Kitobni o'qish: «Игрушка жестокого наследника. Ты видел, кто сломал мне руку, но заставил умолять!»

Глава 1

Сцена была залита светом так, что кожа начинала гореть.

Я стояла за кулисами главного зала Частной академии искусств «Мельпомена», вцепившись пальцами в холодный бархат занавеса. В висках стучало: «ты пустая оболочка, ты немая, ты никто». За дверью, отделяющей меня от жюри, сидел декан, моя заклятая врагиня Виктория и человек, чьё имя я боялась произносить вслух даже во сне — Марк Ковальский. Ассистент режиссера. Сын декана. Звезда, которая смотрела на всех остальных как на статистов в своем фильме.

— Следующая, Алиса Волкова, — голос секретаря прозвучал равнодушно, но для меня это был приговор.

Выход на сцену занял три секунды, которые казались вечностью. Свет ударил по глазам, ослепил. Я увидела ряды кресел, темные пятна лиц. Виктория сидела в первом ряду, идеально прямая спина, безупречная укладка, губы, изогнутые в вежливой улыбке хищника, ожидающего крови. Рядом с ней — Марк. Он не смотрел на меня. Он крутил в руках ручку, глядя куда-то поверх моей головы, в пустоту.

Сердце пропустило удар. Потом два. Потом начало бешено колотиться о ребра, словно пытаясь выбить дверь изнутри.

«Начни», — шептал внутренний голос. «Ты готовилась месяцами. Ты знаешь каждую ноту».

Я открыла рот. Гортань свело спазмом. Воздух перестал поступать в легкие. Это было похоже на утопление в мелководном бассейне: вокруг тихо, светло, а кислорода нет. Тишина в зале стала физически ощутимой, тяжелой, давящей на уши. Она звучала громче любого крика.

Я попыталась выдавить первую фразу арии. Из горла вырвался хрип, сухой и жалкий, как звук ломающейся ветки.

Марк поднял голову. Его взгляд, серо-стальной, пронзил меня насквозь. Не злой. Оценивающий. Как хирург, который видит перед собой орган, бесполезный для трансплантации. Пустой. Мертвый.

Стук. Резкий, короткий удар чем-то тяжелым по столу жюри. Марк положил локоть на стол и наклонился вперед.

— Пустая оболочка, — бросил он, даже не пытаясь понизить голос.

Виктория улыбнулась шире. Теперь эта кличка принадлежала всему первому ряду.

— Продолжайте, мисс Волкова, — раздался голос декана. Усталый, раздраженный.

Я сглотнула. Ком в горле стал размером с кулак. Страх парализовал мышцы гортани, блокировал диафрагму. Тело предало разум. Я помнила текст, помнила мелодию, но связки отказывались вибрировать. Это была не нервозность. Это была блокада. Шрам прошлого, который я носила под кожей, наконец вскрылся, показывая всем свою грязную правду.

Виктория поправила прядь волос, не отрывая от меня насмешливого взгляда.

— Техническая несостоятельность, — произнесла она достаточно громко, чтобы услышал ближний ряд, но достаточно тихо, чтобы это звучало как частное мнение эксперта. — Видимо, некоторые приходят сюда за атмосферой, а не за результатом.

Горечь заполнила рот. Я хотела ответить. Хотела крикнуть, что я учусь здесь не ради атмосферы, а потому что это мой единственный шанс вырваться из той дыры, где я выросла. Но вместо слов я сделала поклон. Низкий, униженный, до самого пола.

И ушла.

Не оглядываясь. Потому что если бы я посмотрела назад, я бы увидела, как мир рушится. Стипендия слетает. Мечта о Бродвее превращается в фарс. А я остаюсь стоять посреди этого фарса, с открытым ртом, из которого не вылетает ни звука.

Дверь зала захлопнулась за моей спиной, и звук этот был похож на приговор. Я шла, не разбирая дороги, пока стук каблуков не стих в пустом переходе.

Коридор после прослушивания пах старой краской и чужими победами. Я шла быстро, почти бежала, стараясь не столкнуться ни с кем взглядом. Люди обходили меня стороной, как будто я была заразной. Или как будто я уже была ничем.

Поворот у лестницы чуть не стоил мне шеи.

Чья-то рука легла мне на плечо, останавливая. Жест был не грубым, но твердым, как стальная планка. Я вздрогнула и обернулась.

Марк.

Он стоял вплотную, нависая надо мной своей худощавой, но опасной фигурой. Черная водолазка подчеркивала бледность лица и резкость скуловых костей. В глазах не было злости. Там было любопытство исследователя, нашедшего странную игрушку.

— Почему ты не поешь? — спросил он. Голос низкий, хриплый, без интонации вопроса. Это было утверждение факта.

Я дернула плечом, высвобождаясь из его захвата.

— Прочь, Ковальский.

Он усмехнулся. Одна сторона рта. Холодная и презрительная.

— Ты боишься или ты фальшивка? Выбери один вариант, Алиса. Мне важно знать, стоит ли тратить время на то, чтобы понять, кто ты есть на самом деле.

Явность его интереса ударила сильнее оскорблений Виктории. Он видел меня. Не ту жалкую девчонку, которая молчала на сцене, а что-то другое. И это пугало до дрожи в коленях.

— Я не игрушка твоего эго, — процедила я, чувствуя, как ярость заменяет стыд. Ярость — это тепло. Ярость помогает дышать. — И я не фальшивка. Просто... иногда слова заканчиваются раньше, чем музыка.

Марк замолчал. Смотрел на меня так долго, что я начала чувствовать покалывание в кончиках пальцев. Затем он отвел взгляд, развернулся и пошел прочь, оставив меня одну в пустом коридоре, с бьющимся сердцем и ощущением, что только что прошла мимо пропасти.

Возвращаться в общежитие было страшнее, чем уходить от Марка. Я брела по знакомым коридорам, будто по чужому дому, и каждый шаг отдавался в горле тяжёлым комом.

Ночь в академии имеет свой запах. Пыль, дерево, одиночество.

Я не могла спать. Лежала в комнате общежития, слушая, как скрипят старые перекрытия, и ненавидела себя за слабость. Завтра утром комиссия объявит списки. Там не будет моего имени. А значит, не будет денег на общежитие в следующем семестре. Не будет будущего.

Натянув великоватую толстовку, я вышла в коридор. Лифт не работал (как всегда), пришлось спуститься по пожарной лестнице к главному концертному залу. Код служебного входа помнила наизусть: первые полгода обучения мыла здесь полы, чтобы оплатить курсы. Дверь поддалась с тихим щелчком.

Зал был темным и огромным. Прожекторы были погашены, оставляя только слабое аварийное освещение над сценой. Пустые кресла казались рядами зубастых монстров.

Я вышла на середину сцены. Здесь было безопасно. Никто не смотрел. Никто не ждал.

Я закрыла глаза. Представила, что это не сцена, а душ в моем крохотном номере. Что нет жюри. Нет Виктории. Нет страха.

Первые ноты сорвались тихо, еле слышно. Вибрация голоса коснулась грудной клетки, заставив ее дрожать. Потом выше. Легче. Голос, который я прятала годами, вырывался наружу, очищаясь от шелухи неуверенности. Это была не та ария, которую я должна была петь днем. Это была песня боли. Моей личной, непрошеной, некрасивой боли.

Я пела о том, как хочется исчезнуть. О том, как тяжело быть видимой, когда внутри пусто.

На последнем аккорде, когда тишина снова накрыла зал, раздался скрип двери.

Я резко обернулась. Сердце упало в пятки.

У колонны, в тени, стоял силуэт. Высокий, неподвижный. Марк.

Он не хлопнул. Не рассмеялся. Он просто стоял там, и его глаза в полумраке блестели, как осколки стекла.

Я попыталась убежать. Повернулась, чтобы броситься к боковому выходу, но он сделал шаг вперед, перегородив путь. Не агрессивно. Спокойно. Как стена.

— Стой, — сказал он. Одно слово. Без приказа. Просто констатация реальности.

Я замерла, ожидая насмешки. Ожидая, что сейчас он скажет: «Вот так можно петь дома, но на сцене ты все еще ничтожество».

Но Марк подошел ближе. Так близко, что я чувствовала запах его кожи — табак, холодный воздух и что-то еще, металлическое и тревожное.

— Это было настоящее, — произнес он тихо. В его голосе не было восхищения. Было обвинение. — Почему ты прячешь это от них?

Я сглотнула ком в горле.

— Они не хотят это видеть. Им нужна гладкая картинка. Красивая девочка, которая хорошо учится.

— Им нужна правда, — перебил он. — А ты им продаешь страх.

Его руки оказались на моих плечах. Не для поддержки. Для фиксации. Чтобы я не могла отвернуться.

— Я знаю, как достать эту правду из тебя, Алиса. Но это будет больно. Очень больно.

— Зачем тебе это? — спросила я, чувствуя, как его пальцы впиваются в ткань толстовки. — Ты же назвал меня пустой оболочкой.

Марк склонился ниже. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего. Я видела мелкие шрамы на его брови, темные круги под глазами.

— Оболочка может быть разбита. Или наполнена. Выбор за тобой.

Он отпустил меня и сделал шаг назад. Достал из кармана сложенный лист бумаги и положил его на крышку старого рояля, стоявшего у края сцены.

— Расписание свободных часов зала. Ночи. Ранние утра. Когда никого нет.

Он повернулся к выходу, затем остановился, не оборачиваясь.

— Когда будешь готова перестать врать себе, приходи сюда. Я буду ждать. И поверь мне, я умею ждать.

Дверь скрипнула и закрылась. Оставив меня одну в темноте, с гулом в голове и листком бумаги, который лежал на крышке рояля, словно вызов на дуэль.

Я подошла к инструменту. Пальцы дрожали, но не от холода. От предчувствия.

Марк не предлагал помощь. Он предлагал сделку с дьяволом. Единственное, что могло спасти мою карьеру, — стать ближе к человеку, который только что публично уничтожил меня. И самое страшное заключалось в том, что часть меня, та, что пела в темноте, уже тянулась к этому листку бумаги.

Я взяла расписание. Чернила пахли свежестью.

Внизу страницы, крупным почерком, было написано: «Приходи в 04:00. Не опаздывай. Опоздание означает конец».

Это не было приглашением. Это была ловушка. И я знала, что прыгну в нее сама.

Глава 2

В четыре утра я пришла по его расписанию в зал №3. Мир сузился до размера моей ладони, сжимающей холодный металл ручки двери. Репетиционный зал №3 пах пылью, старым бархатом и чьим-то несбывшимся величием. Здесь было темно. Не той уютной темнотой, под которой можно спрятаться от родителей, а густой, вязкой чернотой, в которой тонут собственные ошибки.

Я вошла. Шаги гулко ударили по паркету, эхом разлетевшись по пустому помещению. Зеркало на дальней стене отражало не меня, а чужую девчонку: с растрепанными волосами, красными глазами и губами, которые дрожали так сильно, что я боялась их прикусить.

«Пустая оболочка».

Голос Марка звучал в голове, как запись на испорченной кассете. Хриплый, уверенный, безжалостный. Он произнес это так легко, будто вытирал пыль с полки. А я стояла там, на сцене, перед жюри из пяти человек, и чувствовала, как внутри меня всё рушится, превращаясь в пепел. Я помнила текст. Но не смогла выдавить ни слова. Просто... выключилась. Как будто мой мозг решил, что лучше умереть, чем продолжить унижаться.

Подошла к роялю. Черные клавиши смотрели на меня осуждающе. Пальцы холодели, тело отказывалось слушаться — мышцы сводило судорогой стыда. Я открыла рот, чтобы пропеть первую строчку любимой арии, той самой, которую репетировала месяцами.

Звук сорвался на шепот. Жалкий, писклявый, чужой.

Ненависть вспыхнула в груди горячим факелом. Я ударила кулаком по крышке рояля. Глухо, больно. Костяшки горели огнем. Эта боль перебила панику. Хорошо. Пусть будет боль. Боль честная, а страх — трусливый.

— Ты никто, — прошипела своему отражению в зеркале. — Ты ничего не стоишь.

Слёзы текли по щекам, соленые и горячие. Вспышка памяти: Марк смотрит поверх очков, его лицо каменное, а глаза... глаза живые. Голодные. Он видит меня. Видит ту дыру внутри, которую я годами замазывала улыбками и тихим голосом.

— Пустая оболочка, — повторила я вслух, пробуя слова на вкус. Горькие, как желчь.

Но тут память унесла меня дальше. Не в зал прослушивания, а в прошлое. В детдомовскую комнату, где было шесть кроватей и одна общая ванная. Мама тогда надолго попала в больницу, а забрать меня было некому. Она вернулась за мной, когда смогла работать, но я так и не научилась верить, что родных больше не отнимут. В той комнате маленькая Алиса, семь лет, пряталась за шторкой и пела в ладоши, чтобы заглушить крики взрослых внизу. Тогда ей было страшно. Но песня была её щитом. Её мечом. Её единственной собственностью.

Я перестала плакать. Глубоко вдохнула воздух, наполненный запахом старой древесины. И запела. Не для жюри. Не для декана. Для той девочки за шторкой.

Голос вышел тихим, почти интимным, вибрирующим в грудной клетке. Никакого напора. Никакой попытки впечатлить. Только правда. Чистая, сырая, обнаженная правда. Странная магия: чем тише я пела, тем громче становилось внутри. Мурашки поползли по рукам, но не от страха. От узнавания.

Я закрыла глаза, отдавшись потоку звука. Мир исчез. Остались только ноты, моя кровь и этот холодный зал.

И тогда скрипнула дверь.

Резкий, металлический звук разрезал мою мелодию, как нож масло. Я оборвала фразу на середине, сердце ухнуло в пятки. Тишина стала осязаемой, давящей на уши. Кто-то вошел.

Страх мгновенно сменил трепет. Меня поймали. В момент слабости. В момент, когда я была не «студенткой академии», а просто сломанной игрушкой. Сейчас раздастся смех. Или презрительное хмыканье. Или худшее — равнодушие.

Я не обернулась. Сжала челюсти так, что заныли зубы, ожидая удара словами.

Шаги. Мягкие, уверенные, приближающиеся к роялю. Не торопливые. Не крадущиеся. Хозяйские.

Тишина затянулась. Никто не смеялся. Никто не хлопнул в ладоши с иронией. Только ритмичное постукивание кожаных подошв по паркету, затихшее в паре метров от меня.

— Продолжай.

Голос низкий, бархатный, но со стальным стержнем внутри. Я вздрогнула всем телом. Медленно повернула голову.

Марк стоял у края сцены, опираясь плечом о колонну. Темный силуэт в луче аварийного освещения, пробивающегося из коридора через щель в дверях. Его руки были скрещены на груди. Выражения лица я не могла разобрать, но глаза... они сияли в полумраке. Не злобой. А голодом. Диким, ненасытным интересом исследователя, который нашел редкую бабочку и теперь боится, что она умрет, если он моргнет.

— Ты слышал? — мой голос дрогнул, предательски выдавая страх.

— Каждое слово. Каждую ноту.

Он сделал шаг ближе. Его запах ударил мне в нос: дорогой табак, морозный воздух и немного кофеина. Смесь, которая раньше казалась токсичной, сейчас кружила голову.

— Иди сюда, — приказал он. Не просьба. Приказ.

— Нет.

Я схватила свою сумку, прижимая её к груди, как щит. Инстинкт самосохранения орал: беги. Этот человек опасен. Он только что публично уничтожил тебя, а теперь хочет добить в приватной обстановке? Зачем ему это? Чтобы посмеяться над тем, как ты плачешь?

— Ты не можешь уйти, пока я не закончу разговор.

Марк перегородил путь к выходу. Он был выше меня на голову, шире в плечах. Его присутствие заполнило весь зал, вытеснив кислород. Я попыталась проскользнуть мимо него, но он даже не сдвинулся с места. Просто повернул голову, следя за мной взглядом хищника, который знает, что жертва никуда не денется.

— Почему ты здесь? — спросила я, чувствуя, как колотится висок. — Ты же меня возненавидел. Назвал пустой оболочкой.

Уголок его рта дернулся. Почти улыбка. Почти.

— Я сказал правду о том, что показалось на сцене. Там была ты. Застенчивая, зажатая, полная страха ученица. Пустая оболочка, потому что внутри был только страх.

Он сделал еще один шаг. Теперь мы были буквально в шаге друг от друга. Я видела мелкие шрамы на его подбородке, серые искорки в радужке глаз.

— А вот это... — он обвел рукой пространство вокруг меня, указывая на рояль, — это не ты. Это кто-то другой. Кто-то, кто умеет дышать музыкой.

Мои ноги стали ватными.

— Ты шпионил за мной? — шепнула я, чувствуя прилив ярости, смешанной с чем-то другим, более теплым и опасным.

— Я снова услышал твой голос из коридора, — ответил Марк ровно. — И обнаружил, что источник — девушка, которую я вчера списал.

Его близость давила. Я могла бы толкнуть его, пробежать мимо, выбежать в коридор. Но я не двигалась. Потому что впервые за много лет кто-то не смеялся надо мной. Кто-то слушал. По-настоящему слушал.

— Мне нужно идти, — сказала я, но голос сорвался.

— Тебе нужно вернуться, — поправил он. — Завтра. В восемь утра. Здесь.

— Зачем?

Марк достал из внутреннего кармана куртки визитку. Белая картонка с тиснением золотом. Он положил её на крышку рояля, рядом с моими дрожащими пальцами.

— Потому что ты хочешь доказать им всем, что ошиблись. И я хочу посмотреть, действительно ли ты способна на это. Или это был случайный сбой системы.

— Ты предлагаешь сделку? — усмехнулась я горько. — С кем? С мальчиком, который считает себя богом этой академии?

— С человеком, который может научить тебя не бояться собственного голоса, — парировал он. — Я буду учить тебя без страховки и без пощады. Если согласишься — завтра в восемь. Если нет — забудь о мюзикле навсегда. Твоя стипендия уже под вопросом после вчерашнего позора. Декан не любит ошибок.

Сердце пропустило удар. Стипендия. Моя жизнь. Мой единственный шанс вырваться из грязи прошлого. Он бил точно в цель. Подлость или расчетливость? Или и то, и другое?

Я посмотрела на визитку. Потом на его лицо. На его губы, которые всегда складывались в насмешливую линию. На глаза, которые сегодня выглядели... уставшими? Тревожными?

— Почему ты это делаешь? — спросила я тихо. — Почему тебе вообще есть дело до меня?

Марк замер. На секунду маска высокомерия треснула. Под ней мелькнуло что-то темное, глубокое, полное боли. Но она исчезла так быстро, что мне показалось, я придумала.

— Потому что ты звучишь лучше, когда думаешь, что никто не смотрит, — сказал он, отвернувшись к окну. — А мне нравится слушать музыку. Даже если она исходит от пустой оболочки.

Он ушел. Быстро, не оглядываясь. Дверь захлопнулась с тяжелым стуком, оставив меня одну в темноте.

Я стояла неподвижно несколько минут, слушая, как стихают его шаги в коридоре. Потом медленно опустилась на скамейку рояля. Руки все еще дрожали, но теперь от напряжения, а не от страха.

На полу, там, где стоял Марк, лежала папка. Черная, потертая на углах. Он забыл её? Или оставил специально?

Я подхватила её. Внутри были ноты. Рукописные. Почерк Марка — угловатый, резкий, с характерными завитушками. Это была партитура арии с прослушивания, а не песни, которую я пела прошлой ночью. Но она была изменена. Многократно. Исправлена. Переработана.

Я перевернула страницу. В углу, крупными буквами, было написано карандашом: «Её диапазон выше моего. Идеально.»

Ниже, мелким шрифтом, почти неразборчиво: «Не дай ей сломаться. Пока.»

Папка выпала из моих рук, хлопнув по полу.

Я смотрела на его почерк. За несколько часов после нашей ночной встречи он успел дописать эти пометки на старой партитуре. «Выше моего». Значит, когда-то он тоже пел эту арию? Почему теперь только слушал? Я подняла папку с пола: вопросы придется задать ему самому.

Глава 3

Запах лака для волос и старой пыли ударил в нос, стоило мне переступить порог театрального зала. Сердце колотилось так, что я боялась — его услышит даже микрофонная стойка, торчащая посреди сцены как ржавый скелет. После короткой утренней работы с Марком я пришла на общую репетицию за одним: дожить до конца без нового позора. Просто не дышать. Не смотреть. Быть тенью.

Но тени здесь не нужны. Здесь нужны жертвы.

— Алиса! — голос Виктории звенел, как хрустальный бокал, разбитый о стену. Она стояла у кулис, поправляя идеально ровную чёлку. Вокруг неё кружилась свита: три девушки и два парня, которые смеялись над каждой её шуткой, даже когда она была плоской. — Ты выглядишь… уставшей. Партнёр для танцевальной связки нужен сильный, а ты всё время спотыкаешься на ровном месте. Давай я подберу тебе кого-нибудь? Например, Петю. Он терпеливый. Ему не жалко.

Смешки вокруг стали громче. Петя, здоровенный парень с лицом доброго пса, виновато отвел глаза.

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Спасибо, Вика, но у меня есть партнёр, — мой голос дрогнул, и я ненавидела себя за это. — Мы справимся сами.

Виктория закатила глаза, будто увидела самое смешное зрелище года.

— Ой, прости. Я забыла, что «неудачницы» гордые. Это же так мило. Но если снова упадёшь, пожалуйста, не трогай моё платье. Оно стоит больше, чем твоя стипендия.

Она отвернулась, и её компания тут же рассыпалась, обсуждая мою «высокомерную неловкость». Я стояла посреди зала, чувствуя себя голой перед толпой хищников. Хотелось провалиться сквозь пол. Или исчезнуть.

Шаги за спиной были тяжелыми, размеренными. Марк.

Он не посмотрел на Викторию. Его серые глаза, холодные, как январское небо, остановились на мне. В них не было ни сочувствия, ни насмешки. Только профессиональный интерес к сломанному инструменту.

— Позиция семь, — бросил он сухо. — На коленях. Голову ниже. Нам нужен эффект падения, а ты стоишь как столб.

— Марк, мы можем использовать подставку... — начала я, но он перебил меня жестом руки.

— Я сказал: на колени. Если хочешь роль, научись падать красиво. Иначе ты просто мусор на сцене.

Унижение обжигало изнутри. Но страх быть вычеркнутой окончательно был сильнее. Я медленно опустилась на пол, чувствуя, как ткань джинсов стирается о потертый линолеум. Колени заскрипели. Спина болела от напряжения. Я смотрела вниз, на свои грязные кеды, и пыталась не плакать.

Именно тогда я почувствовала движение сбоку. Тихий щелчок металла.

Я подняла взгляд. Виктория стояла рядом с микрофонной стойкой, которая возвышалась прямо надо мной. Она делала вид, что проверяет кабель, но её пальцы ловко крутили винт крепления основания. Казалось, она просто поправляет реквизит. Но я видела, как стойка слегка покачнулась, потеряв опору.

«Не дыши», — шепнул внутренний голос.

В этот момент из темного угла вышел Денис. Звукорежиссер старшекурсник, спокойный и надежный, как скала. Он проследил за руками Виктории, нахмурился и шагнул к стойке.

— Не трогай её, Алиса. Сейчас закреплю. И со светом что-то не то...

Из будки его окликнули: пропал звук. Денис на секунду обернулся к пульту.

Его предупреждение было мягким, почти заботливым, но оно лишь добавило масла в огонь моей паники. Руки затряслись. Текст выпал из головы. Я забыла слова первого куплета, заученного наизусть за ночь.

— Тишина! — крикнул режиссер из будки. — Начинаем! Свет!

Мир рухнул в темноту.

Резкий переход света вызвал у меня дезориентацию. Я инстинктивно вскочила с колен и шагнула вперед, забыв, что метка седьмой позиции находится у открытой оркестровой ямы. Подошва кеда зацепилась за неровность пола. Я потеряла баланс, машинально схватившись за ближайший предмет поддержки.

Микрофонная стойка.

Тонкий металл поддался мгновенно. Крепление сорвалось с ослабленного винта. Стойка повалилась на меня всей своей тяжестью. Удар пришелся по плечу, затем рука ушла вниз, цепляясь за край сцены. Я полетела с края сцены вниз, на твердый бетон оркестровой ямы.

Боль была не сразу. Сначала — гул в ушах, запах пыли и чьего-то дорогого парфюма. Потом — огненный всплеск в предплечье. Кричать не получалось, воздух застрял в горле комком.

Аварийный свет мигнул, заливая зал красным мертвенным сиянием.

Надо мной нависла фигура Виктории. Её лицо выражало абсолютный, театральный шок.

— Боже мой! — вскрикнула она, прикрыв рот рукой. — Она сама толкнула стойку! Я же говорила, она неаккуратная! Алкоголь? Наркотики? Что с ней?

Толпа студентов хлынула к краю сцены. Шепот превращался в гвалт.

— Разве можно так падать?

— Она же новичок, ей место в гардеробе, а не на сцене.

— Виктория права, это небрежность.

Я лежала, свернувшись в клубок, пытаясь понять, жива ли моя рука. Она висела плетью. Каждый вдох отдавался тупой ноющей болью.

Денис уже спускался ко мне по боковой лестнице, крикнув, чтобы вызвали скорую. Марк появился у края ямы; он шел спокойно, как всегда, но его лицо было каменным. Он посмотрел на стойку, лежащую рядом со мной, затем на мою искаженную руку. Никакого сострадания. Никакой помощи.

— Техника безопасности нарушена, — произнес он ровно, достаточно громко, чтобы слышали все. — Прослушивание для тебя окончено, Алиса. Ты не можешь работать в таком состоянии. Это риск для проекта.

— Это... это случайность... — прохрипела я, указывая дрожащей правой рукой на стойку. — Она была расшатана...

Марк отмахнулся, словно я просила мелочь.

— Извинения после падения не спасают карьеру. Пусть врач решит, можно ли её переносить. И уберите этот хлам.

Он отвернулся. Его спина стала последней стеной между мной и миром. Холодная констатация факта разрушила всё, во что я верила последние сутки. Я была не жертвой обстоятельств. Я была бракованным товаром.

Меня увезли ещё до темноты. Сирена скользила над городом, а я лежала на носилках, смотрела в потолок машины и думала, что спина Марка — последнее, что я увидела, прежде чем мир снова погас.

Больница пахла антисептиком и отчаянием. Гипс на руке весил тонну. Каждое движение причиняло острую боль, но эмоциональная пустота была страшнее физического страдания.

Через два часа мне позвонили из кабинета декана. На экране телефона рядом с ним сидела Виктория. Она пила кофе из фарфоровой чашки, держа спину идеально прямо, с выражением ангельской невинности на лице. Декан, седой мужчина с усталыми глазами, перебирал бумаги.

— Алиса, слушай внимательно.

Я села на больничной койке, придерживая гипс здоровой рукой.

— Инцидент на репетиции расследован. По заключению комиссии, причиной стало нарушение техники безопасности со стороны студентки Волковой. Твои действия поставили под угрозу жизнь других участников и целостность оборудования.

— Но я не трогала стойку специально! — взмолилась я. — Она упала сама! Виктория могла бы подтвердить...

Виктория мягко улыбнулась.

— Я подтвердила то, что видела, дорогая. Ты была невнимательна. Мама очень обеспокоена. Такие инциденты портят репутацию нашего колледжа перед спонсорами. Лучше уйти красиво, чем быть выгнанной за небрежность.

Декан кивнул.

— Стипендия приостановлена до выяснения всех обстоятельств. Доступ к экзаменам закрыт. Тебе нужно взять академический отпуск. Или перевестись. Решение за тобой.

Мир сузился до точки. Стипендия. Экзамены. Будущее. Всё рухнуло. Я была не просто неудачницей. Я была никем. Социальное дно академии приняло меня с распростертыми объятиями унижения.

После звонка я вышла в больничный коридор, шатаясь. Слезы жгли глаза, но я не позволяла им литься. Нужно было держаться. Хотя бы для того, чтобы найти выход.

В коридоре меня ждал Марк. Он прислонился к стене, скрестив руки на груди. Его куртка пахла табаком и дорогим одеколоном. Я ожидала насмешки. Или презрения. Или простого «иди отсюда».

Вместо этого он молча протянул мне свой телефон.

Экран показывал видео с камер наблюдения из репетиционного зала. Качество было высоким. Я видела себя, падающую на колени. Видела стойку. И видела крупный план рук Виктории. Она крутила винт. Медленно, уверенно, с усмешкой на губах. Затем кадр смещался на то, как она отходит, и через секунду гаснет свет. А потом — её крик: «Она сама!»

Голова закружилась. Доказательства. Настоящие доказательства.

Марк наклонился ближе. Его голос был тихим, почти интимным, несмотря на шум проходящих мимо людей.

— Я не вмешался тогда, Алиса. Мог хотя бы не подыгрывать им, но выбрал удобную версию. Система требует виноватого, и система выбрала тебя. Но теперь у меня есть запись. И мне нужна твоя помощь, чтобы её использовать.

Я посмотрела ему в глаза. Там не было жалости. Там был голод. Голод хищника, который наконец-то загнал добычу в угол. Он использовал меня. Он наблюдал. Он ждал момента, когда я буду настолько слаба, чтобы согласиться на любую сделку.

— Какую помощь? — спросила я, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

Марк убрал телефон в карман.

— Восстановление имени. И возвращение на сцену. Но условия диктую я.

Он повернулся и пошел прочь, оставив меня стоять в пустом коридоре с одной рукой в гипсе и вторым шансом, который пах серой и опасностью.

Я поняла одну вещь: сделка с дьяволом — единственный способ вернуть себе голос. А цена? Мне еще предстояло узнать.