Kitobni o'qish: «Собачья служба. Истории израильского военного кинолога»

Б.С.Г.-Пресс

* * *

Я посвящаю эту книгу самому любимому человеку в моей жизни, без которого не было бы меня, – моей маме Ирине. И конечно, моей боевой четвероногой подруге из подразделения «Окец», без которой не было бы этой книги, – овчарке Талье.

Благодарность

Во время написания книги мне казалось, что только автор несет ответственность за ее успех и издание. Как же я был неправ! Издание и написание книги невозможно без поддержки и помощи многих людей, и я благодарен судьбе, что у меня они есть.

Во-первых, хочу поблагодарить Татьяну Нудельман, которая, прочитав черновик, с первой минуты делала все возможное, чтобы книга была издана. Без ее поддержки, вдохновения и тяжелой работы эти истории вряд ли покинули бы мой письменный стол. Я хочу поблагодарить Татьяну Кириенко, которая первой прочитала книгу и отредактировала все непонятные израильские моменты, сделав их понятными для русскоязычного человека. Ее положительное мнение о книге дало мне силы продвигаться дальше.

И конечно же, хочу поблагодарить мою семью – людей, которые всегда находились рядом и были вынуждены годами слушать все эти истории, не жалуясь, а иногда и смеясь, – Сашу Гончаренко, Вику Бар Зман, Моше Линецкого и Яка Вайла. Теперь эти истории будут надоедать и другим людям, а не только вам.

Вместо вступления

Краткая история подразделения «Окец»

Прежде чем я начну рассказ о своей службе в «Окец», уникальном кинологическом спецподразделении ЦАХАЛ, поговорим немного о его истории – как оно появилось и развивалось, о подвигах его бойцов.

Официально использовать собак в целях безопасности начали в 1939 году, еще до создания государства Израиль. Два ветеринара – профессор Рудольфина и доктор Рудольф Мензели, иммигрировавшие в Израиль, основали организацию «Тренировки квалифицированных собак» в городе Кирьят-Моцкине, которая со временем стала подразделением боевых войск организации Хагана, еще до основания Армии обороны Израиля. Собак задействовали для разведки, поиска людей и охраны еврейских поселений. Тогда же профессор Рудольфина и доктор Рудольф Мензели создали Институт по изучению и тренировке собак.

После создания государства Израиль 5 мая 1948 года кинологическое подразделение Хаганы вошло в состав ЦАХАЛ — Армии обороны Израиля. В городе Кирьят-Хаим была создана постоянная база, где собак тренировали для охраны и выполнения атакующих маневров.

В 1954 году кинологическое подразделение было упразднено, а в 1974-м – восстановлено из-за частых нападений палестинских террористов на мирных жителей государства Израиль. В те времена существование этой части было засекречено.

Впервые о подразделении общественности стало известно лишь в 1980 году. Тогда террористы захватили детский сад на севере страны в кибуце Мисгав Ам. Дети были взяты в заложники. В ликвидации боевиков впервые участвовали кинологи со своими собаками. В ходе операции собаки Стив и Томми первыми ворвались в детский сад. В тело Томми попало 27 пуль, но он спас командира операции. Тогда погибло несколько собак, однако их участие сохранило жизни бойцов и помогло освободить большинство заложников. После этого подразделение получило название Окец (с иврита – «жало»), при этом деятельность его оставалась засекреченной.

Так было до декабря 1988 года, вплоть до операции «Кахоль вэ-Хум» («Синий и коричневый» – по цветам беретов подразделений спецназа, принимавших в ней участие), когда была предпринята неудачная попытка использовать собак в качестве живых бомб против террористов в Ливане, засевших в бункерах и пещерах. Операция, к сожалению, оказалась провальной, в результате были радикально пересмотрены и изменены принципы работы кинологического подразделения.

Командование отказалось от использования собак в качестве подрывников. Была кардинально переработана и система подготовки бойцов. К примеру, раньше солдатам-кинологам не разрешалось эмоционально привязываться к своим собакам: полагали, что в таком случае им трудно отправить на верную смерть своего четвероногого друга.

Сегодня тренировочный курс бойца-кинолога длится около 16–18 месяцев и включает в себя военную спецподготовку и 6–8-месячный курс кинолога, в ходе которого солдат изучает искусство дрессировки собаки с ее подготовкой для участия в боевых операциях. Этот курс – очень важный этап в укреплении доверия между собакой и солдатом, во время которого они проводят вместе до 18 часов в день. Эмоциональная связь и доверие в этой паре должны быть очень сильны, поскольку боец и его питомец готовятся к участию в опасных операциях.

Собака служит в подразделении около 7–8 лет. Затем животное демобилизуют вместе с последним или предпоследним солдатом, который работал с ним. Один из бойцов сказал однажды журналисту: «Думать о том, что ты не станешь работать со своей собакой, потому что это будет делать кто-то другой, равносильно по эмоциям осознанию, что кто-то отбил твою девушку».

Хотя основная деятельность Окец направлена на борьбу с терроризмом, подразделение готовит собак и для спасательных миссий. После нападения в Кении, землетрясений в Турции и катастрофы в Иерусалиме, когда в банкетном зале «Версаль» рухнул этаж и погибли 23 человека, а также в связи с трудностями при поиске тел погибших в ходе второй ливанской войны обучение собак-спасателей стало необходимостью. Сегодня подразделение продолжает развиваться, но большая часть его действий и тактических приемов неизвестна широкому кругу лиц.

Дом на границе

Возможно, некоторые читатели ожидают найти в этой книге описания захватывающих операций, в которых участвовали бойцы кинологического спецподразделения Окец. Другие, вероятно, надеются на сочное описание армейского быта, где, несмотря на суровость, бывает много комичных ситуаций. Да, все это в книге есть. Однако, рассказывая о своей родной части, я хотел бы показать жизнь израильской армии в целом. А через жизнь армии познакомить читателя с удивительным государством Израиль и с израильским обществом. Казалось бы, как можно узнать страну через армию? Но в Израиле это действительно возможно! В стране, перенесшей множество войн, ЦАХАЛ занимает центральную роль в образовании (включая школы), бизнесе и политике. Как сказал первый израильский премьер-министр и основатель государства: «Народ создает армию, которая создает народ». Прошло уже 70 лет со дня основания страны, а это высказывание до сих пор актуально, поскольку армия действительно оказывает сильное влияние на израильское общество.

Я попытаюсь объяснить, каковы дух и принципы нашей армии. Некоторые отнесутся к моим словам скептически, скажут, мол, армия есть армия. Вне зависимости от принадлежности к какой-либо стране в ней всегда жесткая дисциплина, четкая иерархия, муштра, а иногда встречается и самодурство командиров. В этом плане ЦАХАЛ, как мне кажется, кардинально отличается от других армий мира.

Но и израильское общество разительно отличается от обществ других стран. Может быть, взгляд на мою страну через призму армейского уклада поможет понять, как этот странный, часто непонятный еврейский народ умудряется неплохо жить на такой крошечной, каменистой, лишенной практически всех полезных ископаемых и воды земле.

А начну я с небольшого рассказа об одной спецоперации.

Случилось это уже по окончании мной полуторагодичного курса подготовки (сначала шестимесячный курс бойца подразделения, затем трехмесячный курс спецподготовки особых войск и, наконец, шестимесячная кинологическая подготовка), когда я стал бойцом-кинологом подразделения Окец. Был четверг, я готовился к поездке на шаббат домой – израильские солдаты часто на выходные уезжают к родным. Наши же бойцы-кинологи пользовались и более ценной привилегией – хамшуш, предметом лютой зависти солдат многих других подразделений. Хамшуш – аббревиатура слов «хамиши – шиши – ве – шаббат» – с четверга по субботу, то есть мы имели право отбыть на шаббат не в пятницу, как все, а в четверг. Вы представляете, что такое на целые сутки дольше пробыть дома?! Манна небесная, которая к тому же сыпалась на нас почти каждую неделю!

В этот раз перед самым отъездом ко мне подошел наш офицер Ишай и предложил остаться на базе, чтобы поучаствовать в качестве помощника кинолога в боевой операции, которая планировалась на северной границе Израиля.

У нас частенько отправляли молодых бойцов, только окончивших кинологический курс, в качестве помощников более опытных кинологов на военные операции. Благодаря этому мы получали бесценный опыт работы с собакой, необходимый в будущем, который порой спасал кому-то жизнь. Кстати, я написал именно «предложил», а не «приказал», потому что можно было и отказаться. На самом деле, подобная свобода выбора – это очень рационально. Ведь когда нет крайней необходимости в солдате, ему правильнее предлагать участие, а не приказывать. Человек лучше всех знает свое внутреннее состояние, понимает, готов он или нет, есть ли у него необходимые возможности и настрой. В результате возрастает эффективность операции. А благодаря тщательной системе отбора в спецподразделения в Окец попадают высокомотивированные люди. И если военнослужащий отказывается от участия в операции, то лишь по действительно веской причине.

Конечно же, я согласился. К слову, отказов от подобных предложений практически не наблюдалось.

Не стану рассказывать о нескольких днях подготовки к этой операции, это неважно. В конце концов в полночь я оказался в одной из воинских частей на севере страны. В операции должно было участвовать подразделение Эгоз¹. Согласно плану, его бойцы, а также кинолог и я должны были скрытно зайти в заброшенное здание на границе, получить там приказ и выдвинуться на непосредственное проведение спецоперации. Мы незаметно зашли в здание, а дальше произошла длительная заминка. Окончательный приказ на проведение операции должен был дать Генеральный штаб ЦАХАЛ. Вместо этого нам неожиданно сообщили, что по политическим соображениям ответ, возможно, придется ждать больше суток.

В доме было темно и неуютно. Каждый из нас нашел место, где можно было прилечь или хотя бы присесть, оперевшись на стену. Потекли томительные часы ожидания.

Я во всей своей амуниции – спецжилете, каске, наколенниках, с автоматом в руках – прилег и почти сразу заснул… и в мгновение ока во сне оказался на каком-то волшебном острове вместе с несколькими друзьями. Остров этот был просто райский – великолепный пейзаж, пальмы на фоне бирюзовой воды и чистейшего, почти белого песка, в воздухе разлито спокойствие и блаженство. Никаких террористов, спецопераций, жары и пота.

В пять утра я проснулся. Приказа по-прежнему не было. Я снова заснул, пытаясь вернуться в свой удивительный сон. И это у меня получилось! Вновь бирюзовая вода до горизонта, белый песок под ногами и кроны пальм над головой. Мы с друзьями бежим купаться, хохочем, радуемся жизни…

Прошло сорок восемь часов, но приказа Генерального штаба все не было. Все это время мы находились в доме, лишь по ночам (иногда на пять минут) кинолог или я, его помощник, выходили погулять с собакой. А потом – все тот же сон. Это удивительно, но я каждый раз снова и снова в него попадал! Как же не хотелось выходить из такого сна! В мгновение ока переноситься с райского острова в этот каменный, лишенный света и какого-либо уюта дом, где вместо тропических благоуханий все явственней ощущался «аромат» десятка давно не мытых солдатских тел и пятидесятикилограммовой собаки. Контраст, конечно, получался резким. С одной стороны, этот заброшенный дом, отупляющая скука, когда остается только сидеть, прислонившись к стене, или спать. С другой – беззаботное наслаждение жизнью в сказочном уголке планеты.

Наконец через двое суток нам дали разрешение действовать. Не стану описывать саму операцию, скажу лишь, что в следующие три – четыре дня мы практически не спали. А после ее завершения, вернувшись на базу и приняв душ, я упал на кровать и мгновенно заснул. Вместо райского острова я оказался в черном мраке беспробудного свинцового кошмара. К сожалению, тот удивительный сон никогда больше не повторялся. Когда реальная жизнь скучна, сера, наполнена печалью, ты стараешься избавиться от этой реальности, убегаешь в сказочную страну, в красивый сон. И он становится твоей настоящей жизнью, а реальность, наоборот, превращается в дурной сон.

В армии я часто вспоминал свой удивительный параллельный мир, в котором мне было так уютно! Я вспоминал тот диссонанс, который ощущал тогда каждый раз, когда нехотя просыпался и понимал, где нахожусь, осознавал, что нам предстоит сделать через несколько часов, а то и минут. Как же мне хотелось в тот момент, чтобы все было наоборот, чтобы, отдыхая на пляже с друзьями, я на секунду задремал и мне бы приснился кошмар: домик на границе, и в нем – солдаты израильских спецподразделений. А пробудившись, увидел бы, что все хорошо, что жизнь намного лучше, чем сон.

Я мечтаю о том, чтобы во всем мире, во всех странах жизнь стала лучше, чем любой самый красочный мир из снов. Я мечтаю, чтобы не было армии, людей в зеленой форме и домиков на границе – возможно, последнее, что может увидеть чей-то восемнадцатилетний ребенок! Знаю, что не одинок в своих мечтах.

Призыв в армию

Почему подразделение «Окец»?

ЦАХАЛ и Израиль – практически неразделимые понятия. Не было бы ЦАХАЛ – и небольшой клочок каменистой земли, населенный евреями, просто не смог бы существовать. Точнее, возможно, на нем их УЖЕ не было бы. Поэтому армию в нашей стране любят. Многие молодые девушки и парни просто не представляют, чтобы в их биографии не было бы строчки: «Служил(ла) в ЦАХАЛ». Уважение, любовь и готовность к службе воспитывают в израильских детях с самых ранних лет. Без всякой помпы и официальных патриотических мероприятий.

Воспитывает сама жизнь. С детства одни из самых первых, а значит, самых ярких впечатлений, – встречи старшего брата, который прибыл на побывку в субботу из армии. В доме праздничная атмосфера. Брат такой мужественный, ему так идет военная форма! Мама светится от счастья, на стол подают самые вкусные блюда. И малыш понимает, что служба в армии – это круто. Мысль о том, что ты подрастешь и тоже будешь служить в армии, что ты тоже три года (столько в Израиле длится срочная служба для парней) вот так же по субботам станешь возвращаться домой, принося в него праздник, становится естественной, как восход солнца на востоке.

И вот в 11-м или 12-м классе, когда тебе исполнилось 17 лет, приходит первая армейская повестка – цав ришон. Армия хочет познакомиться с тобой и на протяжении года до начала службы дать тебе возможность узнать о ней, понять, какие подразделения тебе могли бы подойти. Тебя переполняют гордость и радость. Ты спешишь поделиться этой новостью со своими друзьями и вместе с ними обсуждаешь, где хотел бы служить. Доказываешь им, что твое спецподразделение (да, ты его уже считаешь своим) самое крутое.

Все воинские подразделения можно разделить на два типа – боевые и тыловые. В боевых частях существуют еще подразделения специального назначения для осуществления специфических задач, требующих особых знаний и навыков. Например, Сайерет маткаль – спецназ Генерального штаба Армии Обороны Израиля, Маглан – подразделение противотанковых ракет дальнего действия. А еще есть Эгоз, Дувдеван, Лутар, Яалом и много других со специфическими задачами.

Многие израильские юноши мечтают попасть именно в спецподразделения, окруженные в их сознании большим романтическим ореолом, что в юности, конечно, имеет огромное значение. Кроме того, служба в спецподразделении – хороший трамплин для карьеры: многие известные израильские руководители и политики в молодости служили именно там.

Попасть на службу в элитные части весьма непросто. Юноша или девушка должны быть абсолютно здоровы и пройти жесткий отбор в течение одного – двух дней. Отбор в каждое из подразделений проходит по-разному, однако сам этот процесс остается в памяти прошедших его на всю жизнь.

И вот 17-летний юноша уже предвкушает, как будет доблестно служить в армии. Одноклассники разбиваются на группки – по желанию служить в том или ином спецподразделении. Ты, конечно же, как твой отец и брат, хочешь стать парашютистом. Однако старший брат рассказывает, как сложно было служить первые полгода, как строг был сержант, какими изматывающими были занятия. А папа достает из шкафа свой красный берет и говорит, что подарит его тебе, когда ты пройдешь отбор в парашютисты. Мама шутит, что ты не сможешь пройти отбор и будешь служить помощником прапорщика, а таким красный берет не дают. И на тебя наваливаются вполне объяснимые сомнения в себе и неуверенность. Дальше вспоминаются все радостные и задиристые разговоры об армии в школе с друзьями, учителями, родителями. И вот тут возникает настоящая паника. В результате на гибуш² приходит довольно испуганный молодой человек.

Читая это подробное описание ощущений будущего новобранца, можно подумать, что я сам все это прочувствовал и испытал. На самом же деле об этом мне рассказывали товарищи по службе в спецподразделении. Мой же собственный путь в ЦАХАЛ был несколько иным. Я даже не подозревал о предстоящих трудностях. И наверное, именно это помогло мне пройти отбор в Окец – одно из элитных спецподразделений нашей армии.

Дело в том, что я не коренной израильтянин, а репатриировался на свою историческую родину в 13 лет по образовательной программе «Наале» для ребят 13–15 лет, имеющих еврейские корни. С ее помощью дети могут приехать в Израиль без родителей, проучиться в израильской школе два года (с 10-го по 12-й классы) и получить израильский аттестат. Дальше необходимо решать: оставаться ли в стране, получать ли гражданство, проходить ли службу в армии, связать ли в дальнейшем свою жизнь с этой землей или вернуться. Насколько я знаю, на данный момент по программе «Наале» приехали порядка 17 тысяч ребят и только один из десяти вернулся назад.

Я учился в школе «Лемлаха» в деревне Кфар-Хабад. Это было религиозное среднее учебное заведение. Помимо математики, физики и других общеобразовательных предметов, мы постигали мудрость Талмуда, изучали еврейские предметы и обычаи, соблюдали шаббат. Именно здесь иврит стал моим вторым родным языком. В «Лемлаха» я обрел новых товарищей, с некоторыми из них мы дружны по сей день.

Но поскольку я не родился в Израиле, то в 17 лет я даже не знал, какие существуют спецподразделения в ЦАХАЛ! Единственное, что бесповоротно решил: буду служить в боевых частях. О подразделении Окец я узнал совершенно случайно. В выпускном классе директор школы выдал мне разрешение на посещение курса для подготовки к сдаче психометрического теста³. Для этого необходимо было ездить на занятия в другой город два раза в неделю по вечерам.

В ходе обучения я встретил преподавателя, звали его Алекс, он и повлиял на выбор моего жизненного пути. Это был один из самых мудрых людей, которые мне встречались в жизни, и посещать его занятия было сплошным удовольствием. Алекс, русскоязычный еврей, репатриировался в Израиль из Москвы с родителями в возрасте 8 лет. Правда, у него была, как мне тогда казалось, одна странность: в любое время года, в любую погоду он ходил с подвернутыми рукавами рубашки, даже в лютый зимний холод он не опускал их. Позже, уже служа в армии, я узнал, что это обычная традиция бойцов боевых подразделений, которые никогда не ходят с опущенными рукавами, пытаясь, наверное, показать, что готовы к любым трудностям и испытаниям. Сказать по правде, за три года службы и я приобрел привычку закатывать рукава рубашки. Курс подготовки к психометрическому тестированию подходил к концу. Как-то раз мы с Алексом остались одни и разговорились. Конечно же, одна из первых тем была связана с армией. Кстати, в Израиле даже на первом свидании с девушкой вы начинаете расспрашивать друг друга, кто где служил. Часто подразделение девушки оказывается намного более «боевым», чем у парня.

– Когда ты призываешься? – спросил Алекс.

– В марте, – с изрядной долей гордости ответил я.

– Где хочешь служить?

– В боевых частях. Но где конкретно, еще не знаю.

– А ты любишь собак? – вдруг последовал неожиданный вопрос.

Я, безусловно, любил собак. Алекс ожидал такого ответа и стал рассказывать мне об удивительном спецподразделении ЦАХАЛ, где собаки служат наравне с людьми, обезвреживая террористов, находя мины, спасая людей под завалами.

– Ты служил в этом подразделении? – не мог я не спросить.

– Нет… но очень хотел бы. Я не прошел отбор.

Он опустил глаза и задумался, а потом продолжил:

– Попробуй, вдруг тебе повезет. Но ты должен знать, что отбор туда – один из самых сложных. Возможно, день, когда ты будешь сдавать эти тесты, станет самым трудным в твоей жизни.

– Как это подразделение называется? – поинтересовался я.

– Окец.

Так я узнал о «жале» израильской армии. В интернете я более подробно прочитал об этом подразделении, выяснил, какие физические и психологические тесты необходимо пройти. Смешно, но после того разговора с Алексом я даже не знал, как правильно пишется название подразделения на иврите. Пришлось посидеть за компьютером, прежде чем гугл понял, чего я от него хочу. Но, видимо, моя судьба уже была предопределена, и такая незначительная трудность уже не могла меня остановить. Алекса я больше не встречал. Никогда. Он, как добрый ангел, ненадолго появился в моей жизни, чтобы тихонечко подтолкнуть, указывая путь в нужном направлении.

Забегая вперед, скажу, что я все же сдал двухдневные тесты, выдержал спецподготовку, длившуюся год и два месяца, и честно отслужил положенные три года полноправным бойцом Окец. Из всех ребят, проходивших тестирование в это подразделение, успешным оказался лишь каждый десятый.

Отбор в спецподразделение – гибуш

Гибуш с иврита переводится как «сплочение». Почему-то этим термином также называют отбор для службы в спецподразделениях израильской армии. Стать их бойцом, как я писал выше, очень трудно и почетно, это известно в Израиле абсолютно всем. После того как я узнал о существовании Окец, желание служить там росло с каждым днем. Сколько сомнений и тревожных мыслей пронеслось у меня в голове до того, как это произошло!

Однако не только сам гибуш в Окец заставил меня переживать. В один из первых дней после призыва я прибыл для прохождения двухдневного гибуша для службы в израильском подразделении Цанханим – бригаде парашютистов. Об этом отборе на гражданке мне рассказали, что это станет самым трудным днем в моей жизни, что после него я неделю не буду чувствовать своего тела. Да и вообще, будет очень хорошо, если я хотя бы просто пройду испытание до конца, а не брошу из-за усталости и боли посередине пути, как делали многие, не говоря уже о возможности после отбора попасть в парашютное подразделение.

Вечером всех участников гибуша привезли на базу, записали в алфавитном порядке, накормили ужином, распределили по палаткам, присвоили им номера и отправили спать. Есть такое выражение «затишье перед бурей», или очень емкое слово – предгрозье. Именно им можно очень точно описать те чувства, которые я испытывал в тот момент, – тревога и напряженное ожидание.

В палатке, куда меня направили, уже было двое незнакомых ребят, чьих лиц в темноте не было видно. Они лежали на раскладушках. Как только я зашел, один из них тут же сделал мне замечание:

– Ложись уже спать. Нужно хорошенько выспаться, потому что утром все начнется.

– Я даже не могу представить, что завтра будет самый тяжелый день в моей жизни, – признался я им.

Ребята рассмеялись. Один из них тут же рассказал семейную историю. По его словам, когда его родной брат проходил гибуш, он после этого не мог ходить неделю, настолько болели мышцы. Меня это, как вы догадываетесь, отнюдь не успокоило. Под этот «многообещающий» рассказ я лег и, как ни странно, тут же заснул. Что мне в ту ночь снилось, не помню, но вряд ли сновидения были приятными. В пять утра нас разбудил крик: «Подъем! Через десять минут стоять одетыми в центре базы!» Такой подъем был первым в моей жизни. Это щекотало нервы, и пришпоренное дозой адреналина сердце учащенно забилось, словно выстукивая: «Сейчас начнется! Уже скоро!»

За годы армейской службы подобные подъемы стали для меня обыденностью. Но все равно в такие минуты я испытывал непередаваемые чувства – тревогу и одновременно возбуждение от того, что ты не имеешь ни малейшего понятия, где окажешься через несколько минут, что с тобой произойдет, какие испытания тебе выпадут. От этого приятно холодило сердце, ибо ты понимал, что все происходящее – удел избранных, удел бойцов спецподразделения, к клану коих ты теперь имеешь самое непосредственное отношение.

В тот день мы бегали, ползали, наполняли песком и таскали сорокакилограммовые мешки. Но, как написано на перстне царя Соломона: «Все пройдет!» Это «пройдет» наступило для нас в восемь вечера. После дня испытаний нам приказали принять душ, одеться в выходную форму и предстать пред очи приемной комиссии, что я и сделал как можно быстрее. В комиссии было четыре офицера в возрасте тридцати – сорока лет в званиях полковников и подполковников – с двумя и тремя фалафелями (виноградными листьями) на погонах⁴. Они посмотрели на меня, на мои исцарапанные руки и шею, «утиную» походку (в области паха было все стерто, и каждый шаг действительно давался с трудом). Офицеры предложили мне сесть на стул, стоявший в некотором отдалении от стола, за которым заседала комиссия. Я присел и неожиданно почувствовал такое наслаждение! Обычный жесткий стул, но после такого тяжелого дня, после всего этого многочасового испытания, после пота, жары и боли я мог спокойно сидеть. Как же мало нужно человеку для счастья!

– Хорошо, Иван, – сказал один из офицеров. – Расскажи о себе и своей семье.

Вдруг другой офицер, ниже по званию, перебил:

– Но перед этим скажи: ты слышал об Иване Грозном?

Этот вопрос не был для меня неожиданным. Его задавали почти все незнакомые мне люди при первой встрече. Спустя много лет после армии, когда в израильской миссии при ООН на одной из еженедельных встреч израильских дипломатов я представлял доклад, Рон Просор, тогда посол Израиля в ООН, после моего выступления неожиданно спросил:

– Иван, а ты слышал об Иване Грозном?

С его легкой руки в ООН наши дипломаты и называли меня Иваном Грозным.

Но вернемся к приемной комиссии в парашютную бригаду и ко мне, блаженно восседавшему на жестком стуле. Один из офицеров задал стандартный для этого случая вопрос:

– Почему ты хочешь служить в парашютной бригаде? Почему хочешь быть одним из нас?

Веселье в глазах членов приемной комиссии после вопроса об Иване Грозном мгновенно сменилось серьезностью. Четыре пары глаз внимательно смотрели на меня, я же спокойно ответил:

– Если честно, я НЕ ХОЧУ быть одним из вас.

Офицеры если и были в замешательстве, то виду не подали. Многолетняя армейская служба приучила их контролировать и ситуацию, и свою реакцию при любых обстоятельствах. Они просто продолжали слушать, не перебивая.

– Я хочу служить в подразделении Окец. Мне сказали, что гибуш для парашютистов очень похож на гибуш для бойцов Окец, поэтому я хотел себя проверить, чтобы хоть немного подготовиться к предстоящему испытанию. Ведь у меня только один шанс. А я очень хочу туда попасть, – честно признался я.

Офицеры молчали. В их взглядах я видел удивление и, как мне показалось, уважение. После небольшой паузы глава комиссии произнес с улыбкой:

– Ты ненормальный. Такие нам нужны!

Другие офицеры засмеялись.

– Хорошо, – продолжал офицер. – Единственное, что я хочу сказать, – удачи тебе в гибуше в Окец. Я очень надеюсь, что ты его пройдешь, и мы вместе поучаствуем в какой-нибудь операции – парашютисты и кинолог Иван.

– Иван Грозный, – добавил второй, и все засмеялись.

Собеседование закончилось. Я встал, сказал всем спасибо и расстался с парашютистами.

Через две недели я уже был на базе Пелес. Сколько там было пролито пота и слез! Сколько возносилось молитв к Всевышнему с просьбами облегчить жизнь! Ведь на Пелес проходят курс молодого бойца (тиронут) многие боевые солдаты израильской армии. И вот именно здесь я с нетерпением ожидал моего гибуша, как и сотни других претендентов. С каждым днем их число росло. Однако на базе были и парни, которые не стремились стать кинологами. Они были спокойны, расслабленны и злорадно пугали нас тем, что и половина не пройдет до конца все тесты. На базе среди них ходила шутка: «Лучше быть командиром человека, чем командиром собаки».

На меня весь этот моральный прессинг не оказывал никакого влияния. Единственное слово, которое меня все же пугало, – протекция. Почему-то оно звучало очень часто в эти дни. И я был в ярости: неужели кто-то пройдет в Окец только потому, что с кем-либо знаком лично из этого подразделения? Неужели я могу не пройти только потому, что у меня нет никаких связей?! Один мой новый знакомый кивал на солдата, сидящего на раскладушке в другой стороне нашей палатки: «Его стопроцентно возьмут. Его старший брат служил в этой части».

Другой «будущий боец Окец» перед сном рассказывал, что его друг уже служит в этом подразделении и дал ему рекомендательное письмо для приемной комиссии.

– Такое не может не сработать, – хвастался он.

По моим подсчетам, более десяти человек сказали, что у них есть протекция. А ведь набрать планировали всего сорок – сорок пять человек! Это и без того небольшое количество мест для меня сокращалось до тридцати. А число желающих все росло – более четырехсот пятидесяти претендентов. Как же меня это угнетало! Наконец наступил день, когда мы узнали, что завтра нас отвезут в Миткан Адам, на базу подразделения Окец, где будет проходить гибуш.

Накануне отъезда нас отправили спать уже в шесть вечера, дав возможность как можно больше времени отдохнуть. Но в ту ночь я практически не спал. Мысли о том, что от результатов завтрашнего дня будет зависеть моя судьба, не покидали меня. Невольно представлялось, как будет хорошо, если попадешь в эту часть, как получишь собаку и красный берет. Но тут же ты сдерживаешь свои фантазии, ведь шанс пройти отбор был очень невысок. И, возможно, лучше быть психологически готовым к тому, что все закончится неудачей. Тогда будет не так обидно. Но вновь мои мысли заполняли мечты, и я снова пытался их прогнать. И опять терзало воспоминание о злополучных протекциях… Наконец я заснул.

В шесть утра наш автобус уже ехал по направлению к базе Миткан Адам. Почти все спали, а я смотрел в окно на проплывающий мимо пейзаж. Вдруг меня пронзило осознание того, что вот эту картинку я запомню на всю жизнь. Такие переломные дни есть в жизни каждого, они проходят пунктирной линией через нашу судьбу, помечая ее опорные точки. В последующие годы я часто буду вспоминать это утро, этот пейзаж, но к тому времени все волнения останутся позади. А пока…

На базе нас поделили на отряды по десять человек. Каждому на майку сзади прикрепили листок с его порядковым номером. Так проверяющие могли контролировать претендентов и записывать результаты тестов. В принципе, я уже представлял предстоящее испытание благодаря участию в гибуше парашютной бригады. Мы много бегали, ползали, таскали мешки с песком.

Вот пример одного из тестовых заданий: отряду из десяти человек за две минуты нужно наполнить песком три мешка, уложить и закрепить их на носилках. Потом как можно скорее подняться по крутому склону около 100 метров вверх, сделать круг по вершине и бегом вернуться к стартовой точке. Первые четыре кандидата, достигшие старта, хватают носилки и бегут с ними опять по уже знакомому маршруту. Следующие двое хватают оставшиеся четыре 20-литровые канистры с водой. Последние четверо будут бежать уже налегке. Баллы получают только те, у кого есть какая-либо ноша (по крайней мере, так мы думали). И так несколько часов. Потом пять минут отдыха и следующий тест…

Я хорошо запомнил одного из проверяющих, который следил, как мы таскаем мешки с песком. Он демонстративно ел сэндвич и орал на нас с набитым ртом:

– Быстрее! Быстрее! Шевелитесь!

Конечно, все это была своего рода игра, психологический прессинг, проверка на вшивость, но мы не могли не воспринимать это серьезно. Мы пытались бежать еще быстрее, преодолевая границы своих физических возможностей.

Должен признаться, что не был самым первым ни в одном из тестов, но честно пытался не быть и последним. По сравнению с первым гибушем у меня было несколько другое отношение к заданиям. Там я выкладывался процентов на восемьдесят, экономя силы для следующих испытаний. Сейчас же каждый тест я проходил как последний – выкладывался на все сто, не думая, хватит ли сил на следующие задания.

От теста к тесту наши ряды таяли, будто бы мы были на настоящей войне. Один подвернул ногу, другой получил тепловой удар, третий решил просто сдаться и сойти с дистанции. Сидя в тени деревьев, они пили прохладную кока-колу, а мы, страдающие от боли и изнывающие от нестерпимой жажды, им несказанно завидовали, хотя и понимали, что те проиграли. Они не достигли своей мечты, не устояли перед трудностями, а прохладная, сладкая, пузырящаяся кола – это, на самом деле, горький напиток поражения, привкус которого останется с ними еще на много лет.

Однако не только физические нагрузки тяготили нас. Психологически было тоже нелегко. Во время прохождения любого теста к нам приходили солдаты, ответственные за гибуш. У них в руках тоже были жестяные банки с колой. Они демонстративно пили ее и предлагали нам. Было лишь одно совсем крохотное условие – отказаться от дальнейшей борьбы.

Необъяснимо, но такой психологический прессинг производил на меня обратный эффект. Эта кока-кола вызывала у меня злость, которая словно плетью подстегивала сознание и гордость, заставляя находить все новые и новые силы, чтобы продолжать борьбу, бежать, ползти вперед.

Обед в тот день длился двадцать минут. Нам выдали тарелки с рисом, шницелем и салатом. В пластмассовых армейских флягах была теплая, почти горячая, вода. Я с жадностью накинулся на еду. Казалось, никогда в жизни ничего вкуснее не ел! Аппетитный и сытный шницель, а также возможность хоть немного расслабиться сыграли со мной злую шутку – я просто заснул с куском мяса во рту.

Но двадцать минут блаженства пролетели как одно мгновение, и все началось сначала, хотя страх, что я не закончу этот гибуш, с каждой минутой таял. Если в начале испытания свет надежды в конце темного тоннеля неизвестности был слабым лучиком, то сейчас он уже бил мощным прожектором.

И это несмотря на то, что некоторые задания были очень сложными для меня. Дело не только в больших физических нагрузках. Были и другие, индивидуальные факторы. Например, в одном из заданий требовалось, чтобы мы всем отрядом за короткое время установили большую армейскую палатку американского типа на 20 человек. Это был тест на оценку лидерских качеств. Разумеется, необходимо было проявлять инициативу, отдавать распоряжения другим членам отряда. Все это на иврите. И хотя я уже владел ивритом в совершенстве, к тому времени он все еще был вторым языком. Вначале приходилось продумать фразу на русском, затем перевести ее на иврит. Понятно, что я уступал другим ребятам, для которых иврит был родным. Но я старался насколько мог.

Последнее задание было в тандеме с собакой. Напротив меня сидел необъятный человек в форме, рядом с ним на поводке под стать хозяину сидела огромная немецкая овчарка. Солдат посмотрел на меня насмешливо и даже чуть презрительно.

– Возьми кусочек колбасы, дай собаке и скомандуй «Лежать!», – приказал великан и дал мне поводок.

Я так и сделал. Собака меня послушала.

– Теперь скажи ему «Сидеть!», – продолжал командовать боец.

Собака выполнила и эту мою команду.

– Все. А теперь пошел вон отсюда, – завершил солдат разговор.

Весь тест не занял больше минуты. С досадой я отдал этому огромному человеку поводок. Было очень обидно, ведь этот «шкаф» просто не дал показать, как я умею ладить с собакой! Уже став бойцом-кинологом, я узнал, что целью этого задания была не проверка, как человек контактирует с животным, а куда более прозаическая – убедиться, что у испытуемого нет аллергии на собачью шерсть. В следующий раз я коснусь собаки и дам ей команду только через девять месяцев.

Все, изнурительная физическая часть гибуша закончилась! Всех, кто просочился через ее сито и не застрял, пригласили сесть напротив комнаты, где проходили собеседования с целью поближе познакомиться с соискателями и попытаться выяснить, готовы ли они психологически к службе в спецподразделении.

Солдаты заходили по одному и выходили, усталые и озабоченные, по истечении 5—10 минут. Когда подошла моя очередь, я вошел в помещение. В отличие от собеседования в парашютной бригаде, приемная комиссия состояла всего из двух вполне доброжелательных молодых ребят. Они шутили и смеялись. Словом, обстановка разительно отличалась от той, что я видел раньше. Несмотря на веселый тон, дурацкий вопрос об Иване Грозном задан не был. Меня сразу спросили, почему я хочу служить здесь и откуда знаю об этом подразделении. Теперь я отвечал, конечно же, совершенно иначе – с восхищением рассказывал об Окец. Изучив все нюансы истории подразделения по материалам из интернета, я старательно пытался показать все свои знания. От этих двух человек зависела моя дальнейшая судьба! Именно они могли превратить мою мечту в реальность или, наоборот, обратить в прах. Я лез из кожи вон, пытаясь показать, насколько подхожу для службы в подразделении и, наверное, в своем красноречии немного перестарался.

– Скажи, ты много врешь? – последовал неожиданный вопрос.

– Я никогда не вру! – запальчиво, по-детски тут же ответил я.

Члены комиссии рассмеялись.

– Не может быть такого, что ты вообще никогда не врешь. Все врут! – сказал один из парней.

– Когда твоя подруга спрашивает тебя, толстая ли она, ты что, говоришь ей правду? – ехидно спросил другой.

– Нет… – вынужден был признать я.

– А когда твоя младшая сестра рисует что-то очень некрасивое и спрашивает тебя, хорошо ли она нарисовала, разве ты ей не врешь? – продолжали наседать они.

– Но это не ложь! Это маленькие хитрости в семье! – я отчаянно защищался. – Ложь во спасение. Но я никогда не вру в больших и серьезных вопросах.

Я очень испугался, что меня сочтут лжецом и завалят на этом психологическом тесте, когда, казалось бы, все шансы пройти гибуш у меня есть.

– Хорошо, – сказал один из парней и стал что-то писать в журнале. Он и его напарник вмиг стали предельно серьезными.

Разговор длился еще пять минут, а потом меня отправили в офис девушки-служащей по имени Мейталь, ответственной за экономическое положение военнослужащих и их семей. Ей важно было убедиться, что служба в подразделении никак финансово не ухудшит положение семьи солдата. Когда мы познакомились, она спросила:

– Я вижу, что твоя семья – это только мама, ты и твой младший брат. Скажи, когда ты будешь служить и, может быть, редко сможешь навещать свою семью, это никак не повлияет на их экономическое положение и психологическое состояние?

Я уверенно ответил, что семья меня поддерживает в стремлении служить в этой части.

– Если для того, чтобы остаться в этом подразделении, необходимо два или три года не приезжать домой вообще, то я готов и на это, – серьезно добавил я.

Мейталь лишь улыбнулась, ничего не сказав.

Следует заметить, что подразделение очень эффективно организовывало помощь семьям военнослужащих на всем протяжении их службы. В армии отлично понимают, что если дома у солдата все благополучно и нет проблем в семье, то он служит намного лучше.

Когда после разговора с Мейталь я вышел на воздух, был уже глубокий вечер. На небе сияли яркие звезды. Я вдохнул полной грудью и улыбнулся – гибуш закончился.

Тот же автобус повез нас обратно в Пелес. Атмосфера в салоне была не такой, как утром, когда нас везли сюда. Все молчали, устав до изнеможения. Каждый наверняка вспоминал наиболее яркие эпизоды гибуша, анализировал свое поведение и невольно пытался мысленно переиграть там, где сплоховал. Те, кто сошел с дистанции, оправдывались. Одни говорили, что не очень-то и хотели служить в этом подразделении с собаками, другие – что вывихнули ногу или плечо, мол, если бы не это, они непременно прошли бы.

Ребята, которые говорили, что у них есть протекция, и были на сто процентов уверены, что пройдут, даже не закончили физическую часть, то есть никакой протекции при отборе нет и никогда не было, все оказалось на уровне обычного трепа. Те же, кто, как и я, до конца прошел испытания, уже в сотый раз терзались вопросом, зачислят их в Окец или нет. Это ожидание результата и неопределенность сильно выматывали, превращая дни в какую-то тягучую серость.

В автобусе нам сказали, что результаты будут оглашены лишь в воскресенье, когда мы вернемся после шаббата из дома. Это был один самых тоскливых и нервозных шаббат ов в моей жизни! Хотя я и думал о том, что это был самый тяжелый день в моей жизни, впоследствии это мнение изменилось – случались дни и потяжелее. А вообще, несмотря на то, что окончательный вердикт был неизвестен, меня наполняли легкая гордость и удовлетворенность. Я прошел до конца, выложился до последнего. И если меня не выберут после этого, значит, я действительно просто физически и психологически не подхожу для элитных частей. Главное, я сделал все, что мог, не спасовал.

В воскресенье мне сообщили, что я зачислен в подразделение Окец.

Все в голове

Прошло более десяти лет, но я все еще помню присвоенный мне во время гибуша номер – 13! Думаю, лучше обойтись без комментариев относительно «счастливых» и «несчастливых» чисел. Нас, претендентов, было четыреста пятьдесят человек, и каждый знал, что отбор пройдут лишь сорок. Это даже меньше, чем каждый десятый. Множество физических и психологических тестов, десятки километров, которые мы должны пробежать или проползти, сотни отжиманий и приказов, больше похожих на крики, с которыми пастухи загоняют стадо овец в загон. Жара, пот, усталость и сердце, словно несущееся галопом. Маленький ад для каждого из нас. И как же в аду без дьявола-искусителя? Раз в двадцать минут к нам подходил молодой парень и на глазах у всех наливал в пластиковый стаканчик соблазнительно пузырящуюся холодную кока-колу. Все наше естество вопило: «Пить! Пить! Пить!», а «дьявол» с улыбкой змея-искусителя говорил:

– Ребята, зачем вам все это нужно? Посмотрите, какая жара. Лишь скажите два слова: «ани порэш» («я ухожу»), и я сразу налью вам стаканчик холодной кока-колы, проведу вас в зал с кондиционером, и вы просто будете отдыхать на протяжении всего оставшегося дня.

Два слова – пропуск на выход из этого ада. И в душах у некоторых это находило отклик. То и дело кто-то из ребят, поддавшись искушению, подходил к солдату и с опущенной головой произносил: «Ани порэш». И еще одним претендентом становилось меньше.

Этот день я помню урывками. Перед глазами сплошная карусель каких-то фрагментов – палящее солнце, жара, крики и физическая боль. Но одно воспоминание останется со мной навсегда. Я лежу на песке, по которому ползал последние три часа. Надо мной выбеленное жгучим солнцем небо, черный силуэт трогает меня за руку: «Номер 13, ты жив? Ты хочешь уйти?» Оказывается, я только что потерял сознание.

– Нет! – хриплю я и снова начинаю ползти по проклятому горячему песку.

В тот день я дважды терял сознание. И каждый раз, как только я открывал глаза, «дьявол» или кто-то из его подмастерьев «участливо» спрашивал: «Номер 13, ты жив? Ты хочешь уйти?» И я снова хрипло ору: «Нет!» И мои руки и ноги вновь начинают отталкиваться от песка, бросая тело вперед…

У меня было мало шансов пройти этот отбор. Я никогда не был первым ни в беге, ни в отжиманиях, ни в таскании мешков с песком. Последним я тоже не был, но элиту армии не интересуют даже вторые, только первые. К тому же я два раза терял сознание… Но через неделю я узнал, что прошел!

Потом было полтора года тяжелейшей подготовки. Только подумать: из трех лет службы полтора года нас лишь готовили. И если эти два дня отбора можно приравнять к первому кругу ада, то в последующие восемнадцать месяцев мы проходили все остальные восемь.

Со временем, став сержантом, я спросил нашего психолога: «Как человек, падавший на испытаниях в обморок два раза, может пройти в элитное подразделение?»

Его ответ был прост: «Мы понимаем, что физическая форма ребят, вчерашних школьников, не самая лучшая. Но это поправимо. Мускулы можно легко накачать и физическую выносливость увеличить. Намного сложнее дело обстоит с ментальностью. Насколько человек вынослив психологически? Насколько он готов идти до конца? Мускулы можно увидеть, пощупать, а под черепную коробку не заглянешь. Если ты терял сознание, значит, твое тело физически не было готово к таким нагрузкам, и срабатывал внутренний предохранитель, отключавший тебя. Но, приходя в сознание, ты продолжал идти, не опускал руки, а упрямо шел к цели. И открывалось второе дыхание! Это намного ценнее, чем хорошая физическая форма. Были те, кто бежал лучше тебя, но сдался. Они не смогли себя заставить перешагнуть через собственную немощь. А ты наступил на нее, задушив на корню. Значит, твоя воля оказалась сильнее. Мышечную ткань нарастить намного легче, чем что-то изменить в голове. Поэтому взяли тебя, а не их».

Я запомнил этот разговор на всю жизнь. Очень часто в нашей жизни мы встречаем людей, которые со стороны кажутся слабыми, – тихие, субтильные на вид. Но мы не знаем, что у каждого человека внутри и на что он способен. Это можно понять, лишь познакомившись с ним, увидев в сложной ситуации. Как у Владимира Высоцкого: «Пусть он в связке одной с тобой – там поймешь, кто такой». В израильской армии говорят: «Хаколь ба рош» – все в голове. А внешний вид, физическая подготовка… или счастливый/несчастливый номер не играют в этом никакой роли. У тех, кто силен духом, и число тринадцать всегда будет счастливым.

Курс молодого бойца (первые полгода службы)

Никогда не ври

Полночь. В свои права вступил новый, разогнавшийся где-то там, на востоке страны, со стороны Мертвого моря, новый день. Вступили в него и мы – я и мой друг Марк, колумбийский еврей, олицетворяющий непреложную истину, что евреи есть везде. Два еще зеленых новобранца, только три месяца назад начавших тянуть армейскую лямку, волею командиров оказались на охране самого отдаленного места на базе, на отшибе. Ничего секретного или ценного там не было. Вокруг нас, насколько хватало глаз, был только песок, и самыми опасными врагами следовало считать разве что скорпионов. Но и они обитали где-то там, в кромешной темноте, вовсе не собираясь нападать на бравых вояк с М16 в руках. А приказ есть приказ, и мы орлиным взором таращились в непроглядную темень.

Зачем каждую ночь выходить на пост и охранять песок, нам было неведомо. Скорей всего, в воспитательных целях. Чтоб тироны – молодые солдаты – поняли, что тусовки в ночных клубах с холодным пивом и горячими девушками сменились суровыми армейскими буднями. Правда, в голову закрадывалась еще одна крамольная догадка – командиры пытались любым способом сократить время нашего сна до неприлично коротких четырех часов. Впрочем, это тоже из серии «чтоб тироны поняли», иными словами, чтоб жизнь малиной не казалась.

Молодой организм с трудом впрягался в новый ритм, где были эти два часа стояния ночью без разрешения присесть и съесть что-нибудь. Этой ночью Марк не выдержал. Он достал сигарету и с огромным удовольствием сделал глубокую затяжку, наполняя небольшой смотровой пятачок охранной вышки невыразимо приятным ароматом табачного дыма. Звезды безразлично и холодно смотрели на это вопиющее нарушение устава. Увы, но есть в мире и нечто, что не позволяет спокойно наблюдать за тем, как кому-то хорошо. Это нечто называется законом подлости, или, в облагороженном варианте, – законом Мэрфи.

Не успела струйка дыма от сигареты как следует приласкать грубый потолок вышки, как этот самый закон подлости не замедлил проявиться в образе нашего офицера Лютана, материализовавшегося неведомо откуда. Это был огромный, под два метра ростом, полноватый, с густой, черной как смоль бородой офицер. Словом, Карабас-Барабас наяву, только без плетки в руках. В первые месяцы службы он внушал нам постоянный страх. Его взгляд был пугающим, а от звука его голоса по всему телу пробегали мурашки. И вот теперь этот человек, как неумолимый рок, приближался к нам. Вот он поднимается на вышку. Мы слышим его тяжелые шаги…

– Марк, ты курил? – тихо, почти вкрадчиво спросил он, очутившись возле нас.

Честно говоря, даже у меня коленки задрожали. Но Марк оказался крепче.

– Нет, – прозвучал тихий голос в благоухании сигаретного дыма. В нем едва слышались нотки неуверенности.

Опытный капитан дожимал:

– Марк, ты курил? – офицер чуть громче повторил вопрос.

– Нет, – его визави с наглостью обреченного, которому терять уже нечего, тоже добавил децибелов в свой голос.

– Марк, неужели ты мне врешь?! – офицер уже кричал.

Бедный нарушитель, поняв бессмысленность отрицания истины, ибо и ежу было понятно, что у него рыльце в пушку, отважился признаться в грехе, но отнюдь не робко:

– Да! – заорал Марк в ответ.

Офицер, судорожно сглотнув, развернулся и ушел! Быстрым шагом! Тогда мне это показалось фантастикой. Круче, чем достать билеты на выступление Бритни Спирс или в Йом Кипур получить разрешение раввина выпить холодного пива.

Лишь через год, после того как мы с Марком, уже настоящие файтеры⁵, вспомнили эту историю, Лютан сказал, что хотел уйти как можно быстрее, чтобы не расхохотаться нам в лицо. Но тогда у Марка текли слезы. Он совершил самое ужасное нарушение, которое только возможно. Он соврал… C первого дня службы командиры внушили нам, что главным правилом для нас должна стать заповедь «Не врать!» В центре нашей большой военной палатки лежала тетрадь. На первой странице было крупно написано «Махберет Факим», ее еще называли тетрадкой совершенных нами нарушений, о которых хотим честно рассказать нашим командирам. И на протяжении всего дня каждый из нас не раз бегал исповедоваться в этой тетради! Мы вспоминали все, любую мелочь из нашего грешно прожитого дня, как то: «Утром я вышел в туалет и забыл оружие в палатке», «Я отжался всего лишь 30 раз, хотя сказано было отжаться 35», «Я опоздал в столовую на 4 минуты»… За каждую такую провинность полагалось строгое наказание. Но ни одно из них не шло в сравнение с той карой, которая полагалась за вранье. Этот принцип оставался неизменным и основным до конца всего периода службы.

Шли последние месяцы курса подготовки. Уже совсем скоро мы станем полноценными бойцами в кинологическом подразделении. Осталось совсем чуть-чуть. Были позади каждодневные изнурительные марш-броски, другие занятия и прочее, прочее, прочее, что требовалось для превращения изнеженного цивилизацией мальчика в настоящего бойца.

Но с первых дней нашей службы охрана базы осталась нерушимым условием. Шахар, один из солдат из нашего подразделения, решил не надевать рубашку под военную куртку, выходя на обычное ночное бдение. Постоянная усталость, ощущение приближающегося окончания подготовки и вполне понятная, во многих случаях простительная человеческая слабость – все это вместе взятое стреножило волю парня.

Лютан, как всегда, нагрянул внезапно:

– Шахар, ты надел рубашку под куртку? – как обычно тихо и спокойно спросил он.

– Да! – уверенно ответил Шахар.

Уже наутро он покинул наше подразделение навсегда.

Нет большего нарушения, чем ложь. Ведь если ты так боишься быть наказанным за свои ошибки и проступки, что готов врать, то как можно надеяться на тебя в ходе военной операции? Как можно тебе доверять, не сомневаться, что ты расскажешь ВСЮ правду о проведении удачной или тем более неудачной операции? И вот это «Не ври!» постепенно проникает в тебя, заполняет каждую клетку твоего организма. Даже странно, что два таких простых слова не были начертаны на Скрижалях Завета. Наверняка история человечества была бы другой – при условии их соблюдения, конечно.

В дальнейшем такое отношение к обману переносится военным человеком и в гражданскую жизнь. Большинство тех, кто служил в спецподразделениях, привыкли говорить правду, даже если это неудобно и может навредить твоей карьере или финансовому благополучию. На гражданке это знают. Возможно, частично именно из-за этого выходцам из спецподразделений проще находить работу и продвигаться в обществе. Ведь такие люди обладают самым ценным качеством – им можно ДОВЕРЯТЬ.

Что наша жизнь? Марш-броски!

Вся наша жизнь – это марш-броски. Школа, армия, университет – определенные этапы жизни, когда необходимо максимально выложиться для достижения поставленной цели. Бывает легко, бывает трудно. Иногда кто-то сходит с дистанции. Я привык к марш-броскам. Для меня они не только что-то неизбежное, но и нечто очень полезное. Предстоит марш-бросок? Отлично! Нужно собрать волю в кулак, сконцентрироваться – и вперед, к цели! К такой жизненной философии меня приучила армия. Сколько же у нас тогда было марш-бросков и походов! Случалось всякое. Иногда в армейский ботинок ненароком попадала колючка и все десять – двадцать километров терзала ступню, заставляя скрипеть зубами. Или плохо подогнанный армейский жилет так натирал бока, что к концу похода на них зияли огромные раны, будто тебя жестоко пытали. Такое случалось, особенно с новобранцами, довольно часто. Эти раны даже получили название – шаварма (шаурма). И конечно же, никто из солдат не избежал саднящей боли в паху, из-за которой пару дней приходилось передвигаться враскоряку, «утиной» походкой.

Но любой марш-бросок, любой поход рано или поздно обязательно заканчивается. Усталость, физическая боль уходят. В сухом остатке, когда смоются пот и кровь, остается чувство гордости за себя, осознание того, что ты поднялся выше на какую-то одну ступеньку. А еще душой овладевает теплое чувство благодарности к друзьям-сослуживцам, которые подбадривали, когда было особенно трудно, делились водой или шоколадом. И ты уже начинаешь ждать нового марш-броска, ждать возможности вновь проверить себя на прочность. После службы в армии ты начинаешь воспринимать свою дальнейшую жизнь как череду марш-бросков, которые обязательно нужно пройти, чтобы достичь цели. Ты знаешь, что может быть невыносимо трудно. Но также ты отлично понимаешь, что усталость и боль обязательно пройдут, а уверенность в своих силах и, главное, уважение к себе самому останутся.

Марш-броски, без которых просто невозможно представить израильскую армию, это один из важнейших способов превращения гражданского человека в выносливого бойца, вчерашнего мальчика – в мужчину. Походов в ЦАХАЛ много, а в спецподразделениях, в частности Окец, очень много: на десять, двадцать, сорок, пятьдесят, шестьдесят километров. Всегда в полной экипировке, а иногда и с отягощением, да не абы каким, а порой порядка сорока процентов массы твоего тела. В каждом походе всегда была часть пути с носилками, когда мы отрабатывали спасение своего раненого товарища. Конечно же, командиры всегда старались подобрать «раненых», которые не страдали от недостатка веса.

О значимости таких походов говорит тот факт, что все важные периоды службы обязательно заканчивались именно марш-бросками. Подходит к концу курс молодого бойца – тиронут? Изволь пройти сорок километров, чтобы смыть потом с себя первое свое армейское название – чонг (салага). Переходишь с базы Пелес, где проходил тиронут, на базу Миткан Адам, где тебя уже будут обучать и готовить для службы кинологом? Пройди сорок километров плюс десять с носилками. Требования постоянно растут. Но никогда солдаты не остаются без заслуженной поощрительной награды. К примеру, когда мы заканчивали поход на нашу новую базу Миткан Адам, на последних двух километрах пути из кустов неожиданно появились незнакомые нам солдаты. Все в спецобмундировании, у ноги каждого – собака – это были бойцы подразделения. Они пришли поддержать нас, подбодрить и вселить надежду на то, что мы все ближе к нашей мечте стать одними из них. Казалось бы, пустяк, но все были на седьмом небе от счастья! И крепла уверенность в том, что хотя бы немного, но ты уже часть этой дружной солдатской семьи, одно из ее достойных звеньев.

Хочешь получить красный берет, стать полноправным бойцом? Преодолей теперь уже пятьдесят километров и получи в конце тот же «десерт» – десять километров с носилками.

Вообще, к походам с носилками в ЦАХАЛ относятся предельно серьезно, это важнейший элемент в системе спасения израильского бойца. А жизнь солдата в израильской армии – святое. Ведь нас так мало и вокруг так много врагов… Если честно, я не помню, чтобы когда-нибудь мы уронили носилки, пусть это и были лишь учебные тренировки. Никогда. Какими бы уставшими мы ни были.

Обычно к марш-броску мы начинали готовиться с утра. Каждые два часа командир строил нас в каре, и все мы должны были при нем выпить флягу воды. Один подход, второй, третий. На третьем-четвертом подходе вода уже в тебя не лезла. Тогда использовался старый армейский прием – ты запрокидывал голову, открывал рот и вливал в себя воду, которая просто текла внутрь. В конце подготовки мы ухитрялись опорожнять армейскую флягу всего лишь за десять секунд! Часто от переизбытка воды некоторых бойцов начинало рвать. Вода лилась обратно. Командир с того момента больше не заставлял страдальца пить воду. Ведь цель была уже достигнута – организм наполнен водой, а требовать большего было бы просто издевательством, которое в израильской армии решительно пресекается. Во время же похода эти литры воды лишь частично испаряются через поры в виде пота, а остальное требует другого выхода. По этой причине каждые 20 минут кто-нибудь лихорадочно обгонял все подразделение метров на 50, спешно расстегивал ширинку и наслаждался несколькими секундами такого естественного блаженства. Вот что такое настоящая нирвана! Подразделение за это время приближалось. Счастливый, ты снова вклиниваешься в строй и включаешься в прежний темп передвижения.

Перед походом мы, естественно, проверяли свое обмундирование – хорошо ли подогнан спецжилет, – чтобы потом не красоваться с шавармами. Натирали ноги мазью и примеряли, удобно ли сидят на ноге ботинки, – заработать кровавые мозоли никому не хотелось. Если предстоял марш-бросок с носилками, мы предусмотрительно отрезали пуговицу на плече, чтобы рукоятки носилок не вдавливали ее в тело. Кажется, мелочь, но именно такие мелочи могут повлиять на весь ход событий. Мы также клали в кармашек жилета немного шоколада. После двадцати-тридцати километров интенсивного движения калории никогда не будут лишними, а наслаждение от лакомства, тающего во рту во время марш-броска, нельзя сравнить ни с чем!

Заведомо до начала движения обязательно выбирали трех человек, которые несли пакали – общее снаряжение подразделения. Как правило, это десяти – двадцатилитровая канистра с водой и сложенные носилки. Я обычно предпочитал идти с канистрой – мне нравилось нести больше веса, и моим товарищам по службе нравилось, что мне это нравится, ведь оставалось меньше шансов, что это будет кто-то из них. Во время похода носильщики пакалей менялись. Но однажды перед сорокакилометровым марш-броском я пообещал товарищам, что буду нести воду бессменно до самого конца. Все смеялись: мол, ненормальный.

– Я лично покупаю тебе шаварму с холодной кока-колой, когда в пятницу мы выйдем домой, – сказал Ноам, улыбаясь.

И что? Я пронес эту 20-килограммовую канистру все сорок километров. Знай наших! До сих пор с удовольствием вспоминаю этот случай. Ведь бесплатная, но честно заработанная огромная шаварма, которая еле помещалась у меня в руках, рассыпаясь по подносу кусочками прожаренной баранины, – дар от Ноама в ту пятницу – была, пожалуй, самой вкусной в моей жизни.

Подготовка к походу заканчивалась ближе к вечеру. Мы выстраивались в две шеренги по обе стороны дороги, следовала команда командира, и несколько десятков человек в полной тишине начинали движение. Впереди нас ожидала ночь, полная напряжения и усталости, но одновременно и ночь радужных мыслей и мечтаний. Когда ты шагаешь в кромешной темноте, ничто не мешает тебе вспоминать близких, думать о своей девушке, мечтать о будущем. Правда, такие мечты могут прерваться… из-за неприятного запаха, который источает впереди идущий товарищ. Да, к сожалению, попадаются такие бойцы, за спиной которых лучше не становиться! Но если тебе не повезет или ты забыл подумать об этом, то в последний момент с тобой уже никто не поменяется местами. Каждые пять километров – пятиминутный привал. Можно выпить воды, немного расслабиться. Многие из нас наклоняются немного вперед, чтобы дать отдохнуть натруженным от боевого жилета плечам и пояснице. Сторонний наблюдатель мог бы увидеть фантасмагорическое зрелище – в два часа ночи несколько десятков молодых ребят стоят в одинаковых согбенных позах с вытянутыми до земли руками и периодически восклицают: «Ох, как хорошо!», «Какое это блаженство!»

Часто солдат засыпал на ходу. А порой можно было наблюдать такую картину, когда все подразделение шагает в одну сторону, а один из солдат вдруг бодро направляется в другую. Приходилось догонять и хлопком по спине будить, чтоб он встал в строй и шел дальше со всеми.

Во время похода особенно остро ощущаешь свою связь с землей. Один из израильских офицеров как-то сказал, что только при марш-бросках, когда ты обильно полил землю своим потом, десятки тысяч раз оттолкнувшись от нее ногами, можно почувствовать себя ее частичкой. Это непередаваемое чувство! Даже сейчас, когда для меня служба в армии давно закончилась, проезжая мимо дорог, которые я оросил своим потом, будь то горы в пустыне Негев или густые леса на севере страны, я ощущаю единство с ними. И конечно, после такой связи ты и пяди этой земли уже никому не отдашь.

Практически все марш-броски завершаются пробежками с носилками. Парадоксально, но команду их расчехлить ты всегда встречаешь… с облегчением. Да, нагрузка увеличится, но это означает, что скоро поход закончится, что до финиша остается каких-то два, пять, десять километров. Обычно подразделение несет трое носилок. Начинается подбор кандидатов «отлежаться». Мы стараемся выбрать самых худых. Офицер – самых упитанных. «Раненые» определены, уложены на носилки, и движение возобновляется. Что интересно, темп начинает постепенно увеличиваться! Всем хочется быстрее закончить этот изнурительный поход. Откуда берутся только силы – непонятно!

Солдаты, которые несут носилки, естественно, меняются. Если ты устал, надо просто поднять руку – и тебя тут же заменят. Так вырабатываются чувство локтя, взаимовыручка и умение организовать быстрое движение. Финиш приближается. Возбуждение возрастает. Уж слышны подбадривающие возгласы. И даже офицер пытается подключиться и понести носилки. Мы стараемся его оттолкнуть – это наше! Никому не хочется выглядеть слабаком. Последний километр подразделение уже переходит на бег, и, невзирая на и без того достаточно скудный запас сил и терпения, который просто иссяк, никто не хочет отлынивать от передвижения со ставшими неподъемными носилками. Свободные бойцы просто становятся рядом, и «раненого» уже несут не четыре, а восемь человек. Солдатское братство.

Место, где заканчивается поход, выбирается красивое, живописное, такое, чтобы обязательно был виден восход солнца. Там же утомленных бойцов поджидают столы с легкими напитками и угощениями. Часть служащих подразделения, которые не участвовали в марш-броске, находятся тут же и встречают своих товарищей радостными криками. Финиш! Все становятся в каре, офицер произносит речь, подводя итог походу. Мы, мокрые, с восторгом ловим каждое его слово. А дальше следует самое приятное – награждение. Это может быть вожделенный красный берет или переход на другой уровень подготовки. Самый последний марш-бросок после полутора лет подготовки предполагал получение значка бойца подразделения, но об этом я расскажу еще чуть позже.

* * *

Вспоминая армейские будни, я иногда задаю себе вопрос: «Как я и мои товарищи смогли выдержать все эти испытания? Ведь нас, только вышедших из-за школьной парты, привыкших к домашнему теплу, к маминой заботе, поднимали в четыре часа утра каждый день. Иногда по два часа мы могли находиться в стойке для отжимания или держать в немеющих руках оружие, поднятое на шестьдесят градусов, пока мышцы не сведет, а глаз понемногу не начнет дергаться. А потом что-то еще, еще и еще… Отбой мог последовать в двенадцать ночи, а то и в час, в два, в три… Утром следующего дня все повторялось. И еще один день, и еще один. Ты понимаешь, что так будет длиться целый год и четыре месяца, четыреста пятьдесят дней. Как мы такое выдерживали, зная, что конца этому не видно?! Я пришел к парадоксальному ответу на этот вопрос. Все это нам помогали выдерживать марш-броски. Как только мы начинали понемногу уставать, отчаиваться, следовал марш-бросок. Далеко не с легкостью, но мы всегда доходили до конца, становясь победителями и получая мощный позитивный заряд бодрости. Дальше – снова армейские суровые будни. Потом вновь ободряющий заряд марш-броска и достижение очередной цели. Ты вновь победил, а завтра будет новый бой. И ты обязательно снова победишь. Ты проживаешь дни не в ожидании, когда закончатся эти год и четыре месяца, а от похода к походу. От победы к победе.

Друзья

Израильская армия в своем роде уникальна. Другой такой, и я говорю это совершенно искренне, в мире нет! Ее уникальность в том, что в нее призывают почти всех (об исключениях я скажу ниже) израильских парней и девушек, достигших восемнадцати лет. Таким образом, большинство жителей Израиля прошли военную службу, и это накладывает сильный отпечаток на взаимоотношения людей, в какой-то мере делает их более доверительными, искренними. Ведь, допустим, твой коллега, как и ты, держал в руках автомат, прошел изнурительную подготовку, выходил на военные операции. Общее дело, трудное и опасное, очень сближает. Именно из-за этого наиболее крепка дружба между сослуживцами. А в масштабе государства ЦАХАЛ исполняет роль сильного и очень надежного клея, который отлично цементирует общество. Я думаю, что без такой армии, построенной именно на принципе всеобщей воинской повинности, вне зависимости от того, кто ты и кто твои родители – простые рабочие или высокопоставленные чиновники, Израиля не было бы. Не из-за внешних врагов, а, скорее, из-за того, что мы не знали бы своих земляков так хорошо, если бы не служили вместе. И роль ЦАХАЛ в этом сложно переоценить, учитывая, что израильское общество состоит из репатриантов, прибывших из разных уголков планеты – Америки, России и других стран СНГ, Эфиопии, Марокко, Колумбии и т. д. У всех разный менталитет, уровень образования, различные финансовые возможности, и армия выступает неким связующим звеном, благодаря которому люди узнают больше о своих соотечественниках.

Еще один важнейший аспект службы в израильской армии состоит в том, что это существенно помогает в карьерном росте. Если ты репатриант в первом поколении и не имеешь никаких социальных связей, то после службы в армии они обязательно возникают, появляются друзья среди сослуживцев. На гражданке все начинают смотреть на тебя как на своего. Ведь твой начальник, твои коллеги тоже служили и априори знают многое о тебе, лишь услышав о подразделении, в котором ты служил. При приеме на работу этот вопрос обязателен. Все знают, что попасть в элитные части очень тяжело, и если работодатель видит перед собой парня, который служил, например, в Сайерет Маткаль – спецподразделении Генерального штаба, то понимает, что перед ним стоит очень надежный, интеллигентный, умный и физически выносливый человек, приученный к дисциплине и стремящийся к идеальному выполнению поставленных задач. Еще, скорее всего, в его кровь просто въелся принцип говорить только правду. Разумеется, работодатель предпочитает такого работника другим кандидатам, пусть даже имеющим более высокие оценки в университете. Часто работодатель – директор фирмы или другой высокопоставленный служащий – оказывается бывшим генералом, вышедшим в отставку в 45–50 лет. Они отлично знают, как сложно попасть в то или иное элитное подразделение, и понимают, какими особыми качествами должен обладать такой человек.

Но все же не следует думать, что служба в армии, в элитном подразделении – это гарантия успешной карьеры на гражданке. В Израиле есть немало примеров того, как люди, служившие в небоевых частях или вообще не служившие по идеологическим или религиозным соображениям, достигали больших высот. Я только хочу сказать, что армия становится хорошим трамплином для карьеры. Ну а дальше все зависит только от тебя самого.

Выше я упомянул, что есть исключения при призыве в армию. Одно из самых ярких исключений – это израильские арабы (мусульмане и христиане). В Израиле насчитывается порядка миллиона восьмисот тысяч арабских граждан, что составляет 25 % жителей всего государства, для которых служба в армии не обязательна, хотя и возможна, но только на добровольных началах. В израильском обществе есть несколько объяснений данного факта. Оба, конечно же, скорее на уровне слухов. Первое – это нежелание Израиля посылать арабов воевать против других арабов, это неэтично. Хотя лично мне думается, что это объяснение не совсем подходящее. В конце концов, ЦАХАЛ не борется против обычных людей, а пытается предотвратить теракты, направленные против израильских граждан, неважно, евреи они или арабы. Значит, участие в такой важной для нас всех работе должно стать прямой обязанностью всех жителей страны. Второе объяснение связано с определенной долей недоверия к арабам-израильтянам. Возможно, нам трудно не усомниться в том, что они будут искренне защищать еврейское государство от кого-то, кто близок им по вере и по этническому признаку. Однако, на мой взгляд, это звучит не так уж логично, и такого рода выводы, даже если могут показаться правильными, мне не по душе. Я уверен и по своему армейскому опыту знаю, что среди израильских арабов очень мало людей, которые поддерживают и одобряют террористические атаки на Израиль. Ведь от них гибнут не только еврейские, но и арабские мужчины, женщины, дети. Сегодня большинство израильских арабов понимают, что ЦАХАЛ защищает любых граждан Израиля, вне зависимости от их религии и этнического происхождения.

Более того, вместо службы в армии в Израиле есть возможность пройти гражданскую волонтерскую службу – Шерут леуми. В этом случае молодые люди никак не связаны с оружием. На протяжении нескольких лет они помогают в больницах, школах и других общественных организациях, нуждающихся в волонтерах. Сегодня Шерут леуми становится все более привлекательной альтернативой службы для арабов-израильтян.

Важно также упомянуть, что не все израильские национальные меньшинства не служат в армии. Например, бедуины с самого начала образования Израиля служили в ЦАХАЛ. Существуют даже специальные бедуинские подразделения, без которых сложно представить израильскую армию. Солдаты в подразделениях, соответственно, бедуины, мусульмане по вере, наравне с иудеями рискуют своей жизнью ради еврейского государства. Ради своего государства. Такое невозможно переоценить. В Израиле живут также друзы, исповедующие друзизм – религию, которая ранее была одним из течений ислама. Согласно ей, необходимо защищать страну, в которой проживаешь, и друзы стали неотъемлемой частью ЦАХАЛ. За годы существования Израиля многие друзы достигли ключевых постов и в армейской, и гражданской службе. «Наши братья по крови» – так нередко нарекает их израильский истеблишмент.

Я очень надеюсь, что в конце концов все израильские арабы будут охотно служить в ЦАХАЛ. Понимаю, что случится это не скоро. Пока, к сожалению, в сознании этой группы людей не возобладает до конца мысль, что Израиль – это их родное государство, а не просто территория, на которой они живут. И его благополучие – это в равной мере и их благополучие.

Мне иногда странно смотреть на реакцию людей из других государств, когда я говорю, что в Израиле обязаны служить все. Европейцы совершенно не видят положительной стороны в армейской службе. Часто в их сознании это воспринимается как некое насилие над личностью. Англичане, немцы, французы не понимают, что это значит, когда постоянно на границах твоей родины живут миллионы людей, воспитанных на ненависти к Израилю и к евреям, впитывающих это с молоком матери. Но, как я отмечал ранее, всенародная армия нужна еще и для цементирования различных слоев общества. Израиль – маленькая страна, населенная репатриантами со всех уголков планеты. И такое сплочение для нее очень важно, никакой Фейсбук не в состоянии этого сделать. Возможно, именно для благополучных европейских стран такой всеобщий принцип службы тоже был бы очень полезен. Аналог нашего Шерут леуми помог бы европейцам уменьшить тотальный индивидуализм, который царит сейчас в современном обществе. Когда каждый в первую, во вторую и в десятую очередь думает прежде всего о себе любимом, государство с таким народом становится очень слабым.

В странах бывшего СССР тоже существуют подобные проблемы. И вот яркий тому пример. Ко мне приехали в гости знакомые из Москвы. После нескольких дней общения один из них сказал: «Слушай, ты вроде неглупый парень. Так почему ты не смог поступить в университет, а пошел служить в армию?» Я рассмеялся. Пришлось рассказывать об устройстве израильского общества и о том, что до учебы в высшем учебном заведении ты просто обязан отслужить в армии. Мне немного обидно за такой подход к проблеме, ведь, как мне кажется, служба в армии намного тяжелее, чем учеба в университете. И не только в плане физической нагрузки. Она требует более высоких моральных качеств и жизненной смекалки. Я утверждаю, что те, кто прошел службу в армии, могут выучиться и в университете. А вот наоборот – далеко не факт. Выходить на спецоперации, командовать людьми, быть ответственным за их жизни намного сложнее, чем сидеть на лекциях. Мне есть с чем сравнивать: я прошел в своей жизни и службу, и обучение в университете.

Еще один традиционный вопрос от иностранных граждан: «Почему в армии должны служить девушки?» И тут же проповедуется чуть ли не пресловутое «три К» для слабого пола – кирхе, киндер, кюхе, то есть церковь, дети и кухня.

Когда мне задают этот вопрос, я, как истинный еврейский мальчик, задаю встречный, то бишь отвечаю вопросом на вопрос: «А почему нет?» К сожалению, специфика женской армейской службы сегодня существует. Не везде там, где служит мужчина, может служить и девушка, но я уверен, что в конечном счете не будет таких воинских должностей, где не могли бы служить женщины. Уже сегодня на ряде позиций в ЦАХАЛ женщина-солдат даже предпочтительнее мужчины. Есть девушки, которые через видеокамеры наблюдают за обстановкой на границе. Есть летчицы и даже бойцы сухопутных частей. В нашем кинологическом подразделении также служили девушки, которые в основном специализировались на проверках на блокпостах. ЦАХАЛ не был бы такой сильной армией, не служи в нем прекрасный пол.

Эта глава не была бы полной, если бы я не рассказал о нескольких своих друзьях, с которыми вместе служил. Они все разные – по происхождению, образу мыслей, внешнему облику, но мы служили вместе и стали одной семьей. Мой армейский друг Дор – потомок польских евреев. Его родители образованны и дали прекрасное образование сыну. У парня потрясающее хобби – он поет в опере на профессиональном уровне. Однажды в субботу все наше подразделение приехало в Иерусалим, где Дор пел в опере отрывки из Кохелет – одного из произведений царя Соломона. Какое прекрасное представление это было! Иногда, когда я оставался ночевать на шаббат у Дора дома, он садился за фортепиано, и мы начинали петь разные израильские песни. Благодаря ему я, репатриант, смог основательно расширить свой израильский репертуар. Одна из песен – «Первое сентября» – мне почему-то особенно запала в душу. В ней говорится, как тяжело ребенку идти в школу, когда наступает первое сентября. Даже сегодня я порой бормочу эту незамысловатую песенку себе под нос, и теплые воспоминания накатывают на меня. Мы сидим с Дором около фортепиано, он играет эту песню, заканчивается шаббат, и скоро нам надо собираться на службу.

Еще один друг, Итамар, – полная противоположность Дору. Выходец из глубоко религиозной семьи, религиозный сионист, вязаная кипа на голове. Он является воплощением сильного, нового рабочего еврея. Его семья жила в еврейских поселениях в секторе Газа, но, когда израильская армия в 2005 году вывела оттуда свои войска, они были вынуждены, как и все жители, покинуть свои дома. Они переехали на Голанские высоты. Иногда я ездил туда с Итамаром. Он вытаскивал меня из кровати в пять утра, и мы шли на рыбалку. Он знал все маленькие, практически незаметные озерца в этом районе. Никогда не забуду потрясающей красоты восход солнца в этой чудесной части Израиля.

Мой друг Зоар. В его внешности присутствует одна весьма приметная особенность, которая сразу бросается в глаза, – у него практически отсутствует шея, кажется, что голова сидит прямо на плечах. Конечно, много шуток было в его адрес по этому поводу. Зоар обожал комиксы, был мечтателем. Рожденный и выросший в Тель-Авиве, он словно впитал в себя всю открытость и свободу этого молодого города. Очень часто, когда в первые месяцы службы нам выпадало дежурить вместе, мы разговаривали абсолютно обо всем: о других планетах, о внеземных цивилизациях, о комиксах. Этими разговорами Зоар меня очень вдохновлял, и благодаря ему и его рассказам я смог сочинить много песен; некоторые из них мы пели в нашем подразделении, став его бойцами.

Села – фамилия еще одного моего товарища. В армии часто друг друга называют по фамилиям. Вместе с Селой мы прошли курс молодого бойца и вместе с ним же, немного позже, стали командирами и обучали новобранцев премудростям кинологической службы. До того как продвинуться по службе, он сумел изрядно отличиться. Вместе со своей собакой Факсом и группой одного из спецподразделений он преследовал двух террористов, проникших с территории сектора Газа с целью совершения теракта в Израиле. Во время прочесывания леса для обнаружения террористов Села благодаря своему питомцу сумел понять, что искомые враги спрятались на дереве, и предупредил об этом солдат. Террористы были быстро обезврежены без потерь с нашей стороны. Страшно даже подумать, что произошло бы, если бы наши ребята прошли под тем деревом. Села для меня – олицетворение целеустремленности и стойкости.

А еще есть Гликсман, Фельдман, Алекс, Раве. Они такие разные, но все стали частью моей жизни. Конечно, сейчас мы не видимся так часто, как раньше. У некоторых появились дети, надо строить карьеру – жизнь идет своим чередом. Но я абсолютно уверен, что в любой момент, если кому-то из нас понадобится помощь, все как один, отбросив даже неотложные дела, появятся мгновенно. По-другому просто не может быть. Сколько бы времени ни прошло. Иногда я начинаю напевать «Первое сентября» и словно возвращаюсь в свое подразделение, где меня ждут Дор, Итамар, Зоар и другие.

 
Первое сентября,
День, не похожий на другие.
Все уже в классе.
Только он все еще глубоко в своей постели,
Укрыт одеялом и не хочет никуда идти…
 

Шамнаш

В любой армии существует комплекс приемов, при помощи которых гражданский человек перековывается в солдата. Иногда жестких, требующих от него большого физического и психологического напряжения. Некоторые из них вполне официальны и закреплены в уставах и других воинских документах, но есть, конечно же, и негласные способы подготовки. Один из них называется шамнаш — в переводе с иврита это всего лишь аббревиатура двух слов: шимун шмира (смазка оружия). В общем, в период полноценной службы шамнаш – это время, которое отводится бойцу, чтобы он мог внимательно проверить и перепроверить свою экипировку (оружие, бронежилет), дабы убедиться, что все готово для выполнения предстоящего задания. Однако во время курса подготовки все выглядит совсем иначе.

С шамнашем любой новобранец Окец сталкивается, едва начав службу, погрузившись в премудрости тиронута, притом каждый день. Вдруг раздается команда старшего сержанта, обычно перед отбоем: «Семь минут – шамнаш!». Часто, особенно в начале службы, эти семь минут могли легко превратиться в несколько часов. За время службы мне довелось участвовать в шамнашах длительностью более шести часов.

Итак, «семь минут – шамнаш». Время пошло! Мы, выбегая из палаток своего подразделения, быстро растягивали огромный кусок брезента, на который выкладывали экипировку, общую для всего подразделения, – ящики (пакали) с гранатами и патронами, пулемет и т. д. У нас были даже пакали со сладостями, а также с плеером и компакт-дисками. Хотя за все время службы нам было совсем не до музыки, но и в этом пакале следовало поддерживать образцовый порядок. Сверка происходила по описи содержимого, которую вкладывали в каждый ящик. Но проверить нужно было не только общую, но и свою личную экипировку. Смазан ли твой М16, все ли патроны в шести магазинах, полна ли мимия (фляга) водой под завязку, чтобы не было ни миллиметра свободного пространства? Делалось это не для того, чтобы у каждого солдата было побольше воды, что, впрочем, в условиях жаркого климата вовсе не лишнее, а чтобы плеск воды при движении не выдал бойца.

И все это необходимо было проделать за 7 минут! На 420-й секунде следовало выстроиться вокруг брезента в каре, во всем обмундировании, в касках на головах и с жирными, смазанными М16 в руках. Затем наступала тишина, и сержант приступал к проверке. Вначале он дотошно проверял ящики – все ли в них на месте. Осмотру каждого ящика предшествовал вопрос: «Кто его проверял?» Один из нас отвечал: «Я проверял». Часто случалось, что все ящики мы просто не успевали просмотреть, но кто-то должен был все равно взять ответственность на себя. Иначе шамнаш бы продолжался, и все предыдущие хлопоты пошли бы насмарку. Никто этого не хотел, поэтому в любом случае звучало: «Я проверял». Один за всех…

Если в ящике или в личной экипировке сержант обнаруживал какой-нибудь непорядок (а часто он перед шамнашем что-нибудь из какого-нибудь ящика незаметно сам же и вынимал), то солдата наказывали, и довольно строго. Наиболее распространенное наказание – лишение субботнего увольнения: онеш шаббат, как это звучит на иврите. И под раздачу попадал не только конкретный человек, а все подразделение. …И все за одного!

Шамнаш мог длиться несколько часов. Сержант обычно показывал на какое-то место метрах в пятидесяти от палатки, и следовала незатейливая команда: «Через три минуты все должно быть перенесено туда». Мы хватали ящики и тащили, куда ткнул командирский палец. Конечно, не успевали, хоть и мчались во всю прыть.

Была еще одна тонкость, точнее, две: первая заключалась в том, что по истечении трех минут все должны были замереть, затаив дыхание. Никакого шевеления! Только судорожно вздымающиеся грудные клетки. Вторая тонкость – можно было попросить дополнительное время, но только ДО того, как окончится основное, никак не после. Как говорил сержант, это хорошая и важная тренировка умения правильно рассчитывать свои временные ресурсы. Поэтому всегда был один человек, который отвечал за контроль времени. Как только он видел, что остается лишь пять секунд до истечения отведенного срока, то истошно орал:

– Сержант, можно получить дополнительное время?

– Сколько? – вопрошал сержант.

 –  Минута, – наугад называл солдат время, стараясь не преувеличить.

– У вас есть 30 секунд, – урезал сержант.

– Дополнительные 30 секунд! – орал, теперь уже нам, ответственный за время.

Со стороны все эти крики и бессмысленное судорожное метание выглядят, возможно, довольно смешно, хотя нам было совсем не до веселья. Нужно было не просто уложиться в отведенное нам время, а расставить всю экипировку правильно и аккуратно. Неправильно открыт ящик? Завернут угол брезента? Вновь тычок пальцем в другое место – и снова отсчет трех минут. Так и набегали эти два – три – четыре – шесть часов (!) изначально семиминутного шамнаша.

Некоторые могут увидеть в подобных тренировках издевательство над солдатами. Да, да и… нет! Шамнаш — это один из действенных приемов подготовки как отдельного бойца, так и всего подразделения. Он сплачивает коллектив и, самое главное, воспитывает ответственность за исправность и комплектацию своей экипировки. Ведь если плохо прочищенный автомат даст в бою осечку, это может стоить жизни! Кроме того, шамнаш помогает выработать навыки самоорганизации в подразделении. Мы сами должны были распределить, кто будет проверять тот или иной ящик, кто будет переносить его в другое место. И кто-то должен был взять ответственность на себя за ящик, который никто не успел проверить, прикрывая товарищей.

Уверен, сержанты были рады нас погонять, но ни один из этих приемов ни в коей мере не был унизительным, мало того, все они были задокументированы и использовались с разрешения руководства. А вот за любые несанкционированные действия в отношении солдат с командиров и офицеров могли строго взыскать.

Однажды у нас в подразделении очередной шамнаш растянулся на несколько часов. Температура воздуха – за сорок. Вода во флягах кончилась, всем мучительно хочется пить. На просьбу дать нам возможность набрать воды сержант отвечает отказом. Кое-как шамнаш в конце концов завершили. На следующий день мы, всего лишь после двух месяцев службы, как говорится, без году неделя в армии, набравшись смелости, поговорили с сержантом:

– Ты можешь нас гонять, будить посреди ночи, подвергать испытаниям, мы к этому готовы. Но человек без воды жить не может. В чем смысл не позволять нам набрать воды?

Сержант какое-то время молчал, обдумывая ответ, а нам в ожидании его реакции было немного не по себе. И вот что мы услышали:

– Вы абсолютно правы. Я хочу перед вами извиниться и обещаю, что впредь такого не повторится, – искренне и тихо сказал наконец он, глядя нам в глаза.

Второй подобный случай произошел, когда мы в составе подразделения проходили антитеррористический курс Лютар, длившийся месяц. Каждый день мы по 8 часов проводили в тире, тренируясь в стрельбе из пистолетов и автоматов. Мишени располагались на огромных ящиках, которые мы должны были сами выставить на нужном расстоянии от огневого рубежа. В первый же день тренировки инструктор (мадрих) приказал нам отнести эти ящики на пятьдесят метров в сторону и вернуться за семнадцать секунд – задача не из легких. Мы долго бегали, но в конце концов уложились в заданное время. Тем не менее мадрих посчитал, что это слишком легко, и приказал сделать то же самое, но… с набранной в рот водой. Дышать можно было только носом. Попробуйте это сделать, когда тащишь, да еще и на бегу, огромный ящик, сердце бешено колотится в груди, а легкие жадно всасывают воздух. Как можно больше воздуха! После тренировки мы рассказали об этом нашему офицеру Лютану. Смысла в таком задании мы не видели. Человек без воздуха не может бегать, таскать ящики и выполнять другую тяжелую работу. Лютан пообещал, что этот мадрих нас тренировать не будет. И действительно, больше мы его не видели.

И еще одна история. После демобилизации я проходил резервистскую службу на блокпосте, через который проезжали граждане палестинских территорий, чтобы попасть в Израиль. Однажды я услышал, как один из израильских солдат грубо разговаривал с палестинским водителем. Я подошел к его офицеру и потребовал, чтобы тот наказал своего подчиненного, или же я лично пожалуюсь вышестоящему начальству. Офицеру, как выяснилось, подобное поведение солдата было так же неприятно, как и мне. Нельзя унижать достоинство другого человека, даже если он принадлежит к тем, кто враждебен твоему государству, ведь ты унижаешь и себя, а свою страну, которую ты в данном случае представляешь, ставишь на один уровень с теми, кто не соблюдает закон. Этим поступком ты роняешь авторитет Израиля.

Вот, наверное, и все, что я хотел рассказать о шамнаше – немного жестком, но очень эффективном способе воспитания солдат в израильской армии.

Наби Муса

Ни для кого не секрет, что часто бывшие сослуживцы на гражданке становятся лучшими друзьями. Подобные воспоминания есть и у одноклассников, и у однокурсников. Однако именно армейские трудности очень сближают людей, которые к тому же находятся вместе практически круглосуточно, учатся и выполняют общую тяжелую и порой опасную работу. И, когда друг в тяжелом марш-броске дал тебе глотнуть воды из своей фляги, это вызывает намного больше эмоций, чем когда в школе товарищ дал тебе списать задачку.

Расскажу о недельном эпизоде из моей службы. Эта неделя настолько врезалась в память всех моих сослуживцев, что даже сейчас, спустя много лет, стоит произнести в нашем кругу: «А помнишь Наби Муса?» – и у всех мурашки бегут по коже. Наби Муса – это как пароль для посвященных, как черта, отделяющая тех, кто это прошел, от всех остальных.

В ЦАХАЛ есть подразделение Сайерет Голани – специальная разведрота. Для тренировки тиронов (новобранцев) из этого подразделения создана так называемая территория Шетах Меа – «территория сто». Здесь будущие бойцы Голани проводят всего неделю. Но какую! В ЦАХАЛ даже есть поговорка: «Начальник Генерального штаба не слышит, Бог не знает – добро пожаловать на территорию сто». Так и есть, наверное: там с солдатами делают такое, что самому главному генералу лучше не слышать, а Богу лучше не знать.

Конечно же, это преувеличение. Как я уже неоднократно говорил, в ЦАХАЛ к новобранцу относятся жестко, но справедливо, все задания трудны, но посильны. Они призваны укрепить волю солдата, закалить его, а не искалечить его здоровье.

Такая «территория сто» была и у нашего спецподразделения – та самая Наби Муса. О ней не так много говорят – Окец более закрытое и маленькое подразделение. Но поверьте, в Наби Мусатиронам ни на йоту не легче, чем на «территории сто». Наби Муса – крохотная база, спрятавшаяся в песках Иудейской пустыни недалеко от Мертвого моря. Испытания начались еще на нашей уютной (по сравнению с Наби Муса) базе Пелес, когда офицер Лютан «обрадовал» подразделение: из увольнения необходимо вернуться не в воскресенье утром, а в субботу вечером. Причина – на неделю нам предстояло перебазироваться на базу Наби Муса.

– У нас там с вами будет неделя сплошной романтики, – добавил командир, лучезарно улыбаясь и ехидно глядя на нас. Этот взгляд в сочетании с его почти двухметровым ростом у любого вызывал трепет, а уж вступать с ним в романтические отношения и подавно не хотелось.

– А что значит неделя романтики? – робко осмелился спросить кто-то.

– Это значит то, что через неделю вы станете друг другу намного ближе, чем сейчас, – улыбка отца-командира стала еще лучезарнее.

Куда уж ближе! За три месяца, прошедшие с начала службы, мы успели узнать друг друга как облупленных. Настолько близко, что различали по запаху, чьи носки благоухают на выходе из палатки или кто это так безмятежно храпит. Мы уже знали родных и близких друг друга, которые навещали нас по субботам, когда мы оставались на базе всем подразделением. Привозимые ими вкусности становились общим достоянием. Никто не прятался по укромным углам или под одеялом, чтоб, давясь, слопать угощения, ни с кем не поделившись. Особенно мы любили родителей наших марокканских евреев-сослуживцев, ведь, как мне кажется, марокканская кухня по сравнению с кухней евреев-ашкеназов намного вкуснее.

Все заранее знали, как ответит товарищ на тот или иной вопрос. Кстати, в армии мозг каждого военнослужащего очень быстро перестраивается на специфический тип мышления. Мы становились более хитрыми, видимо, срабатывал инстинкт самосохранения. Мы всеми силами пытались уменьшить тяготы армейской службы. На безобидный вопрос товарища «Чем ты занимаешься?» следовало рассказать о своей сверхзанятости, даже если ты за мгновение до этого пересчитывал редкие облака в небе. Ведь без причины такие вопросы не задают, стало быть, где-то ждет тягомотная работа, от которой так хочется отвертеться, избежать лишних трудностей.

Словом, через три месяца мы знали друг о друге достаточно, чтобы понимать товарища по взгляду или хмыканью, не говоря уже о словах. И теперь нам говорят, что мы узнаем друг друга еще ближе? Это звучало угрожающе.

Вечер субботы. Ты возвращаешься на базу, и у тебя на лице явно выраженный швизут йом алеф – настроение, когда тебе абсолютно не хочется в армию. Тоскливо, на душе кошки скребут. А тут еще, когда другие продолжают наслаждаться домашним уютом, надо переться на базу. К тому же с мыслями, что следующая неделя, судя по всему, приятной быть не может просто по определению. Словом, полный швизут йом алеф.

На базе ты проверяешь свое обмундирование, засовываешь личные вещи в китбек⁶, построение. И вот карета подана: на базе появляется тиулит – армейский автобус, довольно неудобный и тесный (это еще мягко сказано): все чувствовали себя в этом средстве передвижения как сельди в бочке.

Но самое интересное происходило в конце пути. Перед завершением поездки командир говорил: «С того времени, как вы услышали звук „тсс“, у вас есть две минуты, чтобы выйти из автобуса и построиться». «Тсс» – это звук открывающихся дверей. Время пошло, «селедки» ринулись к узкому проему. А ведь надо не только выбраться самому, но и вынести общее для подразделения снаряжение, упакованное в пакали. И не просто вынести, а аккуратно разложить на брезенте, затем сложить свое личное снаряжение, после чего выстроиться вокруг него в каре. Даже сейчас, на гражданке, когда мне на улице на глаза попадается тиулит, я искренне сочувствую солдатам, находящимся внутри. Я непроизвольно сжимаюсь, ожидая этого зловещего «тсс».

Но вернемся к Наби Муса. Тиулит привез нас на эту базу в два часа ночи. Непосредственно перед приездом раздалась команда «Всем проснуться!» Потом зловещее «тсс», судорожное протискивание к двери – и выпрыгиваешь в полную темноту, словно парашютист из самолета, не ведая, что там ждет.

После построения сержант Одед отправляет нас отнести личные вещи в комнаты. И, конечно же, никто даже не думал предоставить нам время для отдыха. Все только начиналось. Не успел ты еще положить свой китбек на пол, а свое измученное тело – на кровать, как следует команда «Семь минут – шамнаш!». Мы были в шоке. Представьте, как трудно было проверить свое обмундирование, экипировку и предъявить их для осмотра после многочасовой поездки в тиулите в зажатом состоянии!

Стиснув зубы, мы побежали подготавливать шамнаш и, уже стоя снова в строю, напротив брезента, услышали распорядок нашего существования на следующие семь дней. Вся территория крохотной базы (из зданий – три маленьких коробки с пятью комнатами в каждой и одна столовая) разделялась на зоны, каждую необходимо было охранять. Два часа в карауле, потом четыре часа отдыха и снова два часа в карауле – и так все семь дней!

Уточню: четыре часа не отдыха, а вне караула. Два часа вместе с товарищем нужно стоять на караульной вышке, сжимая оружие и зорко всматриваясь в пустыню. Можешь хоть звезды считать ночью, хоть песчинки днем. И не дай бог сесть, а то и – о, ужас! – заснуть. За швират-шмира⁷ было единственное, но весьма жесткое наказание – отчисление.

Однако, как оказалось в последующие дни, два часа караула – это еще не самое сложное. Куда труднее давались четыре часа «отдыха». Именно в Наби Муса и случился шамнаш, длившийся двенадцать часов! Старший сержант Рабин, высокий, с длинными руками, делающими его чуть похожим на не расправившего пока крылья орла (едва удержался, чтоб не сравнить с орангутаном, но негоже так с начальством), и немного шепелявым говорком заставил нас полсуток перетаскивать наше обмундирование с одного места на другое. Число команд «Семь минут – шамнаш!» тогда, наверное, подходило к сотне. Не знаю, зачем был устроен такой бесконечный тренинг. С воспитательной целью или, может быть, сержанту нравилось своим скрипучим голосом гнусаво смаковать слово «шамнаш»? Но даже во время шамнаша продолжалась постоянная смена караула. Сержант каждые два часа отправлял бойцов сменить своих товарищей на всех постах. И счастливчики, пряча довольные улыбки, отправлялись в караул. А все оставшиеся на шамнаше смертельно им завидовали. Еще бы! Стой себе два часа и пялься на пустыню, в то время как остальные таскают эти чертовы ящики и брезент.

Через несколько часов заскучавший Рабин обнаружил, что отстоявшие караул как-то не спешат присоединиться к увлекательному шамнаш у, дабы разделить с сослуживцами сизифов труд. Решение было найдено молниеносно: пока «носильщики» не вернутся, все остальные, чтоб не скучали, отжимаются на кулаках. Теперь, с благородным стремлением уменьшить страдания своих товарищей, и те, кто отправлялся в караул, и те, кто из него возвращался, делали это с космической скоростью.

Пока мы проходили курс молодого бойца, а далее спецподготовку, каждый не только осваивал премудрости армейской службы, но и периодически сдавал психологический тест. Раз в два месяца все заполняли анонимные анкеты, где каждый указывал наиболее симпатичного ему сослуживца, а также того, кто не вызывал симпатии, что следовало обосновать. Все эти данные анализировались, чтобы понять, насколько каждый из солдат сумел заслужить уважение товарищей, стал действительно частью подразделения, достойным членом коллектива. И нередко на основании этих тестов человека могли отчислить из подразделения.

Эти тесты казались всем очень важными, и мы подходили к ним со всей серьезностью и ответственностью. Ведь командир не может точно знать, как держит себя тот или иной боец со своими сослуживцами в его отсутствие. А личные взаимоотношения очень важны для службы, особенно в условиях боевых действий. Подобная процедура существовала в Древней Греции и называлась остракизм. Граждане города на черепках писали имена наиболее неприятных им людей, и тот, кто набирал больше всего таких черепков, изгонялся из города. Слава богу, что мы не в Древней Греции и у нас это осуществлялось не столь радикально, тем не менее с подразделением можно было распрощаться.

Кстати, не только этим израильская армия отличается от других. В израильской армии нет офицерских училищ или школ. Для того чтобы стать офицером ЦАХАЛ и дослужиться до мечей⁸ или хотя бы больших фалафелей⁹, надо начинать с солдатской службы. После прохождения тиронута офицеры отбирают наиболее способных (в том числе и с учетом тестов) и позже отправляют их на курсы командиров, после которых те возвращаются в свои подразделения и становятся начальниками своих же товарищей. Через несколько месяцев из всех сержантов наиболее достойных отправляют на курсы офицеров, длящиеся всего лишь около восьми месяцев на специальной базе. По окончании курса новоиспеченный офицер отправляется служить или в свое подразделение, или уже в другое. Благодаря такому отбору в офицеры попадают действительно самые достойные, и они отлично знают, чем живет и дышит простой солдат, потому что сами побывали в его шкуре.

Но вернемся на базу Наби Муса, где глубокой ночью мы с товарищами отжимаемся на кулаках в ожидании момента, когда прибегут сослуживцы, освободившиеся после караула. Этот шамнаш закончился на следующий день, в десять утра. Нам сказали, что теперь мы можем поесть и поспать несколько часов. Что я ел и ел ли вообще, я не помню. Эти четыре часа сна были одними из самых сладких в моей жизни. Более того, это был самый продолжительный сон на протяжении семи суток, проведенных на базе Наби Муса.

Вечером этого же дня у нас появился новый «друг» – здоровенное бревно, которое раньше, было, видимо, каким-то столбом. Сейчас же его лоснящиеся, отполированные сотнями рук бока поджидали нас. Командир объявил, что теперь все передвижения по базе следует совершать только вместе с этим бревном. И жить в обнимку с тяжеленным деревянным приятелем должны были абсолютно все и непрерывно! По дороге в столовую, в караван¹⁰, всюду. И если ночью тебе нужно было в туалет, то надо было найти одиннадцать товарищей (это бревно могли поднять минимум двенадцать человек), которые бы сжалились над твоим напряженным мочевым пузырем и вместе с тобой потащили бы бревно к туалету (сто метров) и обратно (еще сто метров). Романтика!

Мне интересно, жив ли еще этот наш «большой друг»? Кстати, на этом примере легко понять, почему армейская дружба самая крепкая. Ну кто, как не настоящий друг, ночью, сонный, потащит с тобой бревно только потому, что тебе захотелось пописать? И, наверное, не так уж мало бывших бойцов ЦАХАЛ вспоминают порой обыкновенное отшлифованное не без их участия бревно, поджидающее очередных страдальцев где-то там, в пустыне, недалеко от волшебного Мертвого моря.

Но среди этих шамнашей, караулов, обнимания «лучшего друга» были и другие незабываемые моменты, о которых я часто вспоминаю. В последний день, когда наши силы были совсем на исходе, а вечер стремительно окутывал желтую поверхность пустыни, сержант Одед приказал нам надеть спецжилеты и выстроиться на выходе базы. Для нас это был удар ниже пояса, и невозможно передать словами, как отчаянно мы не хотели сейчас «наслаждаться» марш-броском! Неожиданно Одед остановился через 100 метров.

– Не думайте, что мы не видим вашу усталость. Вы молодцы, и мы, командиры, очень гордимся вами после этой недели. Я хотел бы прочитать вам письмо, написанное одним боевым солдатом. Подумайте о нем.

И Одед начал читать. Он читал очень тихо, но в пустыне его голос звучал совершенно отчетливо. Это письмо сочинил не Одед, позже этот текст я нашел в интернете. Его автор – солдат боевого подразделения – пишет о своих переживаниях и чувствах так, что невозможно остаться равнодушным.

Как передать свои переживания? Слова ведь так банальны. Как передать чувства, которые ты испытываешь, другому человеку? Как я могу доходчиво описать ситуацию и ту вопиющую несправедливость, которая меня мучительно гложет? Почему жизнь небоевых солдат так хороша? Они окружены девушками, у них есть время и возможность столько успеть! Жаль, что лучшие годы пролетают так быстро. Почему, когда я приезжаю домой на шаббат и пытаюсь приблизиться к тебе, ты спокойно произносишь: „Ты очарователен, но я так больше не могу. Не могу ждать неделями, пока ты заявишься на шаббат домой – грязный и уставший. У меня есть другие дела“. И вот пролетел еще один шаббат. Почему, когда мы только призывались, у ребят из подразделения было много подруг, писем, посылок, а теперь мы все остались одни? Неужели это из-за трех лет? И я сижу здесь, в грязи, и снег опускается на землю, и я дрожу, мне очень холодно, но сердце… сердцу намного холоднее. Ведь, пока я здесь, ты лежишь в своей кровати, укутанная одеялом, в своем теплом и защищенном доме и не думаешь ни о чем. Ты знаешь, что где-то там есть солдаты, сидящие в грязи, дрожащие от холода и мечтающие закрыть глаза, мечтающие поспать. Солдаты, которые охраняют тебя, незнакомка, чтобы ты могла ни о чем не волноваться в своей уютной кровати. Ты спишь, когда я охраняю тебя в военном джипе, весь покрытый пылью после многочасового патруля, в бронежилете, в каске, с автоматом в руках и со злой обидой в сердце. Как же мне объяснить то чувство напряжения и беспокойства, страха и любви, когда я прихожу домой и рассказываю о перестрелке, физических страданиях и волнении – и вы дружно киваете головой, как будто бы все понимаете, но тут же переводите разговор с неприятной вам темы, обсуждая новые машины. Когда я считаю камни, брошенные в наш джип, и слышу, что террорист намеревался устроить засаду и выпустить автоматную очередь по моим братьям, которые со мной с марта 2002 года, а в мировых новостях лишь пишут о „плохих солдатах“, которые стреляют и убивают „невинных“. Когда 10-летний подросток, бегущий по узким арабским улицам, кричит, как сильно он ненавидит меня и что бы он сделал с моей сестрой… А я ничего не могу сделать! Когда по утрам я вижу восход солнца и пейзажи, которые многие за границей мечтают увидеть, я мечтаю лишь о стенах родного дома. Мне хочется услышать от вас хоть одно теплое слово! Когда болит спина и глаза красные от отсутствия сна, я открываю газету и читаю, как некие израильтяне не готовы служить по „идеологическим причинам“ в Шхеме, Туль-Кареме, Рамалле, Дженине, потому что это против их моральных устоев. Есть ведь другие, которые сделают всю черную работу за них. Так кто же мы? Мы – чернорабочие государства Израиль? Эти идеологи никак не могут осознать, где мы живем. Они не понимают, что без нас они попросту не выжили бы здесь и дня. Я не прошу вашей жалости. Я также не собираюсь жалеть самого себя. Я просто кричу о несправедливости! Мудрецы когда-то сказали: „Кто не работает на протяжении недели – тот не ест в шаббат “. Эти мудрецы даже не представляли, как мы будем чувствовать себя через три года после мечетей, террористов, оружия, арабских переулков. У них нет ни малейшего понятия о том, как мы будем чувствовать себя уже дома, даже в своих кроватях ни на секунду не забывая, что есть ребята, которые родились спустя 5 лет после нас, и именно они сейчас защищают нашу страну. Из-за этой ужасающей реальности мы просто обязаны быть здесь, чтоб охранять наши семьи, наших братьев и сестер. Я горжусь тем, что являюсь бойцом. Полтора месяца назад я пришел со службы домой на шаббат. Моя маленькая сестра написала мне письмо и подарила мне его вместе с шоколадкой. „Спасибо, что ты меня охраняешь“. Больше ничего. В свои 6 лет она понимает больше, чем многие в этой стране. И если бы я не пытался показать, какой крутой я брат, я точно бы расплакался. Потому что все это – для нее. Так скажите нам доброе слово. Не нужно больших зарплат, дорогих машин, поездок за границу. Всего лишь доброе слово. Чтобы мы знали, что за нами стоит весь народ, чтобы мы знали, что нам есть ради чего служить, чтобы мы почувствовали, что сделали правильно, пойдя в боевые войска. Письмо от простого солдата. Был вечер. Ярко светили звезды. Вокруг на десятки километров нас окружала пустыня. И только голос сержанта, читающего письмо: «Я горжусь тем, что являюсь бойцом…»

Мы на тот момент только четыре месяца служили в ЦАХАЛ. И конечно же, мы, вчерашние школьники, не могли не осознать, что значит быть боевым солдатом израильской армии. После Наби Муса мы окрепли душой и телом, стали взрослее. И даже, наверное, спустя сорок лет после службы мы будем помнить Наби Муса, двенадцатичасовый шамнаш, незабываемое, отполированное поколениями парнишек бревно и это письмо.