Kitobni o'qish: «Игрушка жестокого наследника. Ты обещал спасти маму, пока твой препарат её убивал!»

Глава 1

Воздух в актовом зале пах пылью, старым паркетом и чужим страхом. Я стояла у трибуны, сжимая маркер так, что побелели костяшки пальцев. На экране за моей спиной светился график — результат трех месяцев бессонных ночей, сотен часов в лаборатории и надежды на то, что моя мать сможет купить себе жизнь вместо очереди в платную клинику.

«Синтез анальгетика из растительных алкалоидов». Звучит как заклинание, способное отменить боль. По крайней мере, я верила в это каждой клеткой тела.

Я начала говорить ровно, уверенно, как учили: четко артикулируя, не делая пауз там, где можно было бы выдохнуть. Комиссия смотрела поверх очков, скучающе перебирая бумаги. Кроме одного человека.

Артур Волконский сидел в первом ряду. Не как студент, а как наблюдатель от деканата. Его пальцы были длинными, бледными, лежали на подлокотнике кресла так небрежно, будто он ждал скудного обеда, а не защиты проекта первокурсницы из глубинки. Он не слушал теорию. Он смотрел на мой график побочного эффекта.

На середине слайда, когда я подошла к ключевой точке о стабильности молекулы, его голос разрезал тишину зала. Громко. Резко. Без предупреждения.

— Вы уверены, что эти данные получены при температуре выше двадцати градусов?

Зал замер. Я почувствовала, как внутри всё холодеет, превращаясь в ледяную глыбу. Но лицо оставило профессиональную маску.

— Да, Артур Дмитриевич. Эксперимент проводился в стандартных условиях...

— Стандартные условия для лабораторных крыс или для вашего «домашнего» оборудования? — он поднял бровь, и в этом жесте было столько высокомерия, что меня замутило. — Посмотрите на третью точку графика. Там разрыв доверительного интервала больше, чем сама погрешность метода.

Это был удар ниже пояса. Я знала этот график. Я пересчитывала его сто раз. Ошибка была мелкой, технической, но на фоне остального исследования она выглядела как трещина в фундаменте.

— Это статистическая флуктуация, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — В источниках указано...

— Источники? — Артур усмехнулся, и эта усмешка была страшнее крика. — Вы цитируете статьи десятилетней давности, Морозова? Ваша работа опасна именно потому, что вы опираетесь на устаревшие протоколы очистки.

Шепот начался сразу после его слов. Члены комиссии переглядывались, кто-то хмыкнул, глядя на Артура с одобрением. А потом голос подала Дарья Лисицына. Она сидела рядом с ним, дочь ректора, королева курса, в безупречном белом халате, который стоил больше, чем вся моя стипендия за год.

— Мне кажется, Артур прав, — протянула она сладко, как мед, смешанный со стеклом. — У нас тут академия элитного уровня, а не бабушкина кухня с настойками. Может, стоит вернуться к классической органике, Вика? Если уж ты не тянешь химию нового поколения.

Её слова были ядовиты. Социальное давление нарастало, как вода перед потопом. Я игнорировала её, обращаясь напрямую к председателю комиссии, седому профессору, который уже начинал нервно теребить свою бороду.

— Прошу прощения, но методология синтеза подтверждена...

Но договорить мне не дали. Артур встал. Медленно, грациозно, как хищник, почуявший кровь. Он прошел через ряды стульев, не глядя на меня, и остановился прямо у трибуны. Забрал у меня маркер.

Он даже не спросил разрешения. Просто выдернул его из моих пальцев.

На доске за моей спиной появилась схема разложения молекул. Его рука двигалась быстро, уверенно, рисуя линии, которые обнажали мою ошибку во всей красе. Это не была критика. Это была казнь. Публичное исправление работы, которая должна была стать моим билетом в будущее.

Я молча смотрела на его руку. От него пахло дорогим мылом, антисептиком и холодным металлом. Запахом, который ассоциировался у меня с операционными и смертью. Я чувствовала себя обнаженной перед толпой студентов, сидящих на балконе. Каждый взгляд бил по коже, как иголка.

Председатель комиссии откашлялся. Его глаза метались между схемой на доске и моим лицом.

— Вика, вы понимаете, что ваша работа потенциально токсична? Что вы рискуете жизнями пациентов ради амбиций?

— Концепция мягкого воздействия предполагает постепенное снижение дозы... — начала я, пытаясь вернуть дискуссии научный тон.

— Это не мягко, — оборвал Артур, не поворачиваясь ко мне. Он продолжал рисовать формулу, стирая мои аргументы одной чертой. — Это грязно. И непрофессионально. Вы не медик, Морозова. Вы самоучка, которая думает, что знание учебника делает её хирургом.

Тишина стала оглушающей. Где-то на заднем ряду кто-то тихо захихикал. Этот звук сломал мне спину. Внутри взорвалась лава стыда и ярости.

— Вы сноб! — выкрикнула я, сорвавшись на крик, которого от себя не ожидала. — Вы просто хотите показать всем, что дети богатых родителей умнее тех, кто учится на бюджете! Это предвзятость!

Голос дрогнул, сорвался на визг. Я увидела, как лица членов комиссии окаменели. Дарья улыбнулась, демонстрируя идеально белые зубы. Артур наконец повернулся ко мне. В его глазах не было злости. Только пустота. Холодный расчет.

— Уберите её, — сказал он председателю. — Защита окончена. Оценка неудовлетворительно.

Меня выпроводили из зала под аплодисменты, которые звучали как насмешка. Я бежала по коридору, сбивая каблуки, пока не упёрлась лбом в холодную плитку туалета. Вода из крана текла ручьем, размывая тушь, стекая по щекам, как дешевый театральный реквизит. Я плакала. Громко, некрасиво, всхлипывая, как маленькая девочка.

Дверь открылась без стука.

Я не обернулась. Знала, кто это. Кто еще может ходить здесь так тихо, словно красться?

— Красивое представление, — произнес Артур. Его голос был ровным, лишенным эмоций. — Хотя слезы портят макияж. Тебе нужно выглядеть свежо для собеседования в клинике, где тебя точно не возьмут.

Я резко развернулась, швыряя мокрое полотенце в раковину.

— Зачем ты пришел? Издеваться? Чтобы лично убедиться, что ты уничтожил меня?

Артур прислонился к стене, скрестив руки на груди. Белая рубашка обтягивала плечи, подчеркивая мышечный рельеф. Он выглядел уставшим, но не расстроенным.

— Твой проект был слабым, Вика. Но идея синтеза была... интересной. Ты ошиблась в расчетах, потому что спешила. Потому что боялась.

— Мне плевать на твои комплименты, — отрезала я. — Уходи.

— Уйти? — он усмехнулся. — И оставить тебя на улице? С матерью, которой нужны деньги на операцию?

Я замерла. Сердце пропустило удар.

— Откуда ты знаешь о матери?

— Я знаю всё, что касается людей, которые мне нужны. — Артур достал телефон. Быстро набрал сообщение, затем развернул экран ко мне.

Это было письмо от администрации общежития. Дата сегодняшняя. Время: час назад.

«Комната №402 зарезервирована за студенткой Лисицыной Д.А.»

— Подруга Дарьи освободила место? — прошептала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Это же моя комната!

— Студенты-второкурсники имеют приоритет при выселении неуспевающих первокурсников, — спокойно объяснил он. — А у тебя теперь есть "неуспевающий" проект. Ты теряешь место. И стипендию. У тебя два часа, чтобы собрать вещи и съехать. Или один час, чтобы подписать контракт.

Контракт? Какой контракт?

Артур положил на подоконник сложенный листок бумаги и ручку.

— Я запускаю закрытый эксперимент по синтезу лекарств нового поколения. Проект не одобрен ректоратом официально, поэтому он идет под эгидой моего личного гранта. Мне нужен ассистент. Человек, который будет работать ночью, без выходных, за минимальную плату, но с гарантией сохранения жилья и дополнительного финансирования на лечение твоей матери.

— Шантаж, — выдохнула я.

— Рынок труда, Морозова. Выбирай. Гордость или крыша над головой.

Я ненавидела его. Ненавидела этот холодный взгляд, эту уверенность в своей власти, этот запах антисептика, который въелся в память. Но мысль о том, что мать останется одна, что ей не хватит денег на следующий курс терапии, перевешивала всё. Перевешивала мою гордость, мои принципы, мой страх.

Руки дрожали. Я схватила ручку. Бумага была плотной, дорогой. Текст мелкий, юридически грамотный. Пункт об ответственности за сохранение тайны эксперимента звучал как приговор.

— Подписывай, — скомандовал Артур.

Я поставила свою подпись. Ручка скользила плохо, чернила пачкали палец. Когда я закончила, Артур забрал листок. Наши пальцы коснулись друг друга. Его кожа была ледяной. Моя — горячей от лихорадки унижения.

Он свернул бумагу и сунул во внутренний карман пиджака.

— Завтра в семь утра. Лаборатория "Бета", минус второй этаж. Не опаздывай.

Он развернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился. Обернулся. Взгляд стал другим. Менее презрительным, более... внимательным.

— Ты не ошиблась в синтезе, Морозова. Ты ошиблась в дозировке. Но твое чутье... оно редкое. Большинство студентов видят только цифры. Ты видишь процесс. Не потеряй это.

И он вышел, оставив дверь приоткрытой. Сквозняк качнул приоткрытую дверь, и полоса света на стене дрогнула.

Я осталась одна в пустом туалете. Прижала ладони к груди, пытаясь успокоить сердце, которое колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Я ненавидела его за то, что он прав. Ненавидела себя за то, что согласилась.

Посмотрела на свой указательный палец. На кончике осталась маленькая чернильная точка. Темная, четкая, почти черная. Как капля крови. Или как начало чего-то, от чего нельзя будет убежать.

Глава 2

Бал первокурсников в академии «Асклепий» пах дорогим парфюмом, старым золотом и моим собственным страхом.

Я стояла у входа в бальный зал, сжимая в руках бокал с игристым вином так сильно, что костяшки пальцев побелели. Платье — единственное, что мне удалось одолжить у соседки по общежитию — сидело идеально, скрывая шрамы от ночных дежурств и дешевизну ткани, которую я пыталась замаскировать кружевом. Но внутри меня всё дрожало. Не от холода. От ощущения чужеродности. Я была пятном на этом глянцевом холсте, где все остальные казались вырезанными из одного куска мрамора: безупречными, богатыми, уверенными в завтрашнем дне.

Проход был забит. Студенты-медики, будущие элиты здравоохранения, образовали плотную стену тел. Они не смотрели на меня прямо — это было бы слишком грубо для их воспитания. Они шептались. Голоса сливались в белый шум, но отдельные фразы резали слух, как скальпель:

— ...слышала про её проект? Кухонная химия...

— ...Волконский сказал, это стыд...

— ...стипендиатка, думает, что умнее всех...

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как воздух царапает горло. «Нет.» Я не буду прятаться. Я приехала сюда не для того, чтобы исчезнуть в тени чужих презрительных взглядов. Моей матери нужен препарат. Мне нужна крыша над головой. А им всем нужно привыкнуть к тому, что я здесь останусь.

Я шагнула вперед, плечом раздвигая толпу. Кто-то хмыкнул, кто-то отшатнулся, освобождая узкую тропинку. Я шла, подняв подбородок, игнорируя сплетни, как мух. В голове билась одна мысль: «не дай им увидеть, что тебе больно.»

И тогда я увидела его.

Артур Волконский стоял у колонны в дальнем углу зала. Высокий, в черном костюме, который сидел на нем как вторая кожа. Он не танцевал, не общался, не пил шампанское. Он смотрел в экран телефона. Его пальцы лениво скользили по стеклу, фиксируя что-то. Камера заднего объектива была направлена прямо на меня. Артур даже не поднял глаз, когда я прошла мимо, но я чувствовала его взгляд спиной, холодный и изучающий, словно я была не девушкой, а образцом биоматериала под электронным микроскопом. Он уже начал запись. Он записывал мою униженность. Мою попытку выглядеть достойно. Это был не бал. Это был эксперимент.

— Виктория Морозова.

Голос был сладким, как перезревший персик, от которого уже исходит запах гнили. Я обернулась. Дарья Лисицына, дочь ректора, королева курса, стояла передо мной с бокалом в руке. Её платье цвета крови выгодно подчеркивало бледность кожи и темные глаза, в которых никогда не было тепла, только расчет.

— Дарья, — я ответила ровно, стараясь не смотреть на её идеальную прическу.

— Как там твоя мать, бедняжка? — она наклонила голову, изображая заботу, которая выглядела как карикатура на милосердие. — Слышала, ей стало хуже после того, как ты начала возиться со своими... экспериментами? Бедные люди всегда берутся не за свое дело.

Толпа вокруг нас незаметно расширила круг. Шепотки стихли, превращаясь в напряженное ожидание. Они ждали, когда я заплачу. Когда я сбегу. Когда я подтвержу своё место на самом низу пищевой цепи.

Я почувствовала, как внутри поднимается волна тошноты, но не от страха, а от ярости. Холодной, кристаллической ярости. Она использовала мою боль как оружие против меня самой. Она знала о диагнозе матери. Знала, что я пытаюсь найти альтернативу дорогим препаратам семьи Волконских, потому что стандартная терапия давала побочные эффекты, которые медленно убивали её печень.

Дарья ждала слез. Я дала ей науку.

— Моя мать чувствует себя значительно лучше благодаря новому протоколу коррекции метаболизма, — сказала я тихо, но четко, глядя ей прямо в зрачки. — Хотя, возможно, вам не стоит углубляться в нюансы фармакокинетики. Вы же предпочитаете простые решения, правда? Те, что можно купить за деньги и репутацию отца.

На секунду улыбка Дарьи дрогнула. В её глазах мелькнуло удивление, смешанное с досадой. Она ожидала жертвы, а получила оппонента, говорящего на её языке. Это выбило почву из-под ног.

— Дерзко, — протянула она, делая шаг ко мне. — Но дерзость часто идет рука об руку с неуклюжестью.

Она хотела пройти мимо, демонстрируя своё превосходство, но вдруг её каблучок предательски заскользил по полированному полу. Или это было сделано специально? Трудно сказать. Важен лишь результат. Бокал в её руке качнулся, и ледяное шампанское, искрящееся и прозрачное, вылилось прямо на мое белое платье.

Жидкость ударила в ткань, растекаясь темным, липким пятном по груди и животу. Холод обжег кожу сквозь тонкую ткань. Воздух вокруг замер. Секунды тянулись бесконечно. Я чувствовала, как капли стекают по ключицам, как мокрая ткань прилипает к телу, выдавая каждый контур. Пятно позора. Яркое, очевидное, неотвратимое.

Я могла закричать. Я могла схватить салфетку и начать тереть ткань, показывая свою растерянность. Я могла убежать в туалет, захлебываясь слезами. Это было бы нормально. Это было бы ожидаемо.

Но я не двинулась.

Я поставила свой бокал на ближайший столик. Руки повисли вдоль тела. Я посмотрела вниз, на мокрое пятно, потом перевела взгляд на Дарью. Она уже начала менять выражение лица, готовясь сыграть роль расстроенной жертвы неловкости.

Медленно, почти демонстративно, я достала из сумочки бумажную салфетку. Я не стала вытирать пятно до конца. Я аккуратно промокнула край ткани, поднимая глаза на Дарью. В моём взгляде не было ни слез, ни мольбы. Только абсолютное, ледяное презрение. Презрение к её мелочности. К её попытке уничтожить меня грязью, пока сама оставалась в чистоте.

— Ты забыла базовый протокол, — раздался голос слева. Низкий, бархатный, с нотками скуки.

Артур вышел из тени колонны. Он не подошел ближе, остановившись в метре от меня. Его серые глаза скользнули по моему мокрому платью, затем по лицу Дарьи, и наконец вернулись ко мне.

— Пятно от шампанского выводится солью и холодной водой, если действовать немедленно, — произнес он сухо, словно читал лекцию. — Ты потеряла время на эмоции. Эмоции бесполезны в критических ситуациях.

Его слова были жесткими, как удар. Но в них не было осуждения. В них было наблюдение. Он анализировал мою реакцию. Он видел, как я держу себя в руках, несмотря на физический дискомфорт и социальный крах. И ему это нравилось.

— Ты снимаешь это? — я кивнула на его телефон, который он всё ещё держал в руке. Голос дрогнул, но я заставила себя говорить твердо. — Для своей коллекции неудачников?

Уголок его рта чуть приподнялся. Почти улыбка.

— Для анализа реакции на стресс. Ты интереснее, чем я думал, Вика. Большинство ломаются раньше.

В этот момент к нам приблизился декан факультета, господин Орлов. Его лицо было каменным.

— Что здесь происходит? — вопросил он, обводя взглядом меня и Дарью, которая уже начала всхлипывать, прикрывая рот платком. — Дарья говорит, что вы толкнули её, студентка Морозова. Нарушение этикета на официальном мероприятии академии.

Дарья подняла заплаканные глаза. Идеальная игра. Жертва, атакованная злодейкой.

— Она... она просто толкнула меня, — всхлипнула она. — Я споткнулась, а она...

Декан повернулся ко мне.

— У вас есть объяснение? Или вы хотите покинуть зал и потерять право посещать мероприятия академии?

Сердце колотилось в горле. Это был конец. Меня могли отчислить. Лишить стипендии. Оставить без жилья. Без денег на лечение матери. Я открыла рот, чтобы оправдаться, указать на провокацию, но слова застряли в горле. Как доказать намеренность действия, если свидетели видят только финальную картинку: мокрую жертву и спокойного агрессора?

Артур сделал шаг вперед. Не ко мне. К декану.

Он молча поднял телефон, развернув экран так, чтобы видео было видно всем троим: декану, мне и Дарье.

На записи отчетливо было видно, как Дарья делает движение ногой «до» того, как теряет равновесие. Искусственный подкат. Намеренная ловушка. А затем — мой взгляд. Спокойный. Холодный. И то, как Артур комментирует ситуацию, не вмешиваясь, но фиксируя факт.

— Ваша светлость, — голос Артура был тихим, но режущим тишину зала. — Возможно, вам стоит посмотреть на исходник, прежде чем делать выводы о характере студентов. Если я правильно помню правила академии, ложные обвинения караются не менее строго, чем нарушение этикета.

Декан уставился в экран. Его лицо потемнело. Дарья замерла, её всхлипы оборвались. Она поняла, что проиграла раунд.

Артур не спас меня из доброты. Он защитил свой актив. Ценный материал для исследования. Он не дал системе уничтожить то, что могло принести пользу ему лично.

Дарья резко развернулась и бросилась прочь из зала, уводя за собой группу своих подруг. Но перед тем как уйти, она задержалась возле меня. Её глаза были сухими, но в них горел настоящий огонь ненависти. Она наклонилась к моему уху, понизив голос так, что слышала только я:

— Это только начало, Морозова. Твой отец тоже был таким же наивным. Он думал, что честность может победить систему. Посмотри, где он теперь.

Слово «отец» ударило меня в солнечное сплетение сильнее, чем ледяное шампанское. Мой отец умер три года назад. Официально — от сердечной недостаточности. Неофициально — после скандала в лаборатории Волконских, который они замяли. Дарья знала это. Она знала больше, чем я думала.

Зерно сомнения проросло в моей душе мгновенно. Это не совпадение. Их враждебность к мне имеет корни в прошлом. В крови.

Я осталась стоять посреди зала, чувствуя, как мокрая ткань начинает высыхать, оставляя на коже неприятную стянутость. Люди расходились, избегая моего взгляда. Артур стоял рядом, не двигаясь.

Глава 3

— Идем, — сказал он. Не предлагая помощь. Командуя.

Мы прошли через служебный коридор в гардеробную зону. Там было темно и пусто, пахло нафталином и пылью старых пальто. Я прислонилась к стене, позволяя себе дрожать. Руки тряслись. Колени подгибались. Я была близка к истерике, но сдерживалась, кусая губы до крови.

Дверь гардероба закрылась. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

Артур не включил свет. Он стоял напротив меня, в полумраке, и его силуэт казался еще более массивным и опасным.

— Ты была хороша в гневе, — произнес он в темноте. Его голос был ближе, чем я ожидала. — Не теряй этот ресурс. Стыд делает тебя медленной. Злость делает тебя точной.

Из его сумки, которую он всегда носил с собой («для экстренных случаев в лаборатории», как он говорил), он достал сложенную рубашку. Белую, хлопковую, гладкую. Он протянул её мне.

Я взяла её, чувствуя ткань между пальцами. Поднесла к лицу, чтобы вдохнуть аромат. Вместо дорогого парфюма или свежести кондиционера меня ударил запах антисептика, табака и чего-то металлического, как кровь. Запах Артура. Запах опасности. И одновременно — единственный источник тепла в этом холодном мире.

Его защита не была рыцарством. Это было собственничество. Он не спасал меня от мира. Он забирал меня себе, чтобы мир не смог меня сломать раньше, чем он решит, что я готова.

— Надень, — приказал он. — И забудь про Дарью. Она слаба. Ты — нет.

Я начала расстегивать мокрое платье, чувствуя, как его взгляд сверлит мою спину. Я не решалась обернуться.

Артур щелкнул кнопкой на своем телефоне. Красный индикатор записи мигнул.

— Давай обсудим условия сделки заново, Вика, — сказал он, и в его голосе появилась новая, хищная нотка. — Теперь ты знаешь, что я могу видеть всё. И всё записать.

Пыль в библиотеке пахла старой бумагой и равнодушием. Я стояла у стойки, сжимая в руках резюме на полставки — «помощь в архиве», «каталогизация». Для элитной академии «Асклепий» это была работа для прислуги, но мне было плевать. Мне нужны были деньги. Живые, наличные, прямо сейчас.

— Нет, Морозова, — голос заведующей, тетки с глазами цвета выцветшего денима, был сухим, как пергамент. Она даже не подняла головы от монитора.

— Почему? У меня идеальный почерк, я знаю систему Дьюи наизусть...

— Потому что после бала первокурсников ваша репутация стала... токсичной, — она наконец посмотрела на меня. В её взгляде не было злости, только скучное презрение администратора. — Студенты, привлекающие внимание к себе скандалами, нарушают тишину читального зала. А тишина здесь — закон. Идите, пока я не внесла вас в черный список всех подработок кампуса.

Я вышла, чувствуя, как ладони становятся липкими от холодного пота. Легальные пути захлопнулись с громким щелчком.

Телефон завибрировал в кармане куртки, когда я уже спускалась по лестнице. Мать.

— Вика, они пришли, — её голос дрожал, ломаясь на каждом слоге. — Охранники. Говорят, замки меняют. Сказали, если до шести вечера не будет перевода за полгода вперед... нас выселят. Прямо на улицу, дочка. Там минус пять.

— Мама, подожди, я найду деньги, я...

— Ты не найдешь! — крик в трубке был резким, как удар хлыстом. — Ты там живешь в золотой клетке, а мы задыхаемся! Приезжай! Или звони этому своему Волконскому!

Связь оборвалась. Занято.

Я замерла посреди коридора, где мраморный пол отражал моё искаженное лицо. Бессилие душило горло. Физически я не могла быть там через час, а перевод шел сутки. Но есть один человек, который мог решить это одним щелчком пальцев. Человек, которого я ненавидела каждой клеткой своего тела.

Лаборатория «Бета» на минус втором этаже научного крыла была темной, освещенной лишь голубым светом спектрометров. Он стоял спиной ко мне, склонившись над пробирками. Белый халат сидел на нём так, будто он был вторым слоем кожи, а не одеждой.

— Нам нужно поговорить, — мой голос прозвучал слишком тихо.

Артур не обернулся.

— Если ты пришла жаловаться на жизнь, дверь с той стороны. Я занят синтезом пептида, который может спасти миллионы жизней. Твои проблемы не входят в этот приоритет.

— Моя мать теряет дом из-за долгов моего отца. Из-за долгов, которые возникли, когда я начала работать на тебя, — я шагнула ближе, чувствуя запах стерильности и дорогой парфюмерии. — Мне нужна помощь. Аванс. Или просто перевод.

Он медленно выпрямился и повернулся. Его глаза, серые и пустые, скользнули по мне, словно оценивая брак на конвейере.

— Истерики — признак слабости интеллекта, Вика. Ты ведешь себя как загнанный зверь, а не как исследователь. Это мешает мне думать.

— А тебе не мешают крики голодных людей? — огрызнулась я.

— Люди всегда голодны. Вопрос в том, умеют ли они добывать еду или ждут подачки.

Тишина повисла между нами, густая и вязкая. Артур достал телефон, набрал пару цифр и бросил его на стол.

— Я переведу сумму долга сегодня вечером.

Я выдохнула, облегчение ударило в голову, как волна.

— Но, — он поднял указательный палец, останавливая мою радость на полпути. — Это не благотворительность. Это инвестиция. Завтра симпозиум для деканов факультета хирургии. Ты будешь там.

— Где именно?

— Рядом со мной. Твоя задача — держать папку с презентацией и молчать. Если кто-то спросит о твоих знаниях, ты должна ответить цитатой из моей последней статьи. Ты станешь моей тенью, Виктория. Понимаешь разницу между ассистентом и тенью? Ассистент помогает. Тень следует за объектом, куда бы он ни пошел, и исчезает, когда объект уходит в тень.

Это унижало больше, чем отказ. Он покупал мою свободу за гроши, превращая в безликий аксессуар.

— Я подпишу контракт о неразглашении, — сказала я сквозь зубы.

— Уже готово, — он протянул планшет.

Вечер перед симпозиумом стал адом. Мне нужна была одежда. Не та старая студенческая толстовка, которая теперь пахла страхом, а что-то нейтральное, деловое, скрывающее нищету. Я постучала в комнату соседки, Лены, надеясь одолжить строгий жакет.

Дверь открыла не Лена, а Дарья Лисицына. Королева курса в своем привычном образе: идеальная укладка, платье от кутюр и улыбка акулы. За её спиной виднелись другие девушки нашего потока.

— Ой, Вика, — Дарья прижала руку к груди, изображая удивление. — Что случилось? Ты ищешь работу? Или, может, просишь милостыню?

— Мне нужен жакет, — я старалась говорить ровно.

— Тебе нужно зеркало, чтобы увидеть своё место, — Дарья шагнула в коридор, преграждая путь. Проходящие мимо студенты замедлили шаг. Шепоток начал распространяться, как вирус. — Знаешь, я слышала, твоя мать собирает вещи. Жалко. Хотя, учитывая твой уровень химии, наверное, лучше ей сразу на помойку.

— Уйди с дороги, Даша.

— Не хочу. Давай я подержу твою сумку? Она такая тяжелая... наверное, там камни вместо учебников? — она хихикнула, толкнув меня плечом.

Я не заплакала. После бала слезы выгорели, оставив после себя ледяную крошку в животе. Я посмотрела ей прямо в глаза, используя ту холодную ярость, которую Артур назвал слабостью, а я чувствовала как броню.

— Когда твоего отца выставят из ректората за махинации с грантами, вспомни этот момент, — прошептала я так, чтобы слышали только те, кто был рядом.

Лицо Дарьи на мгновение исказилось, прежде чем она снова натянула маску веселья. Но зерно сомнения было брошено.

Зал симпозиума пах кофе и дорогими костюмами. Деканы и профессора сидели в первом ряду, создавая стену авторитета. Я стояла сбоку от Артура, держа папку так, чтобы пальцы не дрожали. Артур выглядел безупречно: расстегнутый ворот рубашки, рукава закатаны до локтей, демонстрирующие предплечья хирурга.

Когда он закончил доклад о новых методах нейропластики, микрофон переключился на вопросы.

Профессор Громов, старый зануда с кафедры фармакологии, поднялся.

— Артур Дмитриевич, блестящая работа. Но скажите честно, почему вы взяли в команду Морозову? Её исследовательский проект был признан несостоятельным на недавней защите. Не боитесь, что ваша репутация пострадает от соседства с человеком, который путает формулу бензола с рецептом борща?

В зале повисла напряженная тишина. Все смотрели на меня, ожидая провала. Ожидая, что я покраснею, запнусь или начну оправдываться.

Артур не ответил сразу. Он повернул голову, и его взгляд встретился с моим. На секунду мне показалось, что он прочитал мои мысли: «спаси меня». Но затем он отвернулся к залу.

— Бензол имеет кольцевую структуру, профессор, — голос Артура был тихим, но каждый слог резал воздух, как скальпель. — Морозова продемонстрировала интуицию, которой лишены многие ваши выпускники с красными дипломами. Она увидела побочный эффект взаимодействия ферментов, который вы пропустили в статье 2019 года. Вы хотите обсудить это технически, или вам проще продолжать обсуждать чье-то происхождение?

Громов открыл рот, закрыл его и сел. Никто никогда не отвечал ему так холодно. Артур защитил меня, но сделал это так, будто защищал свой инструмент от поломки. Я не была личностью. Я была частью его имиджа гения, который видит то, что скрыто от других.

После мероприятия, в его кабинете, Артур положил конверт на стол. Внутри лежали наличные и подтверждение банковского перевода.

— Долг закрыт, — сказал он, не садясь. — Но проценты будут начисляться. Каждый день, что ты будешь играть эту "тень", ты платишь своей независимостью. Вернешь сумму с процентами — и сможешь уйти.

— Зачем вам это? — спросила я, глядя на деньги. — Вы могли просто дать их, не требуя позора.