Kitobni o'qish: «Ковер»
Летние дни, беззаботные, летели не жалея себя. И вот скоро уже сентябрь. Вовка все чаще печалился. Очень уж не хотелось ему в школу. Ничего, конечно, особенного: кому хочется томиться на уроках? Никому, кроме Вовки. Вовка отдыхал там от перемен.
Вовка жил на дальней улице поселка, отделенной от остальных дворов пекарней и молочным цехом. И потому, так сложилось исторически, не мог быть причислен ни к одной из банд. А если мальчик не в банде, то лучше ему быть девочкой. Ведь в школу идти по территории, считаемой кем-то своей. А это непременный окрик: "Э! Иди сюда!" И отвратительное, нестерпимо свинцовое чувство страха, обреченность. Невразумительный диалог, завершаемый требованием платы за пересечение владений банды: либо деньги, либо разбитый нос.
В школе тоже банды, то враждуют, то союзничают, а Вовка – ничтожный – между молотом и наковальней. Мучить его – политически безопасно. И учителя не любили Вовку. Не за то, что плохо учился, плохо учились все, за то, что смел он был с ними, и только с ними, за то, что смотрел прямо в глаза лишь им. Вот такие педагоги были в поселке.
Вовка кроме родителей жил с бабушкой и младшей сестрой. Отец с раннего утра до позднего вечера пропадал на ферме, расположенной недалеко от поселка и ему же принадлежащей. Богач по местным меркам. Еще один повод односельчанам не любить Вовку. И дом их был вроде такой же как у всех, построенный лет пятьдесят, а может и сто назад, да не такой. Отличался разительно. Окруженный аккуратным, досточка к досточке, забором, заслоненный ровными рядами деревьев сада, он и из-за преград притягивал взгляд, выделялся своей завершенностью, не архитектурной вычурностью, а красотой с любовью содержащегося жилища. Да и крупнее он был невзрачных поселковых собратьев.
Каждому в доме была своя комната. Кроме Вовки с сестрой, деливших так называемую детскую. И это несмотря на то, что пустовала комнатка, маленькая, вмещавшая стол и диван. Вовка давно положил на нее глаз, хотя она вдвое меньше детской. А уединение, расширение своего собственного и только своего пространства до размеров целой комнаты, куда нет доступа остальным, особенно любопытной бабушке, – мечта всякого подростка. На Вовкины просьбы поселить его в пустовавшую комнату, следовали отговорки, что он еще мал, что испугается один, что нет там места для игр. А вот сейчас, когда замаячил впереди седьмой класс, отец отвел в заветную комнату: "Владей!"
И конечно, как у всякого мальчика, была она – самая красивая в мире девочка. В Вовкином положении, ничтожнейшего из ничтожных, оставалось только грезить, мечтать о дружбе с ней, как о чем-то несбыточном. Смотрела она на него раз в год, случайно, словно на пустое место. Не на что было смотреть: ни кожи, ни рожи, ни уважения.
Наступило первое сентября. Вовка неделю жил в новой отдельной комнате, считал себя самостоятельным, выросшим. И в школу пошел тоже по-взрослому. Букет цветов, собранный матерью на дворовой клумбе, улетел в канаву, галстук с шеи перекочевал в карман, аккуратно причесанные волосы растрепала пятерня. Лихой парень продержался до главной улицы поселка, где его без жалости, больно ткнули в спину.
– С праздничком! На-ка, ишак, неси мою сумку.
– И мою!
– И мою!
Трое друзей, не Вовкиных, а между собой, из банды, называвшей себя «Труд». Потому что были они с улицы Труда.
Вовка возмутился было, но взрослость его быстро куда-то ушла, как вода в сухой песок. Он снова стал самым бесправным, самым покорным. И не думал, что увидят его все в первый школьный день с чужими сумками, что будут относиться к нему соответственно виденному. Мозг его заблокировал такие мысли, нашел резоны и оправдания, чтобы сохранить комфорт, хотя бы часть комфорта.
Вечером, дома, уставший мозг расслабился, и Вовка долго не мог уснуть, кадр за кадром прокручивал всю картину сегодняшних унижений. А уснув, он увидел странный сон. В этом сне старый ковер на стене обратился в человека, коврового такого человека, кожа и одежда его были из ковра. И весь сон человек-ковер говорил с Вовкой. А когда Вовка проснулся, сон не забылся, напротив, выглядел в памяти так ярко, как будто происходил наяву. Слова, сказанные ему ковром, отложились в памяти. Каждое. Как будто не Вовкино подсознание сложило те слова, как будто поступили они извне, поскольку и зачатков рассуждений ковра у Вовки никогда не было.
– Вырастешь ты, – говорил ковер, – детства тебе пять лет осталось. Срок достаточный. Чтобы подготовить себя к взрослой жизни. Если готовить. Иначе он очень мал. И бесконечность будет без толку для бездельника.
– А зачем готовиться? – вопрошал Вовка. – Никто же не готовится. А потом становятся взрослыми, живут как все.
– Согласен, – кивал ковер, – те, кто не готовится, над собой не работают, живут как все. Плохо: едят, пьют, спят, кое-как трудятся. Работу свою не особо любят. Часто ищут отвлечения в водке, головы их пусты. Не верю, что ты хочешь стать таким, как все в поселке.
– Не все, – возмутился Вовка, – а папа? Он правильно живет. Счастливо. А мама? А бабушка? И многие другие.
– Почему ты думаешь, что они не работали над собой, не учились? Если ты сам ничего не предпринимаешь, чтобы стать лучше, это не означает, что и остальные ведут себя так же. Согласен?
– Ну да.
– То, что я с тобой говорю, уже достижение твое. Это означает, что ты стал достаточно зрел для дружбы со мной. Ты же хочешь увидеть чудо?
– Хочу.
– Тогда выполни три моих поручения: раз в день всю неделю мой дома полы; вдумчиво прочти книгу, что лежит у тебя на столе сверху стопки книг, на это тебе тоже неделя; собери весь мусор на своей улице, вплоть до каждого окурка, каждой бумажки, каждой веточки, тут труда на всю неделю, ежедневного труда. Выполнишь, вновь увидишь меня. Нет, значит, придется тебе оставаться ничтожным до конца жизни.
Вовка и не подумал бы мыть полы, читать или, чего не хватало, убирать улицу, если бы не необъяснимая уверенность в реальности беседы, странное, прежде не испытанное очарование. И он, сам себе не веря, взял книгу сверху стопки, учебник истории за седьмой класс, количество страниц поделил на семь, получилось тридцать. Немного, если речь об обычной, интересной книге, очень много, если это скучный учебник, и три страницы которого тяжко осилить. Но ковер не говорил, что его надо учить, просто вдумчиво прочесть. Вовка сел за стол, положил перед собой учебник и стал читать его, стараясь полностью избавиться от всяких посторонних мыслей, слиться с книгой, достичь состояния вдумчивости, как он понимал вдумчивость. Удивительно, читать скоро стало интересно. Вовка перевыполнил план, прочтя сорок страниц. Весьма довольный собой, он отправился завтракать, нужно было спешить в школу. А по дороге он собрал пакет веточек, бумажек, сухих листьев и окурков, удовлетворенно отметив, что еще пара-тройка пакетов – и улочка его, тупичок, полностью избавится от мусора.
Вечером Вовка взялся за мытье полов. Это он делать умел, поскольку в школе были приняты дежурства после уроков. Дежурные мыли полы в классе и части коридора, прилегавшей к этому классу. Должность уборщицы школы на полставки выполнял кто-то из учителей, только на бумаге, разумеется. Потому полы мыли ученики, и впереди всех Вовка, безропотно соглашавшийся дежурить вне очереди за того или иного паренька. Дома же он полы не мыл никогда, не рассказывал, что через день это делает в школе, и домочадцы удивились, обрадовались такому порыву: помощник растет. Вовка тер пол, счастливо улыбался. Он радовался успеху хорошо, правильно прожитого дня, заслуженной похвале.
Неделя пролетела быстро. Вовка прочел учебник; собрал с улицы мусор, который, впрочем, полностью убрать невозможно, то ветер сухих листьев нанесет, то прохожий окурок кинет; и приучил всех к тому, что полы теперь моет он. За все дни ковер так и не пришел в его сны, и снов самих не было. На седьмой день Вовка еще раз пролистал учебник, тщательно протер пол и сходил на улицу за новоприбывшим мусором. Спать лег пораньше, но сон долго не шел, а когда пришел, сплелся с явью. Вовка так и не понял – сон это был или нет. Со стены спустился ковер, сложился, скрутился и предстал ковровым человеком.
– Я рад за тебя, – улыбался человек.
Нежное синеватое сияние вокруг него дрожало в такт улыбке – чем шире расплывались губы ковра, тем больше было сияние, тем сильнее пахло свежестью, озоном, тем слаще, чудесней сжималось в груди. Ковер говорил с ним. Обо всем, что было интересно Вовке, и еще немного о том, что было неинтересно, однако стало таковым, поскольку исходило из уст ковра. На прощание ковер сказал:
– Проснешься утром, сними меня со стены. Я приготовил подарок тебе.
Вовка проснулся рано-рано, как только смог рано. Всю ночь он, спящий, не выпускал из головы последние слова ковра, и спящий был преисполнен любопытства. Нетерпеливо, но бережно, как будто имел дело с живым человеком, снял выцветшие тканевые петли ковра с гвоздей. Сложил его на кровать и с все нараставшим разочарованием оглядел стену. Никакого подарка на ней не висело. Он отодвинул диванчик, под него тоже ничего не упало. Он уперся ладошкой в должное быть сухим и шершавым покрытое известью стеновое бревно. Рука его скользнула нежданно внутрь холодного студня. Вовку передернуло от омерзения. Он отскочил, вытер руку об одеяло. Посидел, подумал, взял ручку, ткнул ею в стену, еще и еще. Ручка легко, как нож в растаявшее масло, пронзала необычной структуры дерево. При этом следов не оставалось. Вовка проверил, вся ли стена такая. Оказалось, нет. Участок под ковром размером метр на метр. Видно, это и есть подарок ковра, решил он. И раз так, ничего плохого ожидать не приходилось. Вовка смело погрузил пальцы в стену. Как он и ожидал, сантиметров через сорок – толщина стенового бревна – студень закончился, рука ощупывала пустой воздух. Вот это подарок! Вовка решил, что ковер подарил ему потайной выход на улицу. Руку, как и ручку, ничего не пачкало. И он захотел испытать проход. Зачем-то перекрестился и как в воду, зажмурившись, нырнул в отверстие. Тотчас очутился по ту сторону стены, выпал с изрядной высоты. Вскарабкался на завалину: влезть назад в комнату. Прохода не нашел, вся стена была твердая. Дома же с вечера заперлись. Конечно, можно было постучать в окно, открыли бы. А как объяснишь, что оказался на улице? Вовка с час, пока не ожил дом, бегал и прыгал по саду. Утро выдалось сырым и холодным, а он в домашнем, в тапочках.
Проход в доме закрылся тоже. Сухое твердое дерево.
«Ради того, чтобы один раз выскочить на улицу, я трудился всю неделю», – горько думал Вовка. – «Это, наверное, чудо, но такие чудеса мне вовсе неинтересны. Хотя, чего еще можно ждать от ковра?»
Вовка сидел в классе, вялым, ватным мозгом впитывал едва сотую часть того, что говорила учительница. Он, как и остальные здесь, пребывал в полусонном, сомнамбулическом состоянии. Внимание остановить было не на чем: учительница строго следила, чтобы никто не рисовал, не беседовал, не рассматривал ничего и никого, кроме нее. Где-то в министерствах верят, что ребенок может сорок пять минут беспрерывно слушать, читать, выполнять задания. Легко и радостно. Может быть, и есть такие, только не в Вовкином поселке. У них в седьмом классе кое-кто и читать-то умеет кое-как, а им законы механики, и формулы, и Ньютона.
Учительница мелом на доске выводила уравнения, когда Вовка закрыл глаза ладонями, нажал на них в попытке взбодриться. О ужас! Он продолжал видеть белые неровные буквы и цифры на зеленой доске, будто глаза оставались открытыми. Вовка несколько раз открыл-закрыл глаза ладонями, затем веками. Ничего не изменилось. Когда он подносил руки к глазам, то видел их отчетливо, стоило же им полностью скрыть свет, как прорезалось новое видение, словно рук и век не было вовсе. Учительница заметила Вовкины манипуляции, отреагировала на них в своей обычной манере. Криком и руганью. Вовка, привычный, вовсе и не заметил оскорблений. Больше его занимала иная проблема: что это с ним происходит. Весь день он всячески испытывал себя. Поле зрения закрытых глаз несколько отличалось от открытых, как если бы они смещались на пару сантиметров выше. То есть видели не глаза, а голова, лоб, мозг сам по себе, шестым чувством. Вовка решился открыться во всем отцу.
– Папа, что-то неладное со мной творится, – оторвал он отца от вечернего отдыха с книгой. – Для начала, ковер, что висит у меня на стенке, превратился в человека, такого коврового. Я не знаю, сон это или не сон.
Вовка замолчал, ожидая реакции отца. А именно, усмешки над детскими бреднями. Однако отец выглядел заинтересованным.
– Продолжай. Что он тебе сказал?
– Он потребовал от меня, чтобы я прочел учебник, мыл всю неделю полы и убирал мусор с улицы. Затем он сделал выход на улицу в стене, прямо сквозь стену, на один раз. Я вылез через него на улицу и час мерз в саду. Но не это меня беспокоит. Я теперь вижу с закрытыми глазами.
– Не волнуйся так, – улыбнулся отец. – Помнишь, ты хотел убрать ковер, когда селился в комнату? А я не дал. Этот ковер висел здесь двадцать пять лет назад. И тогда был уже старый. А я, такой же как ты, спал на этом же диванчике. Точно так же, как ты, я выполнял его задания. И он тоже наградил меня тем, чем я хотел. Он добрый и справедливый. Думаю, он божественный.
– Но я же не хотел видеть с закрытыми глазами.
– А о чем ты мечтаешь? Чего хочешь?
Вовка задумался. Казалось, желаний хоть отбавляй. На деле ничего не приходило на ум.
– Не знаю я, что мне нужно. Новый велик, может быть, хотя старый не плох. Или сильным стать, чтобы все меня боялись. Но это уже буду не я. Не знаю.
– Вот видишь. Он сам за тебя решил, чего ты заслуживаешь. То, что ты видишь с закрытыми глазами, твое новое умение, попробуй научиться управлять им.
– Это подарок? А что он подарил тебе?
– Не следует мне тебе об этом рассказывать. Но раз уж начал. Мне он подарил мозги. Я был не особо умный, совсем не умный, к тому же ленивый. А после того, как пролез сквозь стену, другим человеком стал. Но вот волшебных умений не приобрел. Это либо ты другой, способный к этим умениям, либо он решил, что это тебе надо.
– Пап, а как мне научиться пользоваться волшебным зрением? Мне ж теперь надо черные толстые шторы на окошко, а то, как я буду спать?
– На самом деле, ты видишь не глазами, мозгом. И когда глазами глядишь. То, что видят глаза, в предметы доделывается внутри мозга. Полагаю, у тебя вырос новый орган, третий глаз, который работает иначе, который принимает не свет, а что-то другое, какие-нибудь отраженные радиоволны. А тебе кажется, что ты видишь. Мозг дорисовывает. Понял? Видишь ты и все другие мозгом больше. Потому у тебя не искажает, когда ты смотришь одновременно глазами и третьим глазом. У твоего третьего глаза нет век, ты должен управлять им мозгом напрямую. Вот закрой глаза. Зажмурь. Видишь меня?
– Вижу.
– Сколько пальцев я тебе показываю?
– Три.
– А теперь поверни глаза вправо до предела. Продолжаешь видеть прямо или третий глаз тоже повернулся?
– Повернулся.
– Оставь глаза нацеленными вправо, но при этом переведи взгляд на меня.
Вовка напрягся, так и этак, в конце концов, у него получилось водить третьим глазом вне зависимости от остальных двух. Затем, с помощью отца он научился фокусироваться на дальних и ближних предметах, а также закрывать или отключать третий глаз. Во время тренировки фокусировки он увидел то, что не видел прежде.
– Папа, я вижу воздух или что-то вроде, – сказал он отцу. – Это как желе, прозрачное и видимое.
– Хорошо. Ты начинаешь постигать волшебство. Смотри на это иногда, может, что-нибудь заметишь.
Вовка смотрел. Желе беспрестанно дрожало, часто так, что глазу не заметно, время от времени темнело от дрожи. Он легко научился переключаться на видение его. Ничего особенного, никакого такого волшебства. Как на воду смотреть: все время одинаковое и успокаивающее.
Удивительное случилось в школе. На ненавистной Вовке перемене. Один из банд, в обычном своем кураже, отвел покорного Вовку за школьные кладовые, где на полусгнивших заброшенных бревнах курили старшеклассники. Тоже из банд. Водили Вовку туда регулярно, где отрабатывали на нем удары под одобрительные смешки старших товарищей. Началась сия традиция в классе четвертом, и с тех пор с каждым новым классом Вовке приходилось все туже. И ребята становились больше, сильнее, и удары их, на Вовке же натренированные, становились жестче и резче. В седьмом классе он шел за кладовки впервые, и ждал по-настоящему расквашенного носа, синяков под обоими глазами и вообще полностью разбитого лица.
Хулиган приладил Вовку у стены кладовки, закурил и так, с сигаретой в зубах, нанес удар кулаком в лицо. Вовка зажмурился инстинктивно, третий глаз все равно смотрел, невзначай настроился на видение прозрачного желе. И в этот момент все кругом замерли, в том числе и мучитель его. Кулак продолжал движение, но медленно. Вовка убрал голову в сторону. Движение далось ему большим трудом. Воздух стал плотным, мышцы слабыми, он едва успел. Вовка догадался, что время замедлилось для него. От следующего удара он увернулся легче, раньше начав движение.
– Посмотрите, что творит этот черт! – воскликнул хулиган, подзывая старших товарищей.
Те по-очереди попытались попасть кулаками и ногами в Вовку, который ловко уклонялся. Вначале с ленцой, затем с все нараставшим интересом.
– Он это делает с закрытыми глазами, – удивился один из авторитетов. – Чем-то занимается. Ты смотри, в следующий раз он тебе наваляет. Не по-детски.
Старшие отошли.
– Ну что, навалять тебе? – спросил Вовка отчаянно, понимая, что это шанс изменить свое положение, и уже вовсе без страха: если уж старшие не смогли его побить, то что говорить об этом, на их фоне плюгавом однокласснике.
– Ты что? Страх потерял? – огрызнулся тот без надлежащей злобы, с долей опаски в голосе.
– Потерял, – улыбнулся Вовка, он говорил правду.
– Смотри, найдутся люди.
Угроза расставила все точки. Вовка понял – хулиган сам по себе больше не опасен. Напротив, он сам молодец против овец. Вовка ощутил, как некий бесплотный ком провалился из груди в живот, когда закрыл глаза и в замедляющем пространстве слабым и малопослушным кулаком ударил давнего обидчика. В реальном времени кулак со свистом рассек воздух и если бы попал куда-нибудь в череп, а не в мягкую щеку, то Вовка переломал бы себе кости. Хулиган рухнул, отлетел на пару шагов. Выбитые зубы, кровь из разорвавшейся щеки, все то, что вылетело из раззявленного рта медленно, как-то красиво торжественно осыпалось вниз. Вовка открыл глаза, мир вокруг завертелся бешено. Мгновенье – и старшеклассники в волнении обступили поверженного.
– Я же предупреждал. Не послушался идиот, – с торжеством собственной правоты говорил авторитет.
На Вовку никто не набросился, не стал мстить за парня их круга, их банды. И он ушел, спиной ощущая взгляды, не понимая еще их значения, а силясь понять: злобные они или уважительные.
С урока Вовку вызвали к директору. Там стояла медсестра из школьного медпункта, обвиняющее, с негодованием встретила его.
– Как ты мог так избить своего товарища?
Директор, пожилой, мудрый достаточно, видел кто есть кто.
– Нашла коса на камень, – проворчал. – Сам виноват. Нарвался.
Хулиган понуро сидел на стуле. Рот его был набит ватой. В голове роились нехорошие мысли, где промеж горечи оскорбления, унижения, жажды реванша главенствовало сейчас сожаление, что сказал медсестре кто его так. Неправильно это, не по пацански. Лишь бы никто не узнал, что он жаловался, лишь бы сберечь остатки уважения, которое упадет ниже низкого, после того как он получил значительную плюху от самого ничтожного мальчика в школе.
– Не он это, – пробурчал хулиган сквозь вату. – Споткнулся я об него и упал на кирпич. Можете во дворе убедиться.
– А что ж ты нам голову морочишь? – для директора все встало на свои места. – И не удумай бить его, ты сам виноват, нечего было носиться как угорелый.
Истинная ситуация вскоре стала известна всем. Благодаря обсуждениям старшеклассников. Двое из Вовкиного класса сочли Вовкин удар случайностью, завели его в туалет, где Вовка в режиме замедленного времени отделал обоих под орех. Он, конечно, ждал со страхом, что банды это без внимания не оставят, что поймают его старшие, схватят, ножик меж ребер пропихнут, замедление не поможет.
Шли дни, ничего не происходило. Если не считать, что в школе ему стало легче и интереснее. Легче, потому что прежние мучители оставили его в покое, а некоторые стали набиваться в друзья, а интереснее, потому что Вовка по велению ковра читал все учебники заранее, наперед зная о чем будут говорить на уроках, сами эти уроки были для него повторением прочитанного, надежно закреплявшие в памяти содержание учебников. Вовка слушал с интересом, часто тянул вверх руку отвечать, и на фоне общей пустоты и лености выделялся значительно. Учителя его полюбили хотя бы за то, что он уделял внимание им и их работе. Одноклассники зауважали его, забыв вскорости о ничтожном прошлом, кто за прорезавшийся ум, а большинство за уверенность, что опиралась на новую способность его.
А что же ковер? Вот так наградив Вовку необычным умением, он еще несколько раз появился, давал ему наставления: читать книжки и учебники, соблюдать режим и распланировать дни и годы жизни, чтобы не терять их впустую, но получить новые знания и умения; укрепить себя, здоровье свое; научиться радоваться наслажденью заслуженному, результатам собственных трудов, музыке понятой, пейзажам созерцаемым, мыслям умным в книгах интересных. Много чего требовал ковер от Вовки, много чего советовал, все это засело в голове крепко накрепко. Знал Вовка точно, что надлежит слушаться ковра без раздумий и прекословий, даже если придется заставлять себя каждый день, каждый час. Ведь вот как значительно поменялась жизнь его, стоило выполнить несколько поручений. И отец был значительным помощником Вовке, зная обо всем на свете.
Шли годы. Вовка подрос. Он научился ценить и экономить время, так много дел он себе напридумывал, кроме обычных игр и забав. Однажды ковер пришел к нему чтобы проститься.
– Теперь ты стал иным, – в своей обычной задушевной манере говорил он, – теперь ты и без меня знаешь, чего тебе надо, зачем ты живешь. Я очень, очень рад за тебя. Знаю, ты хочешь чуда. Надеюсь, ты понял теперь, что чудо вокруг тебя, что красота, что радость доступны тебе самому, стоит приложить толику усилий. А я прощаюсь с тобой, ведь ты растешь, и фантазия твоя становится другой, где не будет места мне.
– Как это?
– Взрослые знают больше о законах мира. Они перестают верить в то, что плюшевый мишка любит их, вообще может думать. Что говорить о ковре?
– Но я же общаюсь с тобой.
– Ты легко поверишь, что я попросту снился тебе. Однако я выполнил свою миссию. Ты изменился, правильно повел себя в этой жизни. Постоянно работаешь над собой, улучшаешь себя, полируешь себя, мысли свои, тело свое, поступки и дела свои.
Прошу лишь об одном для себя. Не выбивай из меня пыль, а лучше пылесось. Я так стар, что могу и порваться от палки.
– Но ты же на самом деле не ковер, что-то другое? Кто же ты?
– Вот видишь, ты уже перестаешь верить в меня.
И ковровый человек исчез, оставив Вовку спать и видеть красочные сны, к которым он стал привыкать.
А ковер так и висит, ожидая следующего мальчика, чтобы сделать его счастливым. Чтобы еще один человек понял, что счастье в жизни, волшебство в его собственных силах.
