Kitobni o'qish: «Сокровенный сердца человек. Жизнь и труды священномученика Серафима (Звездинского)»

Авторы благодарят Ирину Осипову и Андрея Хачанова за помощь в составлении книги.

© Ирина Румянцева, Сергей Кудряшов, текст, составление, 2001 г.

© Издательство «Сатисъ», оригинал-макет, оформление, 2002 г.

«Будите совершены, якоже Отец ваш Небесный совершен есть», – заповедал Господь.

Русская душа всегда стремилась к этому идеалу, даже зная о его недостижимости; искала его, смиренно сознавая свое недостоинство. Оскудевала жизнь внешняя, Россия в XX веке вступила в эпоху скорбных испытаний, нестроений и искушений… Но именно XX век дал России и всему христианскому миру величайших заступников и светильников веры – сонм мучеников и исповедников. Они жизнью своей утвердили непреложность Христовой Истины, подвигом своим засвидетельствовали, что Истина – всегда одна, и она всегда будет неугодна миру сему, что христианин – всегда мученик, ибо жажда совершенства в нем – Христова.

Мы обращаемся с молитвой к новомученикам Российским – с молитвой о помощи, о заступлении, об укреплении нашей веры. Их помощь нужна сегодня России, нашей Церкви, всем нам. Сонм новомучеников. Каждый из них – и ведомый нам, и неведомый – принес Христу свой дар: свое сердце, свой подвиг. Каждый из них прошел свой путь.

Сонм новомучеников – это поколение наших прадедов и дедов. Память о них – не только в архивах и библиотеках. Память о новомучениках Российских – в судьбах их духовных чад, в русских домах, семьях, в чудом уцелевших письмах и воспоминаниях. Эта живая память хранит ответ на вопрос: какими они были, святые XX-го века? Какие силы даны были им, чтобы в минуты самых страшных испытаний не отступить от Христа?

Их молитва за Русь всегда была пламенной – в эпоху, которую мы уже привычно именуем «безбожной». И когда мы будем достойны, Господь откроет нам силу этой молитвы, силу их веры и подвига; откроет нам, почему Россия в XX веке избрала путь не безбожия и отступничества, а исповедничества и мученичества.

Наша книга посвящена священномученику Серафиму (Звездинскому). В книге собраны воспоминания о Владыке Серафиме, свидетельства о нем современников и духовных чад, архивные документы и работы самого святителя. Все материалы, каждое слово Владыки и слово о нем – пронизаны, наполнены теплотой и светом его духовного облика, той Любовью, которую дано было ему стяжать на пути к Отцу Небесному.

Просто и духовно точно скажет о Владыке Серафиме его духовная дочь: «Любил Отечество, Православие, обители, святые мощи и все храмы, любил Кремль священный и его святыни, небо и звезды, цветочки, и всех и вся любил, но больше всего Христа Спасителя и его Пречистую Матерь».

От издателей

Жизнеописание епископа Серафима (Звездинского)

Жизнеописание составлено на основе материалов, которые сохранила верная послушница Владыки Серафима – схимонахиня. Иоанна (в миру Анна Сергеевна Патрикеева). По благословению схиигуменьи Фамари и епископа Арсения (Жадановского) послушница Анна в течение 15 лет сопровождала епископа Серафима в ссылках и скитаниях. Матушка скончалась в 1980 году, в Дмитрове. Она сохранила письма, беседы, творения Владыки. Впервые эти материалы быки опубликованы, в издательстве ИМКА-пресс в 1991 году. В 1999 г. в Москве, в издательстве «Даниловский благовестите», состоялась более полная публикация материалов архива схимонахини Иоанны. («Молю о тех, кого ты дал мне…»). Житие свяшенномученика Серафима было помешено также в журнале «Московские епархиальные ведомости», 2000 г., № 12.

Схимонахиня Иоанна (Патрикеева)

В данном издании уточнены некоторые факты жизненного пути Владыки, повествование дополняют архивные фотографии и документы.

Род Звездинских берет свое начало от древнего старообрядческого рода Бонефатьевых. В XIX веке в Русской Церкви все более очевидным становится стремление уврачевать, исцелить давний раскол. Единоверие, сохраняя службу по старому обряду, возвращало в лоно Церкви людей истовых, горящих любовью ко Христу. Старообрядческие корни чрезвычайно важны в духовной биографии архиепископа Серафима (Звездинского). Род Бонефатьевых – древний, история его мало изучена; известно лишь, что Иоанн Гаврилович Бонефатьев, будущий отец Владыки, в XIX веке пешком отправился в Петербург из Солигалича и, прибыв в столицу, подал прошение на Высочайшее имя о причислении к Православной Церкви, и, соединившись с ней в Единоверии, был наречен новой фамилией – Звездинский¹ (см. примечания на стр. 61 – ред.). Иоанн Гаврилович Звездинский получил место чтеца в Благовещенском храме на петербургском Волковском единоверческом кладбище². У него были редкие музыкальные способности и прекрасный голос. В этом храме Иоанн Звездинский познакомился с дочерью священника Василия Славского – Евдокией – и вскоре женился на ней. Приняв священство, отец Иоанн получил назначение во Ржев, а в начале 80-х годов вместе с семьей переехал в Москву.

Единоверческая Благовещенская церковь на Волковом кладбище

В Москве батюшка стал настоятелем единоверческой Троице-Введенской церкви, расположенной на берегу Яузы у Салтыкова моста, а вскоре – и благочинным всех единоверческих храмов Москвы. Семейная жизнь отца Иоанна была, милостью Божией, благополучна и покойна. Господь даровал отцу Иоанну и матушке Евдокии дочь Анну, сына Михаила и – в 1883 году, 7 апреля – младенца Николая.

«Даждь ми, сыне, твое сердце…»

Троицкая церковь (из альбома Найденова 1883 г.)

Николай родился на шестой неделе Великого Поста. Впоследствии Владыка часто вспоминал слова из Триоди Постной, которые читались в день его рождения за церковным богослужением: «Даждь ми, сыне, твое сердце, очи же твои моя пути да соблюдают» (на вечерне 2-е чтение, Прит. 23, 26). Вскоре Господь посетил отца Иоанна тяжелым испытанием: в 1885 году совсем молодой умерла матушка Евдокия. Дети остались на попечении отца, старшей сестры и няни Анны³.

Отец Иоанн Звездинский для детей, потерявших мать, в особенности, для младшего сына, был не только строгим наставником. Теплая и ласковая душа его утешала и согревала сына в сиротстве; ревностный дух благоговейного служителя Христова воспитывал в мальчике любовь к богослужению и истинное благочестие. Младенцем Колю приносили в храм, и с детства он слышал слова Евангелия и церковное пение. Когда же Николай немного подрос, он стал читать в церкви Псалтирь и помогать отцу в богослужениях. Все очень любили мальчика и считали, что ребенок отмечен Богом, поэтому часто даже просили у него детских молитв и благословения. Службы в единовечерской церкви – долгие, уставные; утреня совершается ночью. Мальчик, видя пламенные молитвы отца, был старателен и усерден. Он хорошо, четко и правильно читал, но был так мал, что ему к аналою подставляли скамеечку. Однажды прихожане увидели, как маленький мальчик входит в алтарь через Царские Врата – все усмотрели в этом указание на будущее служение у Престола Божия.

Введенская церковь. Современный вид

Начальное образование Николай получил в училище при единоверческой церкви. Отец хотел, чтобы младший сын пошел по его стопам, поэтому Коля, после окончания начального обучения, поступил в Заиконспасское духовное училище, получившее свое название от московского одноименного монастыря. Друзьями и одноклассниками Коли были: Николай Кудрявцев, будущий епископ Богородский Никанор; и Всеволод Красновский, впоследствии епископ Клинский Гавриил, принявший в годы гонений мученическую кончину⁴.Окончив училище, Николай продолжает образование в Московской Духовной Семинарии, в которую поступил в 1899 году.

Епископ Гавриил (Красновский)

Готовясь к священническому служению, Николай ежедневно молился о даровании ему способности нести людям слово Божие – говорить поучения и проповеди. Здесь, в семинарии, он получил и первое свое духовное посвящение: в храме Христа Спасителя епископом Парфением (Левицким) была совершена хиротессия⁵ Николая Звездинского в чтеца.

Когда Николаю было 19 лет, Господь послал ему болезнь и чудесное исцеление, которое во многом предопределило духовный путь Владыки, указало ему небесного Покровителя и Заступника.

Болезнь была очень тяжелая: лимфангоит – воспаление лимфатических сосудов, осложненное образованием большого гнойника. Врачи настаивали на его проколе, но будущий Владыка отказался от операции, положившись во всем на волю Божию. Скоро состояние больного стало практически безнадежным: высокая температура, сильные боли и начавшиеся обмороки говорили о возможном заражении крови. Никто уже не верил в то, что юноша поправится. Но Господь судил иначе…

Шел январь 1902 года. В это время Промыслом Божьим в Москве оказался настоятель Саровского монастыря игумен Иерофей (Мелентьев), который при посещении первопрестольной обычно останавливался у отца Иоанна. По воспоминаниям знавших его современников это был подвижник иноческой жизни; небольшого роста, согбенный, носил обыкновенно засаленный подрясник, и не знавшие его принимали игумена за простого послушника. Узнав о тяжелой болезни сына отца Иоанна, игумен Иерофей принял самое деятельное участие в судьбе Николая. Через три дня он прислал с посыльным пакет для больного, в котором находилось «Житие старца Серафима» и финифтевый образок с изображением святого. Получив святыню, Николай с верой поцеловал образок и приложил его к больному месту. Сразу стало легче… Всю ночь юноша молился и просил о заступничестве Преподобного. Под утро он впал в забытье и заснул, а когда проснулся, то гнойник прорвался. «Тихо мерцала лампадка… Ночь… – вспоминал будущий епископ в одном из писем. – Я в постели. Боль кончилась. Исцеленный, сижу и смотрю на образ Серафима…»⁶.После чудесного выздоровления сына отец Иоанн, по предписанию Священного Синода, составил святому благодарственный тропарь и кондак (который уже через год читал на Саровских торжествах по личному желанию Императора Николая II). На прославлении был и Коля Звездинский, а образок Саровского угодника, как семейная святыня, сопровождал Владыку Серафима почти всю его жизнь.

Преподобный Серафим

В 1904 году Николай окончил семинарию одним из лучших учеников и поступил в Московскую Духовную Академию. Годы учебы в Академии проявили удивительный дар слова, который Николай получил, как он сам говорил, по молитвам к преподобному Сергию Радонежскому и святителю Николаю. Юноша писал сочинения, которые печатались в академических журналах. На проповеди Николая Звездинского, еще не имевшего священного сана, собирались не только студенты и преподаватели Академии, но и жители Сергиева Посада.

«Что ти есть имя, брате?» – «Серафим»

В канун Крещения 1907 г. отошел ко Господу отец Николая – протоиерей Иоанн. Для Коли смерть отца стала невосполнимой утратой – он потерял самого близкого человека. Через полгода, в день пострига своего сына, протоиерей Иоанн в духе придет к нему и поддержит в минуты полной оставленности. «Я не видел его телесными очами, а неведомым чудным образом, внутренно, духовно ощущал его присутствие, – рассказывал будущий епископ, – он касался души моей, ибо и сам он теперь дух; я слышал его ласковый и нежный голос, он ободрял меня в эти решительные минуты, говорил, чтобы не жалел я мира, ибо нет в нем ничего привлекательного. И исполнилась душа моя необыкновенного умиления и благодатной теплоты…»

Вскоре Господь утешил Николая и послал ему духовного отца, который и заменил отца родного. Это был старец Смоленской Зосимовой пустыни – отец Алексий⁷. Старческое руководство – один из законов монашеской жизни. В таком руководстве послушник – через старца – знает волю Божию о своем пути; в послушании старцу обретает ограждение от страстей, мужество в прохождении монашеского искуса. Прихожане Троице-Введенской церкви надеялись, что почившего пастыря им заменит его младший сын. Также считала и сестра Николая – Анна. Но когда она приехала в Зосимову пустынь поговорить со старцем Алексием о возможной женитьбе и рукоположении своего брата, тот сказал, что уже нашел ему невесту – красивую стройную брюнетку, глаз не оторвешь. На вопрос Анны: «Где же теперь эта красавица?» – батюшка указал на дверь, за которой висела монашеская мантия… О другой судьбе сам Николай уже и не помышлял. Вместе со своими друзьями по Академии Виталием и Полиевктом он дал обет у раки Преподобного Сергия принять постриг. Один из этих друзей, Виталий, стал в будущем архиепископом⁸; другой же, Полиевкт, не исполнил клятвы, и в день венчания умер от сердечного приступа.

Иеросхимонах Алексий (Соловьев)

В начале сентября 1908 года Николай поехал к старцу Алексию просить благословения на принятие иночества. Батюшка благословил юношу, настоятельно посоветовав не медлить с постригом, дабы избежать искушений и соблазнов, которые мир непременно обрушит на того, кто жизнь свою решил посвятить Христу. 26 сентября 1908 года в академическом храме Покрова Пресвятой Богородицы был совершен монашеский постриг Николая Звездинского. В монашестве Николай получил имя Серафим, в честь своего исцелителя – Преподобного Серафима Саровского. В письме к брату от 31 октября 1908 года инок Серафим пишет: «Как выражу я то, что переживала и чем теперь живет моя душа, какими словами выскажу я то, что преисполнило и преисполняет мое сердце. Я так бесконечно богат небесными благодатными сокровищами, дарованными мне чудодарительною десницей Господа, что, правда, и не в состоянии сосчитать и половины своего богатства. Монах я теперь. Как это страшно, непостижимо и странно! Новая одежда, новое имя, новые, доселе неведомые, никогда неведомые думы, новые, никогда не испытанные чувства, новый внутренний мир, новое настроение, весь я новый до мозга костей. О, какое дивное и сверхъестественное действие благодати. Всего переплавила она меня, всего преобразила…»

Троице-Сергиева лавра. Современный вид

Инок был отвезен в Гефсиманский скит⁹, где пробыл безвыходно в храме Успения Пресвятой Богородицы семь дней и семь ночей, ежедневно приобщаясь Святых Тайн. «Пережил, передумал за это время столько, что не переживу, наверное, того и за всю последующую жизнь, – вспоминал отец Серафим. – Всего тут было: и блаженство небесное, и мука адская, но больше блаженства. Кратко скажу… о моей теперешней новой иноческой жизни, скажу словами одного отца Церкви – инока: «Если бы мирские люди знали бы те радости и душевные утешения, кои приходится переживать монаху, то в миру никого бы не осталось, все ушли бы в монахи, но если бы мирские люди наперед ведали те скорби и муки, которые постигают монаха, тогда никакая плоть никогда не дерзнула бы принять на себя иноческий сан, никто из смертных не решился бы на это…»

В день Казанской иконы Божией Матери 22 октября (4 ноября) 1908 года, в Покровском академическом храме, монах Серафим был рукоположен во иеродиакона. 8 (21) июля следующего года, также на праздник Казанской Божией Матери, иеродиакон Серафим был посвящен во иеромонаха.

Гефсиманский скит

Перед постригом отец Герман (Гомзин) – настоятель Зосимовой Пустыни – даст будущему монаху Серафиму наставление: «Будь воином Христовым. Чувствуй себя всегда стоящим в строю перед лицом Начальника Твоего, Спасителя Бога. Не видишь, а сердцем чувствуй, зри Его близ себя». Не на внешнюю брань благословлял мудрый настоятель молодого монаха, а на невидимую брань, не на внешние подвиги, а на подвиг битвы за собственное сердце, которое – единственно – и нужно Христу. Монашеский путь преподобного Серафима Саровского – небесного покровителя молодого монаха – есть воплощение сокровенной сути иноческого подвига, его цели. Эта цель выражена словами самого Преподобного: «Стяжание Духа Святаго». Принимая имя Святого, монах вручает себя его водительству. И когда после пострига к новопостриженному подходили монахи, спрашивая: «Что ти есть имя, брате?» – в ответ звучало: «Серафим». Это было начало пути.

Иконостас Успенской церкви Гефсиманского скита

Окончив в 1909 году Академию со степенью кандидата богословия, иеромонах Серафим получает место преподавателя Церковной истории в Вифанской Духовной семинарии, расположенной недалеко от Троице-Сергиевой Лавры. Каждое утро, перед тем, как идти на занятия, отец Серафим служил Божественную литургию. Именно в служении Литургии отец Серафим всегда черпал силы, припадая к Источнику Благодати; в Евхаристическом Таинстве он видел путь к стяжанию Духа Святаго. Его размышления о Литургии основаны на святоотеческой традиции, при этом они очень живы и конкретны. Он видит, что смысл трагического противостояния Церкви и безбожного мира – не в человеческом, политическом разладе; что противостояние это началось не в XIX или XX веке, а тогда – у Креста Господня.

«За Божественной литургией, которая преследовалась язычниками, христиане проливали кровь свою. Их мучили, распинали, жгли, нередко убивали в своем храме, в самих катакомбах при совершении Евхаристии».

Спасо-Вифанский монастырь

Отец Серафим служит Литургию – от первых дней своего монашества – во всех ссылках, тюрьмах и скитаниях. И всегда проповедует. Господь даровал ему особую любовь к пасомым, это чувствовали уже его ученики в Вифании. Ученики очень любили батюшку, он же молился за каждого своего воспитанника и вынимал за них частицы на проскомидии. «Я молился за каждого своего ученика. Вынимал за каждого частицу на проскомидии, и это, видимо, чувствовали они своими душами», – вспоминал батюшка. В Вифании будущий святитель подвергался сильным искушениям – враг рода человеческого напускал на него всяческие страхования. Однажды, как впоследствии рассказывал Владыка, он увидел около аналойного столика высокого монаха, который исчез, как только отец Серафим позвал ректора. Два года, проведенные в Вифании, были для иеромонаха Серафима хорошей школой монашества. Жил он здесь очень строго, время проводил в посте и молитве. Супа съедал 8 ложек по числу слов молитвы: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного». Порцию обеда, и так небольшую, делил пополам…

Игумен Герасим (Анциферов)

Но вскоре ему пришлось покинуть этот райский уголок – отца Филиппа перевели ректором в Московскую Духовную Семинарию, а с ним перевели и иеромонаха Серафима – на должность преподавателя гомилетики и соединенных с нею предметов. Трудно было возвращаться будущему святителю в шумный город. Да и требования в Московской семинарии были намного выше, а нравы – не столь строги… Много было искушений, испытаний у отца Серафима, но он все сносил безропотно, принимая все – даже клевету – как испытание Божие. Испытав на смирение своего избранника, Господь приготовил ему новое послушание – в мае 1914 года отец Серафим был переведен в Чудов монастырь Кремля¹⁰.

В древней обители

С этой древней московской обителью будущий епископ был связан еще со студенческой поры. Как-то, во время каникул, он приехал сюда со своим товарищем, который и познакомил его с наместником обители – архимандритом Арсением (Жадановским). «Сын протоиерея Иоанна Звездинского… слышал, слышал о твоем отце. Очень рад…», – сказал Владыка и расцеловал своего будущего самого близкого друга и сомолитвенника. Тогда же Николай посетил духовника Чудова монастыря – прозорливого старца отца Герасима (Анциферова)¹¹ – последнего келейника митрополита Филарета Московского¹² и духовного отца митрополита Владимира (Богоявленского), священномученика. Подведя Николая к своим духовным детям, отец Герасим представил его: «А это наш будущий чудовский архимандрит…» Предсказание старца Герасима сбылось через 10 лет: 10 июня 1914 года в Алексиевском храме Чудова монастыря иеромонах Серафим был возведен в сан архимандрита. Новый архимандрит был назначен помощником наместника Чудова монастыря¹³. Кроме того, на отца Серафима была возложена должность наблюдателя церковных школ Москвы.

Архимандрит Серафим

В Чудовом началась духовная дружба двух монахов – будущих исповедников и мучеников за Христа: епископа Арсения (Жадановского) и архимандрита Серафима (Звездинского). С получением епископского сана Владыка Арсений был вынужден часто отлучаться из обители. Фактически управление монастырем перешло к архимандриту Серафиму. В 1915 году в журнале «Голос церкви», выходившем в Чудовом монастыре, было опубликовано стихотворение «На хиротонию архимандрита Арсения», в котором святительский путь определен как путь стояния за истину.

 
Свершилось… Сам Господь вселенной
Незримо длань Свою простер —
И раб Всевышняго смиренный
Священный принял омофор.
 
 
И перед Жертвой всесвятою,
Склонив главу свою пред Ней,
Предстал с горячею мольбою
Еще один архиерей.
 
 
На скорбь и подвиги готовый
Он с тяжкой ношей на плечах
На жизни путь вступает новый,
С жезлом святительским в руках.
 
 
Иди ж, избранник богозванный,
По предлежащему пути
И, благодатью осиянный,
Как солнца луч во тьме свети.
 
 
Иди же бодрою стопою,
Как добрый пастырь впереди,
И паству следом за собою
К небесной пажити веди.
 
 
Да даст Господь тебе терпенья
И сил за истину стоять,
Да не оставит на мгновенье
Тебя Христова благодать!..
 

Отец Серафим никогда и ничего не делал без благословения епископа Арсения, каждый свой шаг согласовывал с ним и всегда говорил: «Как Владыка, так и я». Прихожане очень полюбили нового архимандрита, для братии же он стал образцом монашеского смирения. Но многим инокам отец Серафим стал не по нраву – именно с его приходом в Чудовом был заведен строгий устав. Имея мягкий характер и доброе сердце, батюшка, тем не менее, был очень требователен как к себе, так и к другим. Это была не формальная, внешняя строгость, а благоговейное отношение к служению, уставу, монашескому житию. Ворота в Чудовом стали запираться в 8 вечера, ключи забирал он сам, и если какой-либо брат задерживался, то до утра ему приходилось ночевать у ворот. Доставалось братии от нового начальника и за небрежное стояние на службе, и за опоздания. По завету Святителя Алексия вход в келии и в Алексиевский храм женщинам был запрещен, а допускались они только в Благовещенский собор. На исповедь отец Серафим никого не брал, как благословил его духовный отец – старец Алексий. Не было в то время у него и духовных детей – все свои силы он отдавал служению. Будучи настоятелем Чудова монастыря, архимандрит Серафим не оставлял попечения о религиозном образовании: с августа 1914 г. по август 1915 г. он исполнял обязанности столичного наблюдателя церковно-приходских школ.

Чудов монастырь. Приезд Императорской Семьи. Впереди – братия обители

15 августа 1917 года в день Успения Пресвятой Богородицы в Успенском Соборе Кремля открылся Всероссийский Поместный Собор. Многие соборяне поселились в митрополичьих покоях Чудова монастыря. Среди них были: митрополит Петроградский Вениамин (Богоявленский) – будущий священномученик, старец Зосимовской пустыни Алексий (Соловьев), архиепископ Гродненский и Брестский Михаил (Ермаков), архиепископ Новгородский Арсений (Стадницкий), епископ Белостокский Владимир (Тихоницкий), епископ Дмитровский Иоасаф (Калистов) и другие. На епископа Арсения и архимандрита Серафима легла забота о гостях. Особенно радовался отец Серафим тому, что Господь сподобил побыть ему рядом с духовным отцом – иеромонахом Алексием. В свободное время старец очень любил слушать духовные напевы Страстной седмицы, исполняемые на фисгармонии, особенно «Тебе одеявшуся светом, яко ризою». Владыка Арсений (Жадановский) вспоминал, что, несмотря на уговоры братии никуда не выходить из дома в те страшные, октябрьские дни 1917 года, отец Алексий, тем не менее, под пулями шел на заседания Собора… На все увещевания он отвечал: «А что мне скажут святые отцы? И схимник не пришел, убоялся смерти. Мне стыдно будет получать дневное содержание, положенное членам Собора».

Чудов монастырь

Когда начался обстрел Кремля (25 октября 1917 года), проживающие в Чудовом члены Собора и вся братия, во главе с епископом Арсением и архимандритом Серафимом, спустились в подземный храм Патриарха Ермогена (он был устроен под церковью Архангела Михаила в мае 1913 года, в год канонизации святого).

Сюда, где 300 лет назад томился заточенный поляками Владыка Ермоген, были перенесены в простом деревянном гробе и мощи Святителя Алексия, Митрополита Московского – основателя Чудова монастыря¹⁴. Пламенная молитва день и ночь возносилась ко Господу в подземном храме. Архимандрит Серафим после Богослужения в Ермогеновской церкви поднимался к себе в келью и молился там. Однажды один иеромонах поведал батюшке, что, войдя в его келью, увидел Преподобного Серафима Саровского, который быстро вышел в соседнюю комнату, где была икона святого… Это видение поразило будущего епископа, и он еще более усилил свой молитвенный подвиг. Приход новой власти почувствовали сразу. Очевидцы рассказывают, что перво-наперво ворота Священного Кремля были захлопнуты и попасть туда стало возможно только по пропуску – клочку бумаги за подписями начальства, который выдавался после большой волокиты… Везде стояли часовые, которые внимательно проверяли всех входящих. Позже епископ Серафим, утешая своих духовных детей, скажет им: «Теперь Кремль закрыт, Святители в затворе. Но у каждого из нас есть свой Кремль, освященный Божественной силою, воздвигнутый Кремль души нашей…»

Последняя служба в Успенском соборе была на Пасху 1918 года – «по специальному указанию Ленина, данному с целью успокоить ходившие в народе толки об осквернении и распродаже кремлевских святынь». Это богослужение проводил викарий Московский епархии, епископ Дмитровский Трифон (Туркестанов)¹⁵. Впоследствии художник Павел Корин – ученик и друг художника Михаила Нестерова – попытается запечатлеть эту пасхальную службу в своей монументальной и, к сожалению, так и оставшейся только в эскизах картине «Уходящая Русь» (сначала она была названа «Реквием»)¹⁶.

Распоряжение о закрытии Кремля стало приводиться в исполнение. Павел Мальков в «Записках коменданта Кремля» писал: «Больше всего хлопот и неприятностей доставляли мне монахи и монахини, так и сновавшие по Кремлю в своих черных рясах. Жили они в кельях Чудова и Воскресенского монастырей, приткнувшихся возле Спасских ворот». «Пока монахов из Кремля не уберут, я ни за что поручиться не могу», – писал он Ленину. Долго ждать не пришлось: в августе 1918 года пришел приказ – всем живущим в Чудовом монастыре покинуть обитель. 13/26 июля, в день Собора Архангела Гавриила, архимандрит Серафим и епископ Арсений запечатали мощи Святителя Алексия настоятельской печатью и одними из последних покинули обитель. Прощались они с ней навсегда – вскоре там разместился кооператив «Коммунист», затем пулеметные курсы, и, наконец, военное училище. В декабре 1929 года Чудов монастырь был взорван. После закрытия Чудова монастыря братию перевели в Новоспасский монастырь – древнейшую обитель Москвы, расположенную на Крутицком холме берега Москвы-реки. Но время было такое, что монастыри еле сводили концы с концами, и приезд новых насельников не обрадовал настоятеля. Владыка Арсений и архимандрит Серафим отправились в Смоленскую Зосимову пустынь, столь милую их сердцам. Но и здесь они тоже долго не задержались: приезд известных всей Москве епископа и архимандрита мог ускорить закрытие пустыни, и поэтому отцы, немного погостив, уехали.

У матушки Фамари

На этот раз их путь лежал в Серафимо-Знаменский скит женской Покровской общины сестер милосердия, который находился в Подольском уезде, в 36 верстах от Москвы, рядом со станцией Востряково. Схиигумения Фамарь (Марджанова) приняла изгнанников как самых родных и близких ей людей и поистине стала их Ангелом-хранителем в то тяжелое время. Матушка устроила в лесу для изгнанников киновию – маленький домик, где они и стали жить с осени 1918 года. Дубовые рощи, цветущие луга, река, в которой плещется рыба… Приехав в скит осенью 1918 года, епископ Арсений и архимандрит Серафим обрели здесь духовный покой. «Какой страшный контраст чувствуется между во зле лежащим миром и святым уголком! – писал Владыка Арсений, живя в скиту. – Там идет угождение сатане, сопровождаемое пляской, визгами и всякой скверной, – здесь совершается смиренное служение Господу молитвой, удивительным духовным пением, со слезами и душевной чистотой… Там, среди веселья и разгула, в дружеской на вид компании, в сердцах людей кипит взаимная вражда, злоба, зависть, человеконенавистничество, а в этом же благодатном собрании при святом молитвенном единении происходит как раз обратное: заглаждение, уничтожение всяких злых чувств…»

Схиигумения Фамарь (Марджанова) Худ. П. Корин

Скит был задуман как место, напоминающее его насельницам о Небесном Рае. Освящая 23 сентября 1912 года новый монастырь, митрополит Московский и Коломенский Владимир (Богоявленский), сказал: «Сегодня, дорогие сестры, я считаю себя счастливейшим из людей, потому что Господь привел мне освятить чудный храм и побывать в уголке, напоминающем земной рай. Храм ваш к Богу зовет, а от скита веет таким благодатным миром и спокойствием, что душа радуется, забывая все горести и невзгоды…» Обитель была обнесена оградой в 33 сажени – по числу земных лет Спасителя. По углам ограды – 4 башни, на которых находились гипсовые Архангелы с трубами, напоминавшими о Втором пришествии Господа. В центре скита – храм, освященный в честь иконы Знамения Пресвятой Богородицы и Преподобного Серафима Саровского (внизу был подземный храм в честь Равноапостольной Нины). На территории обители выстроены 12 келий – домиков, каждый из которых был назван в честь одного из апостолов. Этот апостол был покровителем келии, и его икона висела на наружной стене. Сестры должны были молиться своему покровителю, подражать его подвигам, а день его памяти был праздником домика.

Епископ Арсений (Жадановский)

Епископ Арсений ежедневно служил Божественную литургию в домовой церкви, а его сомолитвенник пел и был за чтеца. В свободное от Богослужений время отец Серафим, в подражание своему небесному покровителю Преподобному Серафиму Саровскому, читал Священное Писание – в неделю все четыре Евангелия и Апостольские послания. Летом занимался огородом, рубил дрова. Владыка Арсений рисовал. Батюшка Серафим приручил птиц, которые во множестве жили вокруг киновии. Они вскоре настолько привыкли к нему, что слетались отовсюду, как только архимандрит выходил из домика. Прочитав у Брема, что пернатые зимой нуждаются в жирах и охотно поедают кусочки сальных свечей, отец Серафим стал подкармливать их огарками. Однажды одна из птичек, объевшись этим лакомством, умерла. Как скорбел батюшка о смерти пичужки! «Я сам виноват в гибели милого Божьего создания, накормил дурным салом…» – сказал архимандрит Серафим, похоронив птичку. Чтобы больше не повторять ошибок, архимандрит занялся изучением Брема всерьез. Годы, проведенные в киновии, были для будущих священномучеников годами высочайшего духовного подъема. Ежедневное совершение Божественной Литургии навсегда духовно сроднило их.

«Что такое литургия? Она есть благодать, милость, подарок Иисуса Христа. Подумайте, дорогие мои, какое счастье получить благодать Христа Спасителя, милостивый дар Его. Значит, мы благодатные, обвеянные милостью Господа Иисуса Христа. “И любы Бога и Отца” – вот еще что такое литургия Божественная, она – любовь, знак любви Бога Отца», – так говорил о Божественной литургии архимандрит Серафим.

Дружба служителей Христовых была образцом поистине христианской дружбы, основанной на взаимной любви, полном понимании, смирении и терпении. В своем дневнике епископ Арсений писал: «Что может быть дороже искреннего, преданного и притом святого друга? Он в борениях, искушениях поддерживает и помогает нравственно созидаться; он в унынии, в тоске, дурном подавленном состоянии духа парализует всякую тугу; он в опасностях и тревогах рассеивает малодушие, робость, боязнь и страх. Он в несчастьях, напастях, бедствиях, облегчает остроту страданий; он во дни спокойствия и счастья привносит в сердце мир и благодушие…»

«Я на все готов…»

В конце лета 1919 года Святейший патриарх Тихон вызвал архимандрита Серафима к себе. Бывший ректор Духовной Академии, а теперь архиепископ Нижегородский Евдоким (Мещерский), впоследствии один из лидеров обновленческого раскола, просил у Патриарха поставить отца Серафима в епископы города Арзамаса. Время было военное, получить пропуск в Арзамас для батюшки не удалось, и святейший увидел в этом особый Промысел Божий. «Ты мне будешь нужен», – сказал он отцу Серафиму и, избрав его себе в помощники, назначил епископом Дмитровским, викарием Московской епархии. Расставаясь с епископом Арсением, отец Серафим сказал Владыке слова, которые тот хранил в своем сердце до самой смерти: «Мне ничего не жаль. Я на все готов и все оставляю спокойно, только с тобой расставаться в такое скорбное время тяжело и больно, милый ты мой Арсений…»

Старец Алексий благословил отца Серафима на архиерейское служение. 20 декабря/2 января 1918/1919 г., в день памяти священномученика Игнатия Богоносца, в Московском епархиальном доме состоялось наречение архимандрита Серафима во епископа Дмитровского. Грустное слово сказал Владыка Серафим при наречении, предвидя свой мученический путь. Вспоминал он Великого Архиерея – Господа и Его наречение в Гефсиманской веси, Его Голгофскую кафедру, Его терновую митру и багряное облачение. «Батюшка, что же вы сказали такое скорбное слово в столь радостный день?» – спросили его духовные чада. «Так скорбно и будет», – ответил им их отец.

Вечером Владыка отслужил панихиду по своим родителям и попросил у них благословения на архиерейский путь, который в то время равнозначен был пути мученическому. В том, что другой судьбы у него не будет, не сомневался ни он сам, никто другой. Во время праздничного обеда митрополит Сергий (Страгородский), будущий Патриарх, взяв столовую ложку, обратился к отцу Серафиму со словами: «Советую Вам, Владыка, запастись ложкой, придется Вам в тюрьму идти. Не забывайте этого предмета, он там будет очень нужен…» Знал о мученическом пути епископа Серафима и его духовный отец – старец Алексий. Однажды, уже будучи архиереем, отец Серафим приехал в Зосимову пустынь к своему наставнику и рассказал о своих невзгодах. Старец достал крест – прозрачный и темно-красный, как кровь, и, благословив им, спел своему любимому чаду тропарь священномученикам: «И нравом причастник, и престолом наместник Апостолом быв, деяние обрел еси Богодухновенне, в видения восход; сего ради слово истины исправляя и веры ради пострадал еси даже до крове».

Хиротония была назначена на 3/16 января 1920 года. Рукополагал будущего новомученика Святейший Патриарх Тихон. Вручив епископу Серафиму архиерейский посох, он сказал: «По молитвам ныне празднуемого святителя Петра, митрополита Московского, желаю, чтобы ты был для града Дмитрова тем же, чем был Святитель Петр для нашего града Москвы – утверждением!» И позже напутствовал: «Иди путем апостольским… где придется пешком – пешком иди. Нигде ничем никогда не смущайся, неудобств не бойся, все терпи. Как ты думаешь, даром разве кадят архиерею трижды по трижды? Нет, недаром. За многие труды и подвиги, за исповеднические его болезни и хранение до крови веры Православной». Забегая вперед, надо сказать, что три года служения епископа Серафима на Дмитровской кафедре были, действительно, годами утверждения и, как вспоминала паства, торжества Православия. На архиерейские службы народ собирался со всей округи. Дом, где жил архипастырь, можно было найти сразу – у его крыльца всегда толпилась очередь ожидающих пастырского утешения и наставления. Вечерами Владыка посещал «дорогих дмитровцев», и в столь тяжелое время жили они тихо и мирно, согретые пастырской любовью…

А.М. Васнецов. Древний Дмитров

12/25 января, в день святой мученицы Татианы, Владыка Серафим приехал на место своего архиерейского служения в «Богоспасаемый град Дмитров» (как его тогда называли)¹⁷. Прибыв в Дмитров, епископ Серафим первым делом отслужил благодарственный молебен. Он был рад, что Господь дал ему возможность послужить на архиерейском поприще в этом чудном уголке древней Руси. А ведь еще в 1915 году батюшка получил Божье указание на свое будущее служение здесь. Возвращаясь с епископом Арсением (Жадановским) из Пешношской обители в Москву, они проезжали Дмитров, и вдруг, напротив Успенского собора, лошади остановились и отказались двигаться дальше. Епископ Арсений и архимандрит Серафим зашли в собор и приложились к главной святыне города – Животворящему Кресту. Владыка Арсений заметил, что это событие не случайно. Он утверждал, что случайностей в жизни не бывает, и говорил: «Над каждым человеком бдит Промысел Божий. Вся жизнь человека находится под непосредственным, хотя и незримым, водительством промышляющей и руководящей Десницы Вышнего».

Владыка Серафим поселился недалеко от Дмитрова в селе Подлипичье и там же стал служить в Казанской церкви. Дмитровцы очень полюбили епископа и старались не пропускать ни одной службы. Часто, после окончания Богослужения, прихожане провожали архиерея до дома и долго не могли с ним расстаться. Впоследствии, в ссылке, Владыка вспоминал об этом благодатном времени: «Премного вспоминал вас всех, больших и малых, когда читал житие святителя Григория Акрагантийского¹⁸, – в сем житии про вас написано: “… Когда епископ вышел из церкви, весь бывший у утрени народ пошел за ним, ибо у акрагантийцев таков был обычай – всегда провожать своего епископа от храма до самого дома. Дошедши до своих дверей, Святитель Григорий обращался к провожавшим, давал им разные наставления и благословлял их”. Когда прочитал я эти слова в житии, так и вспомнилась служба в Подлипецком храме, как вы меня всегда провожали до дома, и я своими грешными руками благословлял вас всех». Дмитровцы увидели в своем епископе «пастыря доброго», который мог утешить отчаявшегося, направить заблудшего, по-отечески наказать согрешившего, поднять павшего. У Владыки был особый дар приводить душу к покаянию – ему на исповеди открывались даже те, кто никому не мог открыться. Много сил Владыка отдавал окормлению монастырей, которые оказались в его подчинении. В викариатстве было 3 монастыря: Борисоглебский – в самом Дмитрове, заложенный по преданию великим князем Юрием Долгоруким в XII веке; Николаевский Пешношский на правом берегу реки Яхромы, в 25 верстах от Дмитрова, основанный во второй половине XIV века учеником Преподобного Сергия Радонежского святым Мефодием; и Спасо-Влахернский на реке Икше, в 12 верстах от Дмитрова, основанный в 1858 году и освященный митрополитом Московским Филаретом (Дроздовым); и около 100 храмов, в которых служили 300 священников и 250 дьяконов. Всех Владыка знал, всех опекал, всем был отец родной. В престольные праздники посещал обители, был для всех монашествующих примером истинного иноческого благочестия. Особое внимание епископ Серафим уделял соблюдению Устава в богослужении, благоговейному отношению к Храму Божию и его святыням. Очень почитал древний Нерукотворенный образ Спасителя, находившийся в Спасо-Влахернском монастыре и учредил в честь него праздник «Беленького Спасителя».

Николо-Пешношский монастырь. Современный вид

Он знал своих пасомых – они были его чада; он чтил старцев и стариц, которые жили в Дмитрове и его окрестностях, бывал у них, просил их святых молитв. Часто навещал он подвизавшуюся во Влахернском монастыре старицу-схимонахиню Серафиму (Кочеткову), которая утешала его своими беседами. Постоянно бывал пастырь и в древней Пешношской обители, где под спудом почивали мощи Преподобного Мефодия – основателя монастыря, а в монастырской Сергиевской церкви находился чудотворный и очень почитаемый образ Богоматери «Прежде Рождества и по Рождестве Дева», прославившийся чудесами во время эпидемии холеры 1848 года. Неустанные заботы архипастыря о спасении своих пасомых принесли духовные плоды. Когда Православную Церковь охватила обновленческая смута, и почти половина всего московского и питерского духовенства впала в раскол (к июлю 1922 года из 73 епархиальных архиереев только 36 остались верны Патриарху), – в Дмитровском викариатстве все до одного храма оставались православными.

Епископ Серафим и настоятель Пешношского монастыря

Зная о том, что гонения на православных скоро усилятся, Владыка предупреждал свою паству: «Крепитесь, держите веру вашу. Сами будьте стенами, Церковью Бога Живаго. Ибо враг ополчился на Церковь Христову, но врата ада не одолеют ее… Возлюбленные мои, пусть не будет среди вас материалистов, променявших дар Апостольства на мишуру мира, на 30 серебренников, пусть не будет гордых умников, Каиаф и Пилатов пусть не будет среди вас… Паства моя, дмитровцы мои родные! Молю Господа я, архипастырь ваш, чтобы вы избегали страшного рва сатанинского, чтобы вы все крепко держались за простертые к вам руки, чтобы всем нам воспевать: “Слава Тебе, показавшему нам свет”».

В годы служения в Дмитрове Владыка учредил братство Животворящего Креста Господня, члены которого должны были, прежде всего, проводить в жизнь самую главную евангельскую заповедь: «Любите друг друга». На Пасху 1922 года епископа Серафима вызвали в Дмитровский исполком. Чада Владыки собрались перед зданием исполкома и требовали его возвращения: «Отдайте нам нашего Владыку!» Люди не уходили до тех пор, пока епископа Серафима не отпустили. С торжественным пением «Христос Воскресе!» народ вернулся в собор со своим пастырем. Но вскоре, в конце ноября 1922 года, Святитель получил повестку из Москвы. Расчет чекистов был прост: во избежание возмущений дмитровцев арестовать епископа в столице. 27 ноября/10 декабря 1922 года, в день Знамения Пресвятой Богородицы, Владыка Серафим в последний раз служил в Дмитрове.

«Христос и в тюрьме есть»

29 ноября/12 декабря, приехав в Москву, Владыка Серафим зашел к своим близким знакомым и уже оттуда направился на Лубянку. Этот день был началом его крестного пути – почти все оставшиеся пятнадцать лет своей жизни он проведет в заключениях и ссылках… До позднего вечера ждали архипастыря его духовные чада и келейник Аристарх, сопровождавший епископа в Москву. Когда стало ясно, что Владыку уже не отпустят, отравились на Лубянку и там узнали о его аресте. Из писем епископа Серафима известно, что в тюрьме ГПУ на Лубянке его держали в подвале 10 дней, и он ничего в это время не ел, принимая только Святые Дары, которые ему удалось пронести с собой. Когда допросы закончились, Владыку Серафима перевели в другую московскую тюрьму— Бутырки. Епископ Арсений (Жадановский) и старец Алексий (Соловьев) благословили духовную дочь Владыки Серафима – Анну Патрикееву – заботиться о заключенном архипастыре. После долгой волокиты удалось оформить документы на удочерение Анны епископом Серафимом, и теперь, как приемная дочь, она могла рассчитывать на свидания со своим отцом и на сопровождение его к месту ссылки. У ворот Бутырок дежурили дмитровцы. Передач заключенному пастырю приносили так много, что батюшка кормил всех страждущих.

В ту пору в Москве уже было известно, какие нечеловеческие условия встречают в Бутырках заключенных. Тело епископа Серафима, изъеденное вшами, покрылось струпьями, и, чтобы приложить трубку, врачу пришлось подкладывать бумагу… Но Владыка ни на что не жаловался, все сносил, всех утешал, называл свое пребывание в неволе «душеспасительным заключением». Писал дмитровцам: «Я духом бодр и крепок, телом занемог, но теперь поправляюсь. Христос и в тюрьме есть, сладко беседовать с ним можно и здесь… Никогда не получал я столько утешения, света и радости, как в тюрьме. Внутренно Господь так стал утешать меня, таким миром и сладостию и радостию увеселяет душу мою, чего на свободе никогда не испытывал…»

Здесь, в камере № 51, служил Владыка Божественную литургию, исповедывал, причащал, наставлял. Была у него черная сатиновая епитрахиль, вышитая белыми крестиками. (Впоследствии ее хранила духовная дочь отца Серафима, Анна). На стене его камеры висел, приклеенный хлебом, образ Божией Матери «Скоропослушница», к которой архипастырь взывал: «В море житейстем обуреваемии, треволнению подпадаем страстей и искушений. Подаждь убо нам, Госпоже, руку помощи, якоже Петрови Сын Твой, и ускори от бед и избавити ны, да зовем Ти: радуйся, Всеблагая Скоропослушнице».

Из письма Владыки: «… Слава Богу за все – иза тюрьму, слава Ему, что не обошел Он меня своею милостью». Сердце архиерея, и так не особо здоровое, в тюрьме начало сдавать. Добиться какой-либо врачебной помощи было практически невозможно, но все же стараниями духовных чад удалось перевести епископа Серафима в тюремную больницу, или, как тут ее называли, – околоток. В больнице Владыка встретил арестованных отцов из храма Христа Спасителя¹⁹. В Бутырской тюрьме епископ Серафим сложил Акафист Страждущему Христу Спасителю: «В несении Креста спасительного, десницею Твоею мне ниспосланного, укрепи меня, в конец изнемогающего…»

17/30 марта 1923 года, в день памяти святого Алексия, человека Божьего, епископу Серафиму зачитали приговор: «Два года ссылки в Северный край (Коми область) на вольном поселении». Это было лучшее, чего можно было ожидать от новых властей. В апреле перевели в Таганскую тюрьму. «В Таганской тюрьме, – хлеба давали от полфунта до 3/4 фунта в день. Этот кусок назывался… “пайкой”, и он служил в тюрьме денежной единицей… Днем предлагали суп – нередко из гнилого конского мяса, такой зловонный, что обычно арестованные отказывались его принимать: дежурный с грохотом прокатывал медный котел с этой похлебкой до уборной… На второе мы получали 2–3 ложки гороховой каши; к ужину давали то же, что и на обед, да три раза в день выдавали кипяток… Камера… – узкая каменная келья, имеющая пять шагов в длину и 2,5 шага в ширину. К одной стене привинчена кровать, в прежнее время она с 8 часов утра подтягивалась к стене и запиралась на замок. Другие две-три кровати устраивались из старых коек, укрепленных на железных ведрах (парашах). Маленький столик привинчен к стене. В двери знаменитый глазок, вверху, под потолком, окно с толстой железной решеткой… Если влезть на окно, можно видеть Москву: серо-желтые стены и башни Спасского монастыря (там концентрационный лагерь человек на 500); весь обрамленный зеленью Донской монастырь, с другой стороны пылает в лучах червонным золотом Храм Христа Спасителя…» (Из воспоминаний заключенного В.Ф. Марцинковского).

После тюремного заключения здоровье Владыки Серафима было подорвано. Епископ Арсений и матушка Фамарь благословили Анну Патрикееву в долгую дорогу: Владыка Арсений – образом Архангела Михаила, а игумения – финифтевым образком Богоматери «Умиление», раньше принадлежавшим преподобномученице Елизавете Феодоровне. Сохранилось прошение Анны Патрикеевой в «Красный Крест», датированное 31 марта/13 апреля 1923 года: «Прошу Вас взять на себя труд ходатайствовать перед Президиумом ГПУ, чтобы высылаемый Серафим Иванович Звездинский отправлялся не этапным порядком, или же, если можно, разрешить мне сопровождать его до места ссылки как родственнице и фельдшерице, ввиду крайней слабости его здоровья». Анна Сергеевна Патрикеева. (Росчерк – «Исполнено»)²⁰. Этап ожидали в конце апреля.

30 апреля/13 мая Анна попрощалась с родными и отправилась в далекий, неведомый, но благословенный путь. Сопровождать Владыку в ссылку поехала еще одна духовная дочь его – Клавдия (Лешкевич), инокиня Борисоглебского монастыря. В 4 часа открылись тяжелые врата Таганки, и под конвоем стали выводить заключенных. В скорбном шествии рядом с Владыкой Серафимом оказались: епископ Ковровский Афанасий (Сахаров), епископ Петергофский Николай (Ярушевич), епископ Вязниковский Корнилий (Соболев) и питерские протоиереи: отец Александр Беляев и отец Петр Ивановский. Духовенство перегнали на Ярославский вокзал, где посадили в «столыпинский» вагон. В ночь на 1/14 мая, под праздник иконы Божией Матери «Нечаянная Радость», отошел от перрона поезд, увозя пастырей в далекое изгнание.

Образ преподобноисповедника Афанасия (Сахарова)

В Ростове была первая остановка. Анна и Клавдия, сопровождавшие Владыку в последнем вагоне, смогли его увидеть и получить благословение. Епископ Афанасий был в этот день именинник и праздновал день своего Ангела в пути… В Вятке ждали этапа около двух недель. Заключенные – в вятской тюрьме, сестры – у духовной дочери епископа Павла (Борисовского). Здесь можно было приносить передачи узникам, и даже разрешили свидание, поэтому пастыри могли хоть немного вздохнуть после тяжелого переезда. В Котласе всех ждала большая радость – впервые за тюремное житье отцы были полностью расконвоированы и получили, хоть мнимую, но свободу. По воспоминаниям духовных детей епископа Серафима, здесь он встретился с Владыкой Петром (Полянским) – будущим Местоблюстителем Патриаршего Престола (он находился в это время в ссылке в Великом Устюге, в 80 км от Котласа).

Дальнейший путь лежал по реке Вычегде до Усть-Сысольска. Это была древняя земля, освященная подвигом преп. Стефана Великопермского, просветителя зырян. Здесь в XIV веке преподобный Стефан построил первый православный храм, здесь он служил, кротостью и любовью побеждая язычество. Теперь Господь привел на землю зырянскую новых мучеников, освятивших этот Божий край своими молитвами и подвигами.

Митрополит Кирилл (Смирнов)

От Котласа до Усть-Сысольска плыли на пароходе «Тарас Шевченко». Владыка Серафим утром совершал свое келейное правило, читал Священное Писание, беседовал с епископом Николаем (Ярушевичем), жившим с ним в одной каюте. В Усть-Сысольске их скитальческие пути разойдутся: Владыка Николай будет отправлен в ссылку в Усть-Кулом – небольшой поселок на реке Вычегде, а епископ Серафим – в Визингу. В Усть-Сысольске отцы встретились с митрополитом Казанским и Свияжским Кириллом (Смирновым), впоследствии первым кандидатом на должность Патриаршего Местоблюстителя. Власти боялись бескомпромиссного и независимого Владыку Кирилла и арестовали его в первый раз еще в 1919 году (тогда он был митрополитом Тифлисским и Бакинским). Стойкость его в вере и верность Церковным канонам были известны еще во времена его епископского служения.

В Усть-Сысольске, 20 мая/2 июня, в день Святителя Алексия, митрополита Московского, на престольный праздник Чудова монастыря, служили первую Божественную литургию. Но не успели немного обжиться, как снова в дорогу – епископу Серафиму, отцу Филарету и отцу Иоанну Муравьеву пришло распоряжение отправляться дальше – в Визингу, за триста верст от Усть-Сысольска.

«Место спасительного изгнания»

Прибыли они в Визингу только на третий день. Найти место для жилья было практически невозможно – к ссыльным везде относились, как к преступникам. Но потом Господь послал добрых людей, которые жили рядом с Визингой, в селе Среднем Кольеле. Они и приютили у себя странников. «Местом спасительного изгнания» называл Владыка Серафим свою первую ссылку. Ежедневно он совершал все Богослужения дневного круга. Утро начинал с правила, затем служил Божественную литургию, за ней – чтение Священного писания. После обеда – девятый час, повечерие, три канона и акафист, в 6 вечера – вечерня и утреня. Перед сном – молитвы на сон грядущим, а потом еще пятисотница и монашеское правило.

Летом молился в лесу. Он устроил себе здесь пустыньку – круглый холмик, на котором послушницы из камушков выложили на греческом языке слова «исполла эти деспота». В праздники служили соборно – Владыка, игумен, четыре ссыльных протоиерея и иерей. Анна вышила батюшке облачение, связала ковер с орлецом, сделала панагию с камушками, митру, крест, палицу, а зыряне вырезали из дерева дикирий и трикирий. На изгнаннические богослужения приходили местные жители. Смысла тропарей и молитв они не понимали, но молились очень искренне, прикладывали руки к груди и все говорили: «О Господи, о Господи». Матери приносили своих детей под благословение Владыке, детишки прибегали за конфетами, а те, которые постарше, называли Владыку «Тихон» – видно, он вызывал у них в воображении образ Патриарха.

Весной 1925 года окончился срок ссылки. Сколько радости было, когда в день Благовещения Пресвятой Богородицы пришла весть об освобождении! Но тут же радость была омрачена телеграммой о смерти Святейшего Патриарха. В этот день Владыка отправляет своей пастве письмо: «Всем, всем, всем оставшимся верным дмитровцам. Мир вам, утешение в скорбях ваших, исцеление в болезнях ваших, терпение в долгой разлуке нашей, родные мои, возлюбленные о Господе Иисусе, дорогие, приснопоминаемые в недостойных молитвах моих, дмитровцы мои, Бога любящие и Богом любимые чада мои, мир вам и благословение. Давно не видал я уже вас, давно не молился с вами, давно не причащал вас Чашей Вечной Жизни, давно не беседовал с вами усты ко устам, лицем к лицу, давно… Паства моя любимая, потом моим политая, трудами моими вспаханная, в болезнях немалых засеянная. Блюди убо, зорко смотри, да не плевелы греха, неверия или раскола покроют тебя. Да цветешь ты присно цветами веры православной, апостольской, святительской, да благоухаешь ты надеждой на всеблагий и премудрый Промысел Божий, скорбями и испытаниями грехи наши очищающий, да не увянет в тебе присно любовь христианская, все покрывающая, прощающая, немощи немощных носящая, а не себе угождающая.

Дмитровцы мои верные, дмитровцы мои родные, скорбит мое сердце вместе с вашим сердцем и за Ангела Хранителя нашего, веси, нивы наши благословляющего всегда. Не стало его, ушел он. Словно не выдержало сердце его всей горечи, всей боли, всей скорби, всей неправды, измены Евангельской правде церковной. Не выдержало, разбилось. Помоги нам, Господи, это лишение с терпением понести и утерянное сокровище паки увидать. Умоляю вас, яко детей своих родных: бойтесь волков в овечьей шкуре, живцов.²¹

Они полны диавольской гордыни, самочиния, бесчиния, они сладко говорят, но горько их слушать, на языке у них мед, а на сердце лед. Яд аспидов под устами их, гроб отверст – гортань их, и, когда они говорят, говорят ложь, яко чада отца лжи – диавола. Блюдитесь от них, не молитесь с ними, они лишают души спасения. Храни вас Господь в вере православной тверды и незыблемы – о сем ежедневно молитвы мои к Пастыреначальнику Христу воссылаю.

Благослови вас Господь, укрепи, утверди. Видеть вас хочу, беседовать, петь Господу вместе хочу, стосковался уж по вас. Болящие, не унывайте, ибо болезнями спасаетеся, бедные, не ропщите, ибо нищетою богатство нетленное приобретаете, плачущие, не отчаивайтесь, ибо утешение ожидает Духа Утешителя вас. Не гневайтесь, не сетуйте друг на друга, не злобьтесь, не бранитесь, не гневайтесь, а злобьтесь только на грехи, на беса, к греху влекущего: гневайтесь на еретиков, с ними не мирствуйте, а между собой, верные, в мире, в любви, в согласии живите. Имущие, помогайте неимущим, богатый, больше давай, убогий, по силе своей милосердствуй… По сему уразумеют все, яко мои ученицы есте, аще любовь имате между собою. Мир посылаю вам, мир Христов даю вам. Благодать Господа нашего Иисуса Христа и любы Бога и Отца и причастие Святаго Духа буди со всеми вами. Аминь. Отец».

В день святого Стефана, епископа Великопермского, 26 апреля/9 мая 1925 года, Владыка, протоиерей Иоанн Муравьев, Анна и Клавдия выехали из Кольеля. В это время на севере – половодье, потому дорога была трудная и опасная. Приехав в Усть-Сы- сольск, первым делом встретились с митрополитом Кириллом (Смирновым), который формально был освобожден. Он ждал возможности уехать в Москву, но власти делали все возможное, чтобы не выпустить его из ссылки. И его не освободили, а вскоре отправили по этапу дальше. Провожая епископа Серафима в Москву, митрополит с грустью сказал: «Я видел сон, будто надо мне плыть по бушующей реке к Москве. Но огромная льдина преградила путь, и я остался на берегу…»

У Преподобного Серафима

Возвратившись из ссылки, Владыка Серафим сначала поехал к своему духовному отцу – старцу Алексию. Время было такое, что приходилось дорожить на свободе каждым часом, и никто не знал, что будет с ним через день… Потом Владыка отправился в родной Дмитров. Грустно было в «Богоспасаемом граде»: на древней святой земле вовсю хозяйничала новая власть. Храмы и монастыри закрывались, духовенство отправлялось в ссылки… На территории древнего Кремля был устроен музей, Борисоглебская обитель должна была вот-вот закрыться²².

Плохое питание в тюрьме, ссылка, неустроенность, беспокойство о своих духовных детях – все это, конечно, сказалось на здоровье архипастыря. Участились приступы желчекаменной болезни – боли иногда были такие невыносимые, что Владыка терял сознание. В Дмитровском управлении приезду епископа совсем не обрадовались и тотчас препроводили его в Москву.

Матушка Алипия, игумения Борисоглебской Аносиной пустыни, расположенной в 15 верстах от Звенигорода на реке Истре, предложила епископу Серафиму пожить у нее в монастыре. Владыка с радостью согласился и под праздник Тихвинской Божией Матери, 25 июня/8 июля 1925 года, приехал в обитель. Игумения предоставила Владыке архиерейский домик, где он и прожил все лето. Каждое утро епископ Серафим в храме святой великомученицы Анастасии служил Литургию. Покровительство святой Анастасии Узорешительницы было особенно важно в это время: в любой момент епископ мог оказаться в тюрьме…

В сентябре 1925 года Митрополит Петр (Полянский) – единственный, находившийся на свободе, кандидат на должность местоблюстителя Патриаршего Престола – вступил в свои обязанности²³. Владыка сразу же вызвал епископа Серафима в Москву и назначил его своим ближайшим помощником. По благословению митрополита, епископ Серафим стал работать в канцелярии Патриархии, принимая посетителей. Но скоро Владыку Петра арестовали, канцелярию опечатали. В завещательном распоряжении, оставленном на случай своего ареста (от 23 ноября/6 декабря), он написал: «Временное управление Московской епархией поручаю Совету Преосвященных московских викариев, а именно: под председательством епископа Дмитровского Серафима (Звездинского) епископу Серпуховскому Алексию (Готовцеву), епископу Клинскому Гавриилу (Красновскому), и епископу Бронницкому Иоанну (Василевскому)». После ареста митрополита Петра 27 ноября/10 декабря 1925 года митрополит Сергий (Страгородский) назначил временно управляющим Московской и Коломенской епархией епископа Петра (Зверева), и епископ Серафим решил уехать из Москвы в Аносину пустынь. Поселился он в этот раз не в обители, а на монастырском хуторе близ станции Кубинка Звенигородского уезда. Здесь, в дремучем лесу, стоял теплый дом-пустынька, с храмом Преподобного Саввы Звенигородского, в котором Владыка стал ежедневно служить. Три аносинские сестры, жившие на хуторе, очень полюбили епископа. Холодными зимними вечерами они собирались у ног Владыки, и он читал им главы из Евангелия или рассказывал о жизни святых…

Зимой у епископа Серафима участились приступы желчекаменной болезни. Однажды от боли он потерял сознание и был на грани смерти. Долго лежал без памяти, а потом громко спросил: «Кто прошел в алтарь за перегородку?» Когда ему сестры сказали, что никого в комнате нет, он ответил: «Это святитель Христов Алексий посетил меня, снимите грелку, встану…» Оделся и прошел за перегородку, где была устроена домашняя церковь. Ко всеобщему удивлению, на Престоле в алтаре горела лампадка. Владыка надел малый омофор и стал служить молебен святителю Алексию, митрополиту Московскому. При последнем возгласе лампада погасла. В ней не было ни капли масла. После этого чудесного посещения приступы долго не мучили Владыку. К весне переехали в монастырь и встретили в нем Пасху 1926 года. Здесь епископ Серафим рукоположил во иеромонаха своего иеродиакона – отца Аристарха.

В июле архипастыря неожиданно вызвали на Лубянку и потребовали немедленного выезда из Москвы – по крайней мере, на полгода. Из всех предложенных мест Святитель выбрал Дивеево – удел Божией Матери. На Лубянке сказали: «Будем организовывать Синод, а вы помешаете». Господь привел Владыку Серафима в «четвертый удел Божией Матери», который так любил, опекал, молитвенно окормлял преподобный Серафим Саровский.

Серафимо-Дивеевская обитель, как и большинство монастырей в то время, была на грани закрытия. Поэтому настоятельница, игумения Александра, не очень благожелательно встретила Владыку, опасаясь, что ссыльный архиерей привлечет внимание местных властей. Кроме того, здесь уже жили два архиерея: архиепископ Тамбовский Зиновий (Дроздов) и епископ Нижегородский Филипп (Гумилевский). Несколько месяцев игумения не позволяла Владыке Серафиму служить. Но в конце концов смирение и кротость архипастыря смягчили ее, и она очистила подвальный храм во имя иконы Божией Матери «Утоли мои печали» под Тихвинской зимней церковью, где епископ Серафим стал ежедневно совершать раннюю литургию. После службы он шел на Канавку, обходил ее по завету своего Небесного покровителя Преподобного Серафима, читая полтораста «Богородице, Дево, радуйся». Летом приходил в небольшой лесок, где творил свое молитвенное правило.

Духовные дети рассказывали, что однажды один местный коммунист очень заинтересовался: что это ссыльный архиерей все в лесочек ходит. Решил он последить за ним, пришел к лесочку и спрятался в кустах. Сел и ждет. А епископ встал на колени и поклоны кладет. Час прошел, другой, а он все кланяется. Устал коммунист, вышел на опушку и сидит, ждет Владыку. Смотрит, идет архиерей домой. «Дай, – думает, – поговорю с ним». Поздоровался и говорит: «Посидите немножко, отдохните со мной. Скажите мне что-нибудь по духу и понятное для меня…». А Владыка и говорит: «Да, вниз легко спускаться, а на горку весьма трудно – сил не хватает…»

Дивеево. Современный вид

19 июля/1 августа 1926 года, в день прославления Преподобного Серафима, Владыка служил вместе с епископом Зиновием в Сарове. Епископ Серафим помазывал около раки Преподобного. На этот праздник был особенно большой наплыв богомольцев, все предчувствовали, что монастырь доживает свои последние дни. Многочисленные здания обители уже отобрали большевики, а братии пока милостиво были оставлены храмы и два монастырских корпуса. Этим же летом арестовали игумена Саровского монастыря Мефодия (Коковихина) и с ним четырех иеромонахов (Маркеллина, Леонида, Иерофея и Макария). В Саров они больше не вернулись.

Необычный наплыв паломников не остался не замеченным сотрудниками ОГПУ. В престольный праздник они насчитали в Сарове 10–11 тысяч человек со всех концов России. В сентябре 1926 года в Москве комиссия по проведению декрета об отделении церкви от государства при ЦК ВКП(б) решила: «Принимая во внимание, что Саровский и Дивеевский монастыри являются тем пунктом стечения, куда собираются отовсюду черносотенные элементы – поручить ОГПУ монастыри, как таковые, ликвидировать, удалить из них весь политический вредный элемент…» Возвратившись в Дивеево, епископ Серафим застал там представителя нижегородского НКВД, который сообщил, что въезд в Саров архипастырю теперь запрещен.

Зиму 1926–1927 годов Владыка Серафим прожил в корпусе за Канавкой, в комнатах Елены Ивановны Мотовиловой. В дни, когда Владыка жил в Дивееве, началось разорение Саровской обители. Епископ Серафим пережил надругательство над святынями Сарова, был свидетелем начала мученического пути мощей преподобного Серафима.

Дивеевская монахиня Серафима Булгакова в своих воспоминаниях о закрытии Саровской и Дивеевской обителей рассказывала: «В воскресенье Недели мытаря и фарисея приехали изверги разгонять Саров. Это длилось до 4-й недели Великого Поста… Выгонять монахов было трудно. У них у всех почти были отдельные келии с отдельными выходами, имелось по несколько ключей. Сегодня выгонят монаха, а назавтра он опять придет и запрется. Служба в церквях еще шла. Наконец, в понедельник Крестопоклонной недели приехало много начальства. Сгребли все святыни: Чудотворную икону Живоносного Источника, гроб-колоду, в котором лежал 70 лет в земле Батюшка Серафим, кипарисовый гроб, в котором находились мощи, и другое. Все это сложили между царскими покоями и северным входом Успенского собора, устроили костер, зажгли… Мощи же батюшки Серафима, то есть его косточки, как они были облачены в мантию и одежды, все это свернули вместе и вложили в синий просфорный ящик. Ящик запечатали, а сами разделились на 4 партии, сели на несколько саней и поехали в разные стороны, желая скрыть, куда они увезли мощи… Однако, как ни хотели скрыть концы, но когда тройка со святыми мощами въехала в село Кременки, там на колокольне ударили в набат… После этого служба в Сарове прекратилась, и монахи разошлись, кто куда… На 4-й неделе Великого Поста разогнали Саров, а после Пасхи явились к нам… Начались обыски по всему монастырю, по всем корпусам… В эти тяжелые дни пошла я к блаженной Марии Ивановне. Она сидела спокойная и безмятежная. “Мария Ивановна, поживем ли мы спокойно?” – “Поживем. – Сколько? – Три месяца!..”

Начальство уехало. Все как будто пошло опять своим чередом. Прожили мы ровно три месяца, и под Рождество Пресвятой Богородицы, 7/20 сентября 1927 года, нам предложили уйти из монастыря. Все это лето монастырская жизнь днем проходила как будто бы своим обычным порядком, но как только начиналась ночь, откуда-то прилетали совы, садились на крыши корпусов и весь монастырь наполняли своим зловещим криком, и так было каждую ночь. Как только объявили разгон, совы сразу куда-то делись. В то время жили у нас в ссылке двое Владык: архиепископ Зиновий Тамбовский и епископ Серафим Дмитровский. В самый разгар праздника Рождества Богородицы Владыка Зиновий служил обедню в храме Рождества Богородицы. Певчие запели стихиру “Днесь, иже на разумных престолех почиваяй Бог…”, и не смогли дальше петь. Все заплакали, и вся церковь плакала. Владыка Серафим служил обедню в Соборе. После обедни он произнес проповедь, а в ней такие слова: каждому из нас поднесена чаша, но кто как ее примет. Кто только к губам поднесет, кто отопьет четверть, кто половину, а кто и всю до дна выпьет. Также он говорил, что в монастыре все мы горели одной большой свечой, а теперь разделяемся, каждая своей отдельной свечечкой… В следующую ночь оба Владыки, матушка Игумения, благочинные и некоторые старшие сестры были арестованы и отправлены в Нижний Новгород… В последнюю зиму перед разгоном у нас два или три раза ни с того, ни с сего начинали звонить часы: раз днем, а другой раз ночью. Так долго, что все мы даже выходили слушать… В мирное время часы отбивали: “Пресвятая Богородица, спаси нас”, потом были испорчены и молчали. В туже зиму у иеромонаха Гедеона был случай с будильником. Показывал все нормально, и вдруг стрелка повернула обратно, отошла на час назад и опять пошла, как положено. Когда я была у Марии Ивановны под Новый 1927 год, я спросила об этом блаженную: “Что это значит?” Она ответила: “Часы – они вещие. Они правды ищут, а правды на земле уже нет…”»

Дивеево. Современный вид

Мать Игумения дала Владыке Серафиму часть мощей от главы преподобного Серафима – эта частица была с Владыкой до мученической кончины.

Около двух недель пробыли узники в Нижнегородской тюрьме. Духовные дети Владыки Серафима узнали от тюремного врача, что у него снова начались приступы болей в печени. Анна решила хлопотать о том, чтобы ей отдали больного отца на поруки. В управлении НКВД ее долго гоняли по инстанциям, предлагали доносить, но потом вдруг сказали, что архиереев и игумению освободят (сестер отпустили раньше). В это уже как-то не верилось… Но 25 сентября/8 октября 1927, в праздник преподобного Сергия Радонежского, всех действительно освободили. Через несколько дней, 4/17 октября, – снова вызов в НКВД. На этот раз всем троим выдали на руки документы и потребовали срочно отправляться в Москву. Приехав в Москву, Владыка сказал: «Легче упокоиться навеки, чем так скитаться».