Kitobni o'qish: «Облачное молоко»

Глава

Малкова Юлия

ГЛАВА 1. КАПИТАН ШЕСТЬ ЛЕТ

— Курс на запад, матросы! Вижу землю!

— Какую землю, Тузик? — спрашивает мама, подыгрывая.

— Сухую. Где нет воды. Я уже намок.

— Ты же собака. Собаки умеют плавать.

— Я плюшевый. У меня намокает голова.

Она вылавливает Тузика из таза, отжимает, вешает сушиться на батарею.

— Опять ты его утопил.

— Он сам захотел. Он сказал, что хочет увидеть китов.

— И увидел?

— Нет. Киты только в ванне. А это таз. Тут мелко.

— Значит, в следующий раз поплывём в ванну.

— С пеной?

— С пеной.

— И с китами?

— И с китами.

Он удовлетворённо кивает. Тузик спасён, миссия выполнена. Можно идти завтракать.

— Мам, а почему в каше дырочки?

— Это не дырочки. Это облачное молоко свернулось.

— А облака сворачиваются?

— Когда попадают в горячее — да.

— Им больно?

— Нет. Им тепло. Они для этого и живут — чтобы однажды стать чьим-то завтраком.

Он задумывается. Трогает кашу ложкой. Дырочки исчезают, появляются снова.

— А я тоже однажды стану чьим-то завтраком?

— Нет, — она смеётся. — Ты станешь чьим-то ужином. Ты же хищник.

— Я тираннозавр?

— Ты тираннозавр. Ешь кашу.

— Тираннозавры не едят кашу. Тираннозавры едят...

— Что?

— Ну... тираннозавров поменьше.

— А маленькие тираннозавры едят кашу, чтобы вырасти большими.

— Это нечестно.

— Жизнь нечестная, — говорит она и сразу жалеет.

Но он уже не слушает. Он кормит кашей Тузика. Тузик сидит на краю стола, пристёгнутый к стулу шнурком от ботинка — чтобы не упал.

— Тузик, ешь. Там витамины. Будешь сильный. Сможешь плавать в море без тазика.

Тузик молчит. Тузик всегда молчит. Но сегодня он, кажется, согласно щурит кривой вышитый глаз.

Она наливает ему какао в синюю кружку с зайцем. Заяц улыбается — у него кривые усы, нарисованные фломастером. Вчера сын сказал: «Мама, смотри, я дорисовал! Теперь заяц не грустный».

Она ставит кружку на стол. Мальчик тянет руки.

— Горячо, — говорит она. — Подожди, подую.

Она дует. Какао покрывается рябью.

Мама смотрит на них и думает: я никогда не запомню это утро. Потому что оно обычное. Их тысячи. И только потом, когда они кончатся, ты начинаешь перебирать их в памяти, как бусины, и удивляться: почему я не понимала тогда, что это и есть счастье?

Но сейчас она не думает об этом. Сейчас она допивает чай и смотрит, как сын размазывает кашу по тарелке, изображая карту мира.

— Здесь Африка, — показывает он. — А здесь Тузик тонет, а здесь я его спасаю.

— Где здесь?

— Везде.

За окном встаёт солнце. Не такое, как в других мирах — не золотое, не серебряное, не разворачивающееся лепестками. Обычное. Солнце как солнце. Но оно светит. Этого достаточно.

ГЛАВА 2. САД ИМЁН

Она моет посуду. Слышит шорох из прихожей.

— Ты чего там?

— Одеваюсь.

— Сам?

— Сам.

Это должно было бы её обрадовать. Но опыт подсказывает: «сам» в исполнении маленького человека — это катастрофа, замаскированная под инициативу.

Она вытирает руки и идёт в прихожую.

Сын стоит посреди разбросанной обуви. Комбинезон надет задом наперёд. Одна штанина подвернута так, что колено смотрит вбок. Молния застёгнута, но внутри не тело, а воздух — он продел руки в дыру для головы, а голову просунул в рукав.

— Я почти готов, — сообщает он. — Только тут немного перепуталось.

Она смотрит на это сооружение.

— Ты — гениальный изобретатель, — говорит она. — Но, кажется, твой комбинезон задуман как обычная одежда, а не как космический скафандр. — А я хочу скафандр.

— Мы полетим на Луну в другой раз. Сейчас мы идём в Сад.

— В Сад? — он мгновенно теряет интерес к скафандру. — А Тузика возьмём?

— Тузика обязательно.

Она распутывает его. Переворачивает комбинезон. Застёгивает молнию правильно. Поправляет шапку. Варежки на резинке продевает в рукава.

Он натягивает варежки. Левая надета на правую руку, но она решает не вмешиваться. Некоторые битвы проиграны заранее.

Выходят на лестничную клетку. Сын жмёт кнопку лифта — достаёт, но на цыпочках.

— Мам, а лифт — это поезд?

— Не совсем.

— А почему он едет вверх-вниз, а не туда-сюда?

— Потому что он вертикальный поезд.

— А бывают горизонтальные поезда?

— Бывают. На Земле.

— А у нас?

— У нас тоже. Но реже.

Лифт приезжает. Двери открываются. Внутри — дядя Толя с авоськой.

— О, боец! — дядя Толя улыбается, усы разъезжаются в стороны. — В сад идёшь?

— В Сад, — серьёзно поправляет сын. — С большой буквы.

— С большой так с большой, — соглашается дядя Толя. — А это кто у тебя?

Он кивает на Тузика, который торчит из кармана куртки.

— Это Тузик. Он капитан.

— Капитан чего?

— Всего.

— Уважаю, — дядя Толя пожимает Тузику лапу. Тузик молчит, но дядя Толя, кажется, понимает язык плюшевых собак. — Капитан, держите курс на юго-запад. Там сегодня безветренно.

— Мы не на юго-запад, — говорит сын. — Мы в Сад.

— А Сад — это на юго-запад.

Он задумывается.

— Тогда на юго-запад.

Двери лифта открываются. Они выходят во двор.

— Пока, дядя Толя!

— Пока, боец. Капитану привет.

Двери закрываются.

— Хороший дядя Толя, — говорит сын. — Усы как у нашего зайца на кружке.

— Очень похожи.

— Значит, заяц теперь будет дядя Толя?

— Будет.

— А он не обидится?

— Кто?

— Дядя Толя. Что у него усы как у зайца.

— Дяде Толе будет приятно.

Он кивает, успокоенный. Они выходят со двора, и город начинается.

Здесь он не такой, как в других местах. Дома — не выше двух этажей, и у каждого свой характер: один выкрашен в цвет утреннего неба, другой облицован камнем, который помнит море, третий прячется в плюще так глубоко, что окна щурятся из листвы, как глаза старого кота.

— Мам, смотри, — он останавливается у палисадника. — Одуванчики уже.

Она смотрит. Действительно, одуванчики. Жёлтые, как цыплята, рассыпались по траве.

— А почему они жёлтые?

— Потому что солнце их целует.

— А если солнце поцелует сильно-сильно, они станут красные?

— Нет. Они станут белые. И улетят.

Он задумывается. Потом осторожно, двумя пальцами, трогает один одуванчик.

— Ему больно?

— Нет. Ему щекотно.

— А когда он станет белый, он умрёт?

— Он не умрёт. Он просто отправит своих детей путешествовать.

— Детей?

— Вон те пушинки. Это семена. Ветер унесёт их, они упадут на землю, и вырастут новые одуванчики.

Он молчит. Смотрит на жёлтую головку.

— Значит, это не дети. Это он сам, только маленький.

— Почему?

— Потому что если я улечу, я же не стану твоим папой. Я останусь твоим сыном. Просто буду далеко.

Она не сразу находит, что ответить.

— Ты прав, — говорит она наконец. — Это он сам. Просто в другом месте.

Он кивает, удовлетворённый. Идёт дальше.

Тузик болтается в кармане куртки, ухом вперёд.