Kitobni o'qish: «Игрушка жестокого наследника. Ты удалил доказательство моей невиновности, чтобы я осталась твоей!»

Глава 1

Запах дыма и дешёвого парфюма бил в нос, пока я пробивалась через толпу зевак к служебному выходу. Угол папки с эскизами натирал мне бок. Я не перекладывала её в другую руку: боялась, что в толпе выдернут. На последнем листе был разрез подкладки — я рисовала его в три ночи, когда никак не сходился угол. Кира могла присвоить красивую картинку. Этот упрямый угол она объяснить не сможет.

Кира Лаврова стояла у кулис, окружённая журналистами. Один попросил её повернуться: она выставила плечо, поправила край рукава. Мой рукав. Я знала, где он сядет складкой, если поднять руку чуть выше. Она улыбнулась в объектив, и мне захотелось крикнуть: подними. Ну подними же. Она схватила меня за плечи, прижимая к себе так крепко, что я едва могла вдохнуть.

— Ты же не хочешь, чтобы мама узнала о твоих долгах? — прошипела она мне в ухо, сохраняя идеальную позу для фотокамер. — Уходишь тихо, Полина. Или мы сделаем так, что ты исчезнешь навсегда.

Я дёрнулась, сбрасывая её руки, но она лишь рассмеялась. Пока я протискивалась мимо журналистов, она ушла через боковую дверь. Я побежала прочь, игнорируя шепоток «плагиаторша», летевший мне вслед. Коридор перед ректоратом был пуст, кроме одной фигуры, преграждающей путь. Арсений Волков. Капитан команды, наследник люкса и тот, кто видел нас с Кирой у кулис и ни словом не вмешался. Он лениво крутил в пальцах ключи от машины.

— Плагиат — это просто бизнес-модель, детка, — его голос был холодным металлом. — Но нервы мои стоят дорого. Счёт за спектакль, пожалуйста.

— Ты марионетка богатых родителей, — выплюнула я, пытаясь проскользнуть мимо.

Он даже не пошевелился, заблокировав проход своим весом. Я ударила его в грудь, но он перехватил мою руку, скрутив запястье. Боль обожгла кожу, но я вырвалась и ворвалась в кабинет ректора.

Внутри сидела Кира, по щекам текли чёрные дорожки туши, глаза покраснели от слёз. Ректор смотрел на неё со смесью жалости и гордости. Я молча бросила папку на стол и раскрыла её на схеме подкладки.

— Посмотрите на шов! — мой голос дрожал, но я заставила себя говорить чётко. — Только я знаю, как закрепить подкладку без нитки. Это моя техника. Моя жизнь.

Арсений вошёл следом, прислонившись к стене. Он смотрел на раскрытую папку, потом на меня. Я прижала ладонью лист к столу, чтобы тот не загнулся. Пусть хоть кто-нибудь здесь смотрит на работу, а не на то, как я дрожу.

Ректор потянулся за стаканом кофе. В этот момент Арсений сделал шаг. Быстрый, почти незаметный. Он забрал горячий напиток из рук ректора.

— Ты слишком много болтаешь, — сказал он мне, глядя прямо в глаза.

И плеснул.

Жидкость ударила в лицо, обжигая веки, стекая по подбородку, пропитывая единственное приличное платье. Бумага размокла, чернила растеклись кровавыми пятнами. Я зажмурилась. Ресницы слиплись; под ладонью поползла бумага. Ещё секунду назад здесь был мой угол, моя бессонная ночь. Теперь я размазывала его пальцами. Кира засмеялась, и я подняла голову на этот звук, хотя смотреть было больно.

Ректор поднялся, отряхивая рукава пиджака.

— Эмоциональная нестабильность. Неготовность к профессии, — констатировал он сухо. — Вы отчислены. Стипендия аннулирована. Освободите общежитие до утра.

— Но он... — я ткнула пальцем в Арсения.

Тот пожал плечами:

— Я же сказал, дизайн — это бизнес. А ты проиграла.

Я выбежала в холл. В ближайшем телефоне я мельком увидела себя: мокрая чёлка, открытый рот. Девушка за камерой отступила, чтобы я целиком вошла в кадр. Ни на листы, ни на ректора она не наводила объектив — только на меня. Лев Морозов протиснулся сквозь толпу, протягивая салфетку.

— Полиночка, держись...

Его оттолкнули. Кто-то крикнул: «Убирайся, неудачница!». Я сорвала мокрое платье, оставшись в тонком топике и нижней юбке, и побежала на улицу, чувствуя, как каждый взгляд режет кожу сильнее кипятка.

Дождь лил стеной. Я наткнулась на Арсения у служебного входа. Он курил, и дым смешивался с водой.

— Убью! — закричала я, бросаясь на него с кулаками.

Он поймал мои руки, прижав меня спиной к кирпичной стене. Его тело было горячим, а губы — холодными, когда он склонился к моему уху.

— Если хочешь жить, перестань реветь и слушай меня.

Я ждала знакомого смешка. Он говорил коротко, сквозь зубы, и держал мои запястья, пока я не перестала вырываться. Мне хотелось выдернуть руку ещё раз — просто чтобы он не решил, будто я уже согласна. Он вытер капли воды с моего лица большим пальцем, оставляя грязный след, и произнес фразу, от которой у меня внутри всё оборвалось:

«Завтра в шесть утра. Мастерская Волкова. Если опоздаешь хоть на минуту — я лично выброшу твои остатки одежды на свалку».

Я поняла, что он не просто сломал меня. Он купил меня.

Дождь хлестал по лицу, смывая остатки косметики и достоинства. Я стояла у ворот академии «Аврора», держа в руках лишь мокрый картонный пакет с выдворенными вещами. Внутри — мои эскизы, заляпанные водой до состояния пасты, и несколько лоскутов ткани, которые Кира Лаврова великодушно соизволила выбросить на улицу вместе со мной.

— Подними это, — голос Киры был сладким, как яд в шоколадной глазури. Она не кричала. Королевы не кричат. Они приказывают.

Я посмотрела вниз. Ветер вырвал из пакета стопку бумаг. Листы с моими рисунками разлетелись по лужам, превращаясь в грязные тряпки. Люди проходили мимо, шурша зонтами. Никто не остановился. Для них я была уже призраком, студенткой-отступницей, обвиненной в плагиате.

— Ты даже не знаешь, как он смотрел на тебя вчера, — Кира наклонилась ближе, пахнув дорогим парфюмом и дешевым триумфом. Её губы почти касались моего уха. — Арсений ждал твоего провала. Ему было скучно, пока ты не начала плакать. Он питается этим, Полина. И теперь он сыт тобой.

Меня передернуло от холода и от её слов. Он знал? Я ещё вчера пыталась поймать его взгляд над столом ректора. Ждала хоть одного слова. Теперь Кира смотрела, как я сжимаю руки, и я разжала пальцы, один за другим. Ей не достанется ещё и это. Спускаться на дно ради того, чтобы заслужить его внимание? Нет. Я не буду собирать его крохи внимания.

Кира выпрямилась, оглядела меня с высоты своего каблука и отвернулась.

— Не стой тут, мусорка. Пачкаешь асфальт.

Она скрылась за тяжелыми дверями, оставив меня один на один с потоком воды. Я не стала поднимать эскизы. Пусть гниют. Из готовых вещей я успела схватить перед тем, как охрана вывела меня, только платье-образец из винтажного бархата. Оно было спрятано под пальто, защищенное от дождя. Это была моя последняя ниточка к профессии.

Я стояла под дождём, пока пальцы не начали неметь. Назад — закрытые двери и Кира, впереди — темнота пустой улицы. Двигаться было некуда, и я просто ждала, пока перестану дрожать.

Телефон вибрировал в кармане. Лев.

«Где ты? У нас есть свободная койка в общежитии. Заходи, я сделаю чай».

Я прикрыла экран ладонью от дождя. «Я сделаю чай». Три слова — и я уже представляла, как сажусь на край кровати, как мне выдают чужое полотенце, как утром спрашивают, стало ли легче. Хотелось согласиться так сильно, что я разозлилась. Лев Морозов, тихий гений кроя, сын портного, который всегда делился со мной булками из столовой. Он предлагал спасение. Безопасное плечо.

Лев помнил, какой я была до этого показа. Я не хотела смотреть, как он осторожно обходит разговор о моих работах, предлагает ещё хлеба и ещё ночь у него. Потом я начну спрашивать разрешения даже на то, чтобы включить лампу. Лев, может быть, и не потребует. Я сама начну.

«Я не нищая, Лев. Я просто потеряла адрес», — набрала я дрожащими пальцами.

Ответ пришел через минуту. Фото ключей от служебного входа в его мастерскую на первом этаже.

«Ключ под перевёрнутым цветочным горшком у двери. Чайник есть. Диван старый, но сухой. Не благодари. Просто работай».

Больше сообщений не было. Лев не стал спорить, не стал умолять. Просто оставил мне возможность войти. Это было милосердие без унижения. Я приняла помощь, но отвергла человека. Горечь осела во рту металлическим привкусом крови.

Глава 2

Я забрала ключ из-под горшка и отперла дверь. Мастерская Льва пахла крахмалом, пылью и одиночеством. Свет здесь горел только над рабочим столом, остальная часть комнаты тонула в сумраке. До шести оставался час. Я включила электрический чайник. Гудение воды было единственным звуком в этом бетонном гробу.

Я села на пол, прислонившись спиной к стене. Руки дрожали. Не от холода, а от голода и напряжения, которое копилось два дня. Перед глазами всплывало лицо Арсения. «Дизайн — это бизнес, детка». Его холодные глаза, когда он лил кофе на мою голову. Знал ли он тогда правду? Или ему было всё равно, кто виноват, пока хаос развлечает его?

Я достала из кармана карандаш и клочок бумаги. Нужно было что-то создать. Доказать, что я жива. Но пальцы слушались плохо. Линии выходили рваными. Голова кружилась. Тело требовало сна, а разум отказывался отдыхать, боясь проснуться в пустоте.

Свет меркнул. Я уснула прямо среди обрезков ткани, обняв колени, свернувшись в комочек, похожий на брошенную собаку.

Чайник давно остыл на столе. Сколько я проспала — не имело значения: никто не ждал меня ни в одном из часов этой ночи.

Звук открывающейся двери разрезал тишину, как скальпель.

Я дернулась вверх, сердце пропустило удар. В дверном проеме стоял силуэт. Высокий, в черном пальто, несмотря на дождь снаружи.

Арсений Волков.

Похоже, он не спал всю ночь: тени лежали под глазами, воротник рубашки был небрежно расстёгнут. Он выглядел хищным, уставшим и опасным. Как волк, учуявший кровь.

В руке он держал ножницы. Мои ножницы, которые я забыла на столе перед тем, как уснуть.

— Проснулась? — его голос был хриплым, низким.

Я ещё не успела выпрямить затёкшую ногу, а он уже держал мои ножницы. Большой палец лежал у самого винта — именно так проверяют ход лезвий. Здесь даже вещи не могли побыть моими без его руки.

— Уходи! — я сорвалась с места. В голове щелкнуло: он здесь, чтобы смеяться. Чтобы посмотреть на падшего ангела моды.

Я схватила вторые швейные ножницы, лежавшие рядом с обрезками, на которых я спала. Не думая, я метнула их в него.

Ножницы пролетели мимо, звякнув о стену. Арсений даже не моргнул. Он шагнул вперед, поднял упавший инструмент и аккуратно положил его на стол.

— Хочешь посмеяться? — выдохнула я.

— Смеяться? — он повернулся ко мне, и в его глазах не было веселья. Там была скука. Тяжелая, свинцовая скука. — Мне скучно смотреть, как ты умираешь красиво, Полина. Это банально.

Он подошел ближе. Запах его одеколона смешался с запахом мокрой шерсти и табака.

— Умирай некрасиво. Или работай.

Я замерла, чувствуя, как холод пробивается сквозь одежду.

— Что тебе нужно?

Он положил мои ножницы рядом со вторыми и достал телефон. Экран светился в темноте мастерской. Он развернул его так, чтобы я видела видео.

На записи Кира сидела в дорогом ресторане. Она смеялась, потирая руки.

— ...выбила эту мусорку из академии! Представляете, она рыдала, как девчонка! А этот её бедный защитничек... да он сам боится посмотреть ей в глаза!

Звук ее голоса резал уши. Моя униженность стала чьим-то анекдотом.

— Хочешь снова подарить ей такую улыбку? — спросил Арсений, убирая телефон. Его взгляд был жестким, как сталь иглы. — Тогда вставай. Вытри слезы. Они делают твои ресницы липкими и некрасивыми.

Слёзы высохли сами — от злости. Я не собиралась дарить Кире ещё и эту картинку: размазанную, жалкую, готовую к публикации.

Я сунула клочок со своим рисунком в карман, забрала ножницы со стола и натянула пальто.

— Куда мы идем? — спросила я. Ноги ватные.

Арсений молча повел меня за собой. Мы вышли из академии, сели в его черный внедорожник. Машина тронулась, оставляя позади грязь и дождь.

Через двадцать минут мы остановились перед зданием в центре города. Вход был незаметным, стальная дверь с кодовым замком.

— Студия «Волков & Ко», — сказал он, открывая дверь. — Окна здесь под потолком. И выхода нет без моего разрешения.

Внутри было стерильно чисто. Белый свет, хромированные поверхности, манекены в дорогих тканях. Тишина была такой плотной, что звенело в ушах.

— Ты будешь моей личной швеей, — Арсений бросил свой кейс на стол. — Материалы. Инструменты. Доступ к архивам. И шанс увидеть, кто реально стоит за кражей твоих эскизов.

Мой желудок сжался. Шантаж. Чистый, прозрачный, циничный шантаж.

— Это рабство, — сказала я.

— Это сделка с дьяволом, — поправил он. — Но сначала проверка.

Он достал из ящика стола рулон дорогой итальянской батистовой ткани и лекала.

— Рубашка. Классическая. За час. Если ошибешься в строчке — выгоню. И никогда больше не увидишь правду о Кире.

Час. На создание рубашки уходило минимум восемь часов у профессионала. У новичка — вечность. Это было невозможно.

Но я посмотрела на его лицо. На спокойную уверенность. Он не засёк время вслух — просто оставил телефон возле рулона. Я знала, сколько времени занимает одна аккуратная манжета. Он тоже знал. Значит, ему было интересно, что я выброшу из работы первым: точность или собственную гордость.

Я раскатала батист. У самого края он просвечивал, дальше лежал гладко, без перекоса. На секунду забыла про телефон. После мокрого картона такую ткань было жалко даже трогать; я провела по ней костяшкой пальца, чтобы не оставить жирного следа.

— Где машинка?

Он молча кивнул на промышленную машинку у дальней стены. Я села, заправила нитку и поймала педаль ногой. Батист лёг под лапку холодным и безжалостным.

Первые двадцать минут были адом. Я резала ткань слишком быстро, путалась в линиях кроя. Арсений сидел напротив, читая какую-то книгу, и каждый раз, когда я делала паузу, он комментировал.

— Ткань тянется влево. Ты криворукая.

— Нитка петляет. Тебе нужна оптика или мозги?

Мне хотелось ударить его. Разбить нос об эту белую столешницу. Но я кусала губы до крови и продолжала шить.

На плече вышла ошибка. Шов лег неровно, ткань стянуло. Я замерла, глядя на дефект. Провал.

Арсений поднял глаза. Он встал, подошел и молча протянул мне катушку с контрастной красной нитью.

— Исправь, — сказал он тихо. — Сделай это частью дизайна. Преврати ошибку в фишку. Идеальность — для мертвых. Живые адаптируются.

Я посмотрела на красную нить. Потом на него. Впервые за долгое время я почувствовала искру понимания. Он не хотел, чтобы я была совершенной машиной. Он хотел, чтобы я умела выживать в хаосе.

Я взяла красную нить, но не повела её по кривому шву. Отметила рядом новую линию, повторила её с другой стороны: плечи должны спорить друг с другом, а не одно оправдываться перед другим. Сняла деталь из-под лапки и расправила. Красное резало белый батист так дерзко, что мне самой захотелось надеть эту рубашку.

Ровно в шестьдесят минут я отложила рубашку. Она была неидеальной. Она была живой.

Арсений осмотрел работу. Его лицо ничего не выражало, но уголок губ чуть дернулся.

— Терпимо.

Проверка была позади. Я ещё не успела выдохнуть, как он отошёл к двери — и вернулся уже с коробкой в руках.

— Есть будешь? — он поставил передо мной коробку суши. Дорогой сет, который стоил больше, чем моя стипендия за месяц.

Я оттолкнула коробку.

— Не хочу есть при тебе.

— Голодный мозг шьет плохо, — отрезал он, садясь обратно. — А мне нужен хороший результат, а не твоя гордость. Ешь.

Я взяла ролл. Рис был теплым, рыба свежей. Первый ролл я проглотила, почти не разжевав. Со вторым пришлось остановиться: слишком хотелось схватить сразу ещё два, а он сидел напротив. Я положила его обратно. Потом взяла. Пусть видит, что голодна. Это всё-таки лучше, чем упасть на его дорогую ткань.

И вдруг Арсений заговорил. Голос стал глуше, тише. Он не смотрел на меня, листая страницы книги.

— Кира украла эскизы не сама. Ей помогли. Технически. Кто-то дал ей доступ к твоему планшету.

Я замерла с роллом у рта.

— Кто?

Арсений перевернул страницу.

— Если ты хочешь знать имя — докажи, что ты достойна этой информации. Стань лучше меня. Или хотя бы не хуже.

Я посмотрела на его пальцы между страницами. Вот сейчас он назвал планшет — и снова перевернул лист, будто разговор закончился. Я могла вскочить, потребовать имя, услышать очередное «заслужи». Вместо этого подвинула к нему рубашку красным плечом вперёд. Он удерживал правду. У меня хотя бы уже была вещь, на которую ему придётся смотреть.

Я доела последний кусок. Посмотрела на Арсения. Впервые за два дня я улыбнулась. Криво. Злобно. Но живо.

— Завтра в шесть утра, Волков. Не опаздывай.

Арсений закрыл книгу. Только теперь я разглядела обложку: это был дневник, не роман. Такой же кожаный переплёт я видела у Киры на показе. Я потянулась к нему, но Арсений накрыл обложку ладонью.

— Не всё сразу, — сказал он.

Он по-прежнему решал, сколько правды мне достанется. Но если дневник принадлежал Кире, значит, у её короны уже появилась трещина.

А я впервые за долгое время чувствовала себя не жертвой. А оружием.