеев – меньшевиков и дашнаков, которые в самую критическую для трудящихся минуту так трусливо сдали все позиции и поставили свои народы на край гибели. Единственным выходом из положения, указывалось в воззвании, было бы «свержение контрреволюционного закавказского правительства и присоединение к России, которая одна могла спасти народы Закавказья, особенно армянский народ, от порабощения турецкими захватчиками»¹⁵.

Почти одновременно с этим воззванием Кавказский краевой комитет РСДРП(б) выступил с обращением к рабочим, крестьянам и солдатам, разъясняя цели германской (Грузия к этому времени была оккупирована кайзеровскими войсками) и турецкой интервенции, призывал трудящихся Кавказа «вместе с российским пролетариатом и крестьянством вступить в решительную, не знающую страха борьбу с контрреволюцией»¹⁶.

В это тревожное время нашествие турок прежде всего угрожало Александрополю (ныне Ленинакан). Александропольский комитет РСДРП(б) выступил с особым призывом к трудящимся записываться в Красную гвардию. В нем говорилось: «Наступил решающий час. Все на фронт! Все за оружие! Беспощадная борьба против врагов революции!»¹⁷

Между тем, захватив Карс, агрессор продолжал наступление по всему фронту, несмотря на то что он признал независимость ЗФДР и дал согласие возобновить переговоры с ее правительством. Турки потребовали, чтобы войска этой вновь созданной республики отошли за русско-турецкую границу, существовавшую еще до 1877 года.

К концу апреля – началу мая 1918 года турецкие части оккупировали Батумскую и Карсскую области. Одновременно они, овладев Орговом и Игдырем, заняли Сурмалинский уезд и вышли к берегам реки Аракс.

При приближении захватчиков армяне, бежавшие в начале войны из Турции и осевшие в Карсской и Батумской областях, снова тронулись с насиженных мест и, бросая имущество, потянулись на север, вглубь Закавказья. Вместе с армянами бежали также русские, греки и курды-езиды.

В это грозное время, хотя Бакинская коммуна развернула активную борьбу против реакционных сил края, возглавляемых контрреволюционными партиями мусаватистов, меньшевиков и дашнакцаканов, трудящиеся Закавказья как никогда нуждались в братской помощи со стороны Советского правительства и только что созданной Красной армии. Однако молодая Республика Советов сама переживала неимоверные трудности в борьбе против ополчившихся против нее белогвардейских сил и кайзеровских войск, оккупировавших огромную часть страны. К тому же Закавказье в ту пору было территориально отрезано от центральных районов России, откуда могла бы прийти помощь.

У народов Закавказья был единственный путь спасения: сбросить самозваную антинародную власть и, сплотясь в едином боевом содружестве, развернуть решительную борьбу против турецких войск, вторгшихся в пределы Армении и Грузии.

Последующие события показали, что агрессивные планы турецких правителей не ограничивались захватом части Армении и Грузии. Они стремились как можно быстрее заполучить Баку с его нефтепромыслами, беспощадно подавить Бакинскую коммуну – очаг революции, а затем овладеть всем Кавказом.

Готовясь осуществить этот замысел, турецкое главное командование с выходом своей армии к рекам Арпачай и Аракс решило переформировать свои силы на Кавказском фронте, объединив 6-й корпус (5-я и 37-я кавказские дивизии) и 1-й корпус (9, 11 и 36-я кавказские дивизии) в группу войск «Карс» под общим командованием Якуба Шевки-паши. 10-я кавказская дивизия находилась в Карсе, составляя резерв этой группы. На группу «Карс» возлагалась задача оккупировать Восточную Армению, взять Тифлис и установить контроль над железной дорогой Тифлис – Баку. После этого намечался захват Азербайджана, откуда можно было, опираясь на так называемую «мусульманскую» армию, вести дальнейшие операции для оккупации всего Кавказа.

4-й турецкий армейский корпус имел в своем составе 5-ю и 12-ю пехотные дивизии, которые вели боевые действия против армян на игдырском и нахичеванском направлениях.

Части Грузинского корпуса после сдачи Батумской области сосредоточили свои главные силы для прикрытия территории Грузии от побережья Черного моря до района Ахалкалаки.

Армянские же войска, оставив Карсскую область, отошли за реки Арпачай и Аракс.

На правом их крыле фронтом на запад развернулся отряд генерала Андраника, получивший задачу обезопасить в случае наступления турок Александропольский отряд от ударов с северо-запада.

Центральный участок фронта занимал Александропольский отряд в составе 1-й армянской стрелковой дивизии генерала Арешева и частей Александропольской крепости. Он имел задачу прикрыть город и выходы из него в направлении Джаджурского перевала.

Оборона рубежа на реке Арпачай между участками, которые удерживали Александропольский и Эриванский отряды, была возложена на Алагезский отряд в составе 1-й и 2-й армянских пехотных бригад и 1-го Особого армянского конного полка под общим командованием полковника Мореля.

1-й Особый армянский конный полк, в рядах которого я продолжал службу, после отхода из Карса расположился на северном берегу реки Арпачай в 20–25 верстах восточнее Александрополя. Им продолжал командовать войсковой старшина Золотарев.

Эриванская группа армянских войск включила в себя 5-й и 6-й полки 2-й армянской стрелковой дивизии, 3-ю армянскую пехотную бригаду полковника Багдасарова, Партизанский и Игдырский пехотные, Партизанский и Зейтунский конные полки, Пограничный батальон подполковника Силина и четыре артиллерийские батареи под командованием полковника Араратова. Эта группа, которую возглавлял командир 2-й армянской стрелковой дивизии генерал Силиков, должна была не допустить прорыва турецких войск в Араратскую долину.

Командир корпуса генерал-лейтенант Назарбеков сосредоточил за Александропольским отрядом свои резервы, чтобы не допустить прорыва главной группировки турецких войск в направлении Караклиса и Дилижана. В резерв были выделены Отдельная армянская кавбригада, 7-й и 8-й стрелковые полки 2-й армянской стрелковой дивизии.

Нам всем тогда казалось, что, добившись оккупации территорий, предусмотренных условиями Брест-Литовского договора, турецкие правители должны были прекратить дальнейшие военные действия против Закавказья. Но на деле это было не так, хотя после выхода к реке Арпачай турки в течение почти 20 дней действительно не проявляли никаких агрессивных намерений.

Вероятно, именно под влиянием этого в армянских войсках, входивших в состав Александропольского отряда, понизилась бдительность и готовность к отражению возможных новых ударов со стороны противника.

Накануне коварного нападения турок на Александрополь мы все готовились отпраздновать 15 мая – первый день Пасхи. Непростительно беспечно поступил тогда командир 1-й армянской стрелковой дивизии генерал Арешев, пригласив к себе в ночь под праздник всех четырех командиров полков – полковников Пирумова, Осипяна, Самарцева и подполковника Каракешишяна. Надо полагать, в ту ночь подобные «пасхальные торжества» были устроены и офицерами других частей, которые, глядя на своих старших начальников, тоже забыли о всякой бдительности.

Этим обстоятельством и воспользовалось командование турецкими войсками. Утром 15 мая полки 1-й армянской дивизии и войсковые части крепости Александрополь подверглись сильному артиллерийскому обстрелу, а вслед за этим и атаке со стороны турецких войск.

Весьма странную позицию занял командир армянского корпуса генерал-лейтенант Назарбеков. Находясь в ночь на 15 мая вблизи от Александрополя и зная, что турки могут развернуть внезапное наступление, этот боевой и достаточно опытный военачальник не предпринял никаких мер для того, чтобы немедленно привести в боевую готовность подчиненные ему войска.

Как выяснилось впоследствии, для наступления против армянских частей, действовавших на александропольском направлении, турки привлекли свои 5, 11, 9 и 36-ю кавказские дивизии, а также большие отряды курдской конницы и иррегулярных военных формирований из местного мусульманского населения. Охваченные с обоих флангов, полки 1-й армянской стрелковой дивизии не выдержали внезапного натиска врага и, оставив город, начали поспешно, неорганизованно отходить на Джаджурский перевал и далее на Караклис.

Турецкое командование, опираясь на захваченный Александрополь, решило продвигаться в трех направлениях. По Тифлисскому шоссе через Карахачский перевал на Борчалу шла 5-я кавказская дивизия с задачей занять Тифлис, а затем двинуться на Баку. Перед фронтом наступления этого вражеского соединения оборонялся отряд генерала Андраника. В направлении Караклиса устремилась 11-я кавказская дивизия. 9-я кавказская дивизия пыталась обойти гору Алагез (Арагац) с севера и, выйдя в район Баш-Абарана (Апаран), развернуть наступление на Аштарак и Эривань. И наконец, 36-я кавказская дивизия должна была стремительно пробиваться вдоль железной дороги Александрополь – Эривань, выйти в Араратскую долину и захватить города Эчми-адзин и Эривань.

Таким образом, наступление турецких войск шло по расходящимся и изолированным горами направлениям.

Продвигавшаяся вдоль железной дороги на Эривань 36-я кавказская дивизия полковника Кязымбея имела в своем составе 106, 107 и 108-й пехотные полки, два артиллерийских дивизиона, ударный пехотный и отдельный саперный батальоны. Она была усилена корпусным кавалерийским полком и крупным отрядом курдской конницы, насчитывавшим в общей сложности 1500 сабель.

Против этих сил на левом берегу реки Арпачай от села Казарапат (Исаакян) до железнодорожной станции Алагез фронтом на запад оборонялся Алагезский отряд. Полки 1-й и 2-й армянских пехотных бригад, входивших в него, были крайне малочисленны, имели в своих рядах всего по 300–400 солдат и офицеров. Наш 1-й Особый армянский конный полк (до 300 сабель) прикрывал эвакуацию в Араратскую долину большого количества беженцев. Все дороги были буквально запружены людьми, арбами и скотом.

Неудачный исход боев за Александрополь и вынужденный отход Алагезского отряда принесли нашим воинам немало тягостных минут. Они отчетливо понимали, к каким большим бедствиям может привести наступление турок, если его не удастся приостановить. А ведь теперь удары противника были нацелены уже в самое сердце Армении – Араратскую долину с ее древними городами Эчми-адзином и Эриванью.

Алагезский отряд, прикрывавший эриванское направление, из-за крайнего недостатка сил и средств был лишен возможности сдержать продвижение турецких войск. Зная, что для обороны района Эривани в Араратской долине сосредоточена какая-то группировка армянских войск, мы еще не теряли надежды, что нам удастся одолеть 36-ю турецкую дивизию, хотя она считалась в турецкой армии одной из самых боеспособных.

Передовые части турок, преодолевая наше сопротивление, вступили в пределы Араратской долины и к исходу 20 мая заняли железнодорожную станцию Аракс. Алагезский отряд успел своевременно оторваться от противника, отошел и закрепился на западной окраине крупного населенного пункта Сардарапат. Наш конный полк еще накануне был выведен в район села Гечерлю (Мргашат) в резерв отряда. С утра 21 мая турки продолжали свое наступление, стремясь захватить Сардарапат.

В этот день произошел случай, который глубоко врезался в мою память, поскольку едва не закончился гибелью руководимого мною небольшого разъезда.

Примерно к полудню я был неожиданно вызван к командиру полка войсковому старшине Золотареву, от которого лично получил четкое приказание: во главе боевого разъезда, состоявшего из пяти всадников, немедленно выдвинуться к западной окраине Сардарапата и выяснить силы турок, ведущих наступление на это село; попутно уточнить, какими частями обороняет Сардарапат 1-я армянская пехотная бригада.

Должен разъяснить, что в коннице разведка противника велась тогда двумя различными видами разъездов. На разъезд, имевший в своем составе 10–12 и более всадников, обычно возлагалось ведение разведки сил противника, преимущественно конницы, в различной боевой обстановке. Обычно начальник разъезда, двигаясь вместе с его ядром, периодически высылал вперед – от рубежа к рубежу – дозоры, состоявшие из двух-трех конников. По мере выявления важных данных о противнике он направлял своему командиру донесения с одним-двумя всадниками.

Так называемый боевой разъезд, в отличие от первого вида, состоял всего из четырех-пяти всадников. Он предназначался для разведки поля боя накоротке, на быстрых аллюрах, без высылки вперед дозорных. О добытых сведениях начальник боевого разъезда обязан был лично докладывать своему командиру. Такого рода задача и была возложена на мой разъезд.

Я немедленно вернулся к себе и отобрал из состава моего взвода пять наиболее смелых кавалеристов на самых лучших конях и, подав команду «За мной!», повел их галопом к восточной окраине Сардарапата, чтобы здесь выйти на центральную улицу, проходившую через все село. В восточной части на ней была расположена старинная церковь. Чтобы выйти к этому месту, надо было раньше проскочить под аркой, перекинутой через улицу, и тогда сразу же взору открывалась и сама церковь, и перспектива в сторону западной части.

Каково было наше удивление, когда мы, выскочив на галопе к церкви, совершенно неожиданно увидели впереди около двадцати солдат в обмундировании и со снаряжением русской армии, которые с винтовками наперевес шли навстречу нам, прижимаясь к каменной ограде церкви с одной стороны улицы и к глинобитному забору – с другой. Заметив нас, солдаты внезапно остановились, продолжая держать свои винтовки на изготовку. Остановились, словно вкопанные, и мы.

Я никак не мог представить себе, что перед нашим разъездом в каких-нибудь 40–50 метрах стоял взвод турецкой пехоты, одетый в военное обмундирование и снаряжение русской армии¹⁸.

Будучи твердо уверен, что мы встретились с подразделением нашей пехоты, я принялся во весь голос уверять солдат на армянском языке, что мы, мол, свои, мы армяне. В ответ они взмахами рук стали, как мне показалось, давать знаки, чтобы мы продолжали свое дальнейшее движение. Чтобы доказать, что мы действительно свои, я быстро спешился и перекрестился. В ответ раздался винтовочный залп. Поняв наконец, что мы напоролись на турок, я едва успел скомандовать разъезду: «Назад!» – а сам бросился рядом в переулок. Конечно же, в этих условиях я был лишен всякой возможности вновь сесть на своего коня и уйти от опасности. У меня был единственный выход: как можно быстрее укрыться от прямого обстрела.

Как только я скрылся в переулке, раздался второй залп, на этот раз аскеры стреляли, как видно, для острастки, так как видеть меня не могли. Опасаясь, что турки бросятся в погоню за мной, я, не теряя времени, по соседним улицам быстро вышел на восточную окраину села и вскоре добрался до Гечерлю к своему полку. Мне сообщили, что конники моего разъезда, к счастью, не понесли потерь от турецких залпов. Им удалось, благополучно избежав повторного обстрела, отойти к своим, правда, они поторопились доложить командиру эскадрона штаб-ротмистру Реутову о том, что я погиб. Мое появление в полку после этого злополучного эпизода было, конечно, приятной неожиданностью для боевых друзей и особенно для солдат моего взвода.

Я бился над загадкой: как могло случиться, что мы неожиданно столкнулись со взводом турок? Ведь по самым свежим данным, которыми мы располагали, западную окраину села Сардарапат сравнительно недавно обороняли пехотные подразделения из Алагезского отряда. В дальнейшем выяснилось, что части 36-й турецкой дивизии, пользуясь подавляющим превосходством в силах и огневых средствах, стремительной атакой смяли наши слабые подразделения, вклинились в Сардарапат и стали быстро продвигаться по его центральной улице на восток. На острие клина, расколовшего нашу оборону, двигался с мерами предосторожности злополучный вражеский взвод, с которым нам суждено было столь неожиданно столкнуться, как говорится, лоб в лоб.

К исходу 21 мая передовые части 36-й дивизии турок полностью овладели селом и железнодорожной станцией Сардарапат.

Перед командующим Эриванской группой армянских войск генералом Силиковым встала довольно сложная задача. Помимо главной угрозы, которую представляло продвижение 36-й дивизии в направлении Эривани, руководимые им части могли подвергнуться сильному удару с севера силами 9-й кавказской дивизии, выдвигавшейся из Александрополя в обход горы Алагез в район Баш-Абарана, а также 5-й и 12-й пехотных дивизий турок с юга со стороны Кохпа и Игдыря.

И наконец, не исключалось, что противник может предпринять наступление в тыл Эриванской группы войск с востока, из района Шарура.

Надо сказать, что генерал Силиков в этой довольно сложной обстановке принял, я бы сказал, талантливое решение, суть которого заключалась в следующем: он своевременно развернул Сардарапатский отряд, включив в него главные силы группы войск под общим командованием своего заместителя полковника Даниела Бек-Пирумяна, чтобы с утра 22 мая перейти в решительное наступление с целью разгрома частей 36-й дивизии турок, наступавших вдоль железной дороги на Эривань. Части Алагезского отряда – Эрзинджанский и Хнысский полки, а также Макинский пехотный батальон были выведены в район с. Керпалу (Аршалуйс) в маневренный резерв командующего Эриванской группой армянских войск.

Для обеспечения Араратской долины от возможных ударов противника с севера, со стороны Баш-Абарана, куда стали подходить части 9-й кавказской дивизии турок, генерал Силиков выдвинул отряд в составе 6-го армянского стрелкового полка полковника Долуханова, 2-го армянского конного полка полковника Залинова¹⁹, Партизанского конного полка подполковника Королькова и Пограничного батальона подполковника Силина. Командование баш-абаранским отрядом было возложено на Драстамата Канаяна (Дро)  – одного из лидеров партии Дашнакцутюн.

Оборона рубежа реки Аракс с задачей не допустить с юга удара частей 5-й и 12-й пехотных дивизий по левому флангу Сардарапатского отряда была возложена на Зейтунский конный полк полковника Салибекова, усиленный одной батареей орудий, двумя ротами ополчения из местных жителей и двумя пешими добровольческими отрядами, сформированными из игдырцев. Мосты через Аракс у Каракалы и Маркары по приказанию генерала Силикова были разрушены. На нашем берегу были созданы узлы сопротивления, которые усиленно оборонялись подразделениями пехоты. Зейтунский полк расположился в селе Шагриар в готовности контратаковать противника, если он попытается начать форсирование реки.

И наконец, чтобы обезопасить население Араратской долины и тыл Эриванской группы войск от вторжения турок со стороны Шарура, в район Волчьих Ворот была выдвинута 3-я армянская пехотная бригада под командованием полковника Багдасарова.

Обеспечив, таким образом, фланги и тыл своей группы войск, генерал Силиков приказал Сардарапатскому отряду перейти в решительное встречное наступление против 36-й кавказской дивизии турок.

22 мая с раннего утра войска Сардарапатского отряда полковника Даниела Бек-Пирумяна, Партизанский пехотный полк полковника Перекрестова, Игдырский пехотный полк и 1-й Особый армянский конный полк войскового старшины Золотарева с рубежа сел Керпалу (Аршалуйс) и Курдукули (Армавир) стремительно атаковали противника и, уничтожив его передовые части в районе железнодорожной станции Камышлу (Ехегнут), к исходу дня освободили от турок село и железнодорожную станцию Сардарапат.

Однако дальнейшее наступление отряда было приостановлено упорным сопротивлением турок, успевших занять оборону на рубеже высот северо-восточнее станции Аракс и к югу от станции до левого берега Аракса.

Боевыми действиями как под Сардарапатом, так и в районе Баш-Абарана генерал Силиков и начальник его штаба подполковник Векилов руководили из штаба Эриванской группы войск, расположившегося в Эчмиадзине. Непосредственное руководство Сардарапатским отрядом осуществлял полковник Даниел Бек-Пирумян, который создал свой импровизированный штаб во главе с капитаном Шнеуром.

В эти грозные для Армении и всего Закавказья дни генерал Силиков обратился к армянскому народу с горячим призывом принять самое активное участие в борьбе против турецких агрессоров, стремившихся полностью истребить наш народ.

Вот что писал генерал Силиков в обращении к армянскому народу:

«Армяне!

Спешите освободить Отечество!

Пробил час, когда каждый армянин, забыв свое личное, во имя великого дела – спасения Родины и защиты чести своей жены и дочерей должен приложить последнее усилие – ударить по врагу.

Мы не хотели воевать, во имя мира и согласия готовы были пойти на любую жертву, однако наш вероломный враг продолжает идти по намеченному пути, он хочет не только поработить нас, он хочет стереть с лица земли нашу многострадальную нацию. Но если нам суждено быть уничтоженными, не лучше ли с оружием в руках попытаться защитить самих себя. Может, нам удастся в бою завоевать право на существование.

А то, что мы умеем защищаться, показали последние сражения на нашем фронте, где враг, превосходивший нас числом, отступил под натиском наших героических войск.

Еще одно усилие, и враг будет изгнан за пределы нашей страны, где наши деды и отцы долгие годы кровью и потом добывали свой хлеб насущный.

Армяне!

Не время медлить. Все мужчины до 50 лет обязаны взять оружие. Я требую от всех явиться со своим оружием и патронами для защиты Родины.

Армянки!

Вспомните благородных женщин V века, которые воодушевили своих мужей на великое дело во время сражений бессмертного Вартана, следуйте их примеру, если не хотите, чтобы была растоптана ваша честь, вдохновляйте их на подвиг и презирайте трусов, которые под различными предлогами уклоняются и не хотят уходить на фронт. Собирайте боеприпасы, хлеб, одежду…

Глубоко убежден, что этот мой призыв не останется безответным и в течение двух-трех дней будет организовано такое доблестное ополчение, которому удастся выгнать врага за пределы родной земли и обеспечить существование армянского народа.

Вставайте! К делу, на священную войну!

Все мужчины, способные держать оружие, обязаны явиться в Эривань к генералу Бежанбеку, а все собранные продукты передать местным Национальным Советам.

24 мая 1918 года».

Участники Сардарапатской битвы и оставшиеся в живых ее современники хорошо помнят, как под влиянием патриотической пропаганды, проводимой коммунистами и отдельными прогрессивно настроенными общественно-политическими деятелями, а также призыва генерала Силикова к армянскому народу со всех сел Араратской долины, из районов, городов Эривани и Эчмиадзина незамедлительно и очень дружно потянулись к линии фронта многочисленные отряды вооруженных винтовками бойцов народного ополчения. Они решили вместе с регулярными частями армянских войск принять участие в разгроме ненавистного врага и выдворить его за пределы родного края. Потом мы увидим, какую неоценимую роль сыграли народные ополченцы в исторической победе Сардарапатской битвы.

Массовое появление в частях Сардарапатского отряда бойцов народного ополчения буквально всколыхнуло солдатские массы, подняло их боевой дух, укрепило веру в свои силы, воодушевило их на самоотверженную борьбу с противником.

В первые дни битвы я выполнял обязанности офицера связи между нашим 1-м Особым конным полком, находившимся в резерве, и 5-м армянским стрелковым полком полковника Павла Бек-Пирумяна, наносившим на правом фланге Сардарапатского отряда главный удар по отборным силам 36-й турецкой дивизии, упорно державшим гряду высот, расположенную к северо-востоку от станции Аракс. По существу, эти высоты представляли собой ключевую позицию всей обороны турок, с падением которой они практически теряли возможность удерживать за собой занимаемый рубеж вплоть до берега Аракса. Понимая это, турецкое командование уделило большое внимание созданию на высотах прочного узла обороны. Именно здесь развернулись самые ожесточенные бои между армянскими и турецкими войсками, продолжавшиеся несколько дней.

До сего времени я не могу забыть, в каких крайне неблагоприятных условиях приходилось бойцам 5-го армянского полка, укомплектованного целиком карабахцами, самоотверженно наступать на позиции неприятеля, оборудованные на неприступных, казалось бы, высотах. Вся местность, по которой мужественно продвигались карабахцы, представляла собой до предела иссушенную, лишенную всякой растительности равнину, которая, как на ладони, расстилалась перед высотами, занятыми турками. Находясь на командном пункте командира 5-го стрелкового полка, я не раз наблюдал, как стрелковые цепи наступавших батальонов попадали под массовый ружейно-пулеметный и довольно сильный артиллерийский огонь противника. Кроме того, наступление подразделений 5-го полка поддерживалось всего одной артиллерийской батареей, которая не могла подавить все огневые точки в прочной обороне турок. А противник имел там не менее трех-четырех батарей. Порой боевые порядки бесстрашных карабахцев под воздействием губительного огня окутывались такой густой пеленой пыли, что, казалось, на поле боя не осталось ни единой живой души. Однако, невзирая ни на что, батальоны не прекращали наступления и после кратковременных заминок возобновляли его с новой силой. Я проникся большим уважением к воинам-карабахцам за их отвагу, самоотверженность и бесстрашие в бою.

Фронтальные атаки войск Сардарапатского отряда против прочно укрепившихся частей 36-й турецкой дивизии продолжались до 26 мая и, к сожалению, не принесли намеченного успеха. Тогда генерал Силиков принял, на мой взгляд, вполне разумное решение – нанести силами Хзнаузского отряда, являвшегося его маневренным резервом, неожиданный удар во фланг и тыл занимаемой турками гряды командных высот.

Хзнаузский отряд в составе Эрзинджанского полка, отдельного Макинского батальона, одной роты Хнысского полка, двух эскадронов нашего 1-го Особого армянского конного полка (всего 600 бойцов пехоты и до 200 всадников) с четырьмя орудиями под общим командованием подполковника Гасанпашяна на рассвете 27 мая выступил из села Хзнауз (Арагац) в направлении гора Кармратар – Шамирамский овраг – станция Аракс. К 15 часам он обошел с севера левый фланг 36-й турецкой дивизии и решительно атаковал с тыла ее части. Одновременно батальоны 5-го армянского полка возобновили свои упорные атаки на ключевые позиции обороны турок с фронта. Завязалось крайне напряженное сражение, которое к вечеру закончилось полным разгромом левофланговых частей турецкой дивизии. В результате двух согласованных по месту и времени наших решительных ударов турки не только понесли огромные потери, но, главное, лишились очень важной позиции, игравшей решающую роль в обеспечении устойчивости всей их обороны.

Воодушевленные успехом, достигнутым войсками правого крыла Сардарапатского отряда, бойцы Партизанского и Игдырского пехотных полков, действовавшие против центра и южного фланга турок, по приказанию полковника Даниела Бек-Пирумяна перешли в решительное наступление и вскоре вынудили противника оставить занимаемый им участок обороны. Пользуясь наступившей темнотой, части 36-й турецкой дивизии начали поспешно откатываться в направлении Александрополя. Войска Сардарапатского отряда, обнаружив отход врага, перешли к его преследованию своими передовыми частями.

В это время мой взвод (20 всадников) был выделен в разъезд с задачей неотступно следовать за турками и регулярно доносить в штаб полка о боевом составе и порядке отхода их частей вдоль железной дороги в сторону Александрополя.

Кстати, генерал Силиков предпринял преследование отходивших частей 36-й турецкой дивизии не всеми силами Сардарапатского отряда. В частности, 5-й армянский стрелковый полк он вывел в свой резерв. Некоторые из участников и исследователей описываемых событий почему-то теперь оспаривают целесообразность такого решения генерала Силикова. Они считают, что было бы более правильным, если бы отходившие в панике части 36-й дивизии преследовали силы Сардарапатского отряда, в том числе и 5-й стрелковый полк. Тогда бы, мол, они смогли с ходу освободить Александрополь.

Бросая взгляд в далекое прошлое, я убеждаюсь, что генерал Силиков поступил совершенно правильно. Он, вероятно, прекрасно понимал, что резерв необходим, поскольку трудно было предвидеть, какой исход могут принять продолжавшиеся в ту пору напряженные сражения в районах Караклиса и Баш-Абарана. В случае поражения армянских войск в одном из этих районов могло значительно ухудшиться общее положение войск Эриванской группы. А ее основной задачей было отразить попытки турок проникнуть в густо населенную Араратскую долину.

Перед рассветом 28 мая разъезд, возглавляемый мной, начал следовать по пятам беспорядочно, порой панически отступавшего к Александрополю неприятеля.

Во второй половине дня отходившие на широком фронте части противника, достигнув важного рубежа по линии Нижний Талин – Карабурунские горы – железнодорожная станция Карабурун и далее до левого берега реки Арпачай, стали поспешно переходить к обороне. До наступления темноты между подошедшими передовыми частями Сардарапатского отряда и турками шла оживленная перестрелка из всех видов оружия, сопровождаемая временами местными атаками и контратаками с двух сторон. Часть сил турецкой дивизии и приданного ей крупного отряда курдской конницы, чтобы избежать разгрома, вынуждена была поспешно отойти на правый берег Аракса и Арпачая.

К исходу дня перестрелка между сторонами прекратилась и на всем фронте наступило затишье. С наступлением темноты турки открыли массовый ружейно-пулеметный и артиллерийский огонь. Со стороны противника доносились дружные и громкие возгласы «Ала! Ала!». Бойцы армянского отряда решили, что противник переходит в наступление, и по команде своих офицеров подготовились к отражению атаки. Но вскоре выяснилось, что турецкое командование вовсе не намеревалось перейти к активным действиям, более того, и не думало даже удерживать занимаемый рубеж обороны. Этой ложной демонстрацией атаки оно хотело скрыть дальнейший отход в темноте своих войск на Александрополь.

Оценив сложившуюся к исходу 28 мая обстановку, а также учитывая свои и вражеские потери, генерал Силиков начал планировать дальнейшие боевые действия подчиненных ему войск на александропольском направлении, где был явно достигнут важный успех в боях против сил 36-й турецкой дивизии.

Из собранных данных, главным образом информации, переданной из штаба корпуса генерала Назарбекова, общая оперативная обстановка на других участках боевых действий выглядела так: наступавшие из района Александрополя через Карахачский перевал в направлении Тифлиса части 5-й кавказской турецкой дивизии встретили у Воронцовки решительный отпор со стороны отряда генерала Андраника и отлично сражавшихся народных ополченцев из местного населения Дорийского района. Однако, хотя и с большим трудом, передовые части турецкого соединения все же прорвались вскоре в юго-восточную часть Грузии и, выйдя в Борчалинский район, стали угрожать Тифлису, находясь всего в 20–25 километрах от города.

Баш-абаранский отряд добился победы под Баш-Абараном – важным опорным пунктом на пути турецких частей к Аштараку. Командование противника намеревалось наступлением на этом участке оказать своей 36-й дивизии существенное содействие в разгроме главных сил Эриванской группировки армянских войск, прикрывавших наиболее важную часть территории Армении.

Но отряд, добровольцы и ополченцы решительным встречным ударом сначала приостановили наступление частей 9-й турецкой дивизии, а затем смелыми атаками освободили Баш-Абаран и отбросили противника к Спитакскому перевалу. Это был важный успех для армянских войск, в достижении которого особенно важную роль сыграли солдаты и офицеры 6-го армянского стрелкового полка под командованием полковника Долуханова.

Несколько хуже для основных сил Александропольской группы сложилась обстановка в начале наступления турок из района Александрополя в направлении Караклиса. Используя неорганизованный отход наших войск, главные вражеские силы не только с ходу преодолели важный для обороны рубеж – Джаджурский перевал,  – но и к 20 мая овладели крупным населенным пунктом Амамлу и вышли на дальние подступы к Караклису. Основное ядро армянских войск, действовавших на караклисском направлении, во главе с генералом Назарбековым беспечно, не оказывая должного сопротивления противнику, отошли в район Дилижана.

Только благодаря активным действиям арьергардных частей и отрядов ополченцев в эти тревожные дни удалось удержать за собой Караклис. Лишь после получения известия об успешных действиях армянских войск под Сардарапатом и Баш-Абараном генерал Назарбеков и его начальник штаба генерал Вышинский организовали возвращение своих войск из Дилижана в район Караклиса, где в это время шли ожесточенные бои с рвавшимися туда частями турок. Именно с 24 по 28 мая здесь развернулось по-настоящему упорное Караклисское сражение, в ходе которого армянским войскам удалось отбросить противника от Караклиса в сторону Амамлу на 4–5 километров. Турецкое командование вынуждено было подтянуть на этот участок главные силы своей 9-й дивизии, чтобы приостановить дальнейшее продвижение армян, а затем возобновить наступление на Караклис.

Несколько забегая вперед, должен отметить, что после окончания войны в Закавказье я не раз слышал от участников боев под Караклисом о большой воинской доблести, которую проявили наши войска на этом направлении. Ведь соотношение сил уже к 23 мая здесь явно сложилось в пользу турок: десять тысяч против семи тысяч солдат, сорок пулеметов при двадцати у армян, в семь раз больше орудий; и хотя туркам удалось несколько оттеснить наши части от Караклиса, все же битва под этим городом нисколько не потеряла своего значения для окончательного итога борьбы армянских войск против захватчиков.

История, к сожалению, не сохранила для нас более подробных данных об этом сражении, в котором наши войска в тесном взаимодействии с народным ополчением доблестно сражались против врага, поставившего под угрозу само существование армянского народа.

Здесь можно, думаю, сослаться на оценку, которую дал армянским войскам не кто иной, как сам главнокомандующий турецкими войсками на Кавказском фронте Мехмед Вехиб-паша. Вот что он говорил потом по этому поводу: «Это была редкая битва в истории войн. Под Караклисом армяне показали, что они могут быть лучшими солдатами мира»²⁰.

Вспоминая о героях Караклисской битвы, мне хочется сказать несколько добрых слов о командире артиллерийской батареи капитане Мовсесяне. Все, кто знал его, говорили, что доблесть, мужество, беспредельная любовь этого человека к родной Армении были примером для сотен и тысяч борцов за свободу своего народа. Мовсесян прекрасно обучил и сплотил бойцов подразделения, он сам и его батарейцы под Караклисом всегда были на участках, где складывалась самая сложная и опасная обстановка. Виртуозно маневрируя, они наносили один за другим мощные и точные удары по противнику и во многом решили исход сражения.

Я лично хорошо знал капитана Мовсесяна и его батарейцев, к которым он относился с заботой и любовью. У меня всегда вызывало восхищение то, что и офицеры, и солдаты в подразделении капитана были как на подбор – прекрасно снаряжены, собранны, подтянуты, энергичны, уверены в себе и готовы в любую минуту вступить в бой. Караклисский бой был последним сражением, в котором участвовал блестящий артиллерист и пламенный патриот: в этой битве Мовсесян погиб смертью героя.

Однако я немного отклонился от событий, предшествовавших дню 28 мая, когда командующий Эриванской группой армянских войск генерал Силиков принял смелое решение: всемерно используя благоприятно сложившуюся общую оперативную обстановку, продолжать основными силами Сардарапатского отряда решительное наступление на Александрополь. Сейчас я убежден, что командующий выбрал тогда самый разумный и многообещающий вариант действий, который давал возможность овладеть таким важнейшим стратегическим объектом на всем Армяно-Турецком фронте, каким был Александрополь.

Отдав приказ о продолжении наступления Сардарапатского отряда на Александрополь, генерал Силиков 29 мая обратился к армянскому народу с новым воззванием.

«Армяне!  – говорилось в этом документе,  – мы должны отобрать Александрополь, который так коварно захватили турки!

…Нам всем должно быть отлично известно, до какой степени ненасытен аппетит хищного и в то же время слабого турецкого правительства. Оно требует, чтобы мы отдали целиком Ахалцихский, Ахалкалакский, Александропольский, Эчмиадзинский (вместе с монастырем) и большую часть Эриванского и Нахичеванского уездов.

Неужели мы пойдем на такое поругание? Неужели мы с легким и спокойным сердцем отдадим врагу наши родные земли, которые кормили, кормят и будут кормить нас?

Нет, никогда!.. Этого поругания не будет, если мы дойдем до Александрополя.

…Надо только помочь нашим храбрецам на фронте, чтобы через три-четыре дня достигнуть этой цели.

Итак, не медлите, армяне, поспешите собраться в группы, сомкнутыми дружными рядами выбросите врага с обагренной кровью нашей земли, и пусть с вами будет благословение ваших потомков!

Все к оружию! К Александрополю!»

Уверен, что этот проникновенный патриотический призыв сыграл важную роль в дальнейшем развитии событий.

В последних числах мая боевые действия армянских войск в целом были победоносными. В ходе борьбы с турками, пытавшимися огнем и мечом пройтись по всей Восточной Армении, был проявлен массовый героизм, образцы выполнения воинского долга и несгибаемой стойкости. В свою очередь, эти подлинно самоотверженные действия войск и ополченцев во имя Родины, принесшие долгожданный боевой успех, повсеместно вызвали у армянского народа не только чувства искренней радости и патриотической гордости за свои войска и народное ополчение, но и прилив сил, горячее стремление раз и навсегда изгнать обнаглевших захватчиков из пределов Отчизны.

Особенно внушительной была победа наших войск в исторической Сардарапатской битве, в ходе которой армянские войска разгромили одну из наиболее боеспособных дивизий турецкой армии и вынудили ее остатки панически отступать вплоть до Александрополя.

Решающую роль в достижении этой важной победы сыграл 5-й армянский стрелковый полк под командованием полковника Павла Бек-Пирумяна – двоюродного брата полковника Даниела Бек-Пирумяна, успешно руководившего боевыми действиями войск Сардарапатского отряда и, по общему мнению участников Сардарапатского сражения, одного из наиболее достойных героев этой битвы.

Заслуживает высокой похвалы и Хзнаузский отряд под командованием подполковника Гасанпашяна; во взаимодействии с 5-м армянским полком этот отряд сыграл большую роль в овладении ключевой позицией всей обороны турецкой дивизии, что во многом предрешило победный исход Сардарапатского сражения в пользу армянских войск.

Говоря о решающей роли и Хзнаузского отряда, и 5-го армянского стрелкового полка в разгроме 36-й кавказской дивизии турок, значительно усиленной частями турецкой и курдской конницы, и одновременно отмечая боевые заслуги полковника Даниела Бек-Пирумяна в успешном руководстве боевыми действиями войск, я, конечно, далек от мысли, чтобы приписать им все лавры победы. Разгром турок был осуществлен общими героическими усилиями всех войск и народного ополчения Сардарапатского отряда, которые принимали непосредственное и самое активное участие в проведении этого замечательного сражения.

Не могу, наконец, обойти молчанием и выдающиеся заслуги в разгроме турок под Сардарапатом весной 1918 года генерал-майора Силикова (Мовсес Силикян), командовавшего в ту тяжелую пору Эриванской группой армянских войск. По моему глубокому убеждению, из всех армянских генералов того периода Силиков был наиболее одаренным военачальником. Как и другие генералы и большинство старших офицеров, он, к сожалению, не владел родным языком и не имел достаточно ясного представления о своем народе, его боевых традициях и специфических особенностях личного состава национальной армии. Однако, в отличие от других военных руководителей, генералу Силикову за относительно короткий срок в ходе первых же боев с турками удалось своими разумными и соответствовавшими обстановке решениями и оперативным руководством боевыми действиями войск снискать большой авторитет со стороны офицеров и основной массы солдат подчиненных частей.

Должен признаться, что мне, молодому и малоопытному офицеру, в период Сардарапатской битвы о личных положительных качествах генерала Силикова было известно только в самых общих чертах. Незаурядность военного дарования этого замечательного военачальника и его большие боевые заслуги перед Родиной в грозном для армянского народа 1918 году в полной мере раскрылись передо мной лишь 60 лет спустя, когда я работал над рукописью этих воспоминаний. Чтобы рассказать о Сардарапатской битве, мне пришлось много и упорно поработать, собирая скупые сведения, зафиксированные в разнообразных источниках, сопоставляя и анализируя их. Лишь в итоге этой трудоемкой исследовательской работы в новом свете представилась мне и роль генерала Силикова в историческом для Армении Сардарапатском сражении. Именно после такой аналитической работы я с достаточной глубиной понял, в сколь трудной и противоречивой обстановке пришлось действовать генералу Силикову. И вот в этих предельно сложных как с политической, так и с военной точек зрения условиях этот военачальник принял единственно правильное, всесторонне продуманное, без преувеличения, талантливое решение поднять войска и всех, кто способен носить оружие, на самоотверженную защиту основной территории многовекового армянского государства от варварского нашествия турок. Мне хочется, чтобы читатель с возможно большей глубиной оценил всю меру важности сохранения в то грозное для Армении время ее исторически сложившейся колыбели – священной для каждого армянина Араратской долины с ее многочисленным населением, древними городами, центрами и очагами многовековой культуры армянского народа. Важно отметить, что генерал Силиков положил в основу своего решения по осуществлению Сардарапатской операции не пассивную оборону, а решительное встречное наступление против превосходящих турецких сил; именно активность и решительность привели армянские войска к исторической победе в этой битве.

Весной 1918 года армянские войска развернули успешные сражения против турецкой армии на зангезурском и гохтан-аревикском направлениях Армении.

Нельзя забывать о том, что армянские воины и ополченцы своими упорными действиями в эту пору отвлекали на себя главные силы турецкой армии на Кавказском фронте и фактически приостановили продвижение захватчиков к Баку.

Это прекрасно сознавали и руководители Бакинской коммуны, возглавляемой верными ленинцами Степаном Шаумяном, Мешади Азизбековым, Алексеем Джапаридзе и Иваном Фиолетовым. В боевом органе коммуны – газете «Бакинский рабочий» в последних числах мая были опубликованы важные сообщения о сражениях между армянскими и турецкими войсками. В статье под заголовком «Крупные победы армян» она писала, что армянские части наголову разбили турок и вынудили их к паническому бегству.

Народный комиссар военно-морских сил Григорий Корганов в своем приказе войскам Бакинской коммуны отмечал: «На горных склонах и долинах Армении наши братья ведут героические бои против турецких захватчиков». Он призывал развернуть решительные бои против врага и оказать помощь бойцам армянских национально-освободительных частей в их героической схватке против вторгшихся в Араратскую долину вооруженных орд турецкого империализма.

Именно в эти победные для армян дни, как нам стало потом известно, между меньшевиками, мусаватистами и дашнакцаканами возникли коренные разногласия по вопросам о войне и мире с султанской Турцией. Их противоречия достигли такой степени, что стало совершенно невозможно создание какой-либо авторитетной власти, способной вести в создавшейся обстановке согласованную политику против продолжавшейся агрессии турок. Все это в конечном счете привело к тому, что 26 мая Закавказский сейм сложил свои полномочия.

Так позорно кончила свое существование «независимая» Закавказская Федеративная Республика – плод предательской по отношению к Советской России политики контрреволюционных партий меньшевиков, мусаватистов и дашнаков, принесший неисчислимые бедствия и лишения коренному населению края, особенно армянскому народу.

В эти же дни сложил свои полномочия и провозгласил «независимость» грузинского государства, руководимого меньшевиками, и Национальный совет Грузии. Грузия с этого времени стала фактически протекторатом Германии.

27 мая мусаватисты объявили «независимой республикой» Азербайджан и вскоре создали в Гяндже свое правительство.

На следующий день Армянский национальный совет по примеру Грузии провозгласил «независимость» армянского государства под руководством дашнаков. 17 июня дашнакское правительство переехало из Тифлиса в Эривань, по-прежнему имея своих представителей в Берлине, Вене и Константинополе.

4 июня были заключены договоры Грузии и Армении с Турцией на более тяжелых условиях, чем это предусматривалось Брест-Литовским мирным договором. Турции теперь были отданы вся Батумская область, часть Ахалцихского и весь Ахалкалакский уезд бывшей Тифлисской губернии, большая часть Армении, в том числе вся Карсская область.

Этим и последующими договорами меньшевистское правительство разрешало Турции осуществлять по железным дорогам Грузии, в том числе и в направлении Баку, всякого рода военные перевозки. Транспортные магистрали Армении целиком попали под турецкий контроль, и оккупанты, кроме того, получили право перебрасывать свои войска через Караклис и Дилижан в Азербайджан.

Таким образом, начался новый этап во взаимоотношениях властителей «независимых» республик Закавказья с турецкими захватчиками, получившими возможность в более благоприятных для себя условиях совместно с так называемой Кавказской мусульманской армией развернуть наступление против Бакинской коммуны. На помощь туркам пришла кайзеровская Германия, которая была заинтересована в быстрейшем захвате нефтепромыслов Азербайджана для победоносного ведения войны против Антанты.

Армянские войска в последние дни мая 1918 года все еще продолжали успешно атаковать главные силы турецкой армии на Кавказском фронте. Но в начале июня совершенно неожиданно из Тифлиса, от Армянского национального совета был получен приказ прекратить в связи с заключением перемирия между Турцией и Арменией боевые действия на всем фронте.

Вот таким совершенно непредвиденным оказался финал исторической Сардарапатской битвы. Это решение самозваного правительства националистов не дало возможности в полной мере реализовать плоды победы под Сардарапатом.

Каковы же общие итоги ожесточенных сражений между турецкими захватчиками и армянскими воинами-патриотами в мае 1918 года? Прежде всего необходимо сказать, что их кульминацией явилось Сардарапатское сражение, приобретшее в благодарной памяти современников и потомков поистине эпическое звучание. Нельзя не воздать должное исключительному героизму и благородному самопожертвованию воинов-армян. Именно благодаря этим прекрасным качествам им удалось отстоять ту территорию Восточной Армении, которая за тысячелетнюю историю развития армянской государственности превратилась в средоточие и символ нашей древней цивилизации, где сконцентрировались общенародные ценности материальной и духовной культуры.

Спасение Араратской долины от оккупации и сохранение территорий, лежавших к востоку от нее, создало необходимые условия для воссоздания армянской государственности, национального возрождения древнего народа.

К 50-летнему юбилею исторического Сардарапатского сражения трудящиеся Советской Армении создали великолепный мемориальный ансамбль. И в этом им помогли братские народы всей нашей социалистической Отчизны.

Составной частью мемориала является взметнувшийся высоко в небо монумент в виде колокольни-звонницы, тревожное звучание колоколов на которой зовет ныне живущие и грядущие поколения армян к неусыпной бдительности, напоминает о все еще сохраняющейся угрозе со стороны империалистов и шовинистов, о необходимости вступить в смертельный бой с захватчиками, если они осмелятся нарушить мирный труд народа. С обеих сторон у входа в мемориальный парк стоят монументальные скульптуры крылатых быков, образ которых присущ армянской мифологии с древнейших времен. Запечатленные в бронзе, они символизируют непоколебимость и неиссякаемую силу народа, который сокрушил мутные волны турецкого нашествия. По всему периметру мемориального парка возносятся ввысь обелиски, увенчанные фигурами орлов, символизирующих героев-воинов Сардарапатской битвы и продолжателей их традиций – сегодняшних советских воинов, стоящих на страже южных рубежей нашей социалистической Родины.

Достойным компонентом Сардарапатского мемориала является и замыкающая его по торцу декоративная 55-метровая стена, на которой зодчие и скульпторы Армении образно запечатлели эпопею освободительной борьбы армянского народа. Здесь и три символических, летящих вперед коня, которые своими мощными копытами сокрушают копошившихся в прахе ядовитых гадов. Так творческая фантазия народа испокон веков представляла своих жестоких и подлых врагов. Здесь же армянские воины в окопах, армянские крестьяне, пришедшие им на помощь, армянские женщины, доставлявшие воинам – своим сыновьям, братьям и мужьям – воду и пищу.

В центре настенной композиции – рельефное изображение фигур девушки и юноши в обрамлении виноградных гроздьев. Эти фигуры символизируют возрождение армянского народа, его порыв к светлому будущему.

Каждый раз, когда выпадает счастливый случай посетить этот мемориальный парк, я невольно проникаюсь чувством гордости за свой народ. Этому чувству, однако, не может не сопутствовать и глубокая скорбь, ибо никогда не исчезнет в моем сердце память о тех безмерных жертвах, которые понесла Армения в трагическом для нее 1918 году, о тех неисчислимых страданиях, которые испытали и все те, кому суждено было пережить эту роковую годину. Но, смахнув невольно выступившую слезу, я возвращаюсь мысленным взором к современности, и вновь чувство гордости за свой народ и столь же сильное чувство благодарности Коммунистической партии охватывают меня. Я вижу, как наш народ, в прошлом измученный, исстрадавшийся и разоренный, выстоял в неравной борьбе, остался несокрушенным; он восстал против врагов, вступил с ними в смертельный бой, добился победы, завоевал право на жизнь, на возрождение, на счастье.

Осмотр мемориала всякий раз вызывает у меня также чувство искренней признательности тем, кто силой своего таланта пробуждает священное чувство социалистического патриотизма в каждом человеке, посещающем мемориал в Октемберяне.

Да простит мне читатель, что я так подробно говорю об этих событиях. В моем представлении именно весной 1918 года, невзирая на победы, одержанные армянскими воинами над ордами турок, тягостные переживания нашего народа достигли своего апогея. Не приди нам на помощь русские братья, руководимые коммунистами-ленинцами, армянский народ был бы действительно возведен на Голгофу.

Хочу рассказать об одном эпизоде, который хотя и произошел спустя много лет, в конце Великой Отечественной войны, когда я командовал войсками 1-го Прибалтийского фронта, но имеет прямое отношение к Сардарапатской битве. Мною тогда было получено от незнакомой соотечественницы письмо, написанное поистине кровью сердца. В нем она спрашивала, не являюсь ли я ее братом Ованесом Баграмяном, который вместе с ней чудом спасся от кровавой расправы турецких янычаров, а потом оказался в Восточной Армении и, по ее предположению, принимал участие в Сардарапатской битве.

Это письмо тронуло меня до глубины души. Талантливый армянский писатель Рачья Кочар написал об этом очерк, и я хотел бы привести здесь его строки, хотя более чем критически отношусь к тем из них, которые касаются моих заслуг.

«Когда скромное в прошлом имя генерала прогремело в годы войны на весь мир, к нему полились нескончаемым потоком письма от рассеянных суровой судьбой по всему свету беженцев-армян.

Однажды адъютант по заведенному обычаю явился к нему с дневной почтой. Неторопливо и спокойно вскрывая пакеты, генерал пробегал их взглядом и откладывал в сторону. Но одно письмо приковало к себе его внимание.

Дочь генерала, бывшая тогда рядом с ним, не могла не заметить сдержанного волнения, с каким отец перечитывал длинное письмо, написанное мелким женским почерком.

Сложив письмо, генерал несколько раз прошелся по комнате и обратился к дочери:

– Прочти, Маргарит.

„Уважаемый соотечественник, друг или брат! Не знаю, как назвать вас…”

Так начиналось письмо.

„…Вы меня не знаете, а я давно считаю вас родным. Обо мне вам ничего не известно, я же с того дня, как услышала ваше имя, живу в блаженных мечтах и снах. В душе у меня встает целый мир, давным-давно утраченный; как будто в ночной темноте вдруг засияло солнце. Два года я хотела написать вам и никак не могла. Боялась разбить свои восхитительные мечты, так сказочно озарившие мою душу. Я была похожа на юную девушку, которая, волнуясь, держит хрустальную вазу, любуется ее красотой, но боится поставить на стол; вдруг она разобьется. Не лучше ли жить в фантастическом мире грез, чем разочаровываться в своей мечте? Так мне казалось. Но нет, разочарована я не буду. О, неужели в жизни не существует счастливых совпадений и странных случайностей? Вот почему, после долгих и мучительных сомнений, я, наконец, решила написать вам. Будь что будет, вы должны узнать, кто я.

Итак, кто же я и что меня волнует? Что из того, если вы узнаете, что я верный друг Советского Союза, что я американская армянка, любящая Советскую Армению. Ведь это долг каждого истинного армянина, заброшенного на чужбину. Всего этого слишком мало. А мне хочется, чтобы вы узнали всю мою горестную жизнь. Нет у меня слов, руки дрожат, путаются мысли.

…Родилась я в глухой деревушке, на берегу Ванского озера. Детство я помню, как нынешнее утро: синие горы, цветущие долины, райские сады и чудесное озеро, с Ахтамарским монастырем на острове, куда стекаются на богомолье стар и млад. Есть ли еще на свете такая дивная страна, как наша? А судьба лишила нас ее так жестоко, так беспощадно. Помните, какими изумительными узорами был украшен Ахтамарский монастырь? С тех пор прошло тридцать лет. Тогда я была семилетней девочкой. Но, право, кажется, что это было вчера.

И сейчас я помню выстрелы, раздававшиеся в наших деревенских закоулках, черный дым, выедавший мне глаза, запах пороха, вижу исполинскую фигуру моего отца, который, сжимая кулаки, упал с окровавленным лицом. Вижу распущенные волосы матери в луже крови. Какие страшные воспоминания! Мои родители вечно передо мною, окровавленные, словно святые мученики.

С криком бежала я в тот день по свободным широким полям. Я не знала, почему нас убивают. Знала только, что мы армяне, и в этом вся наша вина. Под турецким ятаганом пала вся наша семья, легла вся деревня. Спаслись только я и один из моих семи братьев, восемью годами старше меня.

Мы укрывались в пещерах. По ночам выползали, как маленькие зверьки, из наших нор и бродили по пожарищам, отыскивая пищу, спотыкаясь о трупы родных и близких.

Как памятны мне эти летние ночи! В обгорелых деревнях – ни души, только бездомные кошки жалобно мяукают на заросших травой земляных крышах.

Так месяца два с лишним мы жили в пещерах, а по ночам блуждали в царстве мертвецов, ни на что не надеясь. И вдруг подступила русская армия. Мой брат выбежал приветствовать ее. Солдаты посадили нас на свои седла, наделили хлебом и сахаром. Наконец мы увидели веселые лица и услышали живой смех. Первые русские слова, которые я узнала, были «хлеб» и «брат». Сколько света пролили они в наши детские души!

Непрерывным потоком отступали все, кто пытался спастись от резни. В ушах моих и до сей поры стоит неумолчный крик, стон и плач или слышатся молитвы умирающих. Куда же бежал этот бездомный люд – мать с ребенком, дед с внуком? Отчего они покинули свои пашни и луга, долины и горы, пышные сады, амбары, переполненные зерном, и умирали голодной смертью на безвестных дорогах? В Русскую Армению – все дороги вели туда.

Бесконечными казались эти дороги. Я еще шла, мои ноги распухли и покрылись ранами. Брат сажал меня себе на плечо и шагал, опираясь на палку. Бедняжка, чего только не вынес ты из-за меня!

Все это и теперь передо мной, все как есть осталось в памяти.

Помню, мы шли прекрасной зеленой долиной со множеством каменных церквей с величавыми куполами. Брат сказал, что это Алашкерт, где родилась наша мать. А вот и каменные стены большого города. Это Карс, объяснил мне брат.

За всю скитальческую жизнь мою я много истоптала дорог. В памяти моей стерлись и светлые и мрачные картины, только детство остается неизменным. В Карсе мы сделали привал. Это была Русская Армения. Казалось, никто уже не посмеет преследовать нас. Однако враг шел за нами, и брат с ружьем двинулся к нему навстречу. Больше я его не видела.

С потерей брата я оказалась в полном одиночестве. Спешила куда-то в толпе незнакомых людей, искала брата и не могла найти. Босая и нищая, я блуждала по проселочным дорогам, просила милостыню и не стыдилась ни наготы, ни нищенства. В огромном американском городе, откуда я пишу вам, никто не знает об этих подробностях. И сын мой не знает, что мать его в детстве жила подаяниями…

Долго скиталась я проселочными путями и все ждала, что вот-вот где-нибудь на горной тропе встретится мне брат, возмужавший, такого же исполинского роста, как и отец, с ружьем на плече. Но нигде его не было. И все же я не могла отказаться от мысли, что найду его, что он будет видным человеком, и я вместе с ним буду мстить за кровь наших родителей.

Неужели эти мои воспоминания ничего не подсказывают вам? Как бы я хотела видеть вас, видеть именно в эту минуту, когда вы читаете эти строки. Тогда бы я прочла на вашем лице все и обо всем бы узнала.

Чужеземцы устроили меня в сиротском доме, одели и, снабдив меня азбукой, привезли сюда. Годы шли, промчалось мое детство и юность. Многое из того, что было покрыто мраком, прояснилось. Я узнала, что русские снова пришли на помощь нашему многострадальному народу, что у нас опять есть родина. В ней наша надежда, надежда всех разбросанных по свету несчастных беженцев.

Я вся ушла в думы о родной стране. И во сне и наяву родина всегда стояла передо мной: вот библейская равнина Арарата и гордые вершины седого Масиса, вот серебристый Аракс, бегущий из родников Бингёльских кряжей.

Мне хорошо известно, сколько школ, институтов и театров в Советской Армении. Знаю наперечет ее ученых, писателей и артистов. Знаю по именам наших новых руководителей, служащих стране верой и правдой.

В Америке нашлись соотечественники. Я вышла замуж за армянина и дала сыну имя брата, в надежде когда-нибудь с ним встретиться. Чего не бывает в жизни!

И вот разразилась новая страшная война. Казалось, для детей моей отчизны воскресают ужасы моего мрачного детства.

Я, мать семейства, уже не в силах была высидеть дома. Из далекой России неслись ко мне крики несчастных, вопли мучеников, разрываемых когтями германского зверя. Я отдала свое ожерелье детям павших бойцов Красной армии, отдала я и золотое кольцо, молясь, чтобы черные силы исчезли из моей страны. Все свои сбережения я принесла в дар фонду по созданию эскадрильи «Давид Сасунский».

Первые годы войны я буквально задыхалась, сердце останавливалось, яркий день темнел. В первый раз я вздохнула свободно, когда радио возвестило о победе под Сталинградом.

О, это радио, чудесное изобретение человека!.. Ведь по радио я впервые услышала твое имя, мой далекий, мой родимый брат. Ты не забыл меня, свою маленькую, бедную сестренку Анаит, оставленную в Карсе старухе Рипсиме перед самым походом? Ее супруг говорил, что тебя видели в дни Сардарапатской битвы…

Отвечай же! Неужели это был не ты?!

О, простите, простите меня, быть может, я поспешила. Но, может, и впрямь бывают в жизни такие совпадения. Фамилии наши одинаковы, и брата звали также Ованесом. Неужели вы – не он? Не может этого быть. Не может быть, чтоб не осуществились мои мечты. Только поэтому я колебалась вам писать, чтобы не разбить хрустальной вазы моих надежд.

У меня над изголовьем ваш портрет. Постоянно я смотрю на вас, и, кажется, вы улыбаетесь мне такой родной улыбкой. Так можно улыбаться только сестре. И чудится, вы знаете меня и братской нежностью во взгляде смягчаете скорбь вашей бедной сестры. На днях зашла ко мне подруга, американка-художница, взглянула на ваш портрет и воскликнула:

– Создатель, до чего он похож на вашего сына, маленького Ованеса! Это ваш родственник?  – И с удивлением спросила: – Отчего вы так побледнели, Анаит, что случилось?

И тогда я твердо решила написать вам. Ответьте мне хотя бы в двух словах. Я счастлива, что вы существуете, что вы носите фамилию нашего патриархального рода. Если даже вы не брат мой и не сын моей матери, все же вы мой брат. Родной брат не мог бы больше сделать для меня, чем вы.

Да одарит вас природа долголетием, да живет вечно наш народ, наша любимая Советская Армения – неугасимый огонь и прочная опора всех рассеянных по чужим краям армян! И да живет долгие годы вождь Великого Союза Сталин!

Разрешите подписаться:

ваша сестра Анаит“.

Когда дочь генерала прочла письмо незнакомки, отец, углубленный в думы, всматривался в белые берега Балтийского моря. Лучи заката играли на его смуглом лице. Молча стоял он у карты. Дочь до последних мелочей знала жизненный путь отца, для нее все было ясно. Она тихо подошла и склонила голову ему на грудь.

– Папа, напиши ей, что ты ее брат.

Генерал погладил волосы дочери и, помолчав, сказал:

– Нет, Маргарит, такую женщину нельзя обмануть; напишем ей правду. Но совпадений еще больше, чем думает она. Все, о чем она пишет, я помню, я тоже участвовал в карсских и сарикамышских боях. Турки тогда вплотную подошли к монастырю. Народ отбросил их в Сардарапатском бою. Нужно ответить. Напишем вместе.

Усевшись подле дочери, генерал взялся за перо и начал писать:

„Дорогая сестра! Твое письмо нас сильно взволновало. Родился я не в Турецкой Армении, а на Кавказе, и до сих пор не имел сестры Анаит. Но теперь ты можешь считать меня родным братом. Нас родила не одна мать, а один народ. Итак, отныне у меня есть сестра по ту сторону необозримого океана, и перед ней я в долгу.

Твой брат О. Б.“

1946 г.»

Победа армянских войск в Сардарапатском сражении и разящие удары по ордам турецких захватчиков в Баш-Апаране и Караклисе не могли, увы, изменить общего хода событий. 4 июня 1918 года в Батуми был заключен пресловутый «Союз мира и дружбы» между турецким правительством и дашнакскими заправилами. Но поскольку Турция нарушила условия Брест-Литовского договора, Советское правительство 20 сентября 1918 года заявило, что этот договор между РСФСР и Турцией уже не существует, а 13 ноября, в связи с революцией в Германии, Брест-Литовский договор Советской Россией был аннулирован. По Мидросскому договору между державами Антанты и Турцией 6 октября 1918 года турецкие войска эвакуировались из занятых ими территорий Закавказья, в том числе и из Армении.

Но теперь здесь с благословения дашнаков стали хозяйничать англичане. Борьбу против дашнакской диктатуры и ее империа-диетических покровителей возглавили большевистские организации Армении, которые вскоре оформились в Коммунистическую партию Армении. В январе 1920 года в Ереване состоялась первая нелегальная конференция коммунистических организаций Армении, представлявшая 1200 членов партии.

Вступление в конце апреля того же года частей Красной армии в Баку и установление Советской власти в Азербайджане способствовали развертыванию освободительного движения в Армении. В мае 1920 года вспыхнуло восстание трудящихся против дашнакского правительства. 1 мая повсеместно проходили манифестации под лозунгами: «Долой Дашнакцутюн!», «Да здравствует Советская власть!».

Зачинателями революционного движения были трудящиеся Александрополя, где стоял наш конный полк. Многие солдаты и офицеры нашей части приняли активное участие в восстании. В их числе был и я. Надо сказать, что большинство личного состава полка было настроено против дашнаков. 10 мая в Александрополе вся власть перешла в руки Советов. Вслед за этим в течение мая Советская власть была провозглашена в Карсе, Сарикамыше, Нор-Баязете, Зангезуре, Казах-Шамшадине.

Однако дашнакскому правительству Армении с помощью империалистов Антанты удалось подавить майское восстание. Ряд его руководителей – С.К. Алавердян, С.Г. Мусаелян, Б.Б. Гарибджанян и другие – были расстреляны. Многие участники революционных выступлений, в том числе и я, были без суда и следствия брошены в тюрьмы.

Майское восстание, в котором участвовали рабочие, крестьяне и солдаты, имело исключительное значение для дальнейшего роста революционной борьбы за власть Советов.

Ход майского восстания подробно освещен в восьмитомной «Истории армянского народа». После повсеместного жестокого подавления майского восстания дашнаки, полагая, что они прочно закрепили за собой власть, решили, что стоит несколько «разгрузить» переполненные тюрьмы и выпустить на свободу часть своих противников. В числе других был тогда освобожден и я. Конечно, к командованию эскадроном меня не допустили и решили использовать на хозяйственной работе.

Во главе небольшой группы пожилых солдат я был направлен на сенозаготовки в Башкадирлакский район Карсской области. Нам дали несколько конных сенокосилок и один паровой пресс, который вручную загружался сухим сеном и прессовал его в тюки.

Почти полтора месяца мы, будучи оторваны от своего полка, не имея вообще никаких сведений о событиях в Армении, прилежно занимались заготовкой сена. Мне довольно легко давались любые новые трудовые навыки. Быстро освоил я и работу на сенокосилке. Трава тем летом выросла высокая и густая, угодья были очищены от камней, лошади, окрепшие на вольных кормах, работали хорошо, потому и дело у нас спорилось, тем более что почти все мои подчиненные не были новичками в сельском хозяйстве.

Мы скосили, высушили и спрессовали почти все сено с выделенных нам лугов, когда до нас дошли вести о том, что в Карсскую область вновь вторглись турецкие войска.

Я стал настойчиво просить, чтобы мне дали возможность принять участие в борьбе с захватчиками, но командование, видимо, не доверяло мне, и я в категорической форме получил приказ продолжать сенозаготовки и сдать предписанное количество фуража в полк. Лишь когда турки, не ограничившись захватом Карсской области, вплотную приблизились к Александрополю, я был назначен командиром сабельного взвода.

В то время мне, конечно, не были известны ни истинные причины развернувшихся драматических событий, ни общий ход боевых действий. Только впоследствии, пользуясь различными источниками, я узнал обо всем этом.

Еще с первых месяцев возникновения армянской буржуазной республики Советская Россия предприняла практические шаги для установления дипломатических отношений с республикой Арменией, преследуя цель оказать помощь армянскому народу, спасти страну, вырвать ее из когтей империалистов Антанты. По договоренности между правительствами Советской России и Армении в Москву была приглашена делегация в составе доктора Завриева, общественного деятеля Назаряна и других. Документы о ее пребывании в Москве показывают, что дашнакские главари вели себя двулично. С одной стороны, они заявляли, что желают установить дипломатические отношения с правительством Советской России, с другой – поддерживали тайные связи с дипломатами иностранных буржуазных государств, находившихся в России. В результате эти переговоры не увенчались успехом.

Не пожелав воспользоваться мирными предложениями РСФСР, дашнакское правительство в то же время установило дипломатические отношения с Колчаком, Деникиным и Врангелем. Оно заключило позорный Батумский договор с младотурецким правительством, а после поражения германо-австрийско-турецкой коалиции в Первой мировой войне вступило в союз с правительствами Англии, Франции и США, заявив о своей готовности сотрудничать с ними, и пригласило в Армению военно-политических представителей этих империалистических держав. В этих обстоятельствах Советская Россия не переставала вести переговоры, прилагая все усилия к тому, чтобы установить добрососедские, дружеские отношения с республикой Арменией.

Летом и осенью 1920 года Советская Россия предпринимала все меры для вывода Армении из тупика, куда загнали ее правительство Дашнакцутюн и ее антантовские «покровители». В телеграмме Г.В. Чичерина от 19 июля 1920 года правительству республики Армении было сказано: «При тяжелых испытаниях, переживаемых армянским народом и другими народами Ближнего Востока, Советская Россия выступает как бескорыстный друг трудящихся этих национальностей»²¹.

В апреле 1920 года в Москву была приглашена делегация правительства республики Армении. В ее состав вошли писатель Левон Шант, общественные деятели Амбарцум Тертерян и Левон Зарифян. В конце мая 1920 года делегация прибыла в Москву и была принята наркоминделом Г. Чичериным. Правительство Советской России заявило о признании республики Армении и о своем желании установить с ней дружественные отношения.

Однако переговоры не увенчались успехом. Тогда правительство Советской России, терпеливо продолжая свои попытки урегулировать отношения с Арменией, решило перенести переговоры на ее территорию. Полномочным представителем РСФСР в Армении был назначен Борис Легран, а его заместителем – Саак Тер-Габриелян.

Мандат, подписанный Лениным, гласил:

«Гражданин Российской Советской Социалистической Федеративной Республики Борис Легран от имени Российской Советской Социалистической Федеративной Республики назначен уполномоченным вести переговоры, заключить перемирие и мир с правительством Республики Армении. Гражданин Легран назначен заключить и подписать акт о перемирии и мире с данным государством. Договор о мире подлежит ратификации со стороны Центрального Исполнительного Комитета Советов рабоче-крестьянских и красноармейских депутатов.

Председатель Совета Народных Комиссаров

В. Ульянов (Ленин).

Заместитель Народного Комиссара иностранных дел

Л. Карахан»²².

В июле 1920 года советская миссия прибыла в Баку для следования в Армению, а затем в Тифлис. Однако правительство дашнаков отказалось принять миссию Советской России. Между тем исключительно лояльное и внимательное отношение Советской России к Армении не имело прецедента в прошлом. Это было отношение равноправного государства, не искавшего для себя никаких привилегий и преимуществ.

Руководители же республики Армении продолжали свою пагубную ориентацию на западные державы, были опьянены их заманчивыми обещаниями.

10 августа 1920 года главари Антанты подписали в Севре договор с Турцией, в котором наметили обширные границы Армении. К участию в подписании договора они привлекли дашнакское правительство Армении. В то же время империалисты Запада тайно подговаривали турецких агрессоров напасть на Армению, а затем через Армению – на Баку и Советскую Россию. Главной заботой Антанты было, используя Армению как разменную карту, разжечь военный конфликт между Турцией и РСФСР.

Начатое 24 сентября 1920 года новое турецкое нашествие на Армению принесло неисчислимые жертвы армянскому народу.

В.И. Ленин весьма внимательно следил за развитием событий в Армении. Выступая в эти дни на собрании партийного актива Московской организации РКП(б), В.И. Ленин заявил, что «недавно турки стали наступать на Армению с целью захвата Батума, а потом, может быть, и Баку»²³. Через некоторое время Ленин снова коснулся этого вопроса и сказал, что турецкое наступление рассчитано против нас²⁴.

Турецкая армия захватила значительную часть Армении – Карс, Сарикамыш, Игдыр, Александрополь. Продолжая политику геноцида, она истребила свыше 200 тысяч армян, угнала в Турцию около 60 тысяч мирных жителей городов и сел Армении. Турецкие оккупанты развернули невиданный грабеж народа в захваченных районах, с особой злобой завершали полное уничтожение исторических памятников средневековой столицы Армянского государства – Ани.

Правительство Советской России было серьезно озабочено судьбой Армении. Оно настаивало на прекращении турецкой агрессии, изъявило готовность выступить в качестве посредника для мирного урегулирования отношений между Арменией и Турцией. Однако ни турецкие агрессоры, ни главари дашнакского правительства Армении не хотели даже слышать о посредничестве России.

В октябре 1920 года дашнакское правительство согласилось, наконец, принять дипломатическую миссию РСФСР. Легран и другие члены миссии прибыли в Ереван на переговоры с правительством Армении. Они приложили много усилий для прекращения турецкой агрессии, защиты борцов за Советскую власть от гонения и преследования властями, для спасения уцелевшей части армянского народа.

Трудящиеся Армении, находившиеся под двойным гнетом, турецких захватчиков и дашнаков, переносили неслыханные мучения. Огромные размеры приняла безработица. В Армении было 50 тысяч сирот и до 200 тысяч беженцев из находившейся под властью турок Западной Армении²⁵. Засеянная площадь сократилась в 1919 году по сравнению с 1914 годом на 71 процент. Валовая продукция сельского хозяйства составила в 1913 году 65,8 миллиона рублей, а в 1919 году снизилась до 11,3 миллиона рублей. Валовая продукция промышленности в 1914 году равнялась 20,7 миллиона рублей, а в 1919 году упала до 1,7 миллиона рублей²⁶.

Правительство Советской России, В.И. Ленин реально оценили создавшееся критическое положение для армянского народа, указали единственно правильный путь его спасения – ввод частей армии Советской России в Армению.

12 октября 1920 года Ленин вносит «Предложение в Политбюро ЦК РКП(б) по вопросу о положении в Армении»²⁷. Проект резолюции Политбюро ЦК РКП(б), подготовленный Чичериным и одобренный Лениным, гласил: «1) согласиться с мнением ЦК КП(б) Армении и Кавбюро ЦК РКП(б) о необходимости решительных действий для установления Советской власти в Армении, 2) оказать ей политическую помощь для приостановления дальнейшего продвижения турок, 3) поддержать новое, Советское правительство»²⁸.

14 октября 1920 года Политбюро одобрило это предложение.

Это неустанное стремление прийти на помощь находившейся в тяжелых условиях Армении сыграло решающую роль в судьбах армянского народа. О событиях, приведших к освобождению Армении и ее возрождению, я расскажу в следующей главе.

Часть II
Вместе со всей страной

Заря свободы над Айастаном

Глубоко врезалось в мою память начало декабря 1920 года.

2 декабря мне исполнилось 23 года. Накануне я, будучи командиром взвода, с полком находился в Араратской долине, и настроение у меня было совсем не именинное. Армения была поставлена незадачливыми дашнакскими правителями на грань исторической катастрофы.

Буржуазная армянская газета «Мшак», которую мы получали в полку, писала тогда: «Армянская армия почти не существует больше. Крах государства полнейший. Грабит всякий, кто только может, начиная с министров. Партия Дашнакцутюн совершенно дискредитирована. В Армении нет такого человека, который бы не проклинал ее».

И вот на следующий день я узнал, что Армения провозглашена Советской республикой. Эта весть вдохнула в мое сердце радость и уверенность, что наш Айастан под руководством Коммунистической партии избавится навсегда от турецкого ига и при бескорыстной помощи Советской России наконец встанет на путь возрождения.

Как развивались события, в результате которых Армения стала Советской, я узнавал тогда по крупицам. В дальнейшем из полученных мною из разных источников разрозненных сведений удалось воссоздать и общую картину этого важнейшего события.

Еще в ноябре, когда турецкие войска оккупировали город Александрополь и ринулись в села его района, расправляясь с беззащитным населением, в Дилижанском, Казахском и других районах Армении началась волна новых восстаний трудящихся, которые все более убеждались в том, что только установление Советской власти и братская помощь великого русского народа, вставшего на путь социализма, могут избавить армян от угрозы полного физического истребления. К восставшим присоединились и многие военнослужащие армянской армии.

Кавказское бюро ЦК РКП(б), обсудив совместно с членами ЦК Компартии Армении и Азербайджана трагическое положение в Армении и учитывая новый прилив революционного подъема среди армянских трудящихся, дало указание о развертывании вооруженного восстания.

Созданный 29 ноября трудящимися Дилижанского и Караван-сарайского районов Революционный комитет Армении²⁹ опубликовал декларацию об образовании Советской Социалистической Республики Армении и послал В.И. Ленину следующее обращение:

«Нанесен первый удар – г. Дилижан в наших руках. Воодушевленные повстанцы рвутся дальше для окончательного свержения ненавистного врага, агента Антанты. И исполняя волю их, мы, составив Ревком, двигаемся вперед, в полной надежде, что освободительница угнетенных народов Востока – героическая Красная армия великой социалистической России – окажет нам реальную помощь в этой нашей трудной борьбе. От лица всех рабочих и крестьян Армении мы просим Совнарком оказать эту помощь»³⁰.

Владимир Ильич выполнил эту просьбу: по его указанию на помощь Армении были посланы части 11-й Красной армии. В их составе находился и армянский полк под командованием А. Багдасаряна.

2 декабря дашнакское правительство, предвидя свой неизбежный крах, капитулировало. В тот же день между РСФСР и Арменией было заключено соглашение, по которому Советская Россия признала независимость Армении и брала на себя обязательство принять меры к вооруженной защите жизни и достояния армянского народа.

Обращаясь к трудящимся Армении, установившим Советскую власть, В.И. Ленин в телеграмме Революционному комитету писал:

«Приветствую в лице вас освобожденную от гнета империализма трудовую Советскую Армению. Не сомневаюсь, что вы приложите все усилия для установления братской солидарности между трудящимися Армении, Турции и Азербайджана».

Советская Россия сделала все, чтобы избежать продолжения военных действий на территории Армении, чтобы дать возможность ее многострадальному народу залечить свои тяжелые раны.

В эту тяжелую пору трудящиеся Советской России и Советского Азербайджана послали из своих скудных запасов в Армению продовольствие, мануфактуру, керосин и другие предметы первой необходимости. Но наиболее экстремистская часть дашнаков тайно продолжала вести борьбу против Советской власти. 4 декабря повстанцы во главе с Ревкомом и авангарды частей 11-й Красной армии должны были вступить в Ереван.

Как раз тогда наш полк из района Сардарапата был переброшен в столицу Армении и принял участие во встрече частей 11-й Красной армии. Вскоре же Военно-революционный комитет начал преобразование республики на социалистических началах.

20 декабря Ревком объявил о национализации всех банков в Армении. Декретом от 28 декабря все земли – удельные, церковные и монастырские, а также принадлежавшие помещикам и феодалам – были объявлены собственностью государства. Декретами Ревкома от 10 и 11 января 1921 года были национализированы леса и недра земли. Все действовавшие царские законы, а также законы, изданные дашнакским правительством, были отменены, ликвидированы прежние судебные учреждения, и созданы новые народные суды, отменены все сословные различия и ограничения, всевозможные чины и звания. Делались первые шаги по созданию Красной армии Советской Армении. Основой послужили армянские части Красной армии и партизанские отряды, а также армянские соединения, находившиеся на территории республики. Командование войсками Советской Армении было поручено М.В. Молкачанову. Начальником политуправления армии был назначен И. Лазян.

Ревком призвал всех, кому дороги интересы народа, включиться в работу по восстановлению разрушенного интервентами народного хозяйства. Но это требовало известного времени, а между тем надо было срочно помочь армянскому народу, который перенес невероятно тяжелые испытания.

В эту тяжелую минуту на помощь армянскому народу, как я уже упоминал, пришли трудящиеся советских республик, и прежде всего Советской России.

Но часть Армении была еще оккупирована турецкими войсками. Ссылаясь на договор, заключенный с дашнаками, турецкие войска заняли ряд районов Армении, здесь они вели себя как хозяева: насильно привлекали людей на принудительные работы, проводили реквизиции и увозили захваченное в Турцию.

Советская Россия, помогая молодой Советской Армении, настойчиво добивалась прекращения этих беззаконий. 18 января 1921 года наркоминдел телеграфировал в Баку Г.К. Орджоникидзе: «Пусть особоуполномоченный РСФСР особенно налегает на необходимость вывести Армению из катастрофического положения. Турки, блокируют ее, грабят, осуждают на голод». 3 февраля наркоминдел телеграфировал Орджоникидзе: «Сообщите, где Али Фауд (паша), заявили ли ему и заявил ли особоуполномоченный РСФСР турецкому правительству о необходимости прекращения грабежей и эксцессов в оккупированной Армении. Мы этому придаем очень большое значение. Повторено ли требование об очищении Александрополя»³¹.

10 декабря 1920 года ревком Советской Армении обратился к анкарскому правительству и в копии к командованию Турецкого фронта с предложением договориться по вопросу о заключении нового мирного справедливого договора взамен Александропольского, который он не признавал.

11 декабря комиссар по иностранным делам анкарского правительства и командующий фронтом в ответной ноте приветствовали падение дашнаков и приход коммунистов к власти, но в отношении изменения Александропольского договора заявили: «Мы не понимаем, что к этому понуждает…» Объявляя себя «победителями», турки писали, что они готовы на конференции подтвердить свои «неоспоримые права».

Таким образом, турки не собирались отказаться от захваченной ими территории. Но в дальнейшем по настоянию Советской России их вынудили освободить Александропольский район.

Тем временем вся наша армянская кавалерийская бригада, состоявшая из двух полков, совместно с войсками 11-й Красной армии была послана в Грузию для оказания помощи грузинским повстанцам в их борьбе против меньшевистского засилья.

12 февраля 1921 года мы перешли в наступление из района Караклиса, оказывая содействие восставшим трудящимся Грузии.

25 февраля 1921 года Советская власть была провозглашена и в Тбилиси. Вскоре после этого я был назначен в аппарат полномочного представителя Советской Армении в Грузии, в котором А.П. Мелик-Шахназаров исполнял обязанности, сходные с задачами военного атташе.

В феврале 1921 года дашнаки, воспользовавшись уходом частей Красной армии из Армении для содействия установлению Советской власти в Грузии, а также гуманным отношением к ним со стороны победивших трудящихся, подняли мятеж и временно захватили власть в Ереване и на значительной части территории республики. Дашнакские руководители, не имея никакой реальной опоры среди населения, пошли на откровенную авантюру, вновь ввергнув армянский народ в пучину тяжелых испытаний и бедствий. По их прямой вине опять полилась кровь невинных жертв. Дашнаки и их подручные убивали большевиков и активно помогавших им беспартийных граждан. Так, в Зангезуре были убиты Баграт Арутюнян, Христофор Мкртчян, Макич Машурян и другие. Не погнушались дашнаки вступить в сговор и с турецкими захватчиками. Так, их предводитель Врацян обратился к турецкому эмиссару в Ереване Беха-Эддину с просьбой оказать военную помощь, освободить пленных дашнаков, дать оружие и боеприпасы. Незначительную помощь получили предатели и от англичан, в частности винтовки и пулеметы Виккерса.

Каждый истинный патриот испытывал в эти дни чувство глубокого возмущения и гнева против вероломных антинародных действий дашнакских головорезов. Рабочие, крестьяне и трудовая интеллигенция Армении были проникнуты одной заботой – возможно быстрее покончить с мятежом дашнаков и восстановить на территории республики Советскую власть, с которой были связаны все надежды и чаяния армянского народа.

Этим стремлением был охвачен и я. В Тбилиси по долгу службы мне каждый день приходилось прочитывать от корки до корки содержание военных сводок и сообщения газет о боевых действиях наших войск против мятежников. Вот как выглядела тогда общая обстановка в Армении.

Дашнаки после захвата власти в столице оттеснили части молодой армянской Красной армии в район Камарлу. Севернее Еревана они овладели Семеновским и Спитакским высокогорными перевалами. Зангезур и Даралагяз продолжали оставаться под дашнакским влиянием. Район же Александрополя все еще был оккупирован турками.

На юге республики бои частей и соединений армянской Красной армии против дашнакских банд на так называемом Камарлинском фронте носили очень напряженный характер и велись с переменным успехом. Части 11-й Красной армии, наступавшие с севера, в тяжелых условиях преодолевали сопротивление мятежников, засевших на занесенных глубоким снегом горных перевалах. Повсеместно шли кровопролитные схватки, людские потери с обеих сторон были значительными. К тому же, как уже упоминалось, дашнаки развернули кровавый террор против коммунистов и революционно настроенных рабочих и крестьян.

От возглавлявшего тогда наше представительство в Грузии старого большевика Дануша Шавердяна я узнал, что в эти трагические для нашего народа дни популярнейший поэт и любимец армянского народа Ованес Туманян решил, не считаясь с опасностью, направиться через гремевшую боями линию фронта в стан мятежников, чтобы убедить их в необходимости прекратить бессмысленную вооруженную борьбу, сложить оружие и признать единственно законное и желанное для армянского народа Советское правительство.

Мне было поручено получить для поэта пропуск через линию фронта от Революционного военного совета 11-й Красной армии, штаб которой размещался в Тбилиси, на Дворцовой улице.

По пути в штаб между Туманяном и мною завязалась оживленная беседа. Его интересовало все: откуда я родом, кто мои родители, какое у меня военное образование, пришлось ли мне побывать на фронте и в каком полку я теперь служу.

Когда Туманян узнал, что я состою на службе в Армянской кавалерийской бригаде, полки которой, начав свое наступление из района Караклиса, вступили с боями в Тбилиси вместе с частями 11-й Красной армии, то стал расспрашивать, как относится к дашнакскому восстанию население Лори и Иджевана, как реагируют на эти события красноармейцы и командиры нашей бригады, нет ли у них желания принять активное участие в ликвидации авантюристского мятежа.

Мои ответы, кажется, вполне удовлетворили поэта, и он после небольшой паузы сказал:

– Дашнакские лидеры не могут трезво осмыслить происходящие события. Они опять показали все свое ничтожество и несостоятельность. Спасение нашего народа, его будущность связаны, как я давно считаю, с Россией, которая принесла нам теперь свободу и возможность национального возрождения. Вот почему,  – продолжал Туманян,  – я стремлюсь, используя все мое влияние, помочь Ревкому Армении как можно быстрее покончить с новым безумием дашнаков, чтобы восстановить на нашей земле Советскую власть, а вместе с ней мир и процветание.

Когда мы с Ованесом Туманяном пришли в штаб армии, дежурный командир пригласил нас к члену Реввоенсовета армии Г.К. Орджоникидзе. Это была очень знаменательная встреча между выдающимся революционером, испытанным большевиком Григорием (Серго) Константиновичем Орджоникидзе и замечательным народным поэтом Армении Ованесом Туманяном.

Хотя с тех пор прошло много лет, мне хорошо помнится, какое живое участие принял Серго в осуществлении искреннего стремления Туманяна как можно быстрее помочь сломить сопротивление мятежников и установить мир на армянской земле.

В задушевной беседе Орджоникидзе не раз выражал беспокойство, что поэт подвергает свою жизнь серьезной опасности, беря на себя такую смелую миссию. Но Туманян был непоколебим, он горячо убеждал Григория Константиновича в том, что его появление в стане дашнаков может в самый короткий срок положить конец кровопролитной борьбе и спасти много жизней.

Пропуск был оформлен. Поэт тепло и сердечно распрощался с Орджоникидзе. На другой же день он пустился в необычное путешествие, навстречу ожидавшим его тяжелым испытаниям и опасностям.

Преодолевая неимоверные трудности и не раз рискуя жизнью, 20 марта Ованес Туманян прибыл в Ереван. О том, что он пережил при переходе линии фронта, поэт в ярких красках, местами не без юмора, рассказал впоследствии в письме к своим детям:

«…переходя с одного фронта на другой, я попал под двухсторонний ружейный и пулеметный огонь, два раза – в длительный и ужасный, и так по снегу прошел около десяти верст и до полуночи оставался на передовой позиции. Я теперь уже не понимаю, каким образом спасся от огня. Подняв шапку, я кричал, чтобы не стреляли. Когда они в полночь пришли и повели меня в штаб, туда уже по телефону было сообщено, что в тот момент, когда я появился, началась стрельба со стороны противника, а затем появился и сам противник. Этим противником оказался я. Я правильно поступил, что приехал. Спасено много жизней…»

Конечно, дашнакские руководители не только не вняли призывам великого гуманиста, но и подвергли его домашнему аресту, чтобы лишить поэта возможности общаться с народом. Но весть о прибытии Туманяна в Ереван молниеносно распространилась среди населения и обманутых дашнаками солдат. Людям стало известно и о той благородной миссии, которую он взял на себя в этот тяжкий для народа час. Слова поэта о бессмысленности продолжения борьбы против Советской власти передавались из уст в уста. И это, безусловно, сыграло не последнюю роль в провале дашнакской авантюры, а значит, и в спасении многих сотен и тысяч человеческих жизней.

После разгрома дашнаков в Ереване остатки их войск бежали в Зангезур и Даралагяз с целью превратить эти горные районы в плацдарм для дальнейшей борьбы против Советской власти.

Вскоре до нас дошла весть, что А.Ф. Мясникян, назначенный председателем Ревкома Армении, направился по указанию В.И. Ленина в Армению, чтобы организовать и возглавить здесь органы Советской власти.

Когда Александр Федорович проезжал через Тбилиси, он заинтересовался жизнью и деятельностью Представительства Советской Армении в Грузии, и прежде всего, конечно, главы нашей миссии – Андрея Павловича Мелик-Шахназарова. Побеседовав с ним, Мясникян предложил ему ехать вместе в Ереван, намереваясь использовать богатый военный опыт Мелик-Шахназарова в формировании новой армии Советской Армении и в предстоящих боях против остатков дашнакских банд, засевших в горах Зангезура и Даралагяза. Было решено, что и я как помощник Андрея Павловича тоже поеду в Армению.

Уже в дороге от Мелик-Шахназарова и товарищей, сопровождавших Александра Федоровича, я многое узнал об этом выдающемся нашем соотечественнике. В дальнейшем эти сведения значительно пополнились, и я считаю своим долгом на страницах этих воспоминаний хотя бы кратко рассказать о замечательном жизненном пути этого пламенного революционера. Мясникян родился в Нахичевани-на-Дону (под Ростовом) в небогатой армянской семье. Мальчик рано остался без отца, и его мать вынуждена была поместить сына сначала в пансионат церковно-приходской школы, а затем в духовную семинарию. Но карьера священника претила убеждениям Александра, и в 1904 году он уехал в Москву, где поступил в гимназические классы Лазаревского института восточных языков. Упорно овладевая знаниями, юноша внимательно следил за происходившими в стране политическими событиями. Он познакомился с марксистской литературой, а летом 1906 года в возрасте 20 лет вступил в ряды большевистской партии. Вскоре он был арестован за хранение нелегальной литературы, а после освобождения из тюрьмы уехал в Баку. Здесь в горниле классовых битв закалился характер революционера, талантливого партийного публициста.

В 1909 году Мясникяну удалось вернуться в Москву и продолжить образование на экономическом отделении юридического факультета университета. В 1911 году он окончил университет и стал работать помощником присяжного поверенного (адвоката). Вместе с тем Александр Федорович углубленно занимался изучением марксистской теории, опубликовал ряд статей с критикой различных антиленинских концепций по национальному вопросу.

С началом Первой мировой войны Мясникяна призвали в армию. Здесь он приобрел боевой опыт и знания в области военной теории и практики, вел революционную пропаганду среди солдат. Весть о свержении царского самодержавия застала его в окопах. Он тут же приехал в Минск, где находился штаб Западного фронта, и активно включился в политическую работу.

Будучи избран в исполком фронтового солдатского комитета, Александр Федорович развернул кипучую деятельность по разъяснению ленинских Апрельских тезисов и привлечению солдатских масс на сторону революционного народа.

Под влиянием большевистской фракции во главе с Мясникяном Минский Совет рабочих депутатов становится одним из центров борьбы за утверждение в Белоруссии диктатуры пролетариата.

Александр Федорович как делегат от Минской организации РСДРП(б) активное участие принимал и в работе исторического VI съезда партии. Возвратившись по окончании съезда в Минск, он вместе с руководителями Белоруссии проводил твердый курс на подготовку вооруженного восстания.

Энергичный, хладнокровный, обладающий практической сметкой и политическим чутьем, блестящий оратор и вместе с тем обаятельнейший человек, Мясникян приобрел громадный авторитет среди рабочих, стал признанным вожаком солдатских масс.

В сентябре 1917 года Александр Федорович был избран председателем Северо-Западного областного комитета РСДРП(б), руководившего всей партийной работой в Белоруссии и на Западном фронте.

Сразу же после победы в Петрограде Октябрьского вооруженного восстания в Минске был создан Военно-революционный комитет во главе с А.Ф. Мясникяном. ВРК принял энергичные меры к установлению власти Советов на местах, вел решительную борьбу с контрреволюционными элементами.

В ноябре 1917 года II съезд Советов солдатских депутатов Западного фронта избрал Мясникяна командующим армиями Западного фронта.

Серьезный экзамен пришлось выдержать Александру Федоровичу в период нападения германских войск на молодую Республику Советов.

Во многом благодаря его энергии и организаторским способностям была эвакуирована и поступила затем на вооружение Красной армии почти вся артиллерия фронта. Он руководил подпольной работой и партизанским движением против немецких оккупантов в Белоруссии. В декабре 1918 года на первом съезде КП(б) Белоруссии Мясникян был избран председателем Центрального бюро партии, а в январе 1919 года – председателем ЦИК республики.

Весной 1919 года Александр Федорович становится военным организатором, а затем и секретарем Московского комитета РКП(б).

Формирование воинских частей и соединений, мобилизация коммунистов и комсомольцев на фронт, налаживание партийно-политической работы в частях гарнизона, создание отрядов особого назначения – эти и многие другие вопросы находились в центре внимания Московского комитета партии.

Кипучую деятельность развернул Александр Федорович и на посту начальника штаба Комитета обороны Москвы в период деникинского наступления.

На VIII съезде РКП(б) А.Ф. Мясникян высказывал сомнения в целесообразности широкого использования на командной работе в Красной армии офицеров царской армии. Но вскоре он, прислушиваясь к голосу В.И. Ленина, понял, что это совершенно необходимо, и на практике всегда широко прибегал к помощи честных старых военспецев.

И вот теперь, получив 14 апреля 1921 года из рук Владимира Ильича Ленина его историческое письмо, Александр Федорович ехал на родину своих предков, чтобы помочь соотечественникам в борьбе за новую счастливую жизнь.

Дорогой Мясникян рассказывал Мелик-Шахназарову в моем присутствии, что незадолго до отъезда из Москвы его принял Владимир Ильич и между ними состоялась продолжительная беседа о задачах партийной и советской работы, об особенностях социалистического строительства в Закавказье. На следующий день Владимир Ильич и написал свое знаменитое письмо «Товарищам-коммунистам Азербайджана, Грузии, Армении, Дагестана, Горской республики».

Навсегда врезалась в мою память радостная, торжественная встреча трудящихся Александрополя, через который проследовал наш поезд, в честь А.Ф. Мясникяна.

В день нашего прибытия в Ереване состоялся многолюдный общегородской митинг. Отвечая на приветствие трудящихся, Александр Федорович выступил с прочувствованной речью. В мое сердце глубоко запали его слова:

«Мы, большевики, осушим кровь и слезы, так обильно пролитые армянским народом в черную годину турецкого нашествия и дашнакских авантюр, и превратим многострадальную Армению в цветущий сад, в котором легко и свободно будет дышаться всем трудящимся республики».

Вскоре товарищ А.Ф. Мясникян был назначен председателем Совета Народных Комиссаров и наркомом по военным делам Армянской ССР. Одновременно он занял пост члена Реввоенсовета Отдельной Кавказской армии, которая прежде называлась 11-й Красной армией. А.П. Мелик-Шахназаров стал исполнять обязанности начальника штаба молодой армянской Красной армии, а мне довелось работать его помощником по оперативной части. В этой роли я принял участие в освобождении Даралагяза и Зангезура, где окопались дашнаки.

Запомнились напутственные слова Александра Федоровича, обращенные к тем, кто шел освобождать эти районы от дашнакских авантюристов: «Товарищи красноармейцы! Снимайте штыком и срывайте пулей прилипших к горным вершинам Зангезура паразитов, громил. Дружно и смело вперед! Гибель врагам народа! Марш в Зангезур!»

Дашнаки занимали обширный горный район Зангезура и Даралагяза и располагали довольно значительными силами: 6800 пехотинцев, 2370 конников, 96 пулеметов и свыше 10 орудий. 21 апреля в Татеве, близ Герусы, они образовали так называемое «правительство Нагорной Армении».

А.Ф. Мясникян от имени Советского правительства Армении и командования 11-й армии предложил мятежникам во избежание жертв договориться о присоединении Зангезура и Даралагяза к Советской Армении мирным путем. Переговоры окончились безрезультатно. Империалисты Антанты лезли из кожи вон, чтобы удержать в своих руках последний плацдарм контрреволюции в Закавказье. Они добились срыва переговоров, вновь пообещав дашнакам помощь в их борьбе с Советской властью.

10 июня 1921 года в Париже представители бывших контрреволюционных правительств Грузии, Армении, Азербайджана и Дагестана заключили между собой договор о совместной борьбе с большевиками. Империалисты Антанты и США расточали им щедрые посулы всевозможной помощи и поддержки. Все это походило на откровенный обман и провокацию, но дашнаки, мусаватисты и меньшевики тем не менее попались на эту удочку. Вот тогда и прозвучал приведенный мною выше боевой призыв А.Ф. Мясникяна.

Наступление полков Советской Армении и РСФСР развернулось одновременно на нескольких направлениях. 20 июня группа войск под командованием М.Д. Великанова выступила из Ново-Баязета на юг с задачей занять Селимский перевал. Из Веди и Норашена советские войска наступали на Чанахчи и Кешишкенд. Наступавшей из Нахичевана коннице была поставлена задача захватить Герусы и не дать дашнакам уйти на юг, в Иран. Эту же задачу должен был выполнять и отряд, направленный из Ордубада на Мегры.

Боевые действия проходили быстро и успешно, несмотря на гористую местность, затруднявшую ведение боев, и упорное сопротивление отрядов мятежников.

Вскоре в стане врага началось брожение. Разведывательная сводка 11-й армии от 25 июня сообщала, что в тылу дашнаков участились случаи отказа мелких отрядов воевать против Красной армии. Местное население отказывалось идти в повстанческие отряды предателей.

В начале июля наши войска, очистив от дашнаков Даралагяз, повели наступление на Герусы. В это время со стороны Шуши перешли в наступление и находившиеся в Карабахе части Красной армии под командованием командира 1-го кавказского корпуса А.И. Тодорского. Мятежники оказались под двойным охватывающим ударом и стали разбегаться. 2 июля Герусы были заняты, наиболее отпетые предатели стали поспешно отходить на Кафан, Мегры, чтобы скрыться в Иране. 13 июля советские войска вошли в Мегры.

Последний очаг дашнакской контрреволюции был ликвидирован. В этом успехе громадную роль сыграл А.Ф. Мясникян: правильной тактической линией он сумел привлечь на сторону Советской власти население Зангезура и Даралагяза, одновременно обеспечив целеустремленной политической пропагандой высокий наступательный порыв бойцов Красной армии.

Очень напряженной и трудной была деятельность Александра Федоровича в Армении и в последующие годы. После окончания гражданской войны в республике царили разруха, голод, массовые эпидемии. Мясникян энергично включился в работу по быстрейшему укреплению партийного и государственного аппарата на местах, в осуществление срочных мер по улучшению положения трудящихся масс.

В январе 1922 года состоялся I съезд Компартии Армении, на котором с основными докладами выступил А.Ф. Мясникян. Съезд подвел итоги борьбы за упрочение Советской власти и восстановление народного хозяйства в Армении. Спустя некоторое время Александр Федорович записал в своем дневнике: «Железная дорога. Каналы. Хлопок. Хлеб. Виноград. Электростанции. Родная речь. Десятки журналов и газет. Сотни и сотни книг. Университет. Библиотека. Музеи. Институты. Консерватория. Комсомол. Партия. Три года, но сколько уже достигнуто! Целая эпоха. Новая жизнь. Новый мир…»

Активное участие принимал А.Ф. Мясникян вместе с Г.К. Орджоникидзе и С.М. Кировым и в создании Закавказской Федерации.

На I съезде коммунистических организаций Закавказья (февраль 1922 г.) Мясникян выступил с докладом по вопросам партийного и советского строительства, определил конкретные задачи партийных и советских органов в связи с образованием Закавказской Федерации. Александр Федорович был избран Председателем Союзного Совета ЗСФСР, а затем первым секретарем Закавказского краевого комитета РКП(б).

На этом посту А.Ф. Мясникян показал яркий пример проведения в жизнь принципов социалистического интернационализма, укрепления братской дружбы между народами Закавказья. Работал он, как я уже упоминал, рука об руку с Сергеем Мироновичем Кировым и Григорием Константиновичем Орджоникидзе. Серго так отозвался о деятельности Мясникяна: «Нет такого уголка нашей партийно-советской работы, где не было бы руки товарища Алеши» (партийная кличка А.Ф. Мясникяна). Александр Федорович одновременно являлся редактором газеты «Заря Востока», членом РВС Союза ССР, членом президиума ЦИК СССР.

Покончив с дашнаками, воинские части Советской Армении в течение года помогали трудящимся ликвидировать последствия иностранной военной интервенции на территории республики, и лишь осенью 1922 года наш 1-й армянский конный полк получил возможность заняться плановой боевой учебой в условиях мирного времени.

Этот знаменательный поворот совпал и с очень памятным событием в моей личной военной судьбе: я был назначен командиром пулеметного эскадрона полка, дислоцированного в одном из пунктов Закавказья.

На вооружении полка было восемь станковых пулеметов. Горные условия Закавказья обусловили специфику транспортировки нашего оружия – оно было навьючено на подобранных по экстерьеру, отличавшихся выносливостью и умением на различных аллюрах преодолевать горные перевалы мулов. Сами же пулеметчики имели по доброму коню, поэтому при всех передвижениях полка наше пулеметное подразделение нисколько не уступало в подвижности сабельным эскадронам.

Красноармейцы-пулеметчики по национальности в основном были русскими. Они происходили из русских сел Дорийского (ныне Степанаванского) района Армении. В памяти моей до сих пор сохранились названия этих сел: Ново-Николаевка, Русские Гергеры, Привольное, Воронцовка.

Почти все пулеметчики имели начальное образование, что по тем временам было весьма неплохо, отличались большой физической закалкой и с детства были приучены к коню. Короче, лучшего контингента для эскадрона нельзя было в то время и желать. Командиры взводов были подобраны из самых опытных пулеметчиков.

Должен признаться, что мое назначение было встречено личным составом эскадрона, особенно опытными пулеметчиками, без особого энтузиазма, если не сказать большего. Дело в том, что мои познания в пулеметном деле тогда ограничивались по существу общими знаниями о боевом применении пулеметных подразделений в тактическом плане. Первые же встречи с моими новыми подчиненными воочию показали мне, как они дорожат своими боевыми традициями, какие высокие требования предъявляют друг к другу и к командирам. Чтобы успешно командовать пулеметным эскадроном – подразделением особого назначения,  – мне предстояло в самый кратчайший срок изучить пулеметное дело до тонкостей.

Я обложился всеми необходимыми пособиями, уставами и наставлениями и вплотную занялся изучением как материальной части пулемета, так и довольно сложной системы стрельбы одиночными пулеметами, пулеметными взводами и эскадроном в целом.

Не зная отдыха, благо в молодые годы силы кажутся безграничными, я досконально изучил все, что необходимо знать пулеметчику. Очень и очень непростым был, например, по устройству замок пулемета, и первым признаком «классности» пулеметчика, как выразились бы сейчас, было умение в считаные минуты разобрать его, собрать и вставить на свое место. Технические навыки, приобретенные мною в железнодорожном училище, оказались здесь полезными, за месяц я научился в буквальном смысле с закрытыми глазами разбирать и собирать замок.

Постепенно командиры пулеметных взводов – заядлые пулеметчики – стали внимательно выслушивать мои наставления и требования, касавшиеся тонкостей пулеметного дела, и я с радостью понял, что с этой поры стал для них авторитетом, по крайней мере, в их любимом деле.

Весной 1923 года разнеслась весть, что наш полк посетит легендарный герой гражданской войны Гайк Дмитриевич Бжишкян (Гай), который сменил А.Ф. Мясникяна на посту народного комиссара по военным делам Советской Армении. Все мы с большим нетерпением и интересом ожидали встречи с этим нашим замечательным соотечественником и стремились как можно больше узнать о его блистательном боевом пути. Но тогда это было не так легко. Участники легендарных походов красной конницы передавали нам лишь отдельные эпизоды военной биографии Гая, но что в их рассказах было действительностью, а что – поэтическим вымыслом, понять было трудно.

Наконец наступил день приезда наркома. Полк в полном составе был выведен на смотр. Гай на разгоряченном прекрасном вороном коне взлетел на галопе на холм, возвышавшийся над учебным полем, и властным жестом опытного кавалериста осадил лошадь на самом удобном для наблюдения месте. Мы все залюбовались этим статным всадником, составлявшим, казалось, единое целое с конем.

Учение началось. Под пристальным взглядом наркома все наши конники подтянулись, невольно подражая ему. Перестроения, движения, захождения, повороты, остановки и равнения – все выполнялось четко, слаженно, молодцевато, с настоящим кавалерийским задором и кавказской удалью. По всем движениям Гая я видел, что полк своей слаженностью произвел на него хорошее впечатление, но вот знаком руки он вызвал к себе всех командиров эскадронов. Подскакав к нему на уставную дистанцию, командир доложил о нашем прибытии.

– Хорошими парнями вы командуете,  – сказал нарком по-армянски.  – Порадуйте-ка мою кавалерийскую душу и разверните полк «в лаву».

– Есть, товарищ нарком!

Мы поспешили к своим эскадронам и отдали нужные команды. Светло блеснули на солнце выхваченные из ножен клинки, как вихрь понеслись наши конники, взвивая пыль по полого спускавшемуся полю. Гай подал сигнал отбоя³².

Потом нарком приказал дать отдых людям, а затем через два часа собрать их для беседы. Пока конники обедали и отдыхали, Гайк Дмитриевич ходил по расположению полка, вникая во все детали нашего воинского быта, дал ценные советы о том, как улучшить размещение бойцов в казармах, оставшихся еще от царской армии, как более ярко и привлекательно оборудовать комнату политпросветработы, обещал помочь получить необходимые материалы для ремонта казарм и конюшен. Нашел он время и для того, чтобы поговорить по душам с командным составом полка. Главным в его вопросах было стремление выяснить, как мы понимаем наши задачи по повседневному поддержанию полка в полной боевой готовности, интересуемся ли теорией военного дела, изучаем ли опыт гражданской войны, достаточно ли ясно понимаем, что новая война, если ее развяжут наши враги, будет существенно отличаться от Первой мировой и гражданской войн.

Когда дежурный доложил, что полк собран для беседы, Гайк Дмитриевич не медля ни минуты отправился к красноармейцам. Подав команду «вольно», он разрешил всем сесть на траву.

Вновь поблагодарив конников за отличные действия во время учений, Гай рассказал нам о некоторых боевых эпизодах гражданской войны. Он был не только выдающимся военачальником, но, как мы поняли, и одаренным оратором. Речь наркома отличалась яркостью, образностью, тонким юмором.

К сожалению, о себе Гай почти ничего не говорил. Он рассказал нам о том, как Валериан Владимирович Куйбышев, будучи политкомиссаром и членом РВС 1-й армии, помогал во всем своей подшефной 24-й Самаро-Ульяновской железной стрелковой дивизии, которой командовал в 1918 году Гай. Поведал он, конечно, и о том, как высоко был оценен Лениным подвиг красноармейцев этой дивизии, освободившей 12 сентября 1918 года его родной город Симбирск от белочехов. Начдив направил тогда в Москву В.И. Ленину, незадолго перед этим тяжело раненному эсеровскими террористами, следующую телеграмму: «Дорогой Владимир Ильич! Взятие вашего родного города это ответ на одну вашу рану, а за вторую – будет Самара».

Ответ Ильича гласил: «Взятие Симбирска – моего родного города – есть самая целебная, самая лучшая повязка на мои раны. Я чувствую небывалый прилив бодрости и сил. Поздравляю красноармейцев с победой и от имени всех трудящихся благодарю за все их жертвы»³³.

Говорил нам нарком также о 13-летнем красноармейце Ване. В хату, где находился мальчуган, ворвались восемь белочехов. Храбрый подросток, метнув гранату, сразил несколько человек, но остальные, разъяренные неожиданным сопротивлением, подняли его на штыки. Юный герой без стона принял мученическую смерть. Поведал нам Гайк Дмитриевич о сестре милосердия Лизе, павшей смертью героя при освобождении Верхне-Уральска, о подвигах комсомольца Якова Яковенко по прозвищу Коршун из Крестьянского полка 24-й Железной дивизии и о многих других боевых эпизодах.

После беседы, пожелав конникам успехов в боевой учебе, Гай убыл в Ереван, обещав нам приехать еще раз и более подробно рассказать о своем боевом пути. Но это ему не удалось: вскоре Гайк Дмитриевич был назначен командиром 7-й Самарской кавалерийской дивизии и уехал в Минск.

Гай произвел на меня неизгладимое впечатление. Это был военачальник, которому хотелось подражать во всем. Я постарался как можно подробнее ознакомиться с его блистательной боевой биографией, и это мне удалось. Родился Бжишкян в 1887 году в Тебризе, в семье учителя. Еще учась в Тифлисской гимназии, он 16-летним юношей примкнул к революционному движению, за что был исключен из учебного заведения и выслан в Астрахань. В дальнейшем молодой революционер неоднократно подвергался арестам, отбывая наказания в тюрьмах Тифлиса и Баку. Во время Первой мировой войны, вступив в русскую армию, Гай сражался на Турецком фронте и прошел путь от рядового до командира батальона. За доблесть и воинскую предприимчивость он был произведен в офицеры и награжден орденом Анны, Георгиевской медалью, двумя Георгиевскими крестами и золотой шашкой. Так что еще в годы Первой мировой войны он приобрел обширный боевой опыт.

С началом гражданской войны Гай во главе сформированных им частей вел борьбу против белочехов и белоказачьих войск атамана Дутова. Вскоре он как верный сын Коммунистической партии был назначен начальником 24-й стрелковой дивизии, которая за необыкновенную стойкость в боях получила наименование «Железной». Это соединение приняло решающее участие в освобождении Симбирска и Самары.

В декабре 1918 года Г.Д. Гая назначают командующим 1-й армией, которая к июню 1919 года освободила Бугуруслан, Бузулук, Оренбург, Уфу, Орск и другие города Урала от белочехов, дутовцев и колчаковцев.

Далее Гай командовал 42-й стрелковой и 1-й кавказской кавалерийской дивизиями на Южном фронте. Второе соединение вскоре было преобразовано в корпус и под водительством Гая совершило блестящий рейд по Северному Кавказу.

За это время Гайк Дмитриевич вполне сформировался как военачальник крупного масштаба, показал себя талантливым общевойсковым командиром и блестящим вожаком больших конармейских масс.

Наступило памятное лето 1920 года. Панская Польша, подстрекаемая международным империализмом, вероломно напала на молодую Республику Советов, из рук которой получила свою независимость. Мы видим Гая во главе 3-го кавалерийского корпуса на Западном фронте, которым командовал М.Н. Тухачевский. Его корпус обеспечил общий успех стремительным обходом левого фланга белопольской армии и нанесением ей глубокого удара с тыла. В итоге были освобождены Гродно, Вильно, Остраленка, Бежунь. Но в августе 1920 года из-за существенного изменения общей оперативной обстановки на польско-советском фронте 3-й корпус, самоотверженно прикрыв отход 4-й армии, вынужден был отойти на территорию Восточной Пруссии, где был интернирован, а затем возвращен в Советскую Россию.

В годы гражданской войны Гайк Дмитриевич был награжден двумя орденами Красного Знамени.

В дальнейшем мы встретились с Г.Д. Гаем, когда я учился в Военной академии имени М.В. Фрунзе, а он преподавал там историю гражданской войны. В 1927 году он сам с отличием закончил эту академию, был зачислен в ее адъюнктуру и спустя два года защитил диссертацию. Затем Гайк Дмитриевич создает одну за другой десять военно-исторических работ, среди них – «В боях за Симбирск» (Ульяновск), «Первый удар по Колчаку», «Борьба с чехословаками на Средней Волге» и другие. Становится профессором. С 1933 года Г.Д. Гай возглавлял кафедру истории военного искусства в Военно-воздушной академии имени Н.Е. Жуковского.

В дни начавшейся летней учебы нашему пулеметному эскадрону не раз приходилось участвовать в учебных сборах пулеметных подразделений частей Армянской стрелковой дивизии. Эти сборы, как правило, заканчивались боевыми стрельбами из пулеметов. Уже на завершающем этапе лагерных сборов я не без особой гордости узнал, что мои подчиненные по огневому мастерству были признаны лучшими в соединении.

Осенью 1923 года мы приняли участие в учениях нашего кавалерийского полка и в нескольких дивизионных учениях. Здесь дело касалось в основном знания тактики боевых действий пулеметных подразделений, а я в этом отношении был и раньше неплохо подготовлен.

По окончании дивизионных маневров 1923 года на наш полк осенью была возложена несколько необычная задача. Курдские племена, населявшие северные скаты Араратских гор, разгромив несколько пограничных подразделений турецкой регулярной армии, обрели некоторую свободу для своих разбойничьих поползновений. При этом один отряд турок, состоявший из трех пехотных рот, чтобы избежать уничтожения, перешел советскую границу и был интернирован на территории Армении. Курдские же полуразбойничьи отряды начали систематические набеги на пограничные армянские населенные пункты, захватывали и угоняли крестьянский скот.

Наш полк был переброшен в Сардарапатский район, чтобы защитить жизнь и имущество советских граждан. Когда мой эскадрон присоединился к полку, выяснилось, что начавшееся еще до нашего прибытия боевое применение его подразделений было организовано не совсем удачно. Вопрос о разработке наиболее эффективной тактики борьбы с бандитами обсуждался на совещании командного состава под руководством временно исполнявшего обязанности командира дивизии Араратова и комиссара соединения Гайка Осипяна.

Я предложил по-иному, более гибко, организовать защиту приграничных армянских сел и деревень от грабежей, которые приходились, как правило, на ночное время. Суть моего предложения состояла в том, чтобы всю отведенную нам полосу прикрытия государственной границы разбить на четыре-пять участков, закрепив каждый из них за определенным подразделением полка, усиленным местными ополченцами. При таком условии любое появление нарушителей границ встретило бы безотлагательные контрдействия наших войск.

Это предложение после недолгого обсуждения было принято. Его реализация позволила нам довольно быстро покончить с налетчиками. Они убрались восвояси и больше не появлялись.

Настало время возвращения на зимние квартиры.

Теперь я довольно часто бывал в столице Армении и горячо полюбил этот своеобразный город. В тот год был обнародован первый генеральный план развития Еревана, разработанный выдающимся армянским архитектором академиком Александром Ивановичем Таманяном. Мне посчастливилось слышать его увлекательный доклад о прошлом и будущем города.

Академик говорил, что доставшийся нам от царизма Ереван – это типичный для окраин России заштатный город со скопищем малопривлекательных, узких и кривых улиц, главной достопримечательностью которого был шумный восточный базар и где было всего три-четыре школы да несколько полукустарных мастерских. Волей партии Ереван скоро превратится в прекрасный социалистический центр. Сказав это, Александр Иванович отодвинул штору, закрывавшую одну из стен. Перед нами предстал на макете прекрасный и, как нам тогда показалось, совершенно сказочный город с прямыми, широкими улицами, просторными площадями, многоэтажными домами. Теперь, бывая в Ереване, я вижу, что то, что в начале 20-х годов казалось нам чудом, стало не только реальностью, но и многократно повторилось в сегодняшнем облике древнего Эребуни.

Конный полк, кавшкола

Вскоре после прибытия на зимние квартиры я был вызван к исполнявшему обязанности командира дивизии Араратову и военному комиссару Осипяну. Они сообщили мне, что я назначен командиром конного полка. Это было осенью 1923 года. Разъяснений, касающихся поводов этого повышения, я не получил, но мне дали понять, что мой план действий против курдских банд сыграл здесь не последнюю роль и что уровень боевой подготовки и дисциплины в сабельных эскадронах нашего полка оставляет желать лучшего.

Несмотря на то что я никогда не командовал полком, мне удалось, опираясь на партийную организацию, моих ближайших помощников и командиров эскадронов, за зимний период выправить положение. Дела в полку, как показала проверка, пошли не хуже, чем в других частях дивизии.

Большая заслуга в этом принадлежала стойкому коммунисту, комиссару полка Саро Нерсесяну, с которым у меня сложились самые добрые, товарищеские отношения. Моим помощником был опытный кавалерист Шишов, бывший офицер царской армии, бескомпромиссно перешедший на сторону Советской власти сразу же после Октября. Он был значительно старше меня по возрасту, но это нисколько не мешало нам относиться друг к другу с искренним уважением. Эскадроны возглавляли тоже очень достойные командиры – Мосянов и Надашкевич, оба активные участники гражданской войны.

Пулеметный эскадрон принял от меня командир лучшего взвода Гайк Газарян – прекрасный пулеметчик и вдумчивый воспитатель.

В рядах полка на различных должностях продолжали служить участники вооруженного восстания 1920 года, поднятого под руководством большевиков против дашнакского правительства: Ашот Григорян, Серго Петросян, Артем Мусаелян, Ерванд Тамразян, Грикор Казарян и другие. В числе этих товарищей мне особенно хочется отметить любимца нашего полка моего ближайшего помощника Айка Бахчиняна.

За время службы в Армянской стрелковой дивизии мне удалось побывать в ряде районов республики. Всюду происходили радующие сердце перемены, на глазах древняя армянская земля преображалась волей освобожденного народа, руководимого Коммунистической партией. Все это было в громадной степени связано с бескорыстной и щедрой помощью Советской России. Еще в декабре 1920 года по инициативе В.И. Ленина Армении была оказана крупная материальная помощь: 1,5 миллиона рублей золотом, значительное количество семян, продовольственных и промышленных товаров, сельскохозяйственных орудий. В октябре 1922 года Совет Труда и Обороны РСФСР выделил Армении еще такую же денежную сумму. Кроме финансовой помощи, из Москвы, Петрограда и других городов в республику поступало ценное промышленное оборудование. В частности, из Иваново-Вознесенска поступило 18 тысяч веретен и 850 станков. Именно эти машины и оборудование стали основой крупного текстильного комбината в Александрополе, ныне Ленинакане. Наряду с этим мы продолжали получать из Советской России текстильные товары и медикаменты.

Наркомпрос РСФСР организовал на базе бывшего Лазаревского института восточных языков в Москве подготовку высококвалифицированных кадров для Армении и отправил в республику свыше 100 тысяч книг.

С горячей благодарностью встречали трудящиеся Советского Айастана эту братскую помощь. Мне запомнились коммунистические субботники, проводившиеся по всей Армении, в которых принимали участие и военнослужащие. Люди трудились с настоящим энтузиазмом.

Мне довелось видеть, как первые тракторы начали работать на армянских полях, как возникали в городах и селах школы, причем днем в них училась детвора, а вечером туда тянулись взрослые, стремясь ликвидировать неграмотность. Как грибы, росли избы-читальни в деревнях, а в Ереване стали работать университет и консерватория, открылось несколько техникумов, появились кинематограф и театры, стали выходить газеты на армянском и русском языках – начиналась культурная революция. Но самым главным была ликвидация безработицы в городах и нищеты на селе. Беднейшее крестьянство Армении получило в результате земельной реформы более полутора миллионов гектаров.

И вот на фоне этих радостных перемен – трагическая весть о смерти Владимира Ильича Ленина – великого вождя международного пролетариата.

Наш полк в полном составе прибыл в столицу Армении, чтобы вместе со всеми другими воинскими частями гарнизона, рабочими заводов и фабрик, служащими, студентами, многочисленными представителями крестьян окрестных сел принять участие в многолюдном траурном митинге. Сообщение Закавказского краевого комитета партии о безвременной кончине гениального вождя революции потрясло всех собравшихся. Стоявшие рядом со мной командиры и политработники, в большинстве своем закаленные в горниле гражданской войны бойцы, люди мужественные и стойкие, не могли сдержать слез. Скорбь была глубокой и всеобщей: навзрыд плакали женщины и дети, комкали в руках шапки мужчины, не стыдясь слез.

На митинге была принята короткая резолюция, в которой мы заверяли ЦК РКП(б) и правительство СССР в том, что трудящиеся Советской Армении будут свято хранить заветы великого Ленина и бдительно стоять на страже завоеваний Октября.

Осенью 1924 года я был направлен на учебу в Высшую кавалерийскую школу Красной армии. Для меня это было полнейшей неожиданностью, но, как я понял позже, решение командования было связано с серьезными преобразованиями, проходившими тогда в армии. Одной из задач военной реформы было и дальнейшее всестороннее совершенствование командных кадров.

К этому времени внутреннее и внешнее положение нашей страны упрочилось, но партия продолжала придавать обороне первостепенное значение, поскольку Советское государство было окружено со всех сторон капиталистическими странами. Состояние армии после прошедшей демобилизации вызывало большую озабоченность. Крупные недочеты, имевшие место в военном строительстве, в значительной мере объяснялись антипартийной деятельностью Троцкого. Этот политический авантюрист, занимавший пост Председателя Реввоенсовета, своим презрением к народным талантам, выдвинутым революцией, третированием лучших боевых традиций старой армии, недоверием к боевым комиссарам, пренебрежением к черновой работе по совершенствованию армии, а главное – игнорированием руководящей роли партии в становлении вооруженных сил нанес огромный вред обороноспособности страны.

Специальная комиссия ЦК партии выявила эти и многие другие недостатки. Мартовский пленум ЦК РКП(б) утвердил обширный круг мероприятий по укреплению оборонной мощи Советского государства. Троцкий был выведен из состава Реввоенсовета. Под руководством М.В. Фрунзе началась реорганизация Красной армии.

Партии было ясно, что в тот мирный период страна могла содержать лишь сравнительно небольшую кадровую армию. Но вместе с тем, в случае очень вероятного тогда нападения врага, ему необходимо было противопоставить во всех отношениях боеспособные вооруженные силы. Выход из этой, казалось бы, противоречивой ситуации был найден в сочетании территориального принципа комплектования войск с кадровым. Территориальный принцип распространялся на стрелковые и часть кавалерийских дивизий, а технические, большая часть кавалерийских, а также войска приграничных округов оставались кадровыми. При этом особое внимание было уделено повышению роли партии в руководстве Красной армией. С ответственных командных постов были удалены все политически ненадежные и отсталые элементы, а на их место выдвинуты воспитанные партией и прошедшие школу гражданской войны молодые кадры. Если командирам не хватало знаний, их отправляли на учебу. Так получилось и со мной.

Итак, я был послан на Высшие кавалерийские курсы в Ленинград. Туда мне было разрешено взять семью, и мы с Тамарой Амаяковной и маленькой дочуркой Маргаритой тронулись в путь.

Это был, по существу, мой первый выезд с Закавказья. Правда, служа в царской армии, я побывал однажды в Армавире, но это был лишь кратковременный эпизод. Теперь же мы пересекли Советскую страну чуть ли не от ее крайней южной точки до Северной столицы. Впервые я воочию убедился, насколько обширна наша Родина.

Ленинград встретил нас неприветливо: здесь разразилось очередное наводнение. Для нас, южан, оно было совершенно необычным зрелищем. Дул холодный штормовой ветер, гнавший свинцовые волны Финского залива через Неву и многочисленные каналы на набережные и улицы города. Все здания, в том числе и прославленные дворцы, казались в эту пору какими-то мрачновато-серыми. Старожилы, однако, весьма своеобразным способом успокоили нас, сообщив, что за 220 лет своего существования Северная Пальмира уже примерно 180 раз подвергалась наводнению. Как бы то ни было, но и на этот раз в самый короткий срок величественный город оправился от удара стихии и вскоре предстал перед нами во всей своей красе.

На учебу прибыло из различных военных округов более 200 человек. В основном это были командиры кавалерийских эскадронов. Командиры же полков были сведены в особую группу. Учебное заведение размещалось на территории бывшей Высшей кавалерийской школы царской армии и имело прекрасные классные помещения, манеж, казармы и материальную базу. Кстати, Высшую кавшколу вскоре после моего прибытия туда преобразовали в Кавалерийские курсы усовершенствования командного состава, а срок обучения был сокращен с двух до одного года.

Среди слушателей сразу же разгорелось какое-то своеобразное соперничество – показать себя лучшим из лучших. Каждый при этом гордился своим боевым прошлым и именовал себя не иначе как буденновцем, гаевцем, примаковцем или котовцем, напоминая этим, что в годы гражданской войны он сражался против белогвардейцев и интервентов в соединениях прославленных военачальников.

Экзамены при поступлении на курсы усовершенствования комсостава кавалерии были относительно несложны, особенно для тех, кто хорошо к ним подготовился.

Руководил курсами В.М. Примаков, в прошлом – командир легендарной 8-й кавалерийской дивизии Червонного казачества. Затем начальником курсов был назначен известный военачальник конницы старой русской армии М.А. Баторский.

В нашей учебной группе оказались А.И. Еременко, Г.К. Жуков, Н.Л. Мишук, К.К. Рокоссовский, П.Л. Романенко, Я.С. Савельев, С.П. Синяков, В.И. Чистяков и другие командиры, всего 25 человек. Совершенно разные по складу характера, манере поведения, все эти люди уже тогда были испытанными командирами – волевыми, смелыми в мыслях и поступках.

К тому времени никто из нас не достиг еще и 30-летнего возраста. Молодые, сильные, физически и морально закаленные, мы старались перещеголять друг друга и в учебе, и на конно-спортивных состязаниях.

Из всех нас, пожалуй, самым упорным был Андрей Иванович Еременко. Имея за плечами всего четыре класса земской школы, он с редким трудолюбием осваивал довольно обширную и насыщенную учебную программу. Настойчивость и неутомимость остались у него на всю жизнь и с особой силой проявились в Великую Отечественную войну.

Георгий Константинович Жуков среди слушателей нашей группы считался одним из самых способных. Он уже тогда отличался не только ярко выраженными волевыми качествами, но и особой оригинальностью мышления. На занятиях по тактике конницы Жуков не раз удивлял нас какой-нибудь неожиданностью. Решения Георгия Константиновича всегда вызывали наибольшие споры, и ему обычно удавалось с большой логичностью отстоять свои взгляды. На груди его, как, впрочем, и у многих других, сиял орден Красного Знамени – награда за подвиги в гражданской войне.

Особую симпатию в группе вызывал к себе элегантный и чрезвычайно корректный Константин Константинович Рокоссовский. Стройная осанка, привлекательная внешность, благородный, отзывчивый характер и великолепная спортивная закалка, без которой кавалерист – не кавалерист,  – все это притягивало к нему однокашников. Среди нас, заядлых кавалеристов, он заслуженно считался самым опытным конником и тонким знатоком тактики конницы. Об этом свидетельствовали и два ордена Красного Знамени на груди Рокоссовского, красноречиво говорившие о его мужестве и бесстрашии в минувших боях.

Все слушатели нашей группы были очень дружны, а дух соревнования только помогал учебе, которая проходила с большим напряжением сил. Благотворное влияние на нас оказывала атмосфера революционной романтики, которой овеян город Ленина – колыбель пролетарской революции. Мы с жадностью приобщались к общественной и культурной жизни Ленинграда. Его революционные традиции, огромное богатство культуры оставили в нашей памяти глубокий след.

Учеба нам давалась нелегко, нагрузка была очень большой.

В осенние и зимние месяцы мы в основном овладевали довольно объемистой программой по военному искусству – тактике конницы и общевойсковому бою. Занятия по этим дисциплинам проводились в учебных классах и кабинетах. Изредка мы выезжали в поле для отработки некоторых практических задач. Много времени у слушателей, разумеется, занимало обучение технике конного дела: верховой езде в манеже и в поле, выездке молодых лошадей, конно-спортивной подготовке. Все это мы должны были усвоить в совершенстве. Помимо лекций и учебных занятий нам приходилось в вечерние часы выполнять немало заданий на дому.

Значительное внимание уделялось в зимние месяцы расширению знаний слушателей по марксизму-ленинизму, овладению основами политработы в частях и подразделениях.

Нередко мы участвовали в конно-спортивных соревнованиях по фигурной езде, овладению холодным оружием, преодолению препятствий, а летом – в гладких скачках. Во всех этих видах спорта неизменно одними из первых были Жуков, Рокоссовский, Еременко, Савельев, Мишук и другие. Я, конечно, старался не отставать от них.

За счет личного времени фехтовали на саблях и эспадронах. Слушатели активно участвовали в общественно-политической жизни города и области. Бывалые кавалеристы часто выступали на предприятиях Ленинграда и других городов, в деревнях и селах, рассказывали о недавних, еще памятных днях кровавых сражений с внутренними и внешними врагами Советской республики.

Летние занятия по полевой, тактической и конной подготовке проходили под непосредственным руководством начальника кавалерийских курсов Михаила Александровича Баторского. Очень много знаний и опыта передал нам этот замечательный военачальник.

Завершающий этап нашей учебы на курсах командование решило провести в форме полевой поездки на территорию нынешней Новгородской области, в район населенного пункта Кречевицы, расположенного вблизи Новгорода, на левом берегу Волхова.

От Ленинграда до Кречевиц мы следовали конным строем в составе своих учебных групп, по пути решая на местности тактические задачи и летучки, отрабатывая технику полевой езды на довольно быстрых аллюрах.

Под Новгородом в течение лета слушатели курсов главным образом занимались выездами в поле для решения различных сложных задач по тактике конницы непосредственно на местности. Здесь же они обучались плаванию с конем при форсировании водного рубежа. Это довольно сложное дело. Мало самому уметь хорошо плавать в обмундировании, нужно еще научиться управлять плывущим конем.

Припоминается один забавный случай во время учений на реке Волхов. Когда закончились занятия отделения, в котором был Г.К. Жуков, его близкий друг по совместной службе в 7-й Самарской кавдивизии Михаил Савельев захотел блеснуть кавалерийской удалью и показать, как следует переправляться, чтобы обмундирование и снаряжение осталось сухим.

С благословения начальства Савельев, стоя в седле, уверенно направил коня в реку. Выйдя на глубину, конь поплыл; все шло поначалу как нельзя лучше. Но на середине реки лошадь почему-то стала нервничать, метаться, и сохранить равновесие Савельеву, как он ни старался это сделать, не удалось. Он плюхнулся в воду. Лошадь выбралась на берег без всадника, а самого Савельева, мокрого и без сапог, которые висели у него на шее и, естественно, утонули, втащили в лодку, предусмотрительно подготовленную на всякий случай. Неудачника все встретили хохотом и подтруниванием, но Михаил, выжимая обмундирование, был сердит и суров. Кого же обрадует перспектива становиться в стремя необутой, в одном носке, ногой.

Курьез произошел и с А.И. Еременко. Он приехал в Ленинград, как и все мы, со своим конем, которым очень дорожил, гордился его выносливостью и послушанием. Во время одной из переправ через Волхов, когда часть всадников была в лодках, а кони преодолевали реку вплавь, Еременко не захотел отпускать своего Героя одного и, находясь в лодке, крепко держал его за повод. Но лошадь, не чувствуя свободы, начала волноваться и едва не опрокинула лодку. Лишь находчивость одного из слушателей спасла всех от неприятной купели: он обрубил саблей поводья, и конь Андрея Ивановича, почуяв свободу, легко преодолел водную преграду.

Кстати, с этим конем у А.И. Еременко был и более неприятный случай. Однажды в манеже наша группа должна была заняться рубкой лозы. Еременко подъехал к руководителю занятий и доложил, что он на своем Герое рубить лозу в манеже не может, так как его конь привык к фронтовым условиям и стоит, мол, ему почувствовать, что всадник выхватил клинок из ножен, как он безудержно помчится вперед, не разбирая пути, как в атаке. Руководитель, видимо, не очень-то поверил слушателю и сказал только, что Еременко будет рубить лозу последним. Но в действительности все произошло так, как говорил Андрей Иванович. Едва он обнажил саблю, конь рванулся и понес всадника на амфитеатр, окружавший манеж. Как ни старался Еременко урезонить своего Героя, он при очередном прыжке зацепился за перила, и оба, конь и всадник, упали на трибуны и серьезно пострадали.

Под Новгородом мы простояли все лето. В свободное время раза два посещали старинный русский город, знакомились с его многовековыми культурными ценностями, проводили там отпускные часы. Бывали и в близлежащих деревнях.

Навсегда запомнились мне злополучные Собачьи Горбы – так называется живописное место, расположенное на противоположном от Кречевиц берегу реки Волхов. В один из воскресных дней я вместе с двумя товарищами переправился на лодке через реку в этот дачный населенный пункт. Возвращались мы поздно вечером. Рассохшаяся лодка дала большую течь, вскоре переполнилась водой и опрокинулась. Сильным течением нас стало относить от Кречевиц вниз по реке. К берегу было невозможно подгрести, и мы, намокшие, едва держались за перевернутую лодку. А плавал я очень плохо.

К счастью, наши крики о помощи были услышаны на паромной переправе. На выручку к нам поспешила лодка, постоянно дежурившая у парома, и мы были спасены.

Обратный маршрут пробега на конях от Новгорода до Ленинграда составлял 200 километров. Было решено проверить готовность слушателей к форсированному переходу на дальнее расстояние. Во время пробега мы шли переменным аллюром – шагом и рысью, изредка переходили на галоп, а иногда спешивались и вели лошадей в поводу. Средняя скорость движения была 10 километров в час. Весь путь был пройден за 20 ходовых часов при одном четырехчасовом отдыхе. Иначе говоря, пробег мы завершили в течение одних суток. Это был значительный успех для большого коллектива в 200 конников.

После напряженной летней учебы в полевых условиях, завершенной этим пробегом и большой заключительной военной игрой в Ленинграде, мы закончили обучение на курсах и направились к местам своей прежней службы.

О днях учебы в Ленинграде у меня навсегда сохранились самые приятные воспоминания.

Снова я вернулся в свой полк. К этому времени он в летний период обучения входил в Кавказскую кавалерийскую бригаду, которой командовал известный ныне военачальник Иван Владимирович Тюленев. В составе бригады был также Грузинский кавалерийский полк.

С образованием Союза Советских Социалистических Республик все национальные соединения и части вошли в единую Красную армию. Это было событием огромной важности и для нашего полка. Создались во всех отношениях более благоприятные условия для боевой учебы. Резко улучшилась вся наша материальная база. Мы получили новое вооружение, учебные пособия, уставы и наставления, а главное – приобщились к огромному и разнообразному опыту, который получила Красная конница в сражениях гражданской войны. Этот опыт вначале, естественно, изучали командиры и политработники, а затем, с их помощью, и весь личный состав.

Кавалерийским полком я командовал семь долгих лет. Конечно, все детали наших тогдашних беспокойных, до краев наполненных работой учебных, а по существу боевых будней не запомнились. Но некоторые моменты очень крепко запали в память.

Была у нас, например, очень хорошая традиция: после окончания зимнего периода обучения конники отправлялись на сборы в район Тифлиса. Здесь эскадроны Грузинского кавалерийского полка принимали у себя в казармах наши армянские подразделения. Как правило, сперва проводились конно-спортивные состязания, а потом на полигоне начинались общебригадные учения в боевом строю. Руководил всеми этими мероприятиями командир бригады Иван Владимирович Тюленев, опытнейший кавалерист, провоевавший всю Первую мировую войну в драгунских частях и ставший полным Георгиевским кавалером. На протяжении четырех лет гражданской войны он сражался в составе конных соединений С.М. Буденного.

Хорошо сохранился в моей памяти образ помощника командующего Отдельной Кавказской армией Яна Фрицевича Фабрициуса. Он часто бывал в частях и соединениях армии, в том числе и в нашем полку. Среди красноармейцев и командиров Ян Фрицевич пользовался исключительной популярностью. Его фотография висела на самом видном месте в каждой казарме, клубе и почти у каждого командира в кабинете или дома. Я тоже не удержался: раздобыл портрет этого замечательного, конечно, не только своей внешностью, командира, заказал хорошую рамку и повесил у себя в кабинете. Мне нравилось в портрете то, что он на редкость удачно подчеркивал выразительность сурового лица этого мужественного и красивого человека, особенно его проницательный взгляд, в котором, как мне казалось, была сконцентрирована вся присущая ему воля.

Ян Фрицевич любил встречаться и беседовать с командирами. Во время таких встреч он делился своим боевым опытом, говорил о проблемах воинского воспитания, нравственности, этики. Его самого все знали как человека самых высоких моральных качеств. Фабрициус был исключительно честен, проницателен и очень любил людей открытых, прямых в суждениях и преданных своему долгу. Ян Фрицевич обладал изумительной памятью, и поэтому любая его беседа была богата примерами из жизни войск. Часто вспоминал он и эпизоды гражданской войны, в которых участвовал сам.

Однажды во время встречи с командирами и политработниками Ереванского гарнизона Я.Ф. Фабрициус сказал:

– Командир Красной армии должен обладать многими достоинствами, но на первом месте стоят его любовь к Родине и трудовому народу, беззаветная преданность делу коммунизма и беспредельная отвага. Нет настоящего командира Красной армии без этих качеств, только обладая ими, можно с успехом отстаивать завоевания революции, бороться за народное счастье.

С сарказмом и гневом, помнится, говорил Ян Фрицевич об одном командире, проявившем трусость. Этот командир ехал в город на повозке вместе с крестьянами села, где стояло его подразделение. По дороге на них напали грабители. Не встретив никакого сопротивления, они отобрали у путников их поклажу, а находившийся среди них военный безропотно дал себя обезоружить.

– Разве может такой малодушный человек носить высокое звание командира Красной армии?!  – с горячностью и волнением спрашивал Ян Фрицевич и сам же отвечал на вопрос: – Нет, не может, не имеет морального права.

И каждый из сидевших в зале командиров с восхищением смотрел на могучую фигуру Яна Фабрициуса, любуясь крупными чертами его мужественного лица, встречаясь со взглядом его серых лучистых глаз, и каждый, как мне казалось, думал: «Неужели этот изумительный человек, легендарный герой скроен из такой же плоти и крови, как все мы?»

Грудь Фабрициуса украшали четыре ордена Красного Знамени. Таким количеством орденов в годы гражданской войны были удостоены, кроме него, еще только три человека. А орден Красного Знамени был тогда высшей правительственной наградой.

Последняя наша встреча с Яном Фабрициусом была очень скорбной.

В конце лета 1929 года в Закавказье проходили крупные войсковые маневры. Накануне учений Я.Ф. Фабрициус отдыхал в Сочи, в военном санатории, носящем теперь его имя. Зная о предстоящих маневрах, важнейшем событии в жизни армии, Ян Фрицевич решил 24 августа вылететь на самолете, чтобы к началу учений быть в войсках. Самолет оказался перегруженным и поэтому вскоре после взлета упал в море. Рассказывали, что машина некоторое время держалась на воде, и за это время Фабрициус мог бы выбраться из кабины. Но и здесь проявился его благородный характер. Ян Фрицевич сделал все, чтобы спасти жизнь женщине и ее маленькой дочери, но сам покинуть самолет не успел. Через мгновение его вместе с машиной накрыла морская волна.

Весть о гибели Я.Ф. Фабрициуса потрясла нас до глубины души. По окончании маневров едва ли не вся Кавказская Краснознаменная армия собралась в Тифлисе, чтобы проводить в последний путь славного героя.

Тысячи горожан приняли участие в похоронах. Гроб с прахом Я.Ф. Фабрициуса несли старейшие и самые заслуженные ветераны боев, его верные друзья. Невыразимая скорбь была запечатлена на лицах всех, кто знал этого выдающегося военачальника. Впереди медленно шагали четыре самых заслуженных командира. Они бережно несли на алых подушечках ордена Фабрициуса. Это были командиры дивизий Казанский, Ковалев, Шермахер и Нахичеванский.

Фрунзевцы в 1930 году

В 1930 году я получил извещение о том, что меня направляют в Москву, на Курсы усовершенствования высшего комсостава Красной армии, поскольку я был аттестован на должность командира кавалерийской бригады.

В этот период на вооружении наших войск появились танки, боевые самолеты новых типов, модернизированная артиллерия, по-новому оснащались инженерные войска, поэтому перед командным составом во весь рост встала задача всесторонней переподготовки.

В Москву я отправился снова со всей семьей. Разместили нас в гостинице при Центральном Доме Красной армии.

Курсы находились при Главном штабе РККА, и фактически ими руководил заместитель начальника Главного штаба Владимир Кириакович Триандафиллов. Это был выдающийся теоретик военного дела. Его труд «Характер операций современных армий» вошел в золотой фонд советской военно-теоретической литературы. Мне довелось неоднократно встречаться и беседовать с ним. Между прочим, Триандафиллов неплохо говорил по-армянски, так как родился в Западной Армении, по национальности он был греком.

В Москве мы с женой встретили много старых знакомых. Это были главным образом мои однокашники по Кавалерийским курсам в Ленинграде. Они либо учились в Военной академии имени М.В. Фрунзе, либо уже закончили курс. Эта академия давала насущно необходимые знания для командира, решившего посвятить свою жизнь строевой службе. Должен признаться, что едва ли не раньше меня поняла это моя жена Тамара Амаяковна. Она настойчиво убеждала меня, что мне следует приложить все силы, чтобы стать слушателем академии. Об этом же говорили и все мои друзья. На наших курсах эта идея тоже, что называется, носилась в воздухе. Дело в том, что главный «попечитель» курсов В.К. Триандафиллов был выпускником академии 1923 года, и вся его последующая служебная деятельность была тесно связана с этим учебным заведением. Так, рукопись его главного труда, о котором я упоминал, до выхода в свет неоднократно обсуждалась среди преподавателей и слушателей, что благотворно сказалось как на содержании книги, так и на развитии научной мысли в самой академии.

Закончив трехмесячные курсы, я посетил командное управление – так тогда называлось управление кадров. Там мое желание поступить в академию было встречено одобрительно, поскольку кадровики знали, что я более семи лет успешно командовал полком и только что в числе лучших закончил курсы усовершенствования. После ознакомления с условиями приема мне стало ясно, что при тщательной подготовке я смогу сдать вступительные экзамены по всем дисциплинам. Камнем преткновения было для меня, однако, то обстоятельство, что я не изучал ранее ни одного из западноевропейских языков. А экзамен по языку был обязателен для абитуриентов. Было решено, что я добьюсь приема у начальника академии Р.П. Эйдемана и попрошу его сделать для меня исключение.

Роберт Петрович принял меня без промедления. Видный военачальник и военный теоретик, он работал начальником академии с 1925 года. Сын латышского народного учителя, Эйдеман в марте 1917 года вступил в ряды партии большевиков и отдал ей все свои силы и незаурядный талант военачальника. В годы гражданской войны он был одним из организаторов партизанского движения в Сибири, командовал здесь последовательно несколькими стрелковыми дивизиями, а в 1920 году под его командованием 13-я армия громила врангелевцев в Северной Таврии и в Крыму. После окончания военных действий Роберт Петрович был помощником М.В. Фрунзе, командовавшего тогда войсками Украины и Крыма. В академию он прибыл с должности командующего войсками Сибирского военного округа.

Эйдеман, внимательно выслушав мою просьбу, сказал:

– Знание западноевропейских языков нужно каждому командиру Красной армии, но это далеко не главное. Судя же по вашей боевой биографии, у вас есть все необходимые качества, чтобы стать настоящим командиром крупного масштаба. Серьезно готовьтесь к экзаменам по другим предметам, и, если сдадите их успешно, будете приняты в академию. А по-азербайджански вы говорите?  – неожиданно спросил Эйдеман.

– Конечно,  – ответил я.

– А знаете, что говорил Михаил Юрьевич Лермонтов об этом языке? Правда, его тогда по неведению называли татарским.

– Нет,  – признался я, смутившись.

– Лермонтов сказал, что азербайджанский язык так же нужен на Востоке, как французский на Западе.

Теперь мне предстояло за оставшиеся до экзаменов два месяца подготовиться по многим общеобразовательным предметам. Я был уверен, что экзамены по военным дисциплинам сдам без особой подготовки. Запасшись в Москве всеми необходимыми учебниками, я вернулся в Армению и, получив полуторамесячный отпуск, засел за учебники. Вникая в многотрудные правила русской грамматики, решая алгебраические уравнения, доказывая геометрические теоремы и постигая законы физики, я с благодарностью вспомнил учителей Тифлисского железнодорожного училища. Они так добросовестно трудились, обучая нас основам наук, что даже теперь, спустя долгие годы, я, не прибегая к помощи каких-либо репетиторов, за полтора месяца вполне осилил весь необходимый материал. Вновь приехав в Москву, я успешно сдал конкурсные экзамены и, получив достаточно высокий общий балл, был принят в академию, хотя претендентов было немало.

Одновременно со мной в академию поступили А.С. Жадов, П.С. Рыбалко и Л.М. Сандалов.

Стоит сказать несколько слов о возникновении и становлении первого в истории Красной армии высшего учебного заведения. Еще в период борьбы за Брестский мир, когда зародились и начали формироваться новые Вооруженные Силы страны, стала ощущаться нехватка командных кадров. ЦК партии и Советское правительство решили использовать кадры и учебное оборудование Военной (бывшей Николаевской) академии царской армии. Ведь многие офицеры, честные военные специалисты и патриоты, убедившись, что Советская власть служит народу и выражает его интересы, уже перешли в это время на ее сторону. Однако развернуть работу в столице академия не успела. После заключения Брест-Литовского мирного договора Советское правительство, опасаясь вероломного удара со стороны германских империалистов, перебросило в восточные районы республики ряд учреждений. Академия была размещена в Екатеринбурге (ныне Свердловск), недалеко от здания, где находилась под стражей бывшая императорская семья Романовых.

Но вскоре начался мятеж чехословацкого корпуса. Несмотря на героическое сопротивление молодых частей Красной армии и уральского пролетариата, Екатеринбург пал. Академию эвакуировали в Казань. Но и здесь она тоже фактически не начала функционировать, поскольку силы контрреволюции захватывали все новые области, и Казань вскоре оказалась в руках белогвардейцев.

Таким образом, реорганизацию старой Академии Генерального штаба в первую Военную академию Советской республики осуществить не удалось. Однако это не повлияло на планы Советского правительства по созданию для Красной армии высшего учебного заведения. Полыхающая гражданская война, необходимость развернуть многомиллионную армию настоятельно требовали подготовки большого корпуса красных командиров, до конца преданных революции и способных руководить крупными формированиями войск и организовать работу штабов.

Создание новой академии было делом более трудным, чем реорганизация старой. Для разработки исходных положений, определяющих задачи и характер нового учебного заведения, была создана группа во главе с Н.И. Подвойским, в которую вошли М.П. Павлович, В.Ф. Горин-Галкин, М.А. Рейснер, Б.И. Рейнштейн и другие. «Это ядро,  – писал позже Н.И. Подвойский,  – со всей возможной в тот напряженный момент тщательностью и вниманием проработало теоретические предпосылки будущих программ и методологии важнейших дисциплин, необходимых красному командиру»³⁴. По основным вопросам строительства академии Подвойский получал указания непосредственно от Владимира Ильича Ленина.

Конкретно новая академия организационно формировалась следующим образом.

Реввоенсовет вызвал в Москву бывшего генерал-лейтенанта Антония Карловича Климовича из города Козлова, где он был уездным военруком, и назначил его начальником академии. Управделами будущей академии стал бывший генерал-майор А.А. Яковлев, а комиссарами – старые большевики Эмилий Иванович Козловский и Владимир Николаевич Залежский. Так в столице начало создаваться высшее военное учебное заведение общевойскового типа со штабным уклоном.

Сперва академия разместилась в бывшем дворце Шереметьева на Воздвиженке (в начале нынешнего Калининского проспекта), занятом до революции охотничьим клубом.

Руководство академии на первых порах часто менялось. У Климовича в 1919 году принял дела Андрей Евгеньевич Снесарев, командир корпуса в старой армии, магистр математических наук, который годом раньше успешно помогал Советской власти организовать отпор немцам. В 1921 году начальником академии стал Михаил Николаевич Тухачевский. В годы гражданской войны он был одним из виднейших советских военных деятелей – командовал последовательно 1-й и 5-й армиями, а затем Восточным, Кавказским и Западным фронтами, руководил группами войск при подавлении кронштадтского мятежа и ликвидации антоновщины.

Из первых профессоров наиболее видными были Александр Андреевич Свечин и Василий Федорович Новицкий, в прошлом офицеры русской армии, крупные специалисты военного дела, оригинальные мыслители, замечательные педагоги, без колебаний перешедшие на сторону Советской власти.

Как учебное заведение академия начала функционировать 24 ноября 1918 года, а официальное ее открытие состоялось спустя две недели. Тогда перед слушателями и преподавателями с очень теплой и проникновенной речью выступил Яков Михайлович Свердлов, передавший напутствие партии и В.И. Ленина будущим красным командирам. Он, в частности, сказал, что слушатели призваны все те знания, которые почерпнут в академии, перенести в армию, чтобы сделать се действительно боеспособной и крепкой.

Для поступающих в академию устанавливался определенный общеобразовательный ценз, но это условие соблюдалось не всегда. Главную роль при первом наборе играли наличие рекомендаций двух членов РКП(б), собственный партстаж абитуриента и военный опыт, полученный, разумеется, прежде всего в Красной армии. Поэтому в академию попадали люди с неодинаковым уровнем подготовки, некоторые были с высшим образованием, большинство – со средним, а какая-то часть – только с начальным. Естественно, что людям, не имевшим достаточного образования, учиться было очень трудно. Впрочем, среди них были и настоящие самородки, такие, например, как Василий Иванович Чапаев.

Современный офицер, знакомый с постановкой дела в теперешних военных учебных заведениях, вряд ли может представить себе, как учились слушатели академии первых наборов.

В аудиториях мест не хватало, порой в одном углу комнаты чертили рельефы, в другом анализировали схему какой-нибудь битвы, в третьем изучали факультативно немецкий язык, а в четвертом шло заседание хозяйственной комиссии, которая решала, нужны ли тумбочки в общежитии слушателей.

Тяжелые условия учебы закаляли людей. Уже первый и второй выпуски дали ряд прекрасных командиров, прославившихся еще во время гражданской войны. Достаточно назвать таких известных военачальников, как П.Е. Дыбенко, И.Ф. Федько, И.В. Тюленев, В.А. Седякин, Я.И. Алкснис, Л.Г. Петровский.

19 апреля 1919 года на собрание, которое было посвящено первому выпуску академии, приехал Владимир Ильич. Он произнес перед выпускниками, убывавшими на фронт, и всем коллективом академии речь. К сожалению, она осталась незаписанной, но, как вспоминают участники этого собрания, В.И. Ленин выразил озабоченность серьезным положением на фронтах и в то же время твердую убежденность в торжестве пролетарского дела.

Выступление вождя произвело сильное впечатление и на преподавателей, многие из которых не были уверены в прочности Советской власти. Они были поражены тем, как широко В.И. Ленин понимал военные события, с каким знанием дела он анализировал сражения гражданской войны. Речь Владимира Ильича явилась решающей для судеб многих преподавателей, которые бесповоротно встали на сторону Советской власти.

Очень много для Академии РККА, как и для всей Красной армии, сделал Михаил Васильевич Фрунзе. И не случайно после его безвременной кончины в 1925 году ей было присвоено имя этого пламенного революционера-ленинца и крупнейшего теоретика и практика военного дела.

Мне и моим сверстникам довелось учиться уже в совершенно иных условиях. Наше поступление в академию совпало с новым этапом ее развития. Я уже упоминал, что в этот период Красная армия стала получать все больше и больше новых видов вооружения, ее организационная структура существенно менялась. Это означало, что надо было по-новому преподносить слушателям многие вопросы оперативного искусства и тактики. Именно в 1931 году в Красной армии был сформирован первый в мире механизированный корпус, численность механизированных войск вообще быстро возрастала, что обусловило необходимость внесения серьезных изменений в учебные программы и методику обучения слушателей, развития оперативного искусства и тактики, ориентируясь на новую и новейшую боевую технику.

Коллектив академии приступил к решению этих задач еще под руководством Р.П. Эйдемана, но продолжена и завершена эта работа была при новом начальнике академии – Борисе Михайловиче Шапошникове, назначенном на эту должность в апреле 1932 года.

Б.М. Шапошников был представителем тех крупнейших военных специалистов, которые с самого рождения Красной армии по зову Коммунистической партии отдали ей, рабочему классу все свои знания и силы.

Шапошников добровольно вступил в ряды Красной армии в мае 1918 года и долгое время руководил сначала разведывательным, а затем оперативным управлениями полевого штаба Реввоенсовета республики. После гражданской войны он командовал Ленинградским, Московским и Приволжским военными округами, позже с небольшим перерывом более трех с половиной лет возглавлял Генеральный штаб (с мая 1937 по август 1940 г. и с августа 1941 по май 1942 г.).

Б.М. Шапошников был одним из ведущих военных теоретиков. Он автор широко известного трехтомного труда «Мозг армии» и ряда исследований по различным военно-теоретическим вопросам.

Военачальник огромного опыта и знаний, человек необычайно высокой культуры, Борис Михайлович, опираясь на партийную организацию, развернул большую работу по перестройке академии и улучшению обучения командного состава.

В это время назрела необходимость подготовки кадров оперативного масштаба (армия – фронт). В 1932 году в академии был создан оперативный факультет. Руководителем его стал известный военный ученый и педагог Г.С. Иссерсон. На факультете собрался большой коллектив ученых разных поколений: А.С. Федотов, А.В. Голубев, С.Н. Красильников, Е.Н. Сергеев, А.М. Перемытов, А.Н. Лапчинский, Д.М. Карбышев, И.И. Трутко, Б.К. Леонардов и другие. Они занялись разработкой важнейших проблем теории оперативного искусства. Впоследствии факультет явился основой для развертывания Военной академии Генерального штаба РККА.

Основной факультет, на который я был принят, имел трехгодичный срок обучения. В основу всего учебного процесса было положено изучение общевойскового боя. Наряду с этим осваивались вопросы ведения боевых действий авиационными, кавалерийскими, моторизованными соединениями и частями, а также организация связи и военных сообщений.

Как раз после нашего прихода в академию существенным организационно-штатным изменениям подверглись некоторые кафедры: кафедра ведения операций была преобразована в кафедру оперативного: искусства, а кафедра подготовки войск – в кафедру методики боевой подготовки войск. Вместо двух кафедр – службы тыла, устройства тыла и снабжения, входивших ранее в тактический цикл и цикл военной организации, была сформирована единая кафедра тыла. Появились новые кафедры: моторизации и механизации, химии, штабной службы, разведки, противовоздушной обороны и политической экономики. Из программы были исключены такие предметы, как экономика народного хозяйства, стрельба и верховая езда. Это позволило уделить большее внимание изучению новых дисциплин и проблем, связанных с моторизацией и механизацией армии.

Главным содержанием оперативно-тактической подготовки слушателей стало освоение ими теории глубокого боя, что повлекло за собой более систематическое и глубокое освоение техники. Были созданы технические классы, позволявшие нам глубоко и всесторонне знакомиться с различными образцами вооружения.

Основное внимание на занятиях по изучению боевой техники уделялось ее возможностям и принципам использования в наиболее сложной обстановке: при прорыве полевой и долговременной обороны противника, форсировании крупных водных преград и ведении встречного боя. Лекции, тактические задачи и другие учебные материалы разрабатывались с учетом того, что в войска поступала новая боевая техника – танки, орудия и самолеты.

В этот период продолжительность стажировки слушателей в частях была увеличена до двух месяцев и проводилась специализированно – в тех родах войск, где выпускникам академии предстояло проходить службу. В ходе ее отрабатывались практические и теоретические вопросы по специальной программе, предусматривавшей изучение технических родов войск.

Подводя итоги 1932/33 учебного года, Б.М. Шапошников на собрании слушателей отметил, что он принес заметные успехи в оперативной и тактической подготовке командиров, что хорошие результаты дала стажировка слушателей в войсках, позволившая им закрепить свои теоретические знания. Действительно, почти треть слушателей была поощрена командованием войсковых частей за свою летнюю работу, и это было живым подтверждением нашего роста.

Во время летней учебы мы тренировались в выполнении тактических заданий с использованием длительных полетов на самолетах, в стрельбе из танков и бронемашин, в дегазации местности.

Большая часть учебного времени, конечно, отводилась для занятий в поле, на полигонах и в технических парках. Для их обеспечения в штат академии в 1932 году был введен батальон связи, а в 1934 году – авиаэскадрилья.

В оперативно-тактической подготовке слушателей важное место занимали вопросы организации управления войсками. Они отрабатывались главным образом на военных играх, количество которых постоянно возрастало.

В процессе обучения велся строгий контроль за качеством усвоения слушателями учебного материала. Как часто повторял Б.М. Шапошников, никакая отвага красноармейских масс и никакое превосходство над противником в боевой технике и вооружении не могут возместить недостаток знаний у командиров. Он добивался, чтобы мы проникали в самую глубину сложных процессов боя и операции, учились логически мыслить, быстро разбираться в боевой обстановке и принимать верные, точные, всесторонне обоснованные решения.

Творческие усилия профессорско-преподавательского состава академии, решавшего новые сложные военно-теоретические проблемы в тесном содружестве с работниками Наркомата обороны, командирами и штабами, увенчались в те годы созданием четкой теории глубокого боя и глубокой операции. В начале 30-х годов эта теория уже опиралась на прочную техническую базу. Основные ее положения были проверены на ряде учений, в том числе и на штабной игре, проведенной в 1932 году. На учениях и играх они уточнялись и конкретизировались, при этом детально отрабатывались осуществление прорыва тактической обороны, ввод в прорыв подвижной группы и ее действия в оперативной глубине.

Заключения и выводы по игре 1932 года были использованы в докладе начальника штаба РККА А. И. Егорова Реввоенсовету СССР и послужили основой для изданной тогда же Инструкции по ведению глубокого боя, в которой были отражены теперь уже официальные взгляды по важнейшим вопросам советского военного искусства того времени.

Профессорско-преподавательский коллектив академии, развивая дальше новую теорию, создал ряд ценных научных трудов. В частности, вышли в свет книги «Эволюция оперативного искусства» и «Основы глубокой операции» Г.С. Иссерсона, «Ударная армия» и «Наступательная операция» Н.Е. Варфоломеева.

Теория глубокого боя и глубокой операции была принципиально новой, поскольку касалась способов ведения боевых действий с использованием массовых, технически оснащенных армий. Она указала выход из своеобразного «позиционного тупика», в который зашла было военная мысль в поисках форм и методов прорыва заранее подготовленной, сильно укрепленной обороны.

За создание глубоких по содержанию научных трудов, умелую постановку учебного процесса и подготовку научных кадров в 1935 году Б.М. Шапошникову было присвоено ученое звание «профессор».

Во всей жизни и деятельности учебного заведения ведущую роль играла партийная организация академии. В особенности ее влияние ощущалось в идейном воспитании слушателей, формировании у них марксистско-ленинского мировоззрения.

Идейной закалке командиров и дальнейшему подъему всей партийно-политической работы содействовали некоторые изменения в структуре партийной организации академии. Помимо курсовых партийных ячеек были созданы ячейки в группах. Это дало возможность перенести центр тяжести партийно-политической работы туда, где непосредственно осуществлялся учебный процесс. Несколько изменилась организация работы центрального бюро партийных ячеек. Вместо действовавших ранее комиссий были созданы секторы: организационно-инструкторский, пропаганды и агитации, учебной подготовки и научных кадров, массово-политической работы, внеакадемической партийной работы, по бытовому устройству, шефской работы. Отдельный сектор составляла редакция многотиражной академической газеты.

Сосредоточение партийной работы в учебной группе обеспечивало ее влияние на каждого слушателя, позволяло ячейке следить за его успехами в учебе, знать о поведении командиров на службе и в быту.

Партийные ячейки руководили соревнованием слушателей за высокую успеваемость. Борьба между группами здесь шла буквально за каждые десятые и даже сотые балла. Думаю, что именно потому большинство командиров заканчивало академию по первому разряду, то есть с оценкой «хорошо» – высшей в те годы.

Значительные усилия партийный аппарат затрачивал и на работу среди членов наших семей, которая проводилась, без преувеличения, с большим размахом. Чтобы возможно шире вовлечь женщин в оборонную и медико-санитарную работу, в 1934 году при академии для них был организован медицинский техникум с трехгодичным сроком обучения, школа медицинских сестер и трехгодичная школа физической культуры. Были созданы также многочисленные общеобразовательные кружки, кружки по изучению иностранных языков, стенографии. Моя жена, Тамара Амаяковна, как и все женщины, очень активно участвовала во всей этой работе.

В январе 1934 года, когда я заканчивал курс, за заслуги в подготовке высококвалифицированных общевойсковых командиров и в связи с 15-летием со дня основания академия была удостоена высшей правительственной награды – ордена Ленина.

Ранее, в 1922 году за подготовку высококвалифицированных кадров для действующей Красной армии в период гражданской войны академия была награждена орденом Красного Знамени.

В приказе Реввоенсовета СССР о вторичном награждении академии говорилось:

«Военная академия имени Фрунзе является одним из надежнейших отрядов большевистской когорты, верным оплотом партии Ленина.

За эти 15 лет в итоге напряженной большевистской работы Военная академия сумела выковать и дать Красной армии многочисленные кадры преданных рабочему классу и его Коммунистической партии командиров с высшим военным образованием, умелых и строгих организаторов укрепления боевой мощи РККА, борцов за генеральную линию нашей партии. Подавляющее большинство командиров, окончивших академию, занимают руководящие посты в армии, являясь проводниками в армейской массе военной научной мысли и единства оперативно-тактических установок…»³⁵

И.В. Сталин в приветствии академии писал:

«Поздравляю слушателей, преподавателей и руководителей Краснознаменной Военной академии с 15-й годовщиной и с награждением орденом Ленина.

Желаю академии полного успеха в необходимом для защиты Родины деле подготовки образованных командиров-большевиков, мастеров военного дела»³⁶.

В связи с 15-летием академии и за плодотворную работу по подготовке военных кадров высокими правительственными наградами были отмечены Б.М. Шапошников, его помощник по политической части Е.А. Щаденко, начальник штаба академии И.П. Кит-Витенко, профессора И.И. Вацетис, Г.С. Иссерсон и В.А. Меликов. Грамоты ВЦИК получили Г.Х. Куцнер, Н.Е. Варфоломеев, Н.А. Веревкин-Рахальский, Д.М. Карбышев, С.Н. Красильников, А.Н. Лапчинский, А.К. Коленковский, Н.Г. Корсун, В.Д. Цветаев, В.Я. Вейкин, К.Ф. Скоробогаткин, А.В. Сухомлин и другие. Высокие награды Родины вдохновили коллектив академии на успешное решение новых сложных задач подготовки общевойсковых командиров – высокообразованных и умелых организаторов и воспитателей красноармейских масс.

Я не имею возможности рассказать о всех преподавателях академии, которых прекрасно помню и к которым на всю жизнь сохранил чувство глубочайшей признательности, но хотел бы здесь сказать несколько добрых слов о Дмитрии Михайловиче Карбышеве, который для нас всех был непререкаемым авторитетом в области полевой фортификации. Он обладал не только огромным опытом инженерной подготовки войск, но и всесторонними познаниями во всех областях военного дела.

Иногда первые впечатления об учителе с годами меняются. Он сначала кажется нам недосягаемым по эрудиции, но мы взрослеем, обогащаемся знаниями, и случается, что бывший ученик вдруг замечает: его учитель за это время не сделал в своей подготовке шага вперед. Но к Дмитрию Михайловичу Карбышеву у меня до конца нашей сравнительно долгой совместной службы, и даже в период, когда в конце 30-х годов мы с ним преподавали на одной и той же кафедре Академии Генерального штаба, сохранилось почтительное чувство ученика.

В годы моей учебы в Военной академии имени М.В. Фрунзе мы не знали преподавателя более популярного, чем Д.М. Карбышев, руководивший кафедрой инженерной службы. Лекции он читал с таким знанием дела, так просто и ясно, что самостоятельная работа по его предмету занимала у слушателей совсем мало времени. Дмитрий Михайлович располагал и богатейшими данными о достижениях инженерной службы в нашей и иностранных армиях, и неисчерпаемым запасом исторических примеров, и подлинными документами прошедших войн. Мы любили бывать и на консультациях у Карбышева, во время которых получали все необходимые данные для того, чтобы самостоятельно прийти к правильному решению задачи на предстоящих занятиях. Дмитрий Михайлович был далек от натаскивания слушателей, всегда стремился развивать у нас самостоятельность мышления, предостеречь от шаблонных решений. А времени на работу с нами он не жалел, казалось, готов был консультировать хоть до утра, а когда вопросы иссякали, объяснял, где его можно найти, если потребуется помощь. Квартира Карбышева была рядом с академией, и он просил нас, если нужно, приходить к нему домой.

Таким же остался Дмитрий Михайлович и в Академии Генерального штаба, о которой я расскажу позднее.

Завершив рассказ об учебе в академии, хочу отметить, что первый год мы осваивали материал в масштабе полка, второй – в масштабе дивизии, третий – корпуса. В ознакомительном порядке изучали мы и одну задачу по армейской наступательной операции. Поскольку я уже при поступлении в академию имел твердые знания по основам военных дисциплин, мне удалось довольно глубоко понять сущность наступательных действий в армейском звене.

Учитывая, видимо, то, что я окончил курс обучения с высоким баллом, руководство академии советовало мне остаться в ней преподавателем. Пришлось приложить немало усилий, чтобы уклониться от этого лестного предложения.

Я рвался в войска и вскоре был назначен начальником штаба 5-й кавалерийской дивизии имени Блинова, которая входила в кавалерийский корпус имени Котовского. Там я прослужил два с половиной года. Комдивом вначале был И.С. Никитин – старый конник, в течение всей гражданской войны командовавший кавалерийским полком. В нашей дивизии было шесть полков – четыре кавалерийских, механизированный и артиллерийский. Корпусом командовал соратник Котовского Н.Н. Криворучко.

Мне повезло: начальником оперативного отделения штаба дивизии был Исса Александрович Плиев, богато одаренный природой человек, отличный тактик, знаток конницы.

Вскоре наш корпус попал в состав нового, Киевского военного округа, войсками которого командовал все те годы Иона Эммануилович Якир.

Служба у меня шла неплохо, и я был вполне доволен своей судьбой. Однако, когда к концу лета 1936 года стало известно, что по решению Центрального Комитета ВКП(б) и СНК СССР для глубокой оперативной подготовки старших командиров создается Академия Генерального штаба, я, как и многие мои товарищи, попросту «заболел» желанием попасть в это учебное заведение.

Стремление поступить в академию было у меня настолько велико, что я готов был день и ночь готовиться, чтобы выдержать любой конкурсный экзамен. Мною руководила уверенность, что Академия Генерального штаба, если она будет действительно отвечать своему назначению, даст нам те крылья, на которых мы смело, не вслепую, сумеем подняться к вершинам оперативного искусства. Ясно же, скольких «синяков-промахов» можно будет потом избежать, имея такую подготовку не только при работе в войсках, но и, главное, в возможной войне.

От мечты попытался перейти к делу. Для начала попробовал уговорить свое непосредственное начальство – полковника В.Н. Проваторова, ставшего к тому времени командиром дивизии, а затем и самого грозного комкора Н.Н. Криворучко. Оба они были старыми заслуженными и, несомненно, талантливыми командирами, имевшими боевой опыт, но, к сожалению, считали, особенно Н.Н. Криворучко, что академия – причуда. Мол, и без высшего образования мы бивали белых.

Комкор Криворучко так и заявил:

– Военная подготовка у тебя добрая, служба идет хорошо, на коне сидишь отлично, тобой я вполне доволен и выдвигаю на начальника штаба кавкорпуса. А эту блажь выбрось из головы – идти в академики. Ученых и без того много, а хороших командиров не хватает.

К сожалению, так мыслили тогда и некоторые другие наши авторитетные командиры. Они во многом все еще жили прошлым опытом, приобретенным на гражданской войне, а жизнь шла семимильными шагами вперед. Кто не шагал с ней в ногу, тот непоправимо отставал.

Получив категорический отказ, я приуныл. Те, кто знал Н.Н. Криворучко, талантливого вожака крупных соединений конницы, немного чудаковатого, крутого и очень упрямого командира, поймет, что его отказом все пути в академию были у меня отрезаны. Переубедить комкора было невозможно.

И я с головой ушел в хлопоты по подготовке дивизии к проведению осенней инспекторской проверки. Повседневные заботы и напряженная работа в подчиненных частях несколько отвлекли меня от недавних огорчений.

С академией Генерального штаба

Отпуск летом 1936 года я проводил с семьей в Кисловодске. Небо над этим замечательным курортом, как всегда, было ясным, но дни отдыха тянулись медленно, хотя я и старался заполнить их спортивными занятиями и дальними прогулками.

Возвращался я к месту службы без особой радости, огорчаясь, что моя мечта об учебе не сбылась.

На вокзале в Киеве меня встречали несколько товарищей по службе. По их лицам я понял, что друзья скрывают от меня какую-то новость. Может быть, получено сообщение об ожидавшемся назначении на должность начальника штаба кавалерийского корпуса? Нет. Но то, что я услышал от товарищей, поразило и обрадовало меня беспредельно. Они сообщили, что приказом наркома обороны я зачислен слушателем Академии Генерального штаба.

Я в душе поблагодарил комкора Криворучко, полагая, что он против всех ожиданий внял все же моей просьбе, и прием в академию – следствие его ходатайства. Но оказалось, что приказ для Николая Николаевича был таким же неожиданным, как и для меня. Как потом стало известно, некоторая часть слушателей первого набора была намечена специальной комиссией Народного комиссариата обороны без ведома кандидатов, даже без их заявления о желании или нежелании учиться. В это число попал и я. Николай Николаевич Криворучко в качестве напутствия «наказал» мне после учебы, по крайней мере, возвратиться в свой корпус.

Нам сообщили, что ехать в Москву можно с семьей. Сборы были недолгими. Мы так часто переезжали с места на место, что давно выработалась привычка к кочевой жизни. Через несколько дней я с женой и двумя ребятишками был уже на перроне Киевского вокзала в Москве. Встретили нас хорошо, всемерно позаботились о размещении. Всех слушателей поселили в отличном доме – общежитии академии. Нам, свыкшимся с неудобствами «провинциальной» жизни, новые жилищные условия показались просто роскошными.

Не теряя времени, мы стали знакомиться с академией: с ее руководством, профессорско-преподавательским составом, учебными планами, учебной базой.

Нам стало известно, что к середине 30-х годов назрела насущная необходимость создать Академию Генерального штаба, так как, в отличие от первых лет становления Советского государства, к этому времени в рядах Красной армии уже были свои командные кадры, имевшие хорошую общевойсковую подготовку и необходимый минимум познаний в области оперативного искусства. Появились и талантливые советские военные теоретики, которые, руководствуясь гениальными ленинскими положениями о военном строительстве, создали ряд замечательных военно-теоретических трудов. Исследования таких молодых военных теоретиков, как В.К. Триандафиллов, Г.С. Иссерсон, Н.Е. Варфоломеев, не говоря уже о корифее военного дела М.В. Фрунзе, будоражили нашу и зарубежную военную мысль своими смелыми, глубоко научными и прогрессивными прогнозами о характере будущей войны и способах ее ведения.

Важную роль в подготовке профессорско-преподавательских кадров для Академии Генерального штаба, несомненно, сыграл также оперативный факультет Военной академии имени М.В. Фрунзе, созданный в 1931 году. Он явился последней ступенью на пути к ее формированию.

В этот период штаб Рабоче-Крестьянской Красной армии был преобразован в Генеральный штаб РККА. Для комплектования этого органа, замещения важнейших командных постов и руководства крупными войсковыми штабами требовались специалисты, подготовленные в постоянно функционирующем специальном высшем военном учебном заведении с оперативно-стратегическим уклоном.

В начале 1936 года Центральный Комитет ВКП(б) с присущей ему прозорливостью определил момент, когда назревшая необходимость могла превратиться в действительность, и принял соответствующее решение. Было утверждено положение об академии и порядке ее комплектования, которые в принципе сохранились до настоящего времени.

В первый день занятий перед нами выступил первый начальник и комиссар академии комдив Дмитрий Александрович Кучинский, который рассказал о задачах академии и об организации учебного процесса. Дмитрий Александрович обладал солидным опытом руководства крупными штабами, последнее время был начальником штаба Киевского военного округа; имел не только большой организаторский талант, но и глубокие знания по военному искусству. У Кучинского были все данные для того, чтобы успешно руководить таким учебным заведением, и он быстро завоевал большой авторитет среди всего коллектива академии. Этому способствовало и личное обаяние Дмитрия Александровича, его высокая общая культура.

Д.А. Кучинский много и плодотворно потрудился над созданием, организационным укреплением академии, над формированием и сколачиванием ее, я бы сказал, очень разнородного коллектива. На его долю выпал весь труднейший период становления академии, и можно прямо сказать, что уход из нее Д.А. Кучинского в какой-то мере затормозил успешно начатую деятельность учебного заведения.

В первые же дни нас разбили по учебным группам. Каждая из них состояла из 10–12 слушателей, представлявших все роды войск, кроме моряков. Флотские командиры составляли особую группу, которая обучалась по специальной программе. Каждую группу возглавлял закрепленный за ней руководитель.

Я попал в группу, постоянным руководителем которой был назначен комбриг Александр Иванович Верховский. Моими товарищами по группе стали комбриг В.Е. Климовских, полковники Н.Е. Аргунов, Д.Д. Грендаль, А.Г. Дашкевич, А.Н. Королев, Ю.П. Костин, И.Н. Рухле, В.П. Свиридов, майоры М.Ф. Липатов, Л.Г. Салкуцян. Старшиной у нас стал Климовских. Все мы быстро перезнакомились, и с первых же дней у нас сложился небольшой, но дружный коллектив.

По-разному сложились судьбы членов нашей группы после окончания учебы. Мне и еще четырем моим товарищам: Аргунову, Климовских, Костину и Рухле – было предложено после завершения курса обучения остаться на преподавательской работе в академии. Несколько забегая вперед, скажу, что в числе ее преподавателей оказался после войны М.Ф. Липатов, ставший к тому времени генералом, и я в 1956 году снова встретился к ним, когда был назначен начальником академии.

Постановлением Совнаркома для командного, преподавательского состава и слушателей Академии Генерального штаба была установлена особая форма. Мы были горды тем, что партия и правительство уделяют новой академии такое большое внимание.

Программа обучения в академии имела цель дать за два года максимум знаний, необходимых для высшего командного состава. Основными дисциплинами, вокруг которых группировались остальные предметы, были тактика высших соединений и оперативное искусство. Первая из них служила, по существу, ключом ко второй. Важное место в программе отводилось также изучению организации, мобилизации войск и военной экономике. Не меньшее внимание уделялось также истории военного искусства. Из общеобразовательных дисциплин преподавались иностранные языки. Как видим, ничего лишнего.

Однако при разработке программы было сделано серьезное упущение: совершенно не было предусмотрено преподавание социально-экономических наук. Составители исходили, видимо, из того, что слушательский состав комплектовался из числа опытных, уже получивших ранее высшее образование командиров, политически, как говорится, подкованных. Но предела в изучении марксистско-ленинской теории, как известно, быть не может, поскольку это учение, как и само общество, непрерывно развивается. На следующий год эта ошибка была исправлена. Была создана специальная кафедра социально-экономических наук, основным направлением работы которой на первых порах стала разработка марксистско-ленинского учения о войне и армии и вопросов текущей политики.

Несмотря на ясную очерченность академической программы, нам сразу пришлось очень напряженно работать над ее усвоением. Трудности объяснялись отчасти и нашей недостаточной еще общеобразовательной подготовкой. Этот пробел мы восполняли с большим энтузиазмом и усердием. Все без исключения слушатели с неменьшим рвением принялись и за изучение военных предметов, особенно оперативного искусства. Мы понимали, что именно оно для нас является тем главным звеном, ухватившись за которое можно успешно вытянуть и всю цепь нелегкой для крестьянских и рабочих сыновей высшей военной премудрости.

Мы, безусловно, не ошибались, думая так. Действительно, все остальные предметы, по существу, служили той же цели – помочь слушателю всесторонне и как можно глубже овладеть именно оперативным искусством и отчасти стратегией.

С тактикой мы были уже основательно знакомы до академии, поэтому с изучением тактики высших соединений было проще. В этом предмете за основу была взята отработка задач по действиям усиленного стрелкового корпуса во всех видах боя. Некоторое внимание мы уделяли и изучению боевых действий кавалерийского корпуса в наиболее характерных для него видах операций.

Методика изучения тактики высших соединений была такая: сначала читались лекции, затем проводились групповые упражнения на картах, а завершалось освоение темы военной игрой.

Боевое применение авиации, артиллерии, бронетанковых, химических, инженерных войск отрабатывалось в тесной связи с применением стрелковых войск. При этом групповым упражнениям предшествовало изучение военной техники и средств связи по пособиям и справочникам. Потом следовали показ техники и зачеты по каждому роду войск.

В основу курса по оперативному искусству было положено детальное изучение боевых действий общевойсковой армии и конно-механизированной группы. Метод и последовательность обучения были такими же, как и при освоении тактики высших соединений.

С фронтовыми операциями (наступательными и оборонительными) мы знакомились на лекциях и двух проводившихся под руководством начальника академии общеакадемических военных играх.

Преподавание основ тактики высших соединений и оперативного искусства осуществлялось двумя кафедрами: тактики высших соединений и армейской операции. В составе этих кафедр работали как преподаватели общевойскового профиля, так и специалисты родов войск.

Таким образом, основной упор делался на оперативную подготовку слушателей в масштабе армейских операций. Стратегией, как говорится, и не пахло. В этом также виделся недостаток академической программы.

В летний период совершались поездки на Балтийский или Черноморский флоты, где нас знакомили с надводными и подводными кораблями, а также с одной из главных военно-морских баз флота, ее структурой, организацией управления и противовоздушной обороной.

С первых дней нашей учебы кафедрой тактики высших соединений руководил комдив П.И. Вакулич, являвшийся одним из самых выдающихся специалистов в этой области. Его преемником стал не менее эрудированный в военном искусстве, особенно в вопросах тактики высших соединений, и не менее опытный педагог комдив В.К. Мордвинов, отличавшийся высокой культурой речи и славившийся как хороший лектор. Основную часть лекций по курсу тактики высших соединений читал он. Обладая большим опытом учебно-методической работы, В.К. Мордвинов был выдвинут впоследствии на должность заместителя начальника академии и до последних лет службы пользовался вполне заслуженным авторитетом и уважением всего ее коллектива.

Талантливыми лекторами по этому предмету считались также комбриг А.И. Верховский и комкор М.А. Баторский. Первый из них являлся, как уже говорилось, руководителем нашей учебной группы, а второй – помощником начальника кафедры. В течение первого года обучения А.И. Верховский неизменно вел наши практические занятия по тактике высших соединений и оперативному искусству.

Для слушателей всей академии комбриг Верховский читал, как правило, лекции по морским десантным операциям. Делал он это прекрасно. Это был исключительно образованный человек, превосходно разбиравшийся во всех областях военного искусства. Являясь, безусловно, крупным военным специалистом, Верховский, к сожалению, не обладал твердыми политическими убеждениями и страдал не только физической, но и политической близорукостью. После Февральской революции он оказался в стане недругов трудового народа, стал соратником Керенского, его военным министром. Если сам Керенский был игрушкой в руках российской и международной буржуазии, то военный талант Верховского он пытался направить против революции. Однако А.И. Верховский оказался не по нутру окружению Керенского, и его перед Октябрем устранили. В ходе гражданской войны он, являясь, безусловно, честным человеком и патриотом, отдал свои знания на службу народу. Но политическая незрелость и идеологическая неустойчивость А.И. Верховского до конца сказывались в нем. На мой взгляд, он так и остался душевно раздвоенным: разумом понимал советскую действительность, а старый, эсеровский политический багаж, незримой ношей лежавший на его плечах, невольно тянул его назад.

Третий лектор по тактике высших соединений комкор М.А. Баторский, являвшийся моим наставником еще в 20-х годах в Ленинграде, был очень эрудированным в военном отношении командиром. Он окончил Академию Генерального штаба старой русской армии, безусловно, являлся убежденным патриотом нашей Родины и поэтому умел в переломные моменты своей жизни найти правильный политический путь. Баторский также пользовался славой отличного лектора и умелого руководителя занятий по тактике высших соединений конницы.

Видной личностью на кафедре тактики высших соединений являлся, несомненно, комдив А.И. Готовцев, также окончивший до революции Академию Генерального штаба. Он, как Верховский и Баторский, принадлежал к плеяде молодых, способных и прогрессивно мысливших генштабистов старой русской армии, которых выдвинула Первая мировая война. Исключительно глубокой общей и военной подготовкой Готовцев всегда выделялся в профессорско-преподавательском коллективе. Являясь большим патриотом, он отдавал все силы укреплению обороноспособности Родины.

Во главе кафедры армейской операции (впоследствии она была переименована в оперативно-стратегическую кафедру) стоял комбриг Г.С. Иссерсон. Он был заметной фигурой в академии и по должности, и как всесторонне эрудированный военный теоретик. Иссерсон считался, если можно так выразиться, лидером молодых военных специалистов, выросших у нас в советский период. После В.К. Триандафиллова Иссерсон был, по-моему, наиболее способным теоретиком в области оперативного искусства. Острый аналитический ум и блестящая память в совокупности с литературным талантом позволяли ему создавать работы, которые отличались фундаментальностью, строгой научной убедительностью, оригинальностью и потому, как правило, вызывали большой интерес. Все важные труды и разработки по оперативному искусству в академии принадлежали перу Г.С. Иссерсона. Блестяще владея живой речью, образным и острым словом, он чрезвычайно умно и интересно излагал свои взгляды на занятиях, лекциях и разборах.

Пользуясь заслуженным, повторяю, успехом, но несколько переоценивая свои заслуги, Г.С. Иссерсон, к сожалению, любил несколько покрасоваться, пытаясь представить себя едва ли не основателем и главой школы советского оперативного искусства. Но как к военному теоретику и литератору у меня лично к нему навсегда сохранилось чувство искреннего уважения. Большое впечатление произвела на нас вышедшая в 1936 году работа Г.С. Иссерсона «Эволюция оперативного искусства». С изучения этой небольшой по объему книжечки и началось мое знакомство с ним. По глубине мысли и логичности изложения эта работа стоила нескольких иных объемистых трудов. В ней в очень лаконичной форме была изложена эволюция оперативного искусства с момента его зарождения и до середины 30-х годов. Очень глубокий оперативный анализ войн эпохи массовых армий, лаконичность, исключительно четкий язык, логичность изложения – все это вызвало к книге Иссерсона понятный интерес. Отрадно было и то, что в труде прослеживалось, как молодой советский военный теоретик умело применяет марксистско-ленинское учение для освещения вопросов развития военного искусства.

Г.С. Иссерсон глубоко понимал неразрывную связь военного искусства с экономикой страны и, прежде всего, с развитием военной техники, а также с политикой государства. Поэтому он сумел раскрыть ленинское положение о том, что подавляющее большинство новых явлений в области военного искусства следует приписать влиянию новых общественных отношений и условий.

Не меньший интерес вызывала его, если можно так выразиться, далеко смотревшая вперед работа «Основы глубокой операции».

Кроме Г.С. Иссерсона, на кафедре армейской операции славились фундаментальностью и обширностью военных знаний и богатым опытом руководящей работы в крупных штабах генштабисты царской армии Н.Н. Шварц и Ф.П. Шафалович.

Первый из них без колебаний стал в дни революции на сторону народа и в годы гражданской войны являлся начальником штаба Западного фронта. Слушатели очень любили и уважали Шварца за честность и высокую принципиальность, ценили его за стремление отдать обучаемым все свои знания и заботу о том, чтобы эти знания были достаточно глубокими.

Федор Платонович Шафалович тоже был очень образованным, старательным и опытным преподавателем. Много сил вложил он в дело подготовки красных командиров как в Военной академии имени М.В. Фрунзе, так и в Академии Генерального штаба. Мне лично довелось учиться у него тактике и оперативному искусству в обоих этих учебных заведениях. Шафалович был исключительно обаятельным человеком, и мы всегда с большим уважением относились к нему, а уйдя из академии, сохранили о Федоре Платоновиче самые теплые воспоминания.

Из числа преподавателей-специалистов по родам войск самое яркое и незабываемое впечатление оставил дивизионный инженер Дмитрий Михайлович Карбышев. О нем я писал уже раньше.

Кафедру организации и мобилизации возглавлял опытный военный специалист комкор М.И. Алафузо, получивший образование еще в старой Академии Генерального штаба. Преподаватели этой кафедры на лекциях и семинарах старались всесторонне ознакомить слушателей с основами организации комплектования Советских Вооруженных Сил, их мобилизационного развертывания на случай войны, а также дать ясное представление о наиболее вероятных театрах военных действий, их географической и экономической характеристиках.

Кафедра военной истории ставила цель обогатить оперативно-тактический багаж слушателей разнообразным фактическим материалом из самых характерных операций Русско-японской, Первой мировой и гражданской войн. При этом наиболее детально и всесторонне освещались вопросы, касающиеся боевого опыта гражданской войны. Эту кафедру возглавлял комдив В.А. Меликов, очень талантливый военный историк. Он глубоко и фундаментально владел фактическим материалом, умел его доходчиво подать. Особенно любил и глубоко знал Меликов историю гражданской войны, активным участником которой был сам. Слушатели с большим интересом относились к изучению этого предмета. В это время считалось, что военачальник, не знающий глубоко историю войн, подобен человеку, передвигающемуся с помощью костылей.

Глубокими знатоками дореволюционной военной истории и умелыми лекторами были Н.А. Левицкий и А.А. Свечин. Последний, правда, хотя честно относился к своему служебному долгу и считался хорошим военным специалистом, в душе, как мы все замечали, так и остался приверженцем старой русской армии и ее порядков.

Хочется сказать несколько слов еще о двух замечательных преподавателях и военных теоретиках академии – Алексее Владимировиче Кирпичникове и Сергее Николаевиче Красильникове. Оба они стали впоследствии профессорами, докторами военных наук.

Этих людей роднило одно общее качество – пытливый аналитический ум и умение фундаментально и глубоко раскрыть исследуемые вопросы. Во всем остальном – внешности, характере, методе работы, речевых особенностях – они были полными противоположностями друг другу.

Первый своим обликом всегда напоминал мне «военспеца», вышколенного, сдержанного, внешне холодного, даже в спорах. Второй – большой военный практик и теоретик нашей советской формации, смело и пытливо занимавшийся исследованиями, главным образом в области стратегии, оставлял у меня впечатление ученого, всецело поглощенного наукой и всегда готового отстаивать свои взгляды.

С А.В. Кирпичниковым и С.Н. Красильниковым мне пришлось встречаться в академии и после окончания Великой Отечественной войны, и я всегда испытывал искреннее уважение к этим очень своеобразным и талантливым ученым и преподавателям.

Чрезвычайно осложняло вначале нашу учебу отсутствие фундаментальных академических пособий по оперативному искусству, организации и мобилизации войск и военной экономике. По остальным дисциплинам было несколько легче: значительное «приданое» дала нам Академия имени М.В. Фрунзе. По вопросам же оперативного искусства литература была крайне скудной. Кроме уже несколько устаревшего труда В.К. Триандафиллова, было всего несколько пособий, в том числе и названные работы Г.С. Иссерсона. Остальные же его труды по основам оперативного искусства и ведения операций были изданы лишь в 1937–1939 годах.

Основные учебные пособия были разработаны и опубликованы Академией Генерального штаба лишь к 1940 году. Правда, по вопросам инженерного обеспечения операций уже в 1936 году была издана хорошая, талантливо и доходчиво написанная работа Д.М. Карбышева.

В связи с этим в начале нашей учебы упор делался на лекции, которые мы тщательно конспектировали и штудировали. Сейчас слушатели академий, имея в достатке учебные пособия и капитальные труды, часто совершенно равнодушно относятся к лекциям и ожидают от них обычно чего-то особенного, чего нет в опубликованных работах. Наше положение было иным. Вот почему лекции обычно вызывали у нас большой и глубокий интерес, особенно таких знатоков своего дела и выдающихся ораторов, как Д.М. Карбышев, Г.С. Иссерсон, А.И. Верховский, Н.Н. Шварц и другие. Безусловно, что мы также тщательно знакомились и со всей небогатой учебной литературой, которая издавалась академией.

Таким образом, благодаря опытному, имевшему высокую военно-научную подготовку профессорско-преподавательскому составу и весьма зрелому контингенту слушателей учеба в течение первого года проходила вполне организованно.

К глубокому сожалению, в конце 1937 года Академия Генерального штаба в результате нарушений социалистической законности потеряла значительную часть своих кадров. Это, безусловно, не могло не лихорадить учебный процесс, несмотря на экстренно принятые меры.

На должности преподавателей были присланы наиболее способные командиры из войск и Генерального штаба. Ими стали и некоторые слушатели первого набора, выпущенные досрочно, в том числе и я. Недостаток опыта и теоретической подготовки у этих молодых педагогов восполнялся их неистощимым энтузиазмом.

Как ни трудно было, но работа в академии постепенно налаживалась. Все больше появлялось учебных пособий, входила в нормальную колею военно-научная работа. Наряду с известными появились имена молодых авторов. Неплохие пособия по службе штабов подготовил выпускник академии Ф.М. Исаев. По тактике высших соединений стали писать учебные пособия некоторые мои товарищи по учебной группе, в том числе Н.Е. Аргунов, а также будущий мой боевой соратник В.В. Курасов. Удачно выступили по вопросам оперативного искусства В.Е. Климовских, Ю.П. Костин – по боевому применению авиации, а А.И. Штромберг – танковых соединений. Очень интересно по вопросам оперативного искусства выступил и С.Н. Красильников.

Наряду с подготовкой учебных пособий с первых дней преподавательской деятельности мне пришлось вести и практические занятия со слушателями. Закрепленные за мной командиры, как и остальные группы, довольно быстро сплотились в маленький дружный коллектив, старались помочь друг другу в учебе.

Все десять слушателей моей группы имели уже достаточно солидный опыт службы в войсках, были способными командирами, недавно выдвинутыми на должности командиров соединений и руководящую работу в крупные штабы. Это в значительной мере облегчило мою работу. Способствовала успеху также и помощь опытных преподавателей, особенно Д.М. Карбышева. Совместная работа с Дмитрием Михайловичем поистине доставляла удовольствие. Его не нужно было упрашивать сделать что-либо по его специальности. В комплексных задачах он, как правило, разрабатывал все вопросы инженерного обеспечения боя или операции. Другие специалисты – представители родов войск и служб – обычно ожидали, чего от них потребует руководитель темы, разрабатывавший оперативную обстановку. А Карбышев всегда сам находил руководителя и не только предлагал исчерпывающий план по инженерной части задания, но и старался помочь руководителю своим богатейшим опытом.

Особенно запомнился случай, когда мне, начинающему педагогу, было предложено разработать задачу на наступление усиленного кавалерийского корпуса. Среди специалистов, которые должны были мне помогать, оказался и Дмитрий Михайлович.

Я решил сначала разобраться во всех вопросах, а потом посоветоваться со специалистами. Однако Дмитрий Михайлович пришел сам и сказал, что он уже ознакомился с темой и может сейчас доложить свои предложения. Я был несколько смущен тем, что заслуженный преподаватель, комдив, пришел ко мне, молодому преподавателю, полковнику. Дмитрий Михайлович понял меня и деликатно заметил: «Не будем считаться, кто к кому должен первым ходить, от этого наша задача лишь проиграет».

Карбышев внимательно ознакомился с моим планом, выслушал мои пожелания, а потом кратко и предельно четко изложил замысел инженерной части задачи. Мы договорились о сроках готовности материала и дружески расстались.

Представив свой материал раньше намеченного срока, Дмитрий Михайлович не оставлял меня в покое и все время интересовался, как идет разработка задачи по остальным вопросам, не требуется ли его помощь. Такое отношение к службе было присуще ему всегда.

Дмитрий Михайлович Карбышев был энтузиаст по своей натуре. В любом деле он буквально горел, дух соревнования был органически присущ ему. При решении любых задач он своим юношеским задором заражал слушателей и молодых преподавателей. Он постоянно был готов вызвать каждого из нас на самое серьезное соревнование при решении любой задачи. Даже в перемещение с одной точки местности на другую во время полевых занятий он умудрялся вносить спортивный азарт. «А ну, кто скорее придет?» – задорно спрашивал Карбышев и первым бросался вперед. Нам стыдно было отставать, и мы устремлялись за ним.

Именно таким всегда устремленным вперед остался в моей памяти Дмитрий Михайлович Карбышев.

Все это помогало мне освоиться со своей новой работой, но тем не менее я не оставлял надежды поскорее вернуться в войска.