Kitobni o'qish: «Час сердца. Терапия «здесь и сейчас»»

Name: Час сердца. Терапия «здесь и сейчас»
ISBN: 978-5-04-246906-0

Ирвин Дэвид Ялом, Бенджамин Ялом

Shrift:

Посвящается

Моим детям, Еве, Рейду, Виктору и Бену; их детям и внукам их детей.
– Ирвин Д. Ялом

Анисе, от которой мое сердце трепещет и дрожит каждый день.
– Бенджамин Ялом

Irvin Yalom, Benjamin Yalom

The Hour of the Heart

First published by Harper, An Imprint HarperCollinsPublishers, 2024

Translation rights arranged by Sandra Dijkstra Literary Agency

Другие книги Ирвина Ялома

Дар психотерапии

Хроники исцеления

(совместно с Джинни Элкин)

Палач любви и другие психотерапевтические истории

Когда Ницше плакал

Лжец на кушетке

Мамочка и смысл жизни

Шопенгауэр как лекарство

Вглядываясь в солнце. Жизнь без страха смерти

Проблемы Спинозы

Все мы творения на день

Как я стал собой. Воспоминания

Вопрос смерти и жизни

(в соавторстве с Мэрилин Ялом)

Групповая психотерапия. Теория и практика

(совместно с Молин Лесц и Софией Виноградир)

Экзистенциальная психотерапия

The Yalom Reader

(редактор Бен Ялом)

Encounter Groups: First Facts

(в соавторстве с Мортоном А. Либерманом и Мэтью Б. Майлзом)

Введение

Однажды мне пришла в голову амбициозная идея собрать воедино мои самые важные мысли о том, как проводить психотерапию. Со временем это превратилось в книгу под названием «Дар психотерапии»¹. В предисловии к ней я написал, что в зрелом возрасте, а именно в семьдесят лет, со мной случились две вещи. Во‐первых, мои пациенты начали тревожиться, как долго я еще смогу быть с ними, хватит ли меня на долгосрочную терапию. Вдруг я уеду в отпуск и больше не вернусь? Вдруг вскоре они смогут навестить лишь могилу? Во‐вторых, учитывая мою, казалось бы, неминуемую кончину, я обнаружил, что хочу передать другим то, чему научился за сорок лет работы психотерапевтом, и должен сделать это как можно быстрее.

Оказалось, что данные опасения несколько преждевременны, и более двадцати лет спустя я все так же размышляю о том, как могу наилучшим образом помочь и пациентам, и психотерапевтам. Сейчас, когда мой возраст близится к девяноста трем годам, такие проблемы, как моя смерть и необходимость передать с таким трудом добытые наработки, возможно, и впрямь становятся неотложными. Но это, опять‐таки, не точно. Зайдите ко мне лет эдак через двадцать, чтобы убедиться!

За шесть десятилетий моей работы психотерапевтом я убедился в том, что потребность в общении является главной силой, которая движет теми, кто обращается за помощью. Люди жаждут более тесных, качественных и плодотворных отношений. Ключом к возникновению и развитию таких связей является способность и желание открыться, разделить интимное пространство с другим человеком. Это может показаться достаточно простым, но подавляющее большинство пациентов, с которыми мне приходилось иметь дело, испытывали трудности именно в этом. Близость предполагает уязвимость: нельзя ожидать, что ваш друг, родственник или партнер будут открыты для вас, если вы сами не готовы быть открытыми для них. И такая уязвимость почти по определению крадет ощущение безопасности. Многие из нас – большинство из нас – переживали тот опыт, когда эмоциональная уязвимость обернулась против нас. Это было ужасно, и мы постарались тут же выработать защитные механизмы, главным из которых было умение не позволять себе снова раскрыться. Но, увы, если мы ни при каких условиях не будем позволять себе открываться, то никогда не получим той связи и той истинной близости, которой так жаждем.

Тем, кто знаком с моей работой в области экзистенциальной психотерапии, такой акцент на межличностных связях может показаться парадоксальным. На самом деле если перечитать введение к книге «Дар психотерапии», то я пишу там, что рассматриваю эти два направления как «параллельные, к тому же имеющие разные цели и разную направленность». Экзистенциальная психотерапия фокусируется на внутренних конфликтах пациентов, возникающих вследствие столкновения с данностями человеческого существования – смертью, изоляцией, смыслом жизни и свободой. Я отмечаю, что данная экзистенциальная призма (поскольку это никак нельзя назвать обособленным, полнофункциональным терапевтическим подходом) лежит в основе моей работы с отдельными людьми. С другой стороны, в случае межличностной терапии я полагаю, что пациенты испытывают личностные трудности вследствие того, что они не в состоянии развивать, пестовать и поддерживать близкие отношения с другими людьми. Я открыл это в первую очередь в своей работе с терапевтическими группами, где сосредоточился на обменах мнениями, импульсах и эмоциях, возникающих в результате реакции участников друг на друга.

Теперь, став, возможно, немного мудрее, я чувствую, что эти две группы задач, в конце концов, не столь уж и различны. Одной из главных причин экзистенциальной тревоги является наше состояние одиночества во Вселенной, при котором мы никогда не можем полностью разделить свой опыт с другим человеком. Эта абсолютная изоляция может быть ужасающей, и она, безусловно, играет определенную роль в теологии большинства религий, которые предлагают утешение, уверяя нас, что мы являемся частью некоего большего целого. Для многих из нас независимо от того, религиозны мы или нет, глубокая связь с другими людьми является лучшим средством от этой изоляции и сопутствующих ей экзистенциальных тревог. И в этом смысле, когда я говорю, что большинство людей приходят на терапию в поисках решения межличностных проблем, мне кажется, это имеет непосредственное отношение и к экзистенциальным вопросам.

Аналогичным образом, в то время как истории, составляющие данную книгу, посвящены индивидуальной работе с отдельными пациентами, подход, который я при этом использую, является исключительно межличностным: разрабатывая эмоциональное пространство «здесь и сейчас», существующее между нами, использовать то, что мы оба узнаем в результате этого, для улучшения отношений пациента с другими людьми. Таким образом, повторюсь, разделение между экзистенциальным и межличностным нельзя считать жестким.

Эта потребность в связи и общении, позволяющих облегчить экзистенциальные проблемы, безусловно, была актуальна и для меня, став еще более очевидной после того, как в 2019 году в возрасте шестидесяти пяти лет умерла моя жена Мэрилин. Всего несколько месяцев спустя после этого события разразилась эпидемия ковида, и я провел большую часть последующих трех лет в полной изоляции, что соответствует периоду, который охватывает данная книга. Добавьте к этому тот факт, что я вступил на территорию серьезного пожилого возраста. Почти все мои друзья и коллеги скончались или, казалось, собирались сделать это в ближайшее время. Дожить до глубокой старости – это, возможно, и лучше очевидной альтернативы, однако имеет свои несомненные недостатки.

Так что с возрастом меня все чаще стали занимать экзистенциальные вопросы. Одной из главных особенностей старения стало ухудшение моей памяти. Поскольку изучение ее ослабления является основной темой этой книги, я не буду раскрывать многого в данном введении и коснусь лишь двух важных аспектов. Первый из них заключается в том, что шесть лет назад я понял, что больше не в состоянии помнить все важные детали из жизни моих пациентов и той терапевтической работы, которую мы с ними проводили. Я просто не мог больше гарантировать, что являюсь все тем же эффективным терапевтом, которым был так долго. Вместо того чтобы сразу же капитулировать, я решил предложить разовые консультации тем, кто в них нуждается. Наиболее интересные из этих встреч и извлеченные из них уроки и составляют основу последующих глав.

Второе. Хотя истории здесь рассказаны моим, Ирвина Ялома, голосом, написание книги – это действительно наша совместная работа с моим младшим сыном Бенджамином. Мы пришли к такому интересному решению по необходимости, поскольку я обнаружил, что не могу одновременно удерживать в памяти многочисленные сессии, описанные здесь, и связанные с ними терапевтические темы. К счастью, Бен – отличный писатель, уже много лет редактировавший мои работы. Момент был выбран как нельзя более удачно: проработав двадцать пять лет в театральной сфере, чтобы, по его словам, не потеряться в моей профессиональной тени, этот блудный сын решил, наконец, присоединиться к семейному делу. Он как раз заканчивал обучение в аспирантуре в области семейной терапии, когда надежды на написание этой книги столкнулись с реальностью моего рассыпающегося разума. Результатом объединения наших сил стал богатый симбиоз моего опыта с его наблюдениями и проницательными вопросами. Какая удача! Мне было приятно сотрудничать с сыном: я получил возможность прояснить и переосмыслить некоторые из своих постулатов, и, кроме того, в работе над этими страницами он стал одним из последних моих учеников.

Терминология и ограничения

И, наконец, несколько пояснений. Думаю, стоит раскрыть два термина, часто используемых в данной книге. Во‐первых, я часто говорю об интимности. Я не использую этот термин для описания чего‐либо сексуального или физического, несмотря на то что сегодня он широко используется в нашей культуре именно в этом контексте. Скорее, я имею в виду душевную симпатию, доброе взаиморасположение – любое словосочетание, помогающее указать на теплую, нежную открытость людей друг другу. Психотерапия, как вы увидите в предлагаемых мною историях, должна быть безопасным пространством для переживания и практики такой близости.

Во‐вторых, я называю людей, которые приходят ко мне на консультации, пациентами. Этот термин кажется несколько спорным. Область психотерапии была создана психиатрами, которые, являясь квалифицированными врачами, вполне естественно, имели дело с пациентами. Однако в последние десятилетия психотерапия в значительной степени стала областью деятельности психологов, социальных работников, семейных и иного рода консультантов, большинство из которых используют термин «клиенты». Я не в восторге от любого из этих слов: одно в той или иной степени подразумевает болезнь, а другое отдает коммерцией; и не существует термина, который соответствовал бы практике консультирования («консультируемый»?) и слетал бы с языка, не раздражая слух. Я предпочитаю думать о себе как о попутчике, который, возможно, немного лучше видит дорогу, по которой мы едем вместе. Тем не менее в своих историях я использовал термин «пациент», несмотря на тот факт, что в них нет предложения медикаментозного лечения и я не собирался брать на себя какую‐либо медицинскую ответственность.

И, наконец, требуется сказать, что данная книга – это подборка отдельных встреч, разовых психотерапевтических сессий с людьми, ищущими наставления. Из более чем трехсот таких консультаций я отобрал двадцать две истории, которые призваны помочь психотерапевтам, а также тем, кто интересуется психотерапией, наглядно увидеть определенные дилеммы и вынести конкретные уроки. Позвольте мне заявить со всей возможной ясностью, что я отнюдь не предлагаю рассматривать единичный сеанс в качестве эффективной модели лечения! Возможно, делать здесь это предостережение излишне, но, учитывая, что страховые и фармакологические компании подталкивают нашу отрасль ко все более коротким и все более обедненным версиям психотерапии, я чувствую потребность внести здесь необходимую ясность. Я надеюсь не на то, что мой эксперимент будет повторен, а на то, что вы, дорогие читатели, сможете воспринять изложенные здесь уроки и применить их в собственной практике наиболее эффективным способом.

Глава 1
Один день из жизни очень старого психотерапевта

День начинался паршиво. Я проснулся в три часа ночи от судорог в ногах и тихо встал с постели, стараясь не потревожить свою жену Мэрилин, крепко спавшую рядом. Пытаясь облегчить боль, я принял горячий душ, пока льющаяся вода не стала уже чуть теплой, затем вытерся и вернулся в постель. Тепло успокоило мои мышцы, и судороги немного утихли. Я изо всех сил старался снова заснуть. Но когда дело касается сна, «усердные попытки» всегда обречены на провал. Бессонница была моей ахиллесовой пятой на протяжении десятилетий.

Я неохотно прекратил принимать снотворное, так как у моего врача возникло подозрение, что оно ускоряет потерю памяти. Мне пришлось попробовать дыхательные упражнения. Раз за разом я вдыхал, шепча «спокойствие», и выдыхал, шепча «легкость», – практика медитации, которой меня научили много лет назад. Но это было бесполезно: легкое успокоение, вызванное произнесением слова «легкость», вскоре сменялось тревогой, еще одним старым заклятым врагом. Тогда я сосредоточился на подсчете вдохов. Но через пару минут сбился со счета, а мой вечно беспокойный разум блуждал где‐то далеко.

Годом ранее у Мэрилин была диагностирована множественная миелома, коварная форма рака плазмы крови. Она проходила курс химиотерапии, который пока не привел к существенному улучшению. Ее фигура и звук дыхания на протяжении многих десятилетий были такими знакомыми, такими любимыми мною компаньонами по постели. Но теперь к нам присоединилось нечто новое – зловещая болезнь, ведущая с ней борьбу внутри ее существа.

Я был рад, что в ту ночь она мирно спала, и с нежностью обвел взглядом черты ее лица в тусклом свете. Мы были неразлучны еще со средней школы. Теперь я проводил большую часть своих дней, беспокоясь о ней и стараясь наслаждаться тем временем, которое у нас еще оставалось. Ночи я проводил в тревожных мыслях о жизни без нее. Как будет проходить мое время? С кем я буду делиться своими мыслями? Какого рода одиночество ждало меня?

Заметив, что мои мысли основательно заплутали, я бросил попытки снова заснуть. Взглянул на часы и, к своему удивлению, увидел, что уже шесть утра. Каким‐то образом, не отметив это в сознании, я, должно быть, все же задремал на пару часов.

—

После завтрака я просмотрел свое расписание. В тот день у меня было назначено всего две встречи. Первой была заключительная сессия с Джерри, пациентом, которого я наблюдал в течение года. Джерри был преуспевающим адвокатом лет сорока, который пришел к психотерапевту в поисках ответов после того, как его бросила девушка, с которой он прожил два года, – третий случай в череде его неудачных отношений.

«Я не понимаю почему, – сказал он во время нашей первой встречи. – У меня отличный дом, хорошая работа, куча денег. Что тут может не нравиться? Я имею в виду… посмотрите на меня». – Он указал на хорошо сшитый, явно дорогой костюм, который был на нем надет.

Джерри нельзя было назвать душевным или располагающим к себе человеком. Он был требовательным и часто критиковал меня. Ворчал по поводу моего гонорара, предложил мне нанять садовника получше, чтобы тот следил за растениями вдоль дорожки, ведущей к моему офису, а оказавшись непосредственно в офисе, пренебрежительно отозвался о картинах на стенах.

Во время наших первых встреч он неоднократно повторял, что пришел ко мне, потому что слышал, что я лучший, а он заслуживает самого лучшего. Довольно быстро в его глазах появилось разочарование оттого, что я все еще не избавил его от проблем. Этот взгляд явно говорил о том, что я все‐таки не был «лучше всех».

И все же со временем мы добились успеха. Что же сработало? Для нас оказались важными два фактора. Во‐первых, Джерри был очень заинтересован в переменах в своей жизни. Несмотря на свою ершистость, он понимал, что каким‐то образом усугубляет свои проблемы в отношениях, и ему не терпелось приложить все усилия, чтобы решить эту проблему. Мне пришлось притормозить его, дать ему перевести дух и понять, что отчасти проблема заключалась в тех огромных требованиях, которые он предъявлял как к себе, так и ко мне, ожидая, что я волшебным образом его «исправлю».

«Представьте, что вы – это ваша девушка, – предложил я. – Что, если бы вы не были „лучше всех“, что, если бы ваша садовая дорожка не была идеально ухоженной и вы сами не выглядели бы идеально под руку с Джерри? Любил бы вас Джерри, несмотря на все это? Сомневаюсь. Вместо этого он будет постоянно критиковать, и в итоге вы будете чувствовать себя паршиво и в отношении себя, и по поводу ваших отношений. И..?» Я оставил вопрос висеть в воздухе.

Джерри на мгновение задумался.

«И я, наверное, не стала бы в этих отношениях задерживаться», – сказал он наконец.

Осознание того, что чрезмерная требовательность, а также нередко проявляемая недоброжелательность серьезно влияют на его отношения с окружающими, дало ему необходимый импульс. Он понял, какую роль играет, и начал меняться. В последующие недели он всерьез взялся за свое исправление. Джерри начал ловить себя на том, что часто критикует меня и жалуется на неадекватность окружающих. Он стал более ответственно относиться к тому, как люди, особенно потенциальные романтические партнеры, реагируют на него. И начал сдерживать свой острый язык. Пылкое стремление Джерри изменить себя сыграло важную роль в его успехе, однако то был фактор, лежащий вне моего контроля.

Но я мог влиять на другой фактор – на прочность и плодотворность наших отношений. С самого начала Джерри испытывал мое терпение: почему я не мог подобрать произведения искусства в офисе, отвечающие более изысканному вкусу? Где была моя шикарная машина? Почему я до сих пор не мог справиться с его проблемой? Несмотря на все эти колкости, я продолжал быть с ним. Проявлял чуткость и доброе расположение, но был также готов дать отпор, когда считал, что это пойдет ему на пользу. Постепенно он смягчился и перестал соперничать со мной. По мере того как наши отношения развивались, его колкости все меньше походили на атаки, превратившись, скорее, в остроумные, игривые выпады, которые я мог парировать или использовать для вызова на откровенность. Мало‐помалу у нас установилась прочная связь, «терапевтический альянс», как мы называем это в нашей профессиональной среде.

Этот альянс, его выстраивание и использование – важнейший фактор в моем терапевтическом подходе. В бесчисленных лекциях и многочисленных статьях, которые сейчас кажутся мне бесконечными, я утверждал, что «исцеляют именно отношения». Изменения стимулирует не рабочий лист, который заполняет пациент, не гениальный вопрос, заданный психотерапевтом, и не изменения в поведении, которые пациент должен фиксировать ежедневно. В моем терапевтическом подходе честная связь между психотерапевтом и пациентом – вот средство, с помощью которого мы открываем что‐то в себе, учимся, меняемся и исцеляемся.

За тот год, что мы провели с Джерри, именно такие отношения позволили нам значительно продвинуться вперед. Он стал более дружелюбным, и когда, время от времени, Джерри все же бросал в меня некий неодобрительный комментарий, я обращал его внимание на это. Он научился извиняться, а затем, постепенно, останавливать себя, прежде чем сказать что‐нибудь едкое. Часто довольно мило он заменял такие комментарии попытками сделать комплимент: «Лимонные деревья на этой неделе выглядят намного лучше» или «Знаете, эта статуя Будды на самом деле интереснее, чем я думал».

Я с нетерпением ждал наших еженедельных встреч и теперь испытывал грусть, зная, что мне придется расстаться с ним, когда в 11:50 закончится сегодняшняя сессия. Но по причинам, которые я раскрою позже, в начале его терапии мы договорились о сроках в один год. Он, безусловно, извлек из этого максимум пользы, и мы оба надеялись, что его будущие отношения, романтические и прочие, будут богаче и успешнее.

Второй сеанс по плану в этот день был совершенно иным. На него записалась женщина по имени Барбара, с которой я планировал встретиться всего один раз. Всего один раз!? Как я могу провести что‐то похожее на эффективную терапию за одну консультацию? И почему я иду на это? Чтобы объяснить, мне нужно немного отмотать свою временную ленту назад, чтобы вы могли лучше понять контекст.

Примерно за пять лет до этого, когда мне было чуть за восемьдесят, я заметил, что моя память начала подводить. Я всегда был немного забывчивым, постоянно терял то записную книжку, то очки или ключи от машины. Но на сей раз это было нечто другое. Я мог встретить знакомых людей, но их имена ускользали от меня. Иногда я замолкал на середине предложения, пытаясь найти нужное слово. И все чаще и чаще терял нить фильма, который мы смотрели с Мэрилин.

По мере того как это прогрессировало, я начал думать, что, возможно, больше не в состоянии проводить долгосрочную терапию, которой отдал почти шестьдесят лет. Вместо бессрочной терапии, которая иногда могла длиться и три, и четыре года, я решил установить для всех новых пациентов заранее оговоренный срок в двенадцать месяцев. Отсюда мой договор с Джерри. Я подошел к этой новой рабочей схеме с некоторым чувством утраты, поскольку этот важный сдвиг в моей работе был вызван необходимостью, а не желанием. Однако вскоре любопытство и желание продолжать помогать людям взяли верх.

В конечном счете я пришел к выводу, что это приемлемое решение. При тщательном подборе своих пациентов я почти всегда мог предложить им много интересного в течение года нашей совместной работы. На самом деле, некоторые пациенты и так испытывали повышенное чувство срочности и, следовательно, благодаря ограничению времени, получали дополнительную мотивацию. В течение последних пяти лет такой подход хорошо работал как для меня, так и для моих пациентов. Затем, примерно в возрасте восьмидесяти семи лет, я начал замечать, что все больше и больше полагаюсь на свои конспекты – записи, которые мне приходилось делать после каждого сеанса, чтобы иметь возможность освежить в памяти подробности о своих пациентах, – и что даже с конспектами в руках их лица и проблемы иногда казались мне чужими и далекими. Я начал сомневаться в ценности той помощи, которую мог оказать. У меня было чувство, что могу еще многое предложить, но было ясно, что я больше не могу с чистой совестью вести работу со своими пациентами на постоянной основе даже при существующем ограничении в один год.

И все же, и все же… мысль о том, что я больше не буду практиковать, вызывала дурноту. Разделять путь со своими пациентами, помогать им пройти сквозь самые мрачные думы, сопровождать их по дороге к открытию себя – большую часть жизни это было повседневной работой и моим призванием. Кем еще я могу быть, как не психотерапевтом? По правде говоря, во мне были злость и глубокий страх. Я оказался не готов почувствовать себя таким старым, таким бесполезным. Мысль о том, чтобы оставить психотерапию, казалась мне равносильной стремительной деградации, итогом которой будет моя скорая и неизбежная смерть.

Я размышлял над этой дилеммой. Потребности моих пациентов всегда были для меня приоритетом, и потому о длительной терапии не могло быть и речи. Однако было очевидно, что после стольких десятилетий практики и исследований я достиг такого уровня понимания и компетентности, который был не только редким, но и все еще актуальным. К тому же я чувствовал личную потребность продолжать вносить свой вклад в дело общества. Что такого мне можно предложить, что было бы полезно пациентам, позволило бы оставаться вовлеченным в жизнь общества и при этом не подвергало бы никого опасности? Мне пришла в голову нетрадиционная идея. Возможно, я мог бы встречаться с людьми для разовых часовых консультаций. В течение этого часа я бы предлагал им все, что мог, – понимание, рекомендации, заинтересованное принятие, эмпатическое присутствие, – а затем при необходимости направлял бы к коллеге – специалисту по их конкретной проблеме, требующей длительной терапии.

Идея столь краткосрочного курса психотерапии была мне глубоко чужда. Я всегда рассматривал терапию как мероприятие долгосрочное – пусть не бесконечные годы психоанализа старой школы, но зачастую несколько лет, достаточных для того, чтобы помочь пациентам лучше понять самих себя и внести значимые изменения в свою жизнь. То, насколько я могу быть эффективен на единичных сеансах, по меньшей мере могло бы стать интересным экспериментом, если ничем иным.

Тем не менее в течение некоторого времени после того, как пришла в голову эта идея, меня бросало между скептицизмом (было ли это просто способом предотвратить ухудшение моего собственного состояния вместо предложения чего‐то действительно полезного пациентам?) и возбуждением – я знал, что обладаю незаурядными навыками и помог многим, очень многим людям, оказавшимся в трудной жизненной ситуации, и это, несомненно, имело определенную ценность. Я дал себе время, чтобы внимательно разобраться в своих чувствах. Существовала вероятность, что моя гордость воспротивится необходимости принять факт изменения моего статуса. И все же я знал, что в какой‐то момент мне придется смириться со своим закатом и передать эстафету следующим поколениям. Честно говоря, не было известно, к чему приведет этот эксперимент, который сам по себе представлялся весьма занимательным. И вот я начал свое новое приключение, состоящее из коротких терапевтических встреч и исследования того, что может оказаться наиболее полезным для стимулирования изменений в гораздо более сжатые сроки, чем я прежде считал эффективным.

И вот на своей странице в социальных сетях я объявил о прекращении ведения долгосрочной терапии и о своем предложении проводить разовые часовые консультации – либо лично в моем офисе в Пало-Альто, либо онлайн. Через несколько часов количество заявок на консультацию превысило ожидаемое. Они поступали со всего мира: разумеется, из англоговорящих стран, но также и из многих других мест – Турции, Греции, Израиля, Германии, – поскольку Zoom разрушил все пространственные границы. Это были заявки от людей разных возрастов и, до определенной степени, из разных слоев общества. Я быстро понял, что предложенный формат разового сеанса позволит мне работать с теми людьми, с которыми я никогда не смог бы заниматься в привычной форме, с людьми, для которых долгосрочная терапия со мной была непомерно дорогой. Стало ясно, что это будет очень интересный переход от относительно традиционной частной практики, которую я вел на заднем дворе прекрасного коттеджа в испанском стиле в течение предыдущих двадцати лет, а до этого десятилетиями работал на кафедре психиатрии в Стэнфордском университете. Будет ли это эффективно для пациентов? Будет ли это приносить мне удовлетворение? Только время покажет. Это, несомненно, было что‐то новенькое, а в моем возрасте к новизне не стоит относиться легкомысленно.

—

Все это и определило то утро, когда я сидел, размышляя о своей первой индивидуальной консультации с Барбарой. У меня было чувство предвкушения, но в то же время обеспокоенности. Обычно я не склонен к сомнениям, но после бессонной ночи, проведенной в невеселых размышлениях о слабеющем теле Мэрилин и моем собственном угасающем разуме, сомнения у меня появились. Много ли полезного я мог бы в реальности сделать за время этих коротких встреч?

Я напомнил себе, что в мою пользу говорит несколько факторов. Во‐первых, мой терапевтический подход всегда был выстроен вокруг работы с тем, что я называю «здесь и сейчас». Под этим подразумеваю, что важным инструментом изменения является взаимодействие между мной и пациентом в данный текущий момент. Какие бы проблемные тенденции ни были свойственны пациенту – неуверенность в себе, неврозы, поступки, мешающие его отношениям с окружающими, – все это, скорее всего, проявится на сеансах терапии, при непосредственном взаимодействии со мной. Джерри, которому нужен был самый лучший психотерапевт, был прекрасным тому примером. Несмотря на то что он обратился ко мне за помощью и, таким образом, предположительно, начал нашу работу с позитивного мнения обо мне, Джерри постоянно критиковал меня. Снова и снова я обращал его внимание на эту тенденцию. Сначала он объяснял свои комментарии моими собственными недостатками: что я был чрезмерно чувствителен к его финансовому успеху и завидовал ему. Но постепенно Джерри начал понимать, что вел себя подобным образом и в других сферах своей жизни и что это влияло на отношения и на его счастье.

Подход «здесь и сейчас» в значительной степени антиисторичен; под этим я подразумеваю, что он не слишком полагается на личные истории пациентов. Вместо того чтобы тратить значительное количество времени на изучение предыстории пациента – времени, которого у меня не было на этих единоразовых консультациях, – я сосредотачиваюсь на настоящем, внимательно отслеживая все, что пациенты произносят, а также каждый их жест, включая те слова, что они не высказали, и жесты, которые они не дали себе проявить. Я был уверен, что такой подход позволит нам быстро приступить к серьезной работе. Большим преимуществом было и то, что это прекрасно сочеталось с ограниченными возможностями моего слабеющего разума: вспоминать прошлое становилось все сложнее, а удерживать в голове множество подробностей о каждом пациенте было выше моих сил. Но присутствовать здесь и сейчас – с этим я справлялся прекрасно.

Второе, что работало на меня, – почти все люди, обратившиеся за разовой консультацией, были в какой‐то степени знакомы со мной заранее. За шесть десятилетий я написал множество книг, в том числе авторитетные учебники для студентов‐психотерапевтов, философские романы и сборники рассказов, подобные этому, цель которых – прояснить процесс терапии. Благодаря этому мне посчастливилось стать хорошо известной фигурой в данной области, и большинство людей, до сих пор обращавшихся за консультациями, упоминали, что прочитали хотя бы одну из моих книг. Из большинства электронных писем было ясно, что они считают меня носителем некоторой мудрости и значительных способностей. Я отнесся к этому с большим скепсисом, зная, что все мы порой ищем опоры у седовласых старейшин. На самом деле некий тихий голосок внутри меня, подростковый и бунтарский, хотел крикнуть: «Я еще не настолько стар!» – и отменить все это предприятие. Но по большей части я был готов играть роль гуру, сидящего на вершине горы, понимая, что, возможно, смогу использовать ту мудрость, которой меня наделили люди, и использовать ее силу, чтобы помочь им измениться.

—

Вот таково было мое душевное состояние, когда я устроился в кресле в своем кабинете и открыл Zoom, чтобы поговорить с Барбарой, пятидесятилетней школьной учительницей из Орегона, страдавшей от глубокой депрессии. Мы поприветствовали друг друга, и я объяснил, что смогу поработать с ней только один раз, как было указано в моем посте, и что надеюсь быть максимально полезным. Было очень странно говорить все это, но я полагал, что тем самым закладывал основу нашего взаимодействия как для себя, так и для нее. Она кивнула, а затем изложила свою трагическую историю. Два года назад, около десяти часов вечера в четверг, она открыла холодильник и заметила, что от большого вишневого пирога, который она испекла, почти ничего не осталось. Она планировала подать его на следующий вечер близким друзьям, которые собирались прийти к ней на ужин, но теперь от него уцелела лишь тонкая верхняя корочка, из которой сочилась темно‐красная начинка.

Что случилось с пирогом? Никакой тайны в этом не было: без сомнения, Фрэнк, ее муж, его съел. Это случалось не в первый раз.

«Вот гнусный обжора!» – воскликнула она, заливаясь слезами. Печальная судьба вишневого пирога переполнила чашу ее терпения. На следующий день ей нужно было работать до 17:30, то есть закончить всего за час до прихода гостей. У нее едва хватало времени, чтобы одеться и накрыть на стол, не говоря уже о том, чтобы испечь еще один пирог. Какое неуважение!

Переполненная гневом, она поднялась наверх и набросилась на мужа, уже лежавшего в постели. Они ругались минут десять. Страсти накалились до предела. Он сказал ей, что всегда был главной опорой в семье (неправда! – возразила она) и что он имеет право съесть любой пирог, который ему, черт возьми, понравится. Она ответила, что он жирный боров и что скоро обожрется до смерти.

Фрэнк велел ей спать на диване и вытолкал ее из спальни, захлопнув и заперев за ней дверь.

«Отлично, – крикнула она. – Меньше всего на свете я хотела бы спать со свиньей».

На следующее утро ответом на ее настойчивый стук в дверь спальни и громкие крики было гробовое молчание. Наконец, когда она и две дочери ворвались в комнату, они увидели ее мужа неподвижно лежащим в постели. Они вызвали скорую помощь, и прибывшие медики заявили, что Фрэнк был мертв уже несколько часов. Когда прибыли полицейские, они оцепили дом и обыскали каждую комнату. Барбару и ее дочерей долго допрашивали – очевидно, полиция рассматривала возможность преступления и даже считала, что пирог мог быть его орудием.

—

«Какой ужас, – сказал я. – А теперь скажите мне, насколько вы оправились после смерти вашего мужа?»

«Я бы сказала, ноль, – ответила Барбара. – Совершенно не оправилась. Совсем. Кажется, что становится даже хуже. У меня все время слезы, и теперь я – тот человек, который не может перестать есть. Я набрала почти тридцать килограммов. Недавно ходила к местному психиатру, и он сказал, что в некотором роде я отождествляю себя со своим мужем. Ну что это за помощь? У меня начались ужасные проблемы с кожей, все время чешусь. Я почти не могу заснуть, а когда проваливаюсь в сон, мне все время видится Фрэнк. Когда через месяц мои дочери уедут в колледж, я буду питаться в ресторанах одна‐одинешенька и люди будут смотреть на меня и, уверена, жалеть приземистую толстуху, поглощающую еду в полном одиночестве».

Она шумно перевела дыхание, возможно сдерживая слезы.

«Вот и все, доктор Ялом, я вам все рассказала как на духу. Не знаю, что еще добавить».

Она откинулась на спинку стула.

«Знаете, Барбара, я много работал с женщинами, которые потеряли своих мужей, и ваш рассказ о том, что вы переживаете, мне знаком. Позвольте задать вам один вопрос. Вы сказали, что ваш муж умер более двух лет назад. Можете ли вы сравнить свое состояние сейчас с тем, что было год назад? Оно отличается? Стало ли оно менее болезненным?»

«Нет. Как раз наоборот. И это меня мучает; я думаю о нем все чаще и больше и боюсь всю оставшуюся жизнь провести в печали и одиночестве. Черт возьми! Будь он проклят».

«Обычно скорбь движется согласно предсказуемому циклу. Особенно остро она ощущается в первый год, когда вам приходится встречать первый день рождения, первое Рождество или Новый год без своего супруга. Но затем, по прошествии времени, боль уменьшается. И позже, когда вы проходите через цикл значимых дат во второй раз, все это становится заметно менее болезненным. Но с вами этого не происходит. Что‐то блокирует это в вас, и у меня есть подозрение, что здесь есть какая‐то связь с вашим гневом».

Барбара энергично кивнула, и я спросил: «Вы можете выразить этот кивок словами?»

«У меня нет слов, но знаю, что вы правы. Я задыхаюсь. Я просто захлебываюсь от гнева».

«Давайте сосредоточимся на этом, на вашем гневе, – сказал я. – Но отвлекитесь от ощущений и, пожалуйста, пару минут поделитесь со мной своими мыслями. Другими словами, подумайте вслух».

Она покачала головой: «Я не знаю, с чего начать».

«Возможно, проще всего начать с самого начала. Подумайте вслух о своей самой первой встрече с гневом».

«Гнев, гнев. Впервые я почувствовала его с моим первым вздохом – при рождении».

«Продолжайте, Барбара».

«Когда я родилась, уже был гнев. Гнев моей матери. Я помню, как она говорила, что хотела мальчика, и, если бы я была мальчиком, она бы на этом остановилась. Мать хотела только одного ребенка, и это была не я. Она повторяла мне это снова и снова. Много раз».

«Значит, часть своего раннего детства вы провели, слушая о том, что ваше рождение, само ваше существование, доставляло ей неудобства?»

«О боже, да, она все время говорила мне об этом. Будь она проклята за это!»

«А ваш отец?»

«Еще хуже. Гораздо хуже. Его любимая шутка, которую он никогда не уставал повторять, заключалась в том, что акушерка допустила ошибку при моем рождении и принесла семье послед вместо ребенка».

«Ох, Барбара, шутки вашего отца о том, что вы не личность, а всего лишь плацента – это поистине ужасно».

«Он считал, что это очень забавная шутка. И моя мать соглашалась с ним. Буду с вами честна. Я знаю, что это противоестественно, но я ненавидела их. Их обоих. Особенно моего отца».

Она сделала паузу, пока эти глубокие эмоции захлестывали ее. Через мгновение, пока Барбара все еще находилась в этом уязвимом состоянии открытости, я подтолкнул ее, чтобы заглянуть глубже:

«А гнев по отношению к вашему мужу? Расскажите мне об этом».

«Это не было похоже на мой гнев по отношению к отцу. И он пришел не сразу. Я встретила Фрэнка после того, как уже покинула свою семью, во время учебы в колледже. Мы были влюблены друг в друга, и он был добр ко мне. Его родители были состоятельными людьми, и у него всегда водились деньги. Когда я была в стесненных обстоятельствах, Фрэнк помогал мне платить за квартиру или покупать продукты. В моей жизни никогда раньше не было такой помощи или симпатии.

Отец Фрэнка был политиком и хотел, чтобы тот пошел по его стопам. Но мой муж был ленивым, никудышным учеником, помешанным на азартных играх, и в конце концов его отчислили из колледжа. Он устроился охранником в местный банк – на работу, которую ему нашел отец. Фрэнк никогда не зарабатывал достаточно, чтобы прокормить семью, а если и зарабатывал, то все проигрывал. Он пытался сохранить тайну, но у него не получалось даже это. В любом случае было понятно, что мне всегда придется работать. Я никогда не брала отпусков, за исключением трехмесячных декретов, когда родились наши дочери. У меня не было возможности быть собой, я никогда не могла стать такой матерью, какой хотела быть для своих девочек. Вместо этого мне приходилось работать, работать не покладая рук. И знаете что? Всего за несколько дней до своей смерти он сказал мне, что стал слишком грузным для работы охранником в банке и его перевели на офисную работу, что означало сокращение зарплаты. И, по его мнению, решение ситуации заключалось в том, что мне придется найти вторую работу!»

«Я слышу, как в вас бурлит гнев, Барбара, – сказал я. – Муж, который никогда не признавал все ваши усилия, который никогда не считался с вашими нуждами и чаяниями. Жестокий отец, который видел в вас либо проблему, либо повод для анекдота. И черствая мать, которая никогда не хотела вас, никогда не дарила материнской любви. Теперь их всех нет – матери, отца, мужа – всех нет. И большая часть вашей жизни тоже прошла. О, Барбара, неудивительно, что вы злитесь. Кто бы на вашем месте не пришел в ярость? Я знаю, что точно был бы взбешен».

Она кивала в такт моим словам.

«Что вы чувствуете, Барбара, когда слышите, что я это говорю?»

«Тяжело. Все верно. Но тяжело».

«Сейчас я бы хотел взглянуть на все, чего вы добились несмотря ни на что: двое любящих детей, успешная карьера преподавателя. У вас впечатляющие достижения, Барбара».

Она сглотнула, переваривая услышанное.

«У меня не было возможности ни с кем поговорить об этом, – сказала она. – Все хотят помнить его как хорошего человека, помнить нас как хорошую пару. Никто не говорит о темной стороне».

«Спасибо, что поделились этим со мной. Этот гнев – всего лишь проявление вашей человечности. И все же я подозреваю, что это для вас большая проблема. Мы считаем, что никогда не следует плохо отзываться о мертвых, что это неправильно или как‐то неуважительно. Вы согласны с этим утверждением?»

Она кивнула и заплакала.

«Ну а я не согласен. Любой человек в вашей ситуации, с таким же жизненным опытом за плечами, испытал бы то же чувство гнева, что и вы. Вы слишком строго судите себя».

Барбара всхлипывала. Я ждал, пока она успокоится и вздохнет полной грудью.

«Я не знаю, что делать, как это остановить, – сказала она наконец. – Я бы хотела помнить столько всего другого о нашей совместной жизни. Когда‐то мы действительно любили друг друга. Но я просто в бешенстве».

«Я думаю, что, когда вы примете свой гнев, поймете, что он уместен и что у вас есть на то веские причины, те другие воспоминания вернутся. Но на это потребуется время».

«Возможно, – кивнула она. – Возможно».

Затем своим самым серьезным и торжественным голосом я продолжил: «Барбара, я внимательно выслушал все, что вы мне рассказали, все обдумал. Я хочу, чтобы вы знали. Объявляю вас невиновной. Пожалуйста, услышьте это: я объявляю вас невиновной! Вы заслуживаете хорошей жизни. Вы много работали, были хорошей матерью и женой и теперь заслуживаете немного счастья».

Она улыбнулась сквозь слезы, и я закончил нашу встречу с глубоким ощущением того, что был полезен. Барбара получила имя психотерапевта, с которым могла бы продолжить работу. «Очевидно, этому пожилому человеку все еще есть что предложить», – подумал я, просматривая запись сеанса.

Пару недель спустя я получил от нее электронное письмо, подтвердившее это. Барбара благодарила меня за помощь, написав:

Я никогда не забуду тот момент, когда Вы сказали что‐то вроде: «Очевидно, что Ваши мать и отец не были хорошими родителями, но, несмотря на это, Вы преуспели в жизни… Я восхищаюсь Вами за это». Вы подарили мне теплое чувство, что тебя видят, уважают и поддерживают одновременно. Я никогда не забуду, как Вы объявили меня невиновной: эти слова и улыбку на лице, когда Вы их произносили. Я сохраню Ваш голос в своей памяти и в своем сердце.

Я решил продолжать эти необычные часовые сеансы, чтобы посмотреть, кому мог бы помочь и как можно извлечь из такой формы терапии как можно больше пользы. Не менее важным было и то, что я хотел поделиться своими знаниями и умениями. Ранее, говоря о своем желании помогать пациентам, я не упомянул о другом важном аспекте своей профессиональной деятельности – преподавательской работе. Большая часть моей писательской карьеры связана с передачей знаний молодым психотерапевтам, а также людям, проходящим или только начинающим психотерапию. При этом многие из моих идей противоречили основным тенденциям в этой области. В то время как психиатрия все чаще выдвигает медикаменты в качестве средства лечения психических заболеваний, я выступаю за установление связей между людьми; в то время как психотерапевтов все чаще обучают подходам, направленным на уменьшение симптоматики (таким как когнитивно‐поведенческая терапия или ориентированная на решение краткосрочная терапия), я углубляюсь в исследования личных переживаний.

Это стремление делиться тем, что я понял и чему научился, всегда было мощной силой, толкавшей меня вперед, и я снова почувствовал этот порыв, когда думал о Барбаре и представлял себе множество насыщенных коротких встреч, что ждут меня впереди. Я готов был взяться за этот проект не только для того, чтобы помочь тем, кому нужна была консультация, и чтобы самому оставаться вовлеченным в любимое дело, но и для того, чтобы передать свои знания.

Глава 2
Если я смог выбраться из этой конуры

Существуют такие редкие люди, как Барбара, для которых точно выверенное вмешательство или насыщенная сессия могут обеспечить большую часть того, что им необходимо. Но в основе своей я не являюсь сторонником краткосрочной терапии и хочу со всей ясностью заявить о том, что никоим образом не предлагаю формат единичного сеанса в качестве полноценной формы психотерапии. На самом деле я давно выступаю за значительно более долгосрочную терапию. Почему? На это есть много причин, важнейшая из которых заключается в том, что больше всего я заинтересован помочь человеку по‐настоящему узнать самого себя, а на это требуется время.

Я вижу себя психотерапевтом, занимающимся серьезными проблемами: поиском смысла жизни, самоидентификацией, пониманием побудительных импульсов и поведения. В большинстве случаев эти цели просто не могут быть достигнуты быстро. И все же специалисты в области психического здоровья, особенно в Соединенных Штатах, продолжают стремиться к более краткосрочным моделям терапии. Такое давление вызвано отнюдь не заботой о лучшем результате лечения пациентов, а в значительной степени интересами страховых компаний, которые не хотят платить более чем за восемь или двенадцать сеансов и предпочитают так называемые научно обоснованные модели, такие как когнитивно‐поведенческая терапия. Безусловно, есть проблемы, для решения которых полезны краткосрочные методы лечения, но они зачастую направлены на решение довольно конкретных проблем, с которыми сталкивается пациент: например, попытка бросить курить или устранить такие симптомы, как прокрастинация или избегание. Однако в целом подобные краткосрочные подходы не помогают человеку полностью понять и изменить причины, лежащие в основе этих симптомов. А для многих людей необходимы именно такое более глубокое понимание проблемы и трансформация. Мой следующий пациент – хороший пример этого. Наша кратковременная встреча оказалась весьма насыщенной, но недостаточно долгой для того, чтобы помочь ей справиться со значительными трудностями, с которыми она столкнулась в жизни.

Ее звали Джулия, она была молодой аспиранткой в области экономики. Пациент медленно вошла в мой кабинет, стараясь не встречаться со мной взглядом, и буквально плюхнулась в кресло напротив. На ней были выцветшие синие джинсы, мешковатая футболка Стэнфордского университета, длинные каштановые волосы растрепаны. В середине дня она уже выглядела измученной. Джулия быстро обвела глазами комнату. Одна стена состояла в основном из окон, а другая от пола до потолка была полностью занята полками с книгами по психологии и философии – целая библиотека, которую я собрал за предыдущие шесть десятилетий. Джулия на мгновение уставилась на стену с книгами.

«И вы все их прочитали?» – спросила она.

«Если и прочитал, то большую часть из этого я давно забыл».

Это вызвало у нее легкую улыбку.

«Итак, Джулия, – продолжил я, – из вашего электронного письма мне известно только то, что вы аспирантка и недавно переехали сюда на учебу. Расскажите мне, почему вы пришли ко мне и что мне следует о вас знать».

«Честно говоря, не совсем понимаю, почему я здесь и чего ожидаю от вас или от любого другого психотерапевта, если уж на то пошло. Мне двадцать шесть лет, и более половины из них я провела на терапии. И никто и ничто мне не помогли».

«И все же, несмотря на это, сегодня вы здесь и просите меня о консультации, потому что..?»

«Неделю назад я была в книжном магазине Стэнфорда и просматривала раздел с произведениями преподавателей университета. Мне на глаза попалась одна из ваших книг из‐за броского названия – „Мамочка и смысл жизни“². Я прочитала ее залпом, за один вечер, чего со мной не случалось годами. В основном мне понравилось, особенно та странная история, „Проклятие венгерского кота“».

«Это может быть интересно», – подумал я. Эта история – самая фантастическая из всех, что я когда‐либо писал: психотерапевт влюбляется в женщину, чья семья на протяжении многих поколений страдает от проклятия злого кота, который является во снах их романтических партнеров. В конце концов психотерапевт и кот углубляются в обсуждение философских идей о жизни и смерти за китайской едой навынос. Поэтому кто знает, к чему может привести этот разговор с Джулией?

«Что вас зацепило в этой истории?»

«Я не знаю. Но она задела меня. Боже мой. Может быть, то, что вы так упорно общаетесь с пациентом, невозможным в реальности, – угрюмым говорящим котом. Следующее, что помню, это то, как наступило утро, я взяла трубку и позвонила вам».

«Может, что‐то тронуло вас в ком‐то из персонажей?»

«Я не уверена. Ну, может быть, что‐то резонирует во мне с тем котом, который прожил восемь из своих девяти жизней. Я это понимаю. Да. Я действительно понимаю ситуацию с этим котом».

«Вы хотите сказать, что израсходовали большую часть из своих девяти жизней?»

«Странно слышать, когда вы произносите это, но да, что‐то в таком роде. Кроме того, вы показались мне человеком прямолинейным. Я наслушалась столько всякой ерунды от разного рода консультантов и специалистов по зависимостям, у каждого свои излюбленные стратегии. Я звонила вам неделю назад, и, честно говоря, к сегодняшнему дню мой энтузиазм поугас. Я была близка – „вот настолько“ – она показала большой и указательный пальцы, расставленные всего в нескольких миллиметрах друг от друга, – к тому, чтобы все отменить. Я знаю, что вы ничем не можете мне помочь. Я уже не подлежу восстановлению».

Не подлежу восстановлению. Именно с этого мы с Джулией начали.

Затем она принялась перечислять неимоверно длинную череду врачей, лекарств и госпитализаций. Реабилитационные центры где‐то в природной глуши. Медитационные программы. Иглоукалывание и йога. Иппотерапия. Мне редко приходилось слышать о столь бесконечной череде неудачных терапий и терапевтов. Плюс ко всему ее манера говорить, поведение поверженного и сломленного человека, печальное безразличие, с которым она посмотрела на меня и сказала: «Я не подлежу восстановлению», наводили на мысль, что вскоре и я рискую пополнить их ряды.

У меня был всего один короткий час, чтобы помочь Джулии, иначе мое имя пополнит список ее неудач. Что еще хуже, эта неудача еще больше укрепит ее чувство неисправляемости и, вероятней всего, лишит надежды на какое‐либо улучшение в будущем. Я знал, что должен действовать быстро, но что мог поделать? При других обстоятельствах можно было бы начать с более подробного изучения ее психиатрической истории, расспросов о детстве и углубленного поиска причин зависимостей. Но я был уверен, что это только впустую растратит наши драгоценные минуты и оставит Джулию все в том же состоянии отчаяния. Очевидно, здесь требовалось нечто дерзкое, нечто неожиданное, что завладело бы ее вниманием.

«Знаете, Джулия, – сказал я, – учитывая все, что вам пришлось пережить, всю боль и страдания, которые вы испытали, я потрясен тем, что у вас было так мало психотерапии. Почему вы не заботились о себе лучше?»

Вскинув голову, она пристально посмотрела на меня и спросила: «Эй, вы где витали? Вы меня слушали? Я только что рассказала вам, что психотерапия составляла большую часть моей жизни».

«Я действительно много услышал об администрировании состояния. О выживании в дикой природе. О программах отказа от наркотиков. О медитации и медикаментозном лечении. Но я ни слова не услышал о понимании себя или сострадании к себе и к тому, через что вы прошли. Понимаю, что мое определение психотерапии может показаться немного необычным, но думаю, что нам нужно нацелиться на нечто большее, нежели простое управление состоянием. Я много услышал о том, что вам было приказано делать, но мало о том, что вы думали, чувствовали, о чем мечтали и чего желали. Поэтому я еще раз скажу, Джулия, и, поверьте мне, совершенно серьезно: я абсолютно потрясен тем, как мало у вас было реальной психотерапии».

Она еще больше выпрямилась на стуле и, словно желая доказать, что «не подлежит восстановлению», пустилась в подробное описание физического и сексуального насилия, которому подвергали ее старший двоюродный брат и его приятель, когда она была ребенком. Затем, по ее словам, когда ей было одиннадцать, отец бросил семью ради другой женщины, и Джулия больше никогда его не видела. С началом подросткового возраста она стала употреблять наркотики. Когда Джулия наконец набралась смелости рассказать социальному работнику о сексуальном насилии в детстве и ее двоюродный брат с приятелем оказались в тюрьме, остальные члены семьи перестали с ней разговаривать.

«Джулия, вы рассказываете мне об очень серьезной травме. Слыша это, я отчетливо понимаю, почему вам так трудно в жизни». Я сделал паузу, чтобы дать ей время осознать, что психотерапевт воспринимает ее не как набор ярлыков и категорий, а как своего ближнего.

Когда она подняла глаза, я продолжил: «Кроме того, хочу отметить: то, что вы сделали с теми дерьмовыми картами, что раздала вам судьба, является просто из ряда вон выходящим. Большинство людей это сломало бы, но вы, вы получаете степень доктора философии в Стэнфорде».

Она кивнула: «Да, сломало бы».

В конце сеанса Джулия, казалось, была разочарована, когда я напомнил ей, что больше не веду долгосрочную терапию, а ей это нужно. Я сказал, что чувствую, что она действительно может добиться реального прогресса, и подчеркнул, что для нее важно работать с кем‐то, на кого она могла бы положиться в долгосрочной перспективе, с кем‐то, кто мог бы глубоко вникнуть в суть ее личности, а не просто прописывать лекарства или дать ей некую легкую стабилизацию состояния. Я назвал ей имя доктора Дж., отличного психотерапевта, одного из лучших моих учеников. Я объяснил, что у нее есть опыт как вдумчивой работы в экзистенциальной сфере, так и лечения более острых форм зависимости, что является довольно редким сочетанием. И думал, что она хорошо подойдет Джулии и с ней та могла бы добиться отличного прогресса.

Услышав это, она попыталась казаться непробиваемой и суровой, но мне показалось, что лицо ее все же смягчилось. Поднимаясь со стула, Джулия сказала: «Спасибо, что так внимательно слушали. И спасибо за то, что постарались».

Затем, повернувшись перед тем, как выйти, она добавила: «Но, как я уже говорила, правда в том, что я уже не подлежу восстановлению».

Я не подлежу восстановлению. Как невыносимо грустно. Я никогда раньше не слышал, чтобы кто‐нибудь так говорил. Я думал об этом какое‐то время после того, как она ушла, и мне очень хотелось, чтобы я мог дать ей больше.

Вскоре, однако, я отвлекся на другие дела. Незадолго до сеанса с Джулией я прогулялся к почтовому ящику и вынул из него посылку с книгами в мягкой обложке – изданиями моих мемуаров «Как я стал собой»³ на нескольких иностранных языках. После ухода Джулии я взял прекрасно напечатанную версию на незнакомом мне языке. Предположил, что на каком‐то из скандинавских: надо будет спросить Мэрилин по возвращении домой. Я начал листать страницы, останавливаясь, чтобы взглянуть на некоторые фотографии. И наткнулся на фотографию себя – трехлетнего, с пухлыми щеками, стоящего на стуле рядом с мамой и сестрой. В тот момент, в студии фотографа, мы все казались счастливыми.

Правда, однако, состояла в том, что у меня было ужасное детство. Мы жили в неблагополучном районе Вашингтона, округ Колумбия, над винным магазином моего отца, в котором мои родители трудились с утра до ночи. Это был «черный» район, но в те времена жесткой сегрегации у меня не было черных друзей. Моя мать ясно дала понять, что, если бы я попытался их завести, они никогда не были бы приняты в нашем доме. А что насчет тех нескольких белых людей в округе? Все они были ярыми антисемитами, осыпавшими меня криками «Жиденыш!» и «Христоубийца!» всякий раз, когда наши пути пересекались. Я почти всегда был предоставлен самому себе, ребенок, чьи родители говорили в основном на идише, в то время как я говорил только по‐английски. У меня постоянно была жажда дружбы, но я так и не обрел ее, особенно после того, как моя старшая сестра Джин покинула дом, уехав в колледж, когда мне было десять лет. Я ел один. Я проводил свои дни в одиночестве. Моим единственным островком спасения была публичная библиотека, а моими единственными спутниками – книги.

Пока я глядел на эту фотографию, меня внезапно поразила мысль о том, что тем не менее мне удалось прожить жизнь, достойную мемуаров, которые, возможно, захотят прочитать люди по всему миру, говорящие на языках, которые я даже не могу определить, не говоря уже о том, чтобы понять.

Я простоял там несколько минут, потрясенный тем, каким нереальным вдруг показался мне мой собственный жизненный путь, когда услышал тихий стук в дверь. Я вышел из задумчивости и не был уверен, кто это мог быть, поскольку Мэрилин теперь редко вставала с дивана в гостиной.

«Входите», – сказал я.

Это была Джулия. Она держала в руке чек. «Извините. Я забыла отдать вам это», – сказала она.

Я поблагодарил ее, и Джулия повернулась, чтобы уйти. Но я, вдруг поддавшись импульсу, позвал ее словами: «Я хотел бы вам кое‐что показать». Пролистав страницы книги, которую держал в руках, я нашел фотографию того полуразрушенного здания, в котором прожил первые четырнадцать лет своей жизни. Оно было обветшалым, с облупившейся краской и двумя хлипкими дверями, заляпанными грязью. Одна вела наверх, в нашу квартиру, другая – в винный магазин. Просто взглянув на него восемьдесят лет спустя, я вспомнил запах сырости и шуршание тараканов, пугавших меня каждую ночь, когда я спал на диване в гостиной.

Когда Джулия уставилась на фотографию, я сказал: «Это дверь в мой дом. Это то, откуда я родом». Мне хотелось сказать больше. Я намеревался сказать: «Если я смог выбраться из этой конуры, то и ты сможешь выбраться из своего прошлого». Вместо этого меня внезапно захлестнули эмоции. Возможно, это было связано с тем, что в тот момент прикосновение к собственной детской боли показалось невыносимым, когда Мэрилин была так больна, и мои собственные силы также слабели. А может быть, я оплакивал ту травму, что перенесла Джулия, и ту тяжелую борьбу, что ей предстояла. Однако одно я знал наверняка: если произнесу еще хоть слово, наружу вырвутся рыдания. И что мы тогда получим в итоге? Старика в слезах и молодую женщину, не подлежащую восстановлению.

Я думаю, она почувствовала это и ничего не сказала. Джулия долго смотрела на фотографию, затем одними губами произнесла «спасибо» и вышла из моего кабинета.

Я сомневался, что когда‐нибудь снова услышу о Джулии, но в то же время у меня было чувство, что этот последний разговор, когда я показал ей эту картинку моего ужасающего начала, возможно, что‐то изменил в ее жизни.

—

На следующий день она позвонила и попросила провести с ней еще один сеанс. Разумеется, в моих планах было проводить с пациентами только одину консультацию. Но я чувствовал, что Джулия и подробности нашего сеанса смогут сохраниться в моей памяти в течение нескольких дней, а ее ситуация казалась настолько тяжелой, что я согласился. К тому же, если честно, меня разбирало любопытство. Я провел нетрадиционное вмешательство и хотел посмотреть, чем это закончится. Да, даже в таком преклонном возрасте я все еще интересуюсь своей работой и пациентами. Что на них действует? Что помогает им измениться? И как я сам могу стать лучше как психотерапевт? Извечные вопросы в моей профессиональной области, по‐прежнему волнующие меня.

Когда мы встретились позднее на неделе, она начала с того, что спросила, не хотел бы я поработать с ней хотя бы короткое время. Мне пришлось повторить, что я слишком стар, а моя память слишком ненадежна. Джулия начала задавать вопросы о том, какой я представляю себе ее терапию у доктора Дж. Что бы они делали, как бы работали вместе? Я сказал, что не был уверен. На мой взгляд, любое взаимодействие между психотерапевтом и пациентом уникально. Сказал, что, надеюсь, у них сложатся подлинные, искренние отношения, в которых Джулия сможет учиться и расти. Я надеялся, что это станет тем безопасным местом, в котором Джулия сможет проанализировать некоторые из своих мрачных периодов без того, чтобы они подавляли ее. Я надеялся, что эти ужасные переживания ее юности смогут трансформироваться и стать просто частью жизни, а не ее определяющими факторами. Я надеялся, что она научится видеть свои сильные стороны, увидит, как во многом она преуспела, несмотря на страшный опыт пережитого насилия и ужасные проступки тех, кто должен был растить и защищать ее. Я надеялся, что она научится любить себя и, возможно, позволит другим подарить ей ту любовь, которой она так заслуживает.

Она внимала мне, прислушиваясь к каждому моему слову. Затем сказала: «Я заметила, что вы не упомянули о наркотиках или выпивке».

«Очевидно, что это важно. И одна из причин, по которой я рекомендую доктора Дж., заключается в том, что у нее большой опыт в работе с зависимостями, а также в изучении более глубоких проблем, связанных с травмами и их влиянием. Эти проблемы тесно связаны между собой, но по многим причинам подходы к работе с ними отличаются. Я верю, что она сможет помочь вам разобраться как в том, так и в другом».

Мои ответы, казалось, удовлетворили ее, и по истечении часа Джулия заверила меня, что позвонит доктору Дж.

Как Джулия отнеслась к тому, что я показал ей фотографию дома, где прошло мое детство? К моему вмешательству, изменившему ее жизнь? Об этом она не сказала ни слова. Возможно, для нее это было не важно. А может быть, она просто была добра к пожилому человеку, которого переполняли эмоции.

Все это еще раз напомнило мне о суровой реальности. Гениальность психотерапевта редко что‐то меняет. Наши искусные интерпретации? Смелые вмешательства, вызывающие у нас всплеск адреналина и самоудовлетворения? Внезапно пришедшее понимание, кажущееся озарением свыше? Обычно пациенты этого не замечают. Однако почти всегда важны качество взаимоотношений, эмпатия, желание и способность по‐настоящему видеть пациента, а также готовность дать честную обратную связь – все, что так редко встречается в обычной жизни. Вот где кроются сокровища, вот в чем истина, подтвержденная моим многолетним опытом, а также значительными научными исследованиями, подкрепленными экспертной оценкой. Эти единичные часовые сеансы, вновь отметил я для себя, окажутся наиболее эффективными, если сосредоточиться на отношениях.

Глава 3
Только первое свидание

За последующие шесть месяцев многое изменилось. В ноябре 2019 года Мэрилин умерла от рака, забрав с собой львиную долю моего интереса к жизни. За несколько месяцев до ее кончины мы начали писать книгу «Вопрос смерти и жизни»⁴, в которой чередовали авторство глав, подробно описывая наши переживания и владевшие нами эмоции по мере приближения ее кончины. Мы оба вкладывали всю свою энергию в этот проект, и меня же задача четко формулировать свои идеи удерживала от того, чтобы быть раздавленным истинным масштабом моих страхов и печали.

Но вот пролетели ее последние дни, собрались на похороны семья и друзья, были произнесены величальные речи и пролито много слез. Знаю, что многие близкие друзья пришли почтить ее уход, но я не могу вспомнить ни одного из них. Я оцепенел, ошеломленный и сбитый с толку потерей моей любви, с которой был неразлучен более семидесяти лет. Жизнь без нее казалась немыслимой, заставляла меня жалеть, что не я лежал в могиле вместо нее. Разумеется, это магическое мышление. Но мысль о том, чтобы последовать за ней в пустоту, о том, чтобы покончить со своей жизнью, – или, точнее, о том, чтобы моя жизнь закончилась, – приходила мне в голову часто.

Как я пережил это время? Не могу сказать определенно. Каждое утро в течение четырех последующих месяцев я продолжал писать, работая над разделом нашей книги о моей жизни после ее смерти. Работа над книгой давала мне какую‐то цель, какой‐то повод вставать каждое утро с постели. Это также некоторым образом продлевало мою связь с ней, и я уверен, что сознательно растягивал этот процесс, опасаясь того, что произойдет, когда отправлю окончательные правки издателю.

Вскоре началась пандемия ковида. Я снова начал давать консультации: видеосеансы разнообразили мой день. Они, а также регулярные визиты моей преданной дочери Евы были единственным, что хоть как‐то разбавляло мое одиночество. Она помогла мне пережить многие из самых мрачных дней, вытаскивая меня из постели, когда я заявлял, что меня накрыла депрессия, и водила на долгие прогулки по окрестностям. Я потерял интерес к еде, а она пыталась дать моему телу хоть какие‐то калории, забивая морозилку под завязку мороженым. Ева помогала мне справляться с постоянной потерей памяти, следила за приемом лекарств и назначениями врачей, а также находила фильмы с относительно простыми сюжетами и небольшим количеством персонажей, которые мы могли бы вместе смотреть по вечерам. Я получал от этого некоторое удовольствие, но почти все остальное в жизни потеряло для меня свою привлекательность.

Наконец пришло время отправлять окончательный вариант книги «Вопрос смерти и жизни». Однако паники, которую я ожидал в связи с этим, так и не случилось в полной мере, поскольку мой мозг уже был поглощен другим проектом: разовые консультации становились все более интересными, а помощь другим позволяла мне сосредоточиться на чем‐то помимо себя самого. Кроме того, каждые две недели я выбирал один сеанс, на основе которого мог написать поучительную историю, раскрывающую что‐то необычное и полезное для молодых психотерапевтов. Сеанс с Софией оказался именно таким случаем.

—

В электронном письме она описала себя как одинокого сорокалетнего хирурга‐травматолога, живущего в Шотландии. Годом ранее София эмигрировала из Южной Африки после того, как ее родители погибли в автомобильной катастрофе. Это было все, что я знал, наравне с тем фактом, что у меня будет всего один час, чтобы суметь ей чем‐то помочь.

Мы встретились в Zoom две недели спустя, и ее первые слова, обращенные ко мне, были поразительными: «Я действительно одинока в этом мире, и меня пугает мысль о том, что так и пройдет остаток жизни. У меня нет близких друзей в Шотландии. И меня очень беспокоят мои проблемы в построении постоянных отношений с мужчиной».

«Почему?» – спросил я.

«У меня было много первых свиданий, иногда одно‐два в неделю, но почти никогда не бывает второго. Я отвратительна? Я слишком глупа?»

«Я не думаю, что проблема заключается в чем‐то одном. Я едва знаком с вами, но вы явно умны и, если не рассматривать вас под лупой, выглядите совсем не отвратительно».

На ее лице промелькнула быстрая улыбка.

«Так что давайте разберемся с этим», – продолжил я.

«Я живу в Шотландии уже больше года, и у меня нет никакой социальной жизни».

«Как вы оказались в Шотландии?»

«В Великобритании не хватало врачей, а мне нужно было сменить обстановку. Было слишком тяжело находиться в Южной Африке со всеми этими воспоминаниями о моих родителях».

«А как ваша жизнь протекает сейчас?»

«С профессиональной точки зрения у меня все в порядке. Я получаю удовольствие от работы с пациентами, эффективно действую в кризисных ситуациях. По выходным и вечерами занимаюсь исследованиями, и это тоже приносит мне удовлетворение. Но моя социальная жизнь на нуле».

Я указал ей на то, что она не только недавно переехала в новую страну, но сделала это как раз перед началом глобальной пандемии, что стало серьезным и необычным препятствием для развития каких‐либо социальных связей.

«Для меня это не имеет большого значения. Больницы все еще открыты, так что на работе я весь день провожу с людьми. И мы носим медицинские маски, есть ковид или нет».

«То есть ваш переезд не кажется вам чем‐то значительным?»

«В Южной Африке у меня также было не так уж много друзей».

Я мысленно отметил для себя, что ее проблема выходит за рамки романтических отношений и это может оказаться важным. Затем продолжил знакомство с ее жизнью тем же способом, который успешно применял к бесчисленным пациентам, хотя немного и ускорил его, учитывая обстоятельства. Но почему‐то на каждую мою попытку разговорить ее София умело уклонялась от прямого ответа. Она вроде бы дружелюбно отвечала на каждый вопрос, но, казалось, не хотела исследовать ни один из предложенных мной путей и не собиралась делиться хоть сколько‐нибудь важной личной информацией.

Спустя пятнадцать минут разговора я начал чувствовать, что довольно ощутимо отстранен от нее. Такое часто служит для меня сигналом к тому, чтобы вернуться в «здесь и сейчас». Первый шаг для этого – переключить наше внимание с ее трудностей, связанных с другими людьми в жизни, на изучение того, что происходило между нами в ходе нашего разговора.

«София, – сказал я, – позвольте задать вам вопрос. Как вы расцениваете наше с вами взаимодействие сегодня, на этом сеансе?»

«Я раньше никогда не разговаривала с психотерапевтом. Это мой первый раз».

«Можете рассказать подробнее? Скажите, каково вам разговаривать со мной?»

«Как я уже сказала, у меня не было опыта общения с психотерапевтами. Вы – самый первый. Но я бы сказала, что мы взаимодействуем правильно».

Столкнувшись с очередной реакцией, которая привела к прекращению диалога, а не к его продолжению, я сказал Софии, что испытываю реальные трудности с установлением контакта с ней. И хотел знать, что происходит у нее внутри, и одновременно ощущал неловкость. Казалось, у нее вызывали интерес мои комментарии, но, когда приходила ее очередь отвечать, она оставалась скупой на слова, стараясь совсем немного говорить и раскрывать как можно меньше информации.

Я решил сосредоточиться на ее эмоциях, думая, что ей, возможно, нужны более прямые подсказки. «Как вы относитесь к тем вопросам, которые я задаю, София? Какие эмоции у вас при этом возникают?»

«Мне непонятно, почему вы продолжаете задавать вопросы о том, как у нас с вами дела. Мне кажется, это совершенно не имеет отношения к причине, по которой я к вам обратилась», – сказала София.

«Отнюдь, – сказал я. – Позвольте объяснить, что, по‐моему мнению, происходит. Сначала, пожалуйста, попытайтесь представить нашу сегодняшнюю встречу как социальный микромир того, что происходит с вами в реальном мире».

«Социальный микромир?»

«Я имею в виду, что в значительной степени то, как вы взаимодействуете с другими, прямо сейчас воспроизводится в вашем общении со мной. Насколько я понимаю, вы умная и привлекательная женщина, которая встречается со многими мужчинами на первых свиданиях, но по какой‐то причине никто из них больше никогда с вами не связывается. Вот тайна, которую я пытаюсь помочь вам разгадать. Уверен, что, проанализировав наши отношения – то есть то, как мы с вами взаимодействуем и что переживаем прямо сейчас, – мы сможем найти ответ».

Она, казалось, тщательно обдумала мои слова, затем снова кивнула, но ничего не ответила.

Я наклонился чуть ближе к экрану: «Позвольте мне честно поделиться своей личной реакцией на вас на нашем сеансе».

Ее глаза широко распахнулись в тревожном удивлении, которое почти всегда появляется у пациентов, когда я делаю им такое предложение. Я полагаю, это происходит потому, что большинство из нас никогда не получают по‐настоящему честных отзывов от других. Вместо этого реакции людей неизменно зависят от того типа отношений, которые у них с нами складываются: например, от эмоциональной привязанности в отношениях с близкими партнерами или от статуса в отношениях с коллегами. Но такая честность – один из самых мощных инструментов психотерапевта.

«С самого начала, – сказал я ей, – я изо всех сил старался узнать вас получше, стать к вам ближе. У нас совсем немного времени, поэтому я стремлюсь сделать это как можно быстрее. Вот почему мои вопросы могут казаться довольно интимными. Однако я добился очень незначительного прогресса. Вы кажетесь отстраненной, скованной и, о чем бы я ни спрашивал, практически не делитесь со мной своими личными чувствами. Я чувствую себя в затруднении и хочу помочь вам раскрыться, но в то же время ощущаю неловкость из‐за того, что вынужден так сильно давить на вас. Я ясно выражаюсь?»

«То есть, вы хотите сказать, что эта самая встреча с вами прямо сейчас – это социальный микрокосм?»

«Точно».

«Хм, очень интересный взгляд, – сказала София. – Ладно. Позвольте мне попытаться быть более открытой. Мой ответ на ваш вопрос заключается в том, что я чувствую себя немного взволнованной и немного раздраженной на вас».

«Отлично! И я подозреваю, что то, что происходит в ходе нашего взаимодействия, очень похоже на то, что происходит с вами и другими людьми. Вы согласны со мной?»

«Что меня раздражают другие?»

«Возможно. Когда они пытаются подойти слишком близко».

Она кивнула, явно заинтересованная, и я продолжил:

«А теперь, София, не могли бы вы рискнуть и рассказать мне подробнее о своих чувствах по поводу нашей встречи? Постарайтесь не сдерживать себя».

«Ну раз вы говорите „не сдерживайся“, я и не буду. Вот мой честный ответ. Какая‐то часть меня разочарована тем, что вы постоянно подталкиваете меня к откровенности».

«Вы можете рассказать подробнее?» – спросил я спокойным, приглашающим тоном.

«Конечно. Это начинает раздражать. Вы начинаете меня раздражать! Нет, позвольте мне перефразировать: я раздражена, и, если бы это был обычный разговор, я бы уже давно ушла».

Я кивнул, показывая, что она наткнулась на нечто важное.

«Но я не ушла, потому что… может быть, начинаю понимать, о чем вы говорите. Правда в том, что я не раскрываюсь. Я к этому не привыкла. И мне неудобно это делать. Почему я должна?»

«Вот теперь мы на что‐то выходим, – сказал я. – Думаю, это проливает свет на ваш важный вопрос: почему не бывает вторых свиданий? Представьте себе человека, с которым вы идете на свидание. Весь вечер он пытается узнать о вас побольше, пробует понять, тот ли вы человек, которому он хочет открыть свое сердце. Но каждый раз, как только он пытается узнать вас ближе, вы уклоняетесь от его вопросов. Через пару часов, а возможно, и после пары бокалов, сбитый с толку, он уходит, чувствуя, что, возможно, не так уж вам и интересен и вы не хотите тратить на него свое внимание».

Она медленно кивнула, переваривая услышанное. Я чувствовал, что София пытается осмыслить потенциальные последствия.

«Понимаю, что открыться кому‐то может порождать дискомфорт, – сказал я. – Но вам, вероятно, придется выйти из своей зоны комфорта, если вы хотите, чтобы кто‐то сблизился с вами».

«Хорошо. Это будет нелегко для меня, но я должна попытаться… – Ее голос затих. Очевидно, Софию беспокоило что‐то еще. Через минуту она продолжила: – Значит, это моя вина… все эти мужчины, все эти упущенные возможности?»

«В этом есть ваша доля, – сказал я, – но только доля».

Затем я переключил фокус внимания, понимая, что чрезмерное самобичевание не принесет пользы. Чувство ответственности может быть очень полезным, когда служит вдохновением к переменам, но самобичевание помогает редко.

«Вы что‐то можете сказать о причинах вашего дискомфорта? – спросил я. – Откуда это взялось?»

«Я думаю, это уходит корнями в далекое прошлое. Мои родители были миссионерами и вели довольно замкнутый образ жизни и меня так воспитали».

«То есть?..»

«Их служение было на первом месте. И для них было важно, чтобы я соответствовала всем их требованиям – хорошо училась, хорошо себя вела, отвечала их положению в церкви и обществе».

«Похоже на весьма рестриктивную среду».

«Очень».

«А в эмоциональном плане? Что, если, например, вы были чем‐то расстроены?»

«В моем окружении было не так уж много места для моих проблем».

Наш сеанс длился больше часа, но это время было потрачено не зря. София, судя по всему, осознала, как ее внешнее поведение и внутренние чувства воспроизводятся в нашем общении, и это позволило ей увидеть, что она привносила и чего не привносила в эти многочисленные первые свидания. Это был один из тех многочисленных моментов, когда мне стало грустно из‐за того, что моя карьера психотерапевта, который мог бы предложить своим пациентам долгосрочную терапию, завершена. София была настроена на перемены, а это всегда волнующий момент. Мне бы очень хотелось поработать с ней. Но, увы, как и у Софии, у меня сейчас только «первые свидания» – мои разовые сеансы с пациентами. Она сейчас, полагаю, на пути к решению этой своей проблемы. Для меня же эти «первые свидания» – временное решение неразрешимой и неизбежной проблемы моего старения и участившихся провалов в памяти. Как бы отреагировала моя «пара», придя на вторую встречу только для того, чтобы узнать, что я почти ничего не помню о первой? Скорее всего, они почувствовали бы себя отвергнутыми, как если бы они сами или их проблемы были настолько незначительными, что не заслуживали моего внимания, даже если они заплатили при этом значительную сумму. Это, конечно, не способствовало бы установлению теплых, доверительных отношений, которых требует успешная терапия.

Но Софии, думаю, я был полезен, а это совсем неплохо для одного свидания.

—

Через два месяца после нашего сеанса я отправил ей эту историю и попросил разрешения опубликовать ее, что было в моей практике со всеми пациентами в этой книге. Я получил такой ответ:

Здравствуйте, доктор Ялом!
Было так приятно получить от Вас весточку. Честно говоря, во время нашего сеанса я испытывала такой же дискомфорт, как и Вы, особенно в течение первого получаса, но затем все как‐то выправилось, а в конце я испытала даже некоторое облегчение. Вы настойчиво подталкивали меня, к чему я не привыкла, и это рождало во мне тревогу. Временами ощущалось раздражение и даже злость. Однако наша встреча сослужила мне хорошую службу, и после нее я продолжила размышлять о том, что я вношу и не вношу в мои отношения.
Мы говорили о моих родителях как об источнике проблем, с которыми я сталкиваюсь в своей жизни. С тех пор мне стало понятно, что есть еще одна вещь, которая является для меня сдерживающим фактором. Возможно, вы помните, что я хирург‐травматолог, поэтому часто вижу смерть и имею дело с людьми, столкнувшимися с потерей. Например, несколько недель назад привезли одного бородатого мужчину лет пятидесяти после ужасной аварии на мотоцикле. Мотоциклы – это всегда самые страшные травмы. Я сделала все возможное, но он был в очень плохом состоянии: рваные раны, переломы костей, кровотечение. Какое‐то время все могло пойти по любому сценарию. Когда я пришла к нему в послеоперационную палату, он все еще был без сознания. Женщина, его жена, сидела, держа пациента за руку. Она плакала. Едва войдя в палату, я почувствовала ее страдание. Думаю, что такая эмпатия пугает меня. К кому‐то, кто может уйти в одно мгновение. Как я тогда смогу вынести эту боль? И все же мне слышится внутренний голос (Ваш?), говорящий: для того чтобы жить по‐настоящему, я должна быть готова к риску потери.
Пытаясь получить ответы о своей жизни, я во многом полагаюсь на свои сны, особенно на те ощущения, которые испытываю при пробуждении. После нашего сеанса мне казалось, что ночь будет тревожной. Однако, напротив, я пробудилась от сна с очень теплым, приятным и спокойным чувством. Это был хороший знак, и у меня хватило сил сказать мужчине, который мне интересен, что я хотела бы увидеть его снова. Он признался, что удивлен, но, как он заверил меня, приятно удивлен. В эти выходные мы вместе ужинаем.
Спасибо Вам, София

Одно замечание об этой встрече, которое имеет решающее значение как для терапии в целом, так и для работы «здесь и сейчас» в частности: несколько раз во время сеанса София отмечала, как некомфортно ей было говорить о том, что происходило между нами. Это не было неожиданностью. В обычной жизни мы редко разговариваем подобным образом. Большинство наших бесед наполнены тем, что терапевты называют контентом: что произошло, как мы отреагировали, что было дальше и так далее. Но в случае с Софией я настаивал на том, чтобы мы говорили о так называемом процессе, то есть о динамике между нами, о паттернах общения и эмоциях, которые, возникая, тем или иным способом потом выражались или избегались. В обычной жизни такой прямой разговор о процессе взаимодействия часто вызывает чувство неловкости и может даже восприниматься как неуважение, возможно, потому что тонкие оттенки нашего поведения исследуются в мельчайших деталях, тем самым возлагая на нас определенную ответственность. Однако здесь, в терапии, этот метод тщательного исследования чрезвычайно полезен.

В случае Софии весь контент, который она представила, – отсутствие друзей как в Шотландии, так и ранее в Южной Африке, череда неудачных свиданий, ее одиночество – был связан с межличностной дистанцией. Изучение нашего процесса – того, как она отклоняла все мои попытки узнать о ней побольше и пообщаться на личном уровне, – выявило динамику, благодаря которой она непреднамеренно работала на описанные ею ранее негативные результаты. Это ясно указывало на то, что для решения проблемы, если София хотела, чтобы люди стали к ней ближе, ей нужно было снять свою защиту и больше открываться.

Глава 4
Колонизация или Бахвальство

В последующие недели я часто размышлял о смерти Мэрилин и о своей собственной. Я безмерно боялся ее кончины; это болезненное предчувствие на долгие месяцы лишило меня почти любого удовольствия. Но теперь я с удивлением осознал, что тревога по поводу собственной смерти, та ощутимая тоска, преследовавшая меня на протяжении всей жизни, почти исчезла. Было странно чувствовать себя в значительной степени свободным от страха, который стал таким привычным. Я словно потерял некий знакомый ориентир. Полагаю, что подобная перемена произошла из‐за ее ухода, а также вследствие моего все более преклонного возраста. В восемьдесят восемь почти все мои ближайшие друзья ушли в мир иной. Я чувствовал себя последним сухим листком, цепляющимся за осеннюю ветку. Без Мэрилин пропали те эмоциональные узы, что так сильно привязывали меня к жизни. Разумеется, мои дети по‐прежнему были мне дороги, но все они безраздельно принадлежали своей собственной жизни. Мне доставляло радость видеть их, но в то же время иногда я начинал чувствовать себя обузой. Им будет не хватать меня, как и горстке друзей и студентов. Но, учитывая мой возраст, печаль, которая придет с моей кончиной, уже давно околачивалась неподалеку. Грядущая перемена не виделась такой уж мрачной. Было еще кое‐что, что избавило меня от страха смерти: мне посчастливилось прожить богатую, насыщенную жизнь. У меня практически не осталось незавершенных дел. Конец был близок, но казался гораздо менее пугающим, нежели я ожидал на протяжении многих‐многих лет. Теперь, оказавшись один на один с грядущей смертью, я чувствовал себя спокойно.

В 1980 году вышла в свет книга под названием «Экзистенциальная психотерапия», в которой я собрал воедино множество мыслей о смерти и бренности жизни, о том, как этот аспект человеческого существования влияет на всех нас, и о том, как использовать экзистенциальный подход в работе с пациентами, проходящими терапию. Если говорить коротко, все мы живем в нестабильном мире и сталкиваемся с рядом неизбежных жизненных обстоятельств, которые я классифицирую следующим образом: Смерть (мы можем полноценно жить, только осознавая, что неизбежно умрем), Свобода (мы обладаем неограниченной свободой и в конечном счете несем ответственность за свой собственный жизненный выбор), Изоляция (мы рождаемся в одиночестве и умрем в одиночестве – и все же желаем близости и слияния) и Бессмысленность (мы существуем в запутанном мире, где нет возможности проявиться абсолютному набору ценностей, и все же мы жаждем осмысленной жизни).

Хотя многие клинические подходы к решению этих проблем были основаны на моих собственных наблюдениях, в основе книги лежат работы великих философов, писателей, мудрецов и других людей, немалое время посвятивших размышлениям о смерти и о том, как призрак умирания меняет нашу жизнь. Двадцать пять лет спустя я вновь вернулся к этим темам в книге «Вглядываясь в солнце»⁵, где размышлял о том, как преодолеть страх смерти, и снова обращался к мудрости великих мыслителей – от классических греков до современных философов. Очевидно, что эти проблемы занимали центральное место в моем собственном мышлении, и моя работа над ними оказала влияние также на многих психотерапевтов со схожими взглядами.

Моя следующая консультация состоялась с Кристиной, молодым психотерапевтом, которая увлекалась экзистенциальным подходом. Я получил от нее следующее электронное письмо:

Приветствую Вас, доктор Ялом!
Я психиатр, только что окончила ординатуру и открываю свою частную практику в Орегоне. Я Ваша преданная поклонница, особенно Вашего экзистенциального подхода. Несколько недель назад я увидела пост, где Вы сообщили, что теперь проводите супервизорские сессии в Zoom. Я очень хотела бы записаться на нее.
Кристина Л.

Было понятно, что Кристина неправильно истолковала мою публикацию в интернете, где я использовал термин «консультация», а не «супервизия». Супервизия имеет свое специальное значение в данной области и подразумевает выполнение роли наставника, рассмотрение случаев, с которыми работал психотерапевт, а также постоянную ответственность за психотерапевта и, возможно, за его пациентов. Учитывая экзистенциальный уклон ее профессиональной деятельности, ее интерес к моему супервизированию был понятен, но я писал о совершенно ином, и, кроме того, это предполагало бы гораздо больше, чем я мог предложить.

Я ответил, что буду рад назначить ей часовую консультацию, и предложил на выбор несколько дат. Она сразу же написала мне по электронной почте, сообщив, что благодарна за возможность получить супервизию, и мы договорились о дате и времени. Я отметил, но не стал комментировать ее настойчивое использование термина «супервизия».

При долгосрочной терапии сбор первоначальной информации о пациенте во время первого сеанса дает возможность получить о нем более полное представление. Например, какие аспекты своей жизни пациент считает наиболее важными? О каких вещах он может умалчивать, но тонко намекать, надеясь, что я обращу на них внимание? Каких областей он, по‐видимому, избегает? Но к этому моменту, спустя восемь месяцев после начала моего эксперимента, я понял, что детальное исследование неэффективно при столь ограниченном промежутке времени. Поэтому очень полезным здесь оказалось заблаговременное получение возможно большего количества информации. Примерно за неделю до встречи с Кристиной я написала ей и спросил, какие конкретные вопросы она хотела бы обсудить на нашей часовой консультации. Она ответила, что только что закончила обучение и ей была бы полезна моя «супервизия», поскольку она начинает свою частную практику. И вновь я отметил, что она продолжает употреблять это специфическое, несущее особую профессиональную нагрузку слово. Я не знал, чего ждать от нашего предстоящего сеанса, но подозревал, что у нее могут иметься проблемы в общении на личном, а не на профессиональном уровне.

Мы начали нашу встречу в Zoom, и моим первым впечатлением было то, что она одновременно очень умна и очень хочет высказаться, как будто многое держала в себе и очень ждала этой встречи.

«Спасибо, что согласились встретиться со мной, доктор Ялом», – начала она.

«Зовите меня Ирв, пожалуйста», – сказал я, стремясь как можно быстрее сократить расстояние между мной и моим пациентом.

«Хорошо. Я должна сказать вам, что сейчас не самый лучший период в моей жизни».

«А что сейчас происходит в вашей жизни?»

«Что ж, как я уже упоминала в своем электронном письме, я недавно окончила ординатуру по психиатрии, и у меня непростое начало практики».

«Расскажите мне об этом».

«У меня есть свой офис. Я повесила табличку. Мебель, растения, веб‐сайт? Галочка, галочка, галочка. Все есть. Но у меня нет пациентов, кроме тех немногих, что перешли со мной из ординатуры. Но они не сделают погоды, это точно. И я еще не получила рекомендации от кого‐либо из преподавателей. Ни от кого!»

«Мне жаль это слышать. Безусловно, это должно тревожить. У вас есть какие‐то догадки, почему так?»

«Как ни странно, вы – одна из причин».

«Я?! Как так?»

«Я уже некоторое время называю себя последовательницей доктора Ялома. Я прочитала все ваши книги, многие из них не по одному разу, и считаю себя вашей ученицей. Меня особенно привлекают ваши размышления об экзистенциальных проблемах, о том, как тревога смерти влияет на нас, о том, как все мы вынуждены бороться с тенью смерти и отсутствием смысла в нашей жизни. Преподаватели моего факультета психиатрии часто рассказывали студентам о своих пациентах, проходящих долгосрочную терапию, так что я знакома с десятками планов лечения. Но никто из них никогда не упоминал о работе со страхом смерти. Ни разу. Они игнорируют саму суть терапии!»

Она замолчала, явно ожидая, что я разделю с ней ее раздражение.

«Работа с экзистенциальными проблемами часто вызывает у людей дискомфорт, – сказал я. – В том числе и у психотерапевтов».

«Ну я им часто цитировала вас, но это только их раздражало и усугубляло ситуацию».

Я был ошеломлен. Такое у меня случалось впервые. За все годы моей работы с пациентами я никогда не был причиной их проблем. По крайней мере, до того, как я непосредственно знакомился с ними! Нет ничего необычного в том, что пациенты недовольны своими психотерапевтами, чаще всего потому, что они приписывают нам некие мысли или некое отношение к ним – будто мы плохо думаем о них или они нам безразличны. И у меня, разумеется, были пациенты, которые были недовольны мной по самым разным причинам. Но у меня никогда прежде не было пациента, который так начинал бы наше взаимодействие. Какая‐то часть меня хотела копнуть глубже, узнать больше о том, что она думает о моей работе, возможно, о том, как на меня смотрят ее преподаватели и как я повлиял на нее. Но, как это нередко бывает, это говорило мое собственное эго, а терапия все же была посвящена ей. Так что я сосредоточился на том, как она восприняла это кажущееся неприятие со стороны своих преподавателей.

«Кристина, я понимаю, что вы, скорее всего, чувствовали себя в некоторой изоляции и, возможно, лишенной должного внимания во время вашего обучения».

«Верно. Совершенно верно», – сказала она.

«Скажите мне, какую работу вы проделали над этим в ходе своей личной терапии?»

«Ух ты. Как быстро вы попали прямо в яблочко. У меня никогда не было постоянной терапии».

«В самом деле? Я много писал о том, как важно для каждого будущего психотерапевта проходить свою собственную терапию. Скажите, почему вы этого не сделали?»

«Я знаю, знаю. И я действительно пыталась. Я дважды начинала и дважды бросала. Оба психиатра, к которым я обращалась, были безнадежно пафосными. Первый был невероятно напыщенным. Стены в его кабинете от пола до потолка были заставлены книгами, все с чрезвычайно заумными, многосложными названиями. На одном из сеансов я притворилась, что мне интересна одна из книг, и я спросила его о ней. Он не ответил. Или не смог. Просто не отреагировал. Я подозреваю, что он никогда не открывал ни одну из них. Другой психотерапевт, к которому я обратилась, был явно настроен на колонизацию, и я перестала ходить к нему всего через пару сеансов».

«Колонизацию? Какое любопытное слово. Что вы под этим подразумеваете?»

«О, доктор Ялом, вы знаете. Это ваше слово: вы часто использовали его в книге „Экзистенциальная психотерапия“, которая для меня что‐то вроде Библии!»

Это на мгновение огорошило меня. Я совершенно не помнил, чтобы употреблял это слово. И все же для нее оно казалось таким очевидным – термин, который я часто употреблял и который нес в себе ясный смысл и важность. Как странно, что эта молодая женщина рассказывает мне о моей собственной идее, а я не могу эту идею узнать. На мгновение я почувствовал себя сбитым с толку, беззащитным и ошеломленным. Но решил не идти вслед этим мыслям, не поддаваться этому чувству и использовать наше время, чтобы избавиться от собственного дискомфорта. Я снова сосредоточил свое внимание на ней.

«Мне немного неловко, Кристина, но я не могу припомнить, чтобы использовал это слово. В последнее время у меня есть некоторые проблемы с памятью, и, без сомнения, вы правы. Мне придется поискать. Но позвольте убедиться, что мы с вами на одной волне. Вы хотите сказать, что психотерапевт каким‐то образом вторгнется в вашу психику и завладеет вами?»

«Именно так. Точнее и не скажешь».

«Итак, позвольте мне убедиться, что я все правильно понимаю. Первый терапевт был мошенником, а второй – агрессором. Расскажите мне о других методах психотерапии, которые вы пробовали».

«А это все. Я больше не хотела рисковать. Я горжусь тем, кто я есть, и не хочу, чтобы мной манипулировали».

Манипулировали. Интересный выбор слова. Я принял это к сведению и продолжил:

«Я полагаю, что во время вашей ординатуры для вас это не прошло гладко. Хотя, насколько мне известно, индивидуальная психотерапия является обязательным требованием во всех программах подготовки психиатров. Интересно, склонны ли вы в принципе избегать исследования проблемных областей?»

Она в ужасе покачала головой: «Теперь вы точно меня не понимаете, доктор Ялом. Как вы могли предположить такое после нескольких минут нашей беседы?»

«Это очевидно из ваших электронных писем, которые вы мне прислали. Они еще остались у вас на вашем компьютере?»

«Уверена, что остались».

«Перечитайте их, когда у вас будет возможность. В своем первом письме вы написали, что прочитали мой пост, в котором сообщалось, что я предлагаю сеансы супервизии для психотерапевтов. Но на самом деле я писал, что предлагаю консультации. Мы обменялись еще двумя электронными письмами, и этот паттерн повторился. Я использовал слово „консультация“, в то время как вы упорно употребляли слово „супервизия“. С тех пор как я опубликовал этот свой пост в интернете, я получил несколько сотен запросов на сеансы. И только вы изменили слово „консультация“ на „супервизия“».

«Простите, но я все еще не понимаю…»

«Простите, что выражаюсь столь непрямо. Я пытаюсь донести до вас мысль о том, что за вашим предпочтением супервизии в противовес консультации может стоять нечто весьма значимое. На мой взгляд, консультация подразумевает необходимость в помощи, для чего вам придется рассказать мне о своих собственных серьезных проблемах. Супервизия, наоборот, подразумевает профессиональный надзор, то есть наблюдение за тем, как вы решаете проблемы других людей. Я предполагаю, что ваше нежелание использовать слово „консультация“ объясняется тем, что вам некомфортно раскрываться и смотреть на свои собственные проблемы».

«Да, теперь я ухватила вашу мысль. И вы правы, прямо в яблочко. Я просто понятия не имела, что это настолько очевидно».

«Ну я ведь некоторым образом занимаюсь этой профессией уже какое‐то время. И у меня выработался довольно острый нюх на такие вещи, даже несмотря на то что мои зрение и слух ослабевают».

Разговор ее явно захватил, все внимание было направлено на меня.

«Мне также интересно, не по этой ли причине преподаватели не отправляют к вам пациентов?»

«Потому что что?»

«Возможно, они чувствуют, что вам нужно больше работать над собой, работать так, чтобы вы были более приветливы к потенциальным пациентам».

«Что вы имеете в виду?»

«Ну я думаю, что, когда человеку комфортно с самим собой и он честно осознает свои предубеждения, это имеет решающее значение – и очевидно для пациентов».

«Как это может быть очевидно для пациентов?»

«Какой бы ни была их конкретная проблема, пациенты борются с ней. Они ищут кого‐то, кто, по их мнению, сможет помочь им, – кого‐то достаточно зрелого, чье присутствие успокаивает. Если они почувствуют ваш дискомфорт, они могут ощутить себя не в своей тарелке».

Она несколько мгновений обдумывала эту мысль, затем кивнула. Я надеялся, что она взвешивает идею о личной психотерапии и принимает решение в пользу нее.

Наблюдая за ней, я вдруг понял, что ей нужно самоутверждаться и сопротивляться авторитету – практически как подростку, дающему отпор своим родителям. Я решил расспросить ее об этом, хотя какая‐то часть меня понимала, что я не должен этого делать.

«Позвольте мне еще одно предположение, – добавил я. – Я чувствую, что у вас сложные отношения с неким человеком старше вас. С вашим отцом? Какого рода эти отношения?»

Кристина, казалось, была поражена и колебалась, прежде чем ответить.

«Ого. Я была с вами, пока вы не спросили о моем отце. Это пугает. Я ничего не рассказывала вам о своих родителях. Э-э… Я не знаю, что сказать».

Наблюдая за ее шоком, я понял, что пропустил момент, который мог принести ей наибольшую пользу. Я довольно хорошо разбираюсь в людях, но это действительно, должно быть, было похоже на прорицание, учитывая, что ни ее отец, ни какие‐либо другие отношения до сих пор не упоминались в нашем разговоре. Я мог себе представить, что она чувствовала: пришла на терапию, а вместо этого получила экстрасенсорное предсказание.

«Простите меня, Кристина. Это было ошибкой с моей стороны. Я знал, что захожу слишком далеко, но не мог остановиться. Я просто был твердо уверен, что у вас не сложились отношения с вашим отцом и что опыт общения с ним был весомым фактором вашей глубокой осторожности при общении со своими учителями и психотерапевтами».

Несколько мгновений мы сидели в тишине. В конце концов я сказал: «Кристина, позвольте мне задать вам вопрос, который я часто поднимаю со своими пациентами. Как вы оцениваете наше взаимодействие на этом сеансе?»

«Хм. Во мне целый ворох неприятных ощущений, и я не уверена, что могу в них разобраться. Я чувствую себя как‐то скованно».

«Кажется, я перегрузил вас. Вот что, Кристина, давайте попробуем нечто иное. Хорошо?»

Она озадаченно посмотрела на меня. Я зашел слишком далеко и заставил ее чувствовать себя неловко, снизив вероятность того, что она будет участвовать в нашем совместном процессе с должным доверием и открытостью. Я постарался переключить фокус ее внимания и вернуть к действительности, максимально открыто рассказав о своих мыслях и ошибках:

«Мой вопрос к вам был таков: как вы оцениваете наше взаимодействие на этом сеансе? Я представлю, что вы задали этот вопрос мне, и попытаюсь на него ответить, хорошо? Я думаю, что на нашей встрече мы добились значительного прогресса, немного узнали друг друга и поняли, что у вас есть проблема с открытостью из‐за страха, что другие возьмут верх и каким‐то образом „колонизируют“ вас. Я пошел дальше, высказав свои наблюдения об использовании слова „супервизия“ вместо „консультации“. Это вас несколько потрясло, но, как мне кажется, в полезном смысле. Пока все шло хорошо. Но потом я все испортил своим предположением о вашем отце, в котором на самом деле не было необходимости. Вы уже уловили суть – о том, как ваше избегание влияет на работу в качестве психотерапевта, – но я просто не мог удержаться, чтобы не блеснуть тем, какой я умный, и теперь чувствую себя немного неловко. Хвастовство – моя давняя проблема. Я работал над этим много лет, но периодически оно все равно проявляется. Пожалуйста, простите меня».

«Вы серьезно?»

«Абсолютно. Это действительно то, что происходит у меня в голове. Кристина, вы можете попытаться что‐то ответить на это?»

«Меня немного ошеломило то, что вы только что сказали. Вы хотите честности, тогда вот. Не думаю, что у меня когда‐либо был подобный разговор. Говорить так… действительно говорить то, что я думаю, не беспокоясь о том, что другой человек обидится».

«И все же мы оба живы и здоровы. Мы пережили это. Мы стали ближе и честнее друг с другом. Именно этого я хочу для вас. Важно испытать на себе такую глубокую и честную работу, сначала в качестве клиента, а затем в качестве психотерапевта».

«Да, о необходимости пройти индивидуальную терапию. Честно говоря, я думаю, что я и так в порядке. И я действительно не хочу, чтобы кто‐то копался в моей голове».

«Вам кажется, что это то, что я сейчас делаю с вами – копаюсь в вашей голове?»

«Ну нет. Вы удивили меня: будто забрались ко мне на кухню и что‐то там подлатали. Но не агрессивно».

«И?..»

«У меня такое чувство, что между нами есть связь, что я могу быть откровенной с вами. Особенно после того, как вы признались, что решили щегольнуть передо мной».

Забавно, сколь часто мои оплошности открывают отличные возможности. В очередной раз я убедился, что быть здесь и сейчас, открываться как реальный человек со своими недостатками всегда оказывается наиболее выгодной позицией при проведении терапии – гораздо более выгодной, чем позиция недоступного эксперта.

«Я считаю, что такое открытое общение и есть то, какой должна быть терапия, – сказал я. – Никакой манипуляции. Подумайте об этом с точки зрения ваших пациентов: вы просите их открыться, исследовать свои эмоции и их самые потаенные, темные уголки. Важно, чтобы вы знали на собственном опыте, чего вы от них требуете и что предлагаете, – в идеале это очень прозрачное, честное взаимодействие. Психотерапия, хорошая психотерапия, заключается не в том, чтобы вторгаться в другого человека, а в том, чтобы помочь ему раскрыть себя.

Увы, часы говорят нам, что пора заканчивать. Мне жаль, что мы вынуждены остановиться, но я хочу призвать вас к тому, чтобы далее вы действовали самостоятельно. Как только мы закончим нашу сегодняшнюю сессию, я отправлю по электронной почте несколько имен коллег, которые могли бы хорошо с вами работать, и, думаю, среди них нет колонизаторов. Как вы к этому относитесь?»

«Смешанно. Столько разных чувств. Жутковато. Но я вам доверяю. Я постараюсь это сделать».

«Извините, что не смогу сразу же пополнить вашу практику, – сказал я. – Но это гораздо более важная работа. Вы многое узнаете о себе и, я уверен, в результате станете прекрасным психотерапевтом».

—

В других своих работах я много писал о том, как важно, чтобы сами психотерапевты тоже проходили индивидуальную терапию. Если Кристина действительно является «ученицей Ялома», то, без сомнения, она встречала эти мои мысли. Но знать, что что‐то полезно, и действительно делать это – разные вещи; это может подтвердить каждый, кто когда‐либо пытался избавиться от давно укоренившейся привычки. Особенно если человек с подозрением относится к переменам, например боится, что психотерапевт каким‐то образом будет манипулировать его внутренним миром, что явно ощущала Кристина. Я надеялся, что она все же примет мои наставления всерьез.

Чтобы быть эффективным психотерапевтом, вы должны понимать опыт психотерапии с точки зрения пациента, а также очень хорошо знать себя. Этот последний пункт имеет решающее значение для методики «здесь и сейчас», потому что вам необходимо хорошо осознавать собственные перцепции и собственные предубеждения. Во время сеанса хороший психотерапевт наблюдает за происходящим взаимодействием и тщательно отмечает эмоциональные реакции, которые он испытывает по отношению к пациенту. Если, например, я обнаруживаю, что меня расстраивает уклончивость пациента, как это было у меня с Софией и ее проблемой первых свиданий, мне нужно немедленно осознать, что я испытываю это разочарование, а не погружаться неосознанно в возникающие в связи с этим эмоции, как это обычно бывает. Мое разочарование указывает на наличие чего‐то важного в нашем взаимодействии: в данном случае на то, что отказ Софии открыться был неприятен мне и, как следствие, вероятно, другим, с кем она взаимодействовала. Если у психотерапевта есть «темные пятна» в отношении себя самого, в таком случае его эмоциональные реакции не будут являться надежными индикаторами того, как обычно на что‐то реагируют другие люди, и тогда идея терапии как социального микрокосма окажется несостоятельной.

Представьте, например, что в разгар сеанса пациент долго и пространно жалуется на свою жену и психотерапевт замечает, что ему становится скучно. Это важная информация, которая может указать, в каком направлении следует продолжить плодотворный поиск. Психотерапевт должен доверять собственному восприятию и предположить, что другим будет так же скучно из‐за того, как пациент упорно винит кого‐то другого. В таком случае ему, возможно, следует предложить пациенту взглянуть на то, что произошло на сеансе между ними, что приведет к раскрытию того, как, например, пациент использует жалобы, чтобы выставить себя жертвой в своих отношениях, тем самым отталкивая от себя тех, кто мог бы его выслушать.

Это и есть динамика «здесь и сейчас», когда она работает должным образом. А работает она только в том случае, если психотерапевт осознает свои собственные слабые места. Представьте, что у психотерапевта, описанного выше, за плечами неудачный брак, в крахе которого, как она считает, ее несправедливо обвинили. Если она была травмирована этим опытом или затаила обиду и при этом не проделала работу по выявлению собственных предубеждений, ее способность использовать себя в качестве тонкого эмоционального детектора в терапии будет искажена. Представьте также, что у упомянутого выше пациента на самом деле были очень веские причины жаловаться на свою жену – возможно, она постоянно обесценивала его, нередко вслух жалея, что не вышла замуж за свою школьную любовь, гораздо более успешного мужчину. И психотерапевта может смутить то, что пациент постоянно жалуется на свою жену, и она предположит, что именно это и есть его главная проблема. Но в данном случае психотерапевт может ошибаться. Ее негативная реакция может быть результатом разочарования по поводу собственного развода, который не был ею должным образом проработан.

У всех нас есть неосознанные предубеждения и неврозы, которые могут сделать восприятие менее нейтральным, менее надежным и более чреватым потенциальной возможностью контрпереноса. Очень важно как можно глубже познать себя, как пациента психотерапии, изучив свои недостатки, сильные стороны и темные закоулки. Это лучший из известных мне способов отточить свое восприятие, чтобы обеспечить собственным пациентам наиболее эффективную терапию.

—

Через несколько часов после окончания нашего сеанса мысль, на которой я старался не зацикливаться, снова просочилась в мой разум. Колонизация. Это слово эхом отдавалось в моей голове. Колонизация. Я не помнил, чтобы употреблял это слово. Оно казалось почти чужим, неузнаваемым. И все же Кристина была уверена, что эта концепция принадлежит мне и это то слово, которое я часто использую. Как странно думать, что кто‐то другой может знать мою работу лучше, чем я сам. И все же это неопровержимый признак моего старения. Моя дочь часто лучше меня знает, принимал я лекарства утром или нет. И друзья порой напоминали мне о поездках, которые, по их словам, мы совершали вместе много лет назад, но которые я не могу вспомнить. Возможно, подумал я, меня не должно удивлять, что то же относится и к моему творчеству.

Эта мысль вызвала у меня легкую усмешку, но не утешила. Намереваясь найти это слово, я потянулся к потрепанному экземпляру «Экзистенциальной психотерапии», стоявшему на полке, – тому самому, по которому я бесчисленное количество раз читал лекции. Я открыл книгу, и меня встретили множественные заметки, нацарапанные на полях разноцветными ручками. Некоторые уголки страниц были загнуты; я пролистал их и обнаружил отмеченные отрывки, а также все новые и новые заметки. Я закрыл книгу в легкой панике. Мое решение внезапно показалось мне нелепым. Я был не в том состоянии, чтобы перечитывать свои главные произведения. Я быстро терялся, мои мысли разбегались. Да, иногда мне приходилось брать в руки какую‐нибудь из своих книг, последней из которых был комедийный роман «Лжец на кушетке»⁶. Однако после прочтения пары глав у меня остаются лишь смутные воспоминания о персонажах и сюжетной линии. Это расстраивает! И я успокаиваю себя горько‐сладкой мыслью: «Тот парень, которым я был раньше, действительно хороший писатель, намного лучше, чем я сейчас».

Я поставил книгу обратно на полку. И все же мысль о колонизации не покидала меня, а вместе с ней и беспокойство из‐за того, что моя собственная жизнь, отражаясь во мне, стала неузнаваемой. Я подошел к компьютеру и запустил поиск по своим файлам – с этим я, по крайне мере, мог справиться. Затем просмотрел картотеку с очень старыми заметками. Я даже позвонил одному из своих коллег и спросил, помнит ли он, чтобы я использовал эту концепцию. В конце концов мне удалось найти одно краткое упоминание о колонизации, но не в экзистенциальной психотерапии, а в другой моей книге «Дар психотерапии». Там я упоминал это как одну из нескольких причин, по которым люди могут избегать близости в своей жизни, вслед за чем сразу же предлагал терапию заботы как корректирующий эмоциональный опыт; другими словами, рассматривал колонизацию как частный случай, объясняющий барьер на пути к близости. Я почувствовал волну облегчения. Я не «часто» употреблял это слово. Это не было моей основной концепцией, которую я с тех пор забыл, как следовало из утверждения Кристины. Я еще не настолько стал незнакомцем для самого себя.

Затем возникла другая мысль: каждый читатель моего произведения привнесет свои собственные проблемы во все, что он прочтет. В случае Кристины это был страх того, что психотерапевт или кто‐то другой при близких отношениях каким‐то образом вторгнется в ее жизнь и возьмет над ней верх. Независимо от того, была ли идея колонизации когда‐либо определяющей для меня, она нашла громкий отклик у нее и, таким образом, превратилась из относительно незначительной идеи (для меня) в очень важную (для нее), преобразовавшись в концепцию, которую я, в ее представлении, часто использовал. Дело здесь не в том, как часто я на самом деле эту идею использовал (допускаю, что могу ошибаться: возможно, если бы я все же перечитал «Экзистенциальную психотерапию», то встретил бы множество примеров этой концепции), а в том, что каждый человек обладает исключительно субъективным опытом жизни и, следовательно, чтения. Этот опыт окрашивает наше видение, заставляя нас сосредотачиваться на тех, а не иных вещах и эмоционально по‐разному реагировать на различные явления. Это верно в отношении всех пациентов, с которыми нам приходится иметь дело, и в отношении психотерапевтов тоже. И, возвращаясь к исходной точке, именно из‐за этой субъективной избирательности внимания психотерапевты должны как можно лучше знать свои собственные реакции и предубеждения, и именно поэтому мы непременно должны проходить серьезную индивидуальную терапию. Независимо от того, признал я колонизацию как свою основную идею или нет, ответ, который я дал Кристине, исходил из глубоко укоренившегося теоретического постулата, которого еще не коснулась моя потеря памяти. Я все еще был самим собой, все еще работал в соответствии со своими представлениями о психотерапии. И хотя некоторые из этих часовых сеансов явились для меня некоторого рода потрясением, в конечном счете мой подход снова и снова оправдывал себя, обеспечивая привычный комфорт в работе и подтверждая силу связи между психотерапевтом и пациентом.

1.Дар психотерапии: новое издание / И. Ялом. – Москва: Эксмо, 2020.

2.Мамочка и смысл жизни / И. Ялом. – Москва: Эксмо, 2019.

3.Как я стол собой: воспоминания / И. Ялом. – 2‐е изд. – Москва: Эксмо, 2024.

4.Вопрос смерти и жизни / И. Ялом, М. Ялом. – Москва: Эксмо, 2021.

5.Вглядываясь в солнце / И. Ялом. – Москва: Эксмо, 2019.

6.Лжец на кушетке / И. Ялом. – Москва: Эксмо, 2019.

Bepul matn qismi tugad.