Kitobni o'qish: «Лови курицу! или Жар-птица в бегах»
Юлия К.
Лови курицу!
или Жар-птица в бегах
Глава 1. Дом, который помнит
Осенью даже воздух пахнет прощанием. Сырым деревом, прелыми листьями, дымом чужих печей и полынной горечью — будто кто-то незаметно растворил её в самом ветре. Когда Василисе было семь, она ещё понятия не имела, что этот запах однажды станет для неё почти родным. Она бежала по деревенской дороге, прижимая к груди самодельную куклу, рыжие косы подпрыгивали за спиной, а солнце цеплялось за веснушки так, словно они были золотой пылью.
Впереди, на полянке, сидели три девочки. Василиса остановилась, глубоко вдохнула и сделала последний шаг.
— Можно я с вами поиграю?
Ответили ей не сразу. Потом одна дёрнула её за косу и выкрикнула привычное прозвище:
— Кудах-тах-тах! Смотрите, Курочка пришла!
Смех оказался колючим, как репейник, и впился в спину быстрее любого толчка.
— Ко-ко-ко! — подхватила вторая. — Рыжая курица!
Чьи-то пальцы вырвали куклу. Та полетела в грязь, и раздался сухой треск — сломалась деревянная палочка, на которой держалась маленькая голова. У Василисы защипало в носу, мир на секунду поплыл, будто кто-то плеснул ей в глаза холодной водой. Но плакать при них она не собиралась. Подняла куклу, осторожно вытерла грязь подолом собственного платья и посмотрела прямо на девочек.
— Лучше быть курицей, чем такими гадкими гусями, как вы.
Развернулась и ушла, не позволив им увидеть, как дрожат пальцы на сломанной кукле.
Домой она вернулась не сразу. Сначала свернула к старому пруду, где вода стояла мутная и илистая, села на корточки, зачерпнула влажную глину и принялась мазать себе лицо. Щёки. Лоб. Потом распустила волосы и с силой втирала грязь в пряди, пока они не превратились в спутанный серый колтун. Она не плакала. Она просто стирала себя — до тех пор, пока рыжий цвет не скрылся под коркой глины, а веснушки не исчезли под слоем грязи.
Теперь никто не увидит. Теперь не за что будет дразнить.
Когда лицо стало неузнаваемым, она поднялась и поплелась домой, прижимая к груди сломанную куклу.
Отец открыл дверь, замер — и расхохотался. Мама выглянула из кухни и тоже не удержала улыбки при виде перепачканной с головы до пят дочери.
— Это что за игры такие? — спросила она.
Василиса смотрела в пол и теребила куклу.
— Ненавижу свои волосы… ненавижу веснушки… Из-за них девчонки дразнят меня курицей, и никто не хочет со мной играть…
Улыбка медленно сошла с маминого лица. Она взяла дочь за руку, отвела в ванную и стала осторожно смывать с неё грязь.
Под тёплой водой волосы понемногу возвращали свой настоящий цвет. Рыжий. Живой. На секунду мокрые пряди поймали солнечный луч из окна и вспыхнули необычно ярким золотом. Мама замерла, глядя на них, но Василиса уже отвернулась к зеркалу и ничего не заметила.
— А мы с папой любим тебя за то, какая ты есть. За огненно-рыжие волосы, за веснушки, за этот ужасный характер. — Мама легонько щёлкнула её по курносому носу и поцеловала в макушку.
Тогда Василиса ещё не умела сказать это словами. Просто знала: если за дверью ждут мама и папа, любая беда становится меньше.
Детство пролетело незаметно и осталось где-то между деревенской дорогой, сломанной куклой и мамиными объятиями. Василиса выросла — такой же рыжей, такой же колючей и всё так же скрывающей, когда ей больно. Уехала в город, поступила в университет, сняла крошечную квартиру и постепенно научилась справляться со всем сама.
А потом, прошлой весной, у папы остановилось сердце — прямо в саду, у яблони, с секатором в руке. Мама пережила его на два месяца. Врачи говорили что-то про давление и возраст. Василиса знала, что дело было в другом: мама просто разучилась жить в доме, где никто не забывает про свистящий чайник.
* * *
Через шестнадцать лет после истории с куклой съёмная квартира пахла кошачьим кормом и пылью, которую, казалось, невозможно выветрить.
Василиса влетела в прихожую, не глядя скинула кроссовки, попала пяткой в стену, выругалась сквозь зубы и наконец выдохнула. Из комнаты показалась серая морда с подпалённым ухом.
— Привет, мой единственный друг!
Кот лениво мяукнул.
Она прошагала в комнату, бросила рюкзак на диван и запустила руку в боковой карман.
— Я наконец-то забрала диплом. — Василиса демонстративно помахала красной обложкой у него перед носом. — Видишь? Красный.
Керосин моргнул с таким видом, будто видел дипломы каждый день и все они были хуже.
— Кто тут самая умная и образованная? Правильно. Я.
Кот зевнул во всю пасть.
— Очень смешно. Давай, признавай, что гордишься мной.
Он отвернулся и принялся вылизывать лапу. Василиса рассмеялась — коротко, искренне. А потом улыбка сползла с лица. Она посмотрела на красную обложку в руках, и в груди разлилась холодная пустота.
«Жаль, мама с папой этого не видят. Они бы гордились…»
Пальцы сжали диплом так, что уголки впились в ладонь. Вдох. Выдох. Василиса заставила себя снова улыбнуться.
— Теперь поедем с тобой покорять большой город.
Кот издал недовольный фырк.
— Знаю, знаю. Ты против. Но кто тут главный, а? — Она поднялась и направилась на кухню. — Кстати, я проголодалась. Может, ты тоже хочешь…
На пороге кухни она застыла. Дверца холодильника была распахнута настежь. На полу лежала колбаса, обгрызенная почти до середины, остатки сыра и лужа разлитого молока.
— Керосин!!! — Крик разнёсся по всей квартире. — Опять ты за своё! Ну кому я покупаю дорогущий корм с индейкой?!
Керосин с достоинством удалился.
— Конечно. Очень взрослый поступок — убегать от проблем, которые сам же и устроил!
Она собрала продукты, захлопнула холодильник — и снова замерла. На магните держалась старая фотография: мама улыбалась так широко, словно впереди у них была вечность, отец обнимал обеих, а маленькая Василиса смеялась, ещё не зная, как быстро фотографии становятся единственным способом поговорить с теми, кого больше нет.
На столе лежали документы о продаже дома. Белые листы пахли типографской краской и окончательностью. Василиса сглотнула.
— Год прошёл, — сказала она коту, хотя тот даже не смотрел в её сторону. — Пора отпустить.
Последнее слово предательски дрогнуло. Она быстро сложила бумаги, будто никто не должен был заметить дрожи в пальцах.
— Керосин, собирайся. Утром едем в деревню. Продавать дом.
Кот недовольно мяукнул. Василиса усмехнулась — привычной колючей усмешкой, за которой так удобно прятаться.
— Я тоже не хочу. — Она отвела взгляд к окну. — Но меня там больше ничего не держит.
Она произнесла это так уверенно, будто могла убедить хотя бы саму себя.
* * *
Старый рейсовый автобус трясся так, словно задался целью стряхнуть с себя всех пассажиров. Осеннее солнце пробивалось сквозь грязные стёкла и раскладывало по сиденьям жёлтые полосы. Василиса сидела у окна, придерживая на коленях переноску, а Керосин внутри возмущался с такой регулярностью, что бабушка на соседнем сиденье начала оглядываться с подозрением.
— Ну перестань, — шикнула Василиса.
— Мяу!
— Да, поездка долгая.
— Мяу!
— Наберись терпения, осталось чуть-чуть.
Кот умолк так внезапно, что она удивлённо заглянула в переноску. Керосин сидел к ней хвостом. Бабушка улыбнулась:
— Умный у тебя кот. Чувствует, когда спорить бесполезно.
— Это он только делает вид. На самом деле уже составляет план мести.
Керосин дёрнул ухом, но не обернулся. Бабушка засмеялась, а потом посмотрела на Василису внимательно — по-бабушкиному, тепло и чуть лукаво.
— Эх, красавица… Женихов-то, небось, пруд пруди?
Василиса поперхнулась воздухом и закашлялась.
— Да что вы, бабушка! Какие женихи?
— А что такого? Молодая, волосы пожаром горят, глаза зелёные, как изумруды. В жизни не поверю, что у тебя мужчины нет.
Василиса прыснула и кивнула на переноску:
— Вот мой единственный мужчина.
Кот удивлённо поднял голову и тут же снова отвернулся. Бабушка рассмеялась и хитро подмигнула:
— Ничего, будут у тебя ещё женихи. Какие твои годы. Будут, будут!
Василиса хотела возразить, что никакие женихи ей не нужны и планы на жизнь у неё совсем другие, но автобус подпрыгнул на ухабе, и Керосин издал звук, очень похожий на «Ну сколько можно!». Спорить расхотелось. Она просто улыбнулась бабушке и отвернулась к окну, глядя, как мимо проплывают знакомые с детства места. Поля, перелески, покосившиеся столбы — всё это когда-то было частью её жизни, а теперь казалось чужим.
Автобус замедлил ход, и впереди показалась деревенская околица. Василиса подхватила переноску, поправила лямку рюкзака и пошла к выходу.
* * *
Родной дом встретил их запахом старого дерева, высохших трав и тишиной — такой густой, что хотелось говорить шёпотом. Василиса остановилась на пороге. Рука сама потянулась к дверному косяку: здесь, примерно на уровне её плеча, всё ещё темнели тонкие карандашные риски. Папа каждый год отмечал, насколько она выросла. Сердце сделало кульбит, и она так и не поняла — от радости или от боли.
У стены стоял папин велосипед, обросший пылью, к которому давно никто не прикасался. На плите — старый чайник. Мама вечно забывала о нём, пока свист не начинал закладывать уши. Василиса провела по крышке пальцем и посмотрела на серый след.
— Когда-то здесь пахло пирожками, — сказала она себе под нос.
Керосин стоял рядом, прижимаясь к её ноге. Она прошла в гостиную и бросила вещи на диван, на котором они втроём смотрели фильмы и разговаривали обо всём на свете. Сейчас диван стоял под старой белой простынёй и в сумерках походил на огромное молчаливое привидение.
— Привет. Я вернулась, — прошептала Василиса дому.
Внутри что-то дрогнуло — тёплое, колючее, живое. Дом ничего не ответил. Только наверху тихо скрипнула половица.
Год назад Василиса узнала бы его с закрытыми глазами — по запаху, по звукам, даже по тому, как холодит ладонь дверной косяк. Теперь всё стояло на своих местах, и всё было другим. Она закрыла глаза и вдохнула. К пыльному воздуху примешивалось что-то неуловимое — мамины духи, папин табак или просто обман памяти. Василиса открыла глаза и заставила себя улыбнуться.
— Ну что, Керосин, возьмёмся за уборку?
Кот повернул голову, с достоинством прошествовал к старому продавленному креслу у окна, обнюхал его и улёгся.
— Конечно. Дел невпроворот, а ты спать.
Керосин даже ухом не повёл. Василиса подошла к старому шкафу и открыла дверцу. Дерево скрипнуло, будто узнало её руки. На верхней полке стояла плетёная корзина.
Та самая.
Василиса задержала дыхание. Пальцы вдруг перестали слушаться. Она осторожно сняла корзину и поставила на пол. Внутри лежало маленькое детское одеяло, а на нём алыми и золотыми нитями была вышита огненная птица — с раскрытыми крыльями, будто вот-вот взлетит.
Василиса провела ладонью по вышивке, и на мгновение ткань под пальцами показалась тёплой. Она нахмурилась и коснулась снова. Обычная старая ткань. Холодная, пахнущая временем, маминым шкафом и детством, которое, оказывается, никуда не делось. Оно просто терпеливо ждало её здесь.
Она прижала одеяло к груди так крепко, словно боялась, что отнимут и его. Долго молчала. Потом неуверенно сказала:
— Я не хочу его продавать.
Слова прозвучали тихо, но вместе с ними пришло облегчение — будто весь день она уговаривала себя на то, чего никогда по-настоящему не хотела.
За окном ветер прошёлся по яблоне. Наверху снова скрипнула половица.
Керосин поднял голову. И впервые за все годы его взгляд показался Василисе почти человеческим — будто он тоже был рад, что они пока остаются.
Глава 2. Пепел воспоминаний
Ночь пришла тихо. Дом постепенно растворился в темноте и, казалось, тоже не спал: иногда вздыхал половицами, будто прислушивался к каждому её вдоху. Ветер осторожно перебирал ветви старой яблони за окном, а часы на стене отсчитывали секунды так бережно, словно боялись потревожить тишину.
Василиса так и не выпустила одеяло из рук, и старая ткань согрелась от её ладоней. Керосин устроился рядом — на этот раз не в кресле, а на кровати, совсем близко, будто понимал, что этой ночью ей нельзя оставаться одной.
— Спасибо, — едва слышно сказала Василиса.
Керосин шевельнул ухом, но глаз не открыл.
Она лежала на спине и смотрела в потолок, где по старым доскам скользили тени яблоневых веток.
— Знаешь, я ведь когда-то думала, что у меня тоже будет семья. Большой дом. Дети. Муж, который не будет меня раздражать.
Кот сонно мяукнул.
— Да. Последнее маловероятно.
Улыбка появилась и тут же исчезла. Василиса повернула голову и провела ладонью по серой шерсти, чувствуя под пальцами тепло маленького тела. Всё, что у неё сейчас было, — это он. Существо, которое верило ей безоговорочно, даже когда она сама себе не верила.
— Хорошо, что ты у меня есть, — прошептала она.
Керосин придвинулся ближе, приоткрыл один глаз, моргнул и снова свернулся клубком. Василиса тоже закрыла глаза и впервые за долгое время позволила себе ни о чём не думать — ни о продаже дома, ни о документах, ни о том, что делать дальше. Просто лежать. Просто дышать. Просто быть.
Дом негромко скрипнул. За окном качнулась ветка.
* * *
Сон пришёл не сразу. Сначала были только звуки — чей-то голос, звон ложки, запах чая. Потом проступила картинка, как на старой фотографии. Василиса знала это воспоминание так хорошо, что даже во сне хотелось отвернуться.
Ложка тихо звякнула о кружку.
— Мы нашли тебя возле реки.
Ей восемнадцать. Она сидит за кухонным столом, на скатерти — мамина вышивка, на спинке стула — папин старый свитер, чай в кружках ещё дымится. Мама сидит напротив и держит на коленях ту самую плетёную корзину, которая теперь стоит на верхней полке шкафа. Она разглаживает ладонью край скатерти так буднично, словно рассказывает не о найденном ребёнке, а о новой скатерти с рынка.
— Мы нашли тебя возле реки, — повторила мама. — Ты лежала в этой корзинке. В одеяле с вышитой птицей.
В груди у Василисы разрастался холод. Она уже знала, что сейчас прозвучит то, что перевернёт всё.
— Значит, я вам не родная?
Самое страшное всегда приходит раньше ответа. Отец тяжело выдохнул, но глаз не поднял.
— Роднее тебя у нас никого нет, — ответила мама сразу, будто именно этого вопроса боялась больше всего.
Василиса смотрела только на неё и искала в её лице хоть что-нибудь, что подтвердило бы страшную мысль, уже поселившуюся внутри.
— А мои настоящие родители?
Мама опустила взгляд. Пальцы крепче сжали ручку корзины.
— Мы не знаем.
Именно эти три слова раскололи мир. Без крика, без ссоры, без слёз — всего три тихих слова.
Василиса вскочила так резко, что опрокинулся стул, и выбежала из дома не оглядываясь. За спиной кто-то крикнул — то ли мама, то ли отец, — но она уже ничего не слышала. Только ветер, вечер и гулкую пустоту внутри.
Осенний лес встретил её сыростью. Ветки хлестали по лицу и оставляли тонкие царапины, под ногами чавкала мокрая земля. Она бежала, пока не кончились силы, а потом опустилась под старой сосной и заплакала так, как не плакала с детства. Ни девочки с их курицей, ни рыжие волосы, ни сломанная кукла здесь были ни при чём.
Хуже всего было даже не то, что её когда-то нашли. Хуже было другое: ещё несколько минут назад у неё была простая и понятная история собственной жизни. Мама. Папа. Она. А теперь в этой истории зияла дыра.
Кто её родил? Почему оставил? Почему возле реки? Почему не вернулся?
И самый страшный вопрос: если одна семья однажды от неё отказалась, почему другая должна остаться навсегда?
Тишину разрезало тонкое:
— Мяу…
Она подняла голову не сразу.
— Мяу…
Снова. Жалобное, слабое, будто кто-то уже почти перестал надеяться, что его услышат. Василиса пошла на звук. За кустами стояла старая ржавая бочка, и на её боку облезлой белой краской было выведено:
«ОСТОРОЖНО! КЕРОСИН!»
— Очень смешно… — прошептала она и заглянула внутрь.
На самом дне дрожал крошечный серый котёнок — такой худой, что сквозь мокрую шерсть проступали рёбра. Одно ухо было подпалено, словно жизнь успела оставить на нём свою первую отметину.
Котёнок поднял голову и снова тихонько мяукнул. Скорее вопросительно, чем жалобно. Будто спрашивал: «Ты тоже одна?»
— Эй, маленький, — голос сорвался. — Ты откуда здесь?
Она осторожно протянула руки. Котёнок дрожал и даже не пытался выбраться — вся его маленькая жизнь умещалась на дне ржавой бочки, и он, кажется, уже сдался. Василиса прижала его к груди. Холодный, мокрый и такой лёгкий, что страшно было сломать неосторожным движением. Маленькое сердце колотилось так быстро, словно боялось не успеть прожить свою короткую жизнь.
— Ну что… — Впервые за вечер она улыбнулась. Совсем чуть-чуть. — Теперь нас двое. Найденных.
Котёнок ткнулся холодным носом ей в ладонь и замурлыкал — тихо, прерывисто, будто забыл, как это делается.
Василиса покосилась на облезлую надпись.
— Ну и где я тебя нашла…
Котёнок пискнул.
— Керосин, значит?
Он снова ткнулся носом в её пальцы.
— Ужасное имя. Значит, оставляем.
В тот момент внутри что-то сдвинулось. Час назад она рыдала под деревом, потому что узнала, что не родная. Что её настоящие родители неизвестно где, неизвестно кто и, возможно, бросили её, потому что она была им не нужна. А этот котёнок был для неё никем. Он не был её кровью, не знал ни её имени, ни истории — и всё равно прижимался к ней, как к единственному спасению на свете.
Василиса выдохнула и почувствовала, как лёд внутри начинает таять.
Если кто-то способен дать тебе тепло и дом, какая разница, чья в тебе кровь?
Она завернула котёнка в подол свитера и вернулась домой уже затемно.
Мама открыла дверь, увидела мокрую, дрожащую дочь и серый комочек у неё за пазухой — и ничего не сказала. Только перевела взгляд с котёнка на Василису, и в её глазах было столько боли и облегчения сразу, что Василиса не выдержала и отвернулась.
Отец молча принёс старое полотенце. Сначала укутал котёнка, потом накинул плед Василисе на плечи.
— Пап…
Он только крепче запахнул на ней плед. Котёнок запищал. Мама присела рядом и осторожно коснулась его подпалённого уха.
— Ну что ж… Теперь нас больше.
Керосин выжил. Первые дни пил тёплое молоко из блюдца, потом распробовал кашу, а через месяц носился по дому так, будто родился его законным владельцем, а Василису и родителей великодушно разрешил оставить.
Подпалённое ухо так и не стало прежним. Глядя на него, Василиса каждый раз вспоминала лес, ржавую бочку и ту ночь, когда её жизнь внезапно перестала быть понятной. Но рядом с маленьким тёплым существом холод внутри понемногу таял. Керосину было всё равно, чья в ней кровь. Ему хватало того, что она возвращается домой.
* * *
Воспоминание стало тускнеть. Первым ушёл мамин голос, потом исчезла кухня, папины руки, маленький Керосин. Осталось только тепло большого серого кота у её бока.
Василиса спала, а Керосин вдруг открыл глаза, поднял голову и принюхался.
Воздух изменился. Среди запахов старого дерева, пыли и осенней сырости появился новый — едкий, горький.
Дым.
Тонкая серая струйка уже вползала под дверь.
Кот вскочил, шерсть встала дыбом. Он запрыгнул на Василису и принялся царапать одеяло, издавая резкие, тревожные звуки.
— Керосин, прекрати…
Василиса открыла глаза. На стене горели обои. Несколько секунд она просто смотрела, ещё не понимая, что видит.
— Пожар…
И только тогда страх её догнал.
Огонь был повсюду. Он перекатывался по стенам, как живое существо, тянулся длинными языками к мебели, пробовал старые доски на вкус, ласково облизывал дверной косяк — и жадно проглатывал его целиком.
Василиса соскочила с кровати так резко, что босые ступни больно ударились о пол. Нашарила кроссовки, кое-как натянула их, схватила Керосина и бросилась к двери.
Не успела.
Глухой треск расколол дом. Потолок дрогнул, и тяжёлая балка рухнула прямо перед выходом, взметнув облако искр и пепла. Дверь исчезла за стеной огня и дерева. Дом, который столько лет её защищал, вдруг сам превратился в ловушку.
— Нет… — голос сорвался почти на шёпот.
Она дёрнула балку. Ещё раз. Дерево даже не шелохнулось.
Жар сгущался с каждой секундой. Он забирался под одежду, обжигал лёгкие при каждом вдохе, дым ел глаза, и мир расплывался в сером мареве.
— Что же делать… — прошептала она, пятясь. — Что же делать…
Керосин метался у неё на руках и испуганно впивался когтями в худи.
— Тише…
Она сама не знала, кого успокаивает — себя или его.
Василиса заметалась по комнате. К окну — оно уже пылало. К другой стене — глухо. Назад к двери — балка всё так же лежала поперёк прохода.
Дом трещал. Она остановилась посреди комнаты.
Бежать было больше некуда.
И с пугающей ясностью Василиса поняла: никто не придёт. Мама не распахнёт дверь. Папа не поднимет балку. Не будет взрослого, которому можно крикнуть из соседней комнаты.
Теперь взрослой была она.
Стало неожиданно тихо, будто даже огонь перестал реветь. Осталось только дыхание Керосина. Она опустилась на пол и прижала кота к груди, чувствуя, как бешено колотится его сердце. Совсем как тогда, в старой бочке. Тогда она пообещала ему дом. И впервые не могла его защитить.
— Всё хорошо… — прошептала она. — Слышишь? Всё будет хорошо.
Керосин дрожал у неё на руках.
И Василиса впервые отчётливо услышала собственную ложь.
Она закрыла глаза и уткнулась лбом в мягкую шерсть. Перед глазами вспыхнули вовсе не языки пламени. Мама с мукой на щеке. Папа, который три часа чинил сломанный шкаф и так и не признал, что дверца всё равно висит криво. Старая яблоня. Одеяло с огненной птицей.
И дом. Её дом.
«Простите…»
Она даже не знала, сказала это вслух или только подумала.
Огонь приближался медленно — без ярости, без злобы, словно тоже понимал, что спешить уже некуда. Тонкий золотистый язычок коснулся носка её кроссовки. Василиса зажмурилась и стиснула Керосина крепче.
Ждала боли. Ждала запаха горящей ткани. Ждала конца.
Боли не было.
Она осторожно открыла глаза. Пламя скользило по носку кроссовки, поднималось выше, обвивало щиколотку. Ткань должна была вспыхнуть, кожа — загореться болью.
Ничего.
Вместо боли пришло знакомое тепло. Так мама когда-то брала её ладонь в свою. Так ложится на лицо солнечный луч ранним утром. Так укрывают одеялом перед сном. Огонь её не пожирал — он приглашал. И будто тихо говорил: «Я нашёл тебя».
— Это сон…
Василиса медленно протянула руку и коснулась пламени кончиками пальцев. Ждала ожога — и почувствовала ласковое прикосновение. Пламя обвилось вокруг ладони тонкой золотой лентой. Она перевернула руку: ни ожога, ни покраснения. Только под кожей на мгновение пробежала крошечная золотая искра.
Она подняла глаза на зеркало. В тёмном стекле её рыжие волосы сияли ярче обычного — будто огонь не отражался в них, а просыпался где-то внутри.
Дом исчезал в огне. Трещали стены, оседали балки, с потолка сыпались искры — но пламя больше не казалось врагом. Оно окружило Василису и Керосина плотным золотым светом, и в этом свете на мгновение мелькнула вышитая на одеяле птица — та самая, которую она столько лет принимала просто за узор.
Василиса прижала Керосина к груди.
— Только не отпускай меня, — прошептала она неизвестно кому.
Золотой свет сомкнулся. Исчез треск дерева, исчез дым, исчез пол. На одно короткое мгновение Василисе показалось, что она падает, а потом — что летит. И где-то совсем близко, прямо внутри огня, снова прозвучало:
— Нашёл.
