Faqat Litresda o'qing

Kitobni fayl sifatida yuklab bo'lmaydi, lekin bizning ilovamizda yoki veb-saytda onlayn o'qilishi mumkin.

Kitobni o'qish: «СемьЯ»

Shrift:

Пролог

Саша очнулась на голом бетоне.

На миг ей почудилось, что она лежит в кровати под пуховым одеялом, тяжесть которого всегда рождала приятную полудрему. Вот-вот мать крикнет с кухни, чтобы Саша, лентяйка, вставала и шла ей помогать, а потом вскочит со своей кровати младший брат, отец протяжно зевнет из соседней комнаты…

Но нет.

В спину впивались камешки – их слишком много, острых и мелких, словно гречневое зерно. Саша завозилась, мечтая не просыпаться, но в голове прояснялось все сильнее. В ноздри ударил запах речной воды – влага и гниющие раковины, а еще…

Саша открыла глаза – сначала она увидела перед собой лишь бледное свечение, которое рассеялось, стоило только крепко зажмуриться. Да, это точно не ее комната – бетонный серый колодец, стены которого бесконечно уходят вверх. С потолка слабо льется мертвенный свет, не дотягиваясь до пола, а вокруг Саши царит мрак.

Притаиться в такой тьме может все, что угодно.

Из бокового коридора послышался глухой звук, словно бы кто-то вышагивал там, в беспросветной черноте, и Саша напряглась, прислушиваясь. Тихо. Издалека едва доносился плеск воды, но больше ничего.

И никого.

Отсыревший свитер напитался холодом, и Саша зябко поежилась на бетоне. Снова вскинула голову – там, высоко-высоко, куда и не добраться, стоял день. Неприветливый и серый, затянутый будто бы дымкой. Мутный солнечный свет перечеркивали прутья решетки.

Голова раскалывалась от боли. Тошнота то подступала горечью, то вновь дрожала в желудке, и Саша глубоко дышала носом, пытаясь справиться с собой. Что случилось?..

А потом боль медленно потекла по телу, отозвалась эхом в ушибленной спине, зудящей от камешков и веток, на которых Саша пролежала неизвестно сколько времени. Боль, отыскав нужную дорогу, разлилась кипятком в левой руке.

Саша попробовала пошевелить пальцами, но все внутри вспыхнуло так резко и так сильно, до слепоты, что она вскрикнула, прижимая сломанную руку к груди.

Пришлось переждать, пока боль не станет размеренной и слабой. Под ногами хрустнуло стекло – это ведь очки, боже! Золотистая дужка треснула от удара, линзы разлетелись осколками, и теперь в них едва дрожал слабый отблеск.

И как теперь, без очков?..

Рука горела так, словно ее сунули в раскаленные добела угли. Саша с превеликой осторожностью закатала бежевый свитер и увидела, что неподвижная рука налилась синюшностью и чернотой, будто подпорченный яблочный бок. Мать всегда заставляла срезать подгнившую кожицу ножом. Только вот видеть сейчас свою руку такой, и вспоминать про яблочные очистки – это вообще что-то за гранью нормального. Пальцы были целыми, но и они не шевелились.

Нигде не торчала желтоватая кость, даже крови не было. Это плохо – что с рукой-то теперь делать в этом глухом колодце?.. Рука и правда сломана, никаких сомнений по этому поводу у Саши не осталось.

Тошнота зашевелилась в груди, но Саша зажмурилась, приказывая себе успокоиться и не паниковать. Да, Саша никогда раньше не ломала руки или ноги. Что ж, все когда-то случается впервые.

Все вокруг казалось зыбким. Пришла в себя на дне заброшенного колодца, засыпанного прелой листвой и мелкими камнями. Рука сломана – теперь с этой болью надо будет бороться. Голова ноет, словно ее приложили дубовым чурбаком. Но Саша живая, относительно целая.

А это уже немало.

Как она здесь очутилась? Почему не помнит, откуда вообще взялся этот колодец?

И, самый важный вопрос – как отсюда выбраться?..

От мыслей в голове начало пульсировать, а слабость склизким комом поселилась внутри. Саша глубоко вдохнула, придерживая сломанную руку, и попыталась отыскать хоть что-то в полутьме вокруг – лестницу, металлические скобы-ступеньки, да что угодно…

Пусто. Гладкие стены без единой надежды.

Ничего страшного. Главное, не делать резких движений, размеренно дышать и думать. Саша выберется, это всего лишь заброшенный колодец, в котором не осталось воды. Вон там, сбоку, есть черная дыра прохода, Саша в любом случае выберется отсюда, даже если придется долго идти по темным тоннелям. Надо отыскать палку, примотать ее к сломанной руке – что-то такое рассказывали им на гражданской обороне…

Итак, палка и выход. Что может быть проще?

Только вот внутри Саши все вопило, что выхода нет.

Глава 1

Саша похлопала по карманам рюкзака – деньги, телефон, учебники и дневник. Значит, ничего не забыла. В полутемном фойе было пусто: малыши давным-давно убежали из школы, а Сашины одноклассники все еще толпились в раздевалках после физкультуры.

На улице проклюнулось солнце.

– До завтра! – сказала улыбчивая вахтерша, ненадолго отложившая в сторону сканворд и обгрызенную ручку. Саша вежливо кивнула в ответ:

– До свидания.

Китайская роза в здоровенной кадке прощально качнулась в Сашину сторону.

Город пропах осенью. Казалось, даже ветер после дождя гнал запахи сырой земли и сломанных сосновых веток по улицам, окутывал собой визгливую малышню, швыряющуюся друг в друга ранцами на школьном дворе.

Саша молча прошла мимо них. Кажется, она зря сегодня надела легкую куртку, насквозь продуваемую студеным ветром, даже свитер не спасал от холода. В небольшом рюкзаке за спиной тревожно перешептывались школьные тетрадки.

Зазвенел мобильник в кармане, и Саша сморщилась, не удержавшись. Ей обычно никто не звонил. Порой, конечно, писали одноклассники, порой появлялись старые подруги, лица которых Саша позабыла давным-давно, а их сообщения забывались и того быстрее. Звонок – это мать.

Или папа. Лучше бы папа, но…

Саша достала телефон из куртки, глянула на экран. Ветер рванул мобильник из рук, словно хотел уронить его на асфальт и разбить на осколки.

Мать. Конечно же, это мать.

Небо казалось остекленевшим. Саша, присев на одинокую лавку, засмотрелась на облака: те бледными мазками едва скользили перед глазами.

Телефон возмущенно трезвонил в ладони. Выдохнув, Саша все-таки ответила на звонок:

– Да?..

– Физкультура кончилась? – голос тяжестью лег на Сашины плечи.

– И тебе привет, мам…

– Не паясничай. Закончилась?

– Да.

– Ты домой идешь?

– Иду.

– И где уже?

– Мам, я вышла из школы, я на улице, через пять минут буду дома. Как обычно. Неужели обязательно звонить каждый раз, каждый день, а?

Злоба, царапающаяся изнутри острыми коготками, прорвала обычное Сашино молчание.

– Ты закончила? – спросила мать. Саша осеклась. Ей самой было странно, с чего это вдруг она отказалась от «да» и «нет», и сказала то, что давно тянуло внутри. Правда, сказала – это слишком пафосно. Скорее, набормотала в трубку, плотно прижатую к побледневшим губам.

– Да. Да, я закончила.

– Отлично. Если ты все еще не поняла, я твоя мама, и я имею право знать, где ты шляешься после школы. И если тебе что-то не нравится, то извини уж, что я за тебя беспокоюсь, – пауза. Саша поежилась. – Давай быстрее, суп остынет.

– Уже бегу, – ответила Саша и сбросила звонок. Откинулась на лавку, что стояла в дальнем конце липовой аллеи, пару лет назад высаженной у школы. Саша тогда помогала вместе со всеми: где-то слева растет ее маленький клен, который она все еще порой поливала из пластикового ведра.

Они всей школой копали лунки для саженцев, выставленных в ряд у дырявого забора, словно бы на расстрел. Многие деревья зачахли в первую же зиму, и их срубили, оставив лишь худые пеньки, словно детские руки, торчащие из-под земли. Потом выкорчевали и их.

А Сашино дерево распрямилось, налилось молоденькой зеленью. Выжило. И Саша потихоньку жила вместе с ним.

Идти домой не хотелось – сначала мать дотошно исследует дневник, потом приступит к допросу. Она обычно называла это «поговорить по душам». Саше казалось, что душевные разговоры начинаются вовсе не так – тут только лампы с бьющим в глаза светом не хватало, чтобы допрос стал настоящей пыткой. Мать никогда не спрашивала, что у Саши на душе. Не подходила, когда дочь захлебывалась слезами.

Только давила. Приказывала. Манипулировала.

Одни голые факты. С кем ты говорила? Чему учили в школе? Как кормили в столовой? Какие оценки получила?

Определилась, на кого хочешь выучиться? Из города даже и не думай уезжать – мать все равно не отпустит. Потому что…

А почему?

Неважно. Главное, что даже ветер не может замарать облаками едва греющее солнце. На следующей неделе обещают первый снегопад… Саша обожала кислые мандарины и запах хвои, но сейчас ей хотелось подольше понежиться под солнечными лучами.

У ног шуршала сухая листва, и Саша решила собрать букет. Она постоянно таскала домой цветы, и мать, брезгливо сморщив лицо, выговаривала ей за это:

– Натащишь веников полную квартиру, а потом листья по всему полу. Грязь и мусор. И так бардак, а ты все тащишь, тащишь… Лучше бы прибралась хоть немного.

Маленькая Саша, слабая и тихая, в ответ лишь глядела на мать. Исподлобья.

– И везде эти банки с водой, она киснет, гниет, я убираю, а ты снова и снова, снова и…

Саша молчала.

С годами мать поняла, что Саша все равно не сдастся и будет таскать ободранные с клумб бархатцы, березовые ветки с клейкими листочками, сухоцветы, густо припорошенные снегом, или кирпично-красные рябиновые листья. Это был ее цветочный протест – единственный протест, на который Саша способна. Она старалась сама выбрасывать увядшие букеты до того момента, когда мама взорвется криком.

Но это получалось не всегда.

Вот и сейчас Саша присела у лавки, выискивая резные листья в нечесаной траве, космами стелившейся под ногами. Мелкие тополиные листья, похожие на яичные желтки, казались теплыми на ощупь.

Ветром под лавку нагнало и кленовых листьев, рыжевато-алых, с багровыми прожилками.

Топот. Всхлипы.

Мимо лавки промчалась всклокоченная женщина, и Саша чуть приподнялась, не понимая, что происходит. Незнакомка показалась ей странной. Почему? Может, всему виной лиловый жакет с золотистыми пуговицами, прямо как у матери на старых фотографиях. Может, всклокоченные кудри, напоминающие ее собственные волосы, только вот у Саши они темные и густые, непослушные, а у незнакомки вьются мелким бесом.

Может, щеки, цветом напоминающие сырой мел. Может, рот, искаженный беззвучный криком.

Саша не успела задуматься – она мигом подскочила и побежала следом. Закружилась в воздухе отпущенная на свободу листва. Стоило Саше помедлить хоть секунду, и в голове обязательно появятся зудящие мысли – у тебя ведь даже помощи не просили. Зачем ты опять ввязываешься в передряги? Зачем ищешь проблемы?.. Сделай вид, что ничего не видела, иди домой.

Суп ведь остынет.

– Эй! – крикнула Саша, вскидывая руку. Незнакомка остановилась. Замерев посреди дороги, она часто-часто заморгала ресницами, дрожа, будто холод стал ее кровью. Губы у женщины дрожали.

– Вам помочь?

– Мне… я… – незнакомка во все глаза смотрела на Сашу, и та заметила, как в пустых зрачках на мгновение мелькнуло что-то дикое. Женщина вновь заморгала, задыхаясь от бега, и Саша осторожно коснулась до ее плеча.

– Успокойтесь, пожалуйста… Все нормально. За вами кто-то гонится? – Саша заглядывала в матовые глаза незнакомки, но та отводила взгляд.

А потом изо всех вцепилась в Сашину руку. Ладонь незнакомки была влажной и ледяной на ощупь, и Саша подумала на миг, что схватилась за сколькое змеиное тело или дохлую рыбину.

Женщина едва слышно застонала. Саша огляделась по сторонам, уже жалея, что выбежала на помощь – вдруг это сумасшедшая?

– Прости, прости, ты боишься, наверное… – забормотала женщина, будто бы услышав Сашины мысли, и неуверенно улыбнулась. – Я просто не знаю, кого… Кто может…

Мимо них торопливо прошел мужчина с целлофановыми пакетами в руках. Он чуть задержал взгляд на незнакомке, кусающей яркие губы, но сделал вид, что ничего странного не заметил.

Женщина чуть отвернулась. Ее плечи вздрагивали, ткань лилового жакета стелилась волнами.

– Я могу вам помочь? – повторила Саша. Женщина медленно кивнула:

– Да, наверное… Ты можешь вызвать скорую?

– Вам плохо?

– Нет, я в порядке, но ему… Нужны врачи. Ему нужны…

Женщина, скривившись, прижала пальцы к губам. На белой коже расплывались капельки воды с мелкими крупинками туши.

– Я не могу так… – донесся ее слабый шепот. Голос оборвался. Женщина прижала ладонь ко рту и глянула на Сашу.

Та кивнула и успокаивающе взяла незнакомку под локоть:

– Идемте, тут лавочка есть, сядем.

– Да, хорошо. Пойдем, нужно вызвать врачей, нужно помочь…

На лавке она первым делом закинула ногу на ногу и закурила, тусклая зажигалка прыгала в тонких пальцах. Щелк, и слабый язычок огня заплясал под ветром. Саша вздрогнула.

Нерешительно присела рядом, достала из кармана мобильник.

– Кому надо вызвать врачей?.. Объясните нормально.

– Да, нужна помощь, а если он уже умер, если я не успела, у него ведь сердце, господи, сердце, он лежит, а я, я не могу, я… – вместе со словами изо рта вырвались облака бледного дыма, и Саша как загипнотизированная смотрела на этот дым. Незнакомка еще раз затянулась и зажмурила глаза.

– Так кто лежит-то? – спросила Саша.

– Мой муж. У него сердце слабое, он упал на землю, а вокруг никого нет, и я не знаю, куда бежать…

– Подождите. У вашего мужа сердечный приступ?

Женщина закивала, и глаза ее будто оттаяли на мгновение, но уже в следующую секунду их вновь заволокло холодным страхом:

– Ему нужна помощь.

– Он недалеко, да? И на земле?.. Что же вы сидите?! Вот, – Саша сунула ей в руку свой мобильный и крепко стиснула его в чужой ладони. – Звоните в скорую, а я попробую оказать первую помощь. Нас в школе учили, на ОБЖ, мы ведь можем… Ну, где он?!

И они бросились бежать. От волнения Саша чувствовала себя невероятно сильной, а звон в ушах, заглушающий мысли, волнами разливался по телу. Надо помочь, конечно же надо помочь. Но как?..

Сердечный приступ, остановка сердцебиения. Сейчас Саша полжизни бы отдала за пятерку по ОБЖ и нормальные знания. Спокойно! Надо проверить, есть ли пульс. Лучше всего щупать на шее, Саша никогда не находила пульс на запястье, а лишь прикидывалась во время практики. Так, сначала пульс и проверить дыхание, потом перевернуть мужчину на бок или на спину, она не помнит, она не сможет…

Без паники! Врачи быстро приедут. Саша проверит, не захлебывается ли мужчина рвотой, ослабит воротничок, галстук, а если надо будет, то начнет делать искусственное дыхание. Положить платок на губы, черт, какой платок, у нее нет никакого платка, зато есть влажные салфетки в рюкзаке, она накроет рот салфеткой. Да, хорошо, салфетка. Если пульса нет, то тридцать нажатий и два вдоха, Саша спасет мужчину, все будет…

Они вдвоем добежали до тупика – неподалеку звенел дверной колокольчик у магазина электротоваров, и Саша подумала вдруг, зачем незнакомка с мужем приехали сюда. Что они хотели купить? Глупость, но Саша никак не могла отделаться от этой мысли. Будто все это могло помочь мужчине, у которого случился сердечный приступ.

В дальнем конце улицы стояла машина – светлая пятерка, папа любит ремонтировать такие, берется за них с особым удовольствием. Папа работает в автосервисе, и Саша с детства пропадала там, среди промасленных тряпок и прогорклого запаха машинного масла.

Забудь! Думай о мужчине, ему нужна помощь.

– Звоните быстрее! – крикнула Саша и, обогнав незнакомку, бросилась к машине.

Водительская дверь оказалась распахнутой настежь, и на асфальте рядом с ней лежал грузный мужчина с бледными залысинами. На его багровые щеки падала кружевная тень осенней листвы, тревожно шелестящей над головами. Это мельтешение почему-то запомнилось Саше больше всего.

Незнакомка застыла поодаль, бестолково тыча в чужой телефон дрожащими пальцами. Саша, подлетев к мужчине, рухнула на колени и торопливо положила ладонь ему на грудь.

– Эй, вы слышите меня?.. – позвала Саша, в один миг растеряв всю решительность. Одно – это под хохот одноклассников неумело делать искусственное дыхание пучеглазому манекену Толику, а совсем другое – настоящему человеку, этому грузному мужчине с большой волосатой родинкой над губой, щербинами на лбу и щеках, с обветренными шелушащимися губами…

Саша прижала руку к его шее, заскользила пальцами, пытаясь отыскать пульс. Нет, нет, не получается… Шея казалась влажной и горячей, слишком горячей.

Вот! Вот оно, сердцебиение, частое-частое, быстрое-быстрое. Саша едва не расплакалась от облегчения. Значит, мужчина жив, вот-вот приедет скорая помощь и увезет его в больницу, а его жене совершенно незачем…

– Все нормально! Сердце бьется, – крикнула Саша, распрямляясь.

И наткнулась на взгляд. Бесцветные глаза пристально смотрели ей в лицо.

Саша вскрикнула от неожиданности.

А дальше осталась только чернота.

* * *

Саша поморщилась, пытаясь вспомнить еще хоть что-то. Выпученные глаза умирающего мужчины, его жена дрожит за плечами. И все. Саша успела им помочь или?..

Откуда вообще взялся этот колодец? В голове копошились мысли, зудели комариным писком, и Саше хотелось взмахнуть ладонью, отогнать их от себя, мерзких и неумолкающих, только бы остаться в тишине, найти воспоминания…

Нет, не получается. Багровые щеки, мужчина тянется к ней рукой, ему плохо, надо помочь, и…

Саша выругалась от обиды, придерживая сломанную руку. Надо выбираться. Мама, наверное, с ума сходит, а потом вообще ей голову оторвет, когда Саша вернется домой.

Сломанные очки глухо звякнули, когда она попыталась встать. Да уж, придется бродить по полутемным туннелям на ощупь, если Саша так и не сможет вылезти по отвесным стенам.

У правой ноги лежал телефон.

Саша расхохоталась.

Ну конечно же, господи! И куда бы он делся?! Она сейчас включит геолокацию и позвонит папе, а он спасет ее, надо только дождаться. Присев, Саша с превеликой осторожностью подняла телефон – по экрану змеились белые трещины, словно наросшая паутина, но мобильник все еще был жив. Экран приветливо вспыхнул синеватым светом.

Саша положила телефон на пол и целой рукой набрала папин номер. Пальцы скользили по острым трещинам, цеплялись за крошащееся стекло, но ей было наплевать.

Телефон, сделав робкую попытку позвать на помощь, завибрировал и скинул вызов. Саша попробовала снова.

Бесполезно. Набрала маму, ощущая, как предчувствие расползается под кожей. Казалось, что даже стены бетонного мешка сдавили, запульсировали, а от малейшего шороха Саша вздрагивала и оглядывалась по сторонам. Паранойя, подкравшись на цыпочках, едва ощутимо дохнула сквозняком в спину.

От одной мысли, что придется идти по тоннелям неизвестно куда, во рту стало кисло.

Связи не было. Саша попыталась поднять телефон, но мобильник лишь насмешливо глядел сверху на все ее попытки. Ничего, главное – что телефон цел, а она уж найдет, откуда позвонить. Включив энергосберегающий режим, Саша сунула мобильник в карман.

А вот рюкзака не было – наверное, она потеряла его до того, как оказалась в колодце. Тот самый кусок воспоминаний, беспощадно выдранный из Сашиной головы, наверняка хранил в себе немало ответов.

Плохо, в рюкзаке была бутылочка с водой, опять же пилочки всякие, бумага…

Саша нервно хохотнула.

Это и правда смешно. Ей всего-то и надо, что найти выход отсюда, да хотя бы просто поймать сеть, и все ее приключения закончатся. А она, насмотревшись ужастиков, думает, что пилочка для ногтей стала бы отличным оружием, а из учебника по физике неплохо было бы соорудить костер.

Ну не тупость ли?..

Саша обошла весь колодец по кругу, касаясь правой рукой шершавых стен, напитанных холодом. Нет, без вариантов. Даже с двумя целыми руками она все равно бы не выбралась.

Только вот Саша не привыкла отчаиваться.

– Эй! – крикнула она изо всех сил, запрокидывая голову. – Меня кто-нибудь слышит?!

Слабое эхо. Плеск. Откуда тут вода?..

– По-мо-ги-те! – заорала Саша с такой силой, что уши заложило. Где она сейчас? В городе, в лесу, у трассы? Есть ли рядом хоть кто-нибудь, могут ли они ее услышать?

– Люди-и-и! – кричала Саша, не сдаваясь. Сломанная рука пульсировала и горела все сильнее, обветренные губы покрылись коркой. Из низенького тоннеля послышался очередной всплеск, и снова все стихло. Саша горланила, звала на помощь, надеясь, что какой-нибудь случайный прохожий услышит ее вопли и придет на помощь, но…

Но ничего. Саше казалось, что ее со всех сторон обступает вязкая тишина: выключи звук воды, и все исчезнет, останется только омертвевший колодец, треснутые очки на полу и сломанная рука, болтающаяся безвольной плетью. Саша старалась гнать от себя эти мысли, кричала и кричала, вглядываясь почти незрячими глазами в осколок света над головой.

Тишина была ей единственным ответом.

Когда голос охрип, а в горле засаднило, Саша умолкла, восстанавливая дыхание. Отовсюду из черноты на нее будто бы смотрели глаза – тлеющие угольки, едва вспыхивающие за спиной. Чужие глаза, словно бы и у тьмы здесь было свое лицо. Саша нервно оглядывалась, теребила край бежевого свитера и едва слышно всхлипывала.

Была еще одна причина замолчать. На мгновение Саше послышался далекий отзвук, чем-то напоминающий рев, чем-то – стон. Саша замолчала, вглядываясь в черное жерло.

Подступивший страх, шепчущий, что она может быть здесь не одна, камнем потянул в груди.

Кричать расхотелось, мольба кляпом застряла в горле. Саша поняла, что вопить здесь можно до потери сознания – а если это и правда ловушка где-нибудь за городом, где никого нет, тогда Саша попусту тратит время, а ей нужна помощь, ей нужно успокоить мать, попрощаться с папой…

Выход был только один.

Саша сунула в карман сломанные очки, сама не зная, чем они теперь могут ей пригодиться. Телефон приятно оттягивал карман, и уже один только работающий мобильник успокаивал Сашу. Где-нибудь точно будет сеть, нужно просто не сдаваться. Да, коллекторы. Да, подвалы. Но не все так страшно.

Верно?..

Хм. В последнем Сашином воспоминании мобильный был в руках у женщины в лиловом жакете. Откуда бы ему здесь взяться?.. Наверное, Саша все-таки помогла. Супруги могли уехать в больницу.

Слишком много вопросов, и Саша цеплялась за них, не желая идти в тоннель. Тот, словно бы дожидаясь ее смелости, совсем омертвел – ни шороха, ни света, ни журчания воды.

Решившись, Саша сделала первый шаг.

Низко нависающий потолок уходил в глубину, неведомую и жуткую, и Саша замерла на границе между слабым, но все-таки светом, и глухой тьмой. У самого входа в тоннель еще можно было что-то разглядеть: грязный пол, комья земли и битое бутылочное стекло, едва светлеющий купол над головой и черные провода, намотанные на штыри, но дальше…

Дальше ее ждала лишь преисподняя.

Саша знала, что нельзя надолго включать фонарик на мобильном: у нее и так осталось немного заряда, чтобы тратить его понапрасну, но еще она знала и то, что не сможет шагнуть в этот черный холод, где плещется неведомая река, откуда был слышен то ли рев, то ли стон, и где может притаиться нечто, обнажившее гнилые зубы.

Фонарик включился с глухим щелчком, и от ударившего в стену луча Саше вообще расхотелось идти в тоннель. Она медлила, надеясь, что хоть кто-нибудь сверху крикнет ей:

– Девушка, как вы там оказались? Я могу помочь!

Или все-таки сквозь оборванную связь дозвонится папа, пообещает примчаться сию секунду и вытащить дочь из глубокого колодца. Только вот Саша знала, что сейчас никто не поможет ей больше, чем она сама. А значит надо меньше думать и больше двигаться вперед.

И, не позволяя себе испугаться еще больше, Саша нырнула во тьму, словно в черную неподвижную воду.

Потолок тут же навис над головой, и Саша пригнулась, внимательно глядя себе под ноги. В лихорадочно мечущемся свете фонарика мутно блестели бутылки, темнели росчерки гвоздей и мелкий мусор, чудившийся смазанными пятнами.

Саша медленно шагала вперед. Воздух здесь казался тяжелым и неподвижным, пахло землей и плесенью, застоявшейся подгнившей водой. Даже дышать таким воздухом не хотелось, и Саша натянула воротник свитера на лицо, но и это мало чем помогло. Только бы найти какую-нибудь дверь, лестницу – любой выход на поверхность, и можно будет забыть обо всех странностях, что вышагивают за Сашей по пятам. Напиться бы чистого воздуха…

Вернуться к родителям.

Но тоннель не менялся – все те же цементные стены, все тот же мусор под ногами, все тот же запах речной воды. Саша брела вперед, стиснув зубы, и запрещала себе вспоминать о кошмарах, которые могли поджидать ее в каждом углу.

Казалось, время тянулось изжеванной до безвкусности жвачкой, и Саша барахталась в этой липкой клейковине, пытаясь найти выход. Никаких ответвлений и никаких дверей, только бесконечно змеящиеся провода, от которых тянуло жженой пластмассой, только далекое дробящееся эхо ее невесомых шагов, только приближающийся рокот воды.

Когда у самых ботинок возникла маслянистая лужа, Саша остановилась. Свет фонарика заметался по стенам. Вода не наползала, не плескалась, нет – она напоминала матовое черное зеркало, смиренно дожидающееся свою добычу.

Саша ненавидела воду. Она всегда быстро ополаскивалась под душем, не ездила на море и не плавала в заболоченных речушках. Колючий песок, заросли грязно-бурых водорослей, запах ила и тухлой рыбы… Саша вздрогнула.

Но времени на раздумья не было, заряд батареи таял с каждой секундой, и Саша, переборов беспокойство, шагнула чуть в сторону и пошла по самой кромке тоннеля, едва не соскальзывая вниз.

Когда весь пол затянуло беспросветной тьмой, Саша поняла, что карабкаться по стенам больше не выйдет. Надо или идти назад и вновь кричать до хрипоты, надеясь, что кто-нибудь отзовется, или идти по воде, в которой даже дна не видно.

Саша носком ботинка тронула черную гладь и осторожно ступила на пол. Воды было не очень много, даже до щиколоток не доходило, и Саша выдохнула, уверяя себя, что в этом нет ничего страшного. Никто не схватился за ее ступню раздутой рукой, она не ушла под воду по пояс, стало только чуть холоднее, и все. Это простая вода, быть может, канализационная – да, слабые запахи таят в себе что-то гнилостное, порой тут даже может проплыть что-то мерзкое или тошнотворное, но и это можно пережить.

Ты справишься. Справишься. Справишься.

Идти стало труднее. Ноги вязли в воде, словно в рыхлом снегу. Чахлый луч высвечивал голые стены и низкий потолок, только и всего. Не страшно ведь. Но каждую секунду Саша боялась, что из мутного света вынырнет чье-то раздувшееся тело, или щупалец, толстый и глянцевый, или…

Вдалеке послышался плач.

Щелчок фонарика, и мир погрузился во тьму. Неестественная тишина коконом обступила со всех сторон. Затаив дыхание, Саша напряженно вслушивалась. Может, это просто воображение, мало ли что может почудиться в черном тоннеле, когда вокруг лишь холодная вода и собственное загнанное дыхание.

Ребенок?..

Но тут не может быть никаких детей. И плакать они тоже не могут.

Потому что их здесь нет. Логично ведь?..

Саша почти решилась вновь включить фонарик, но звук повторился – эхом пронесся по тоннелю, забился влажной ватой в уши и рассеялся в воздухе.

Саше захотелось закричать, броситься обратно, падая в воду и захлебываясь, но она лишь стояла и прислушивалась, стиснув зубы. Главное – не поддаваться панике. Всему должно быть объяснение.

Кажется, это девочка. Девчачий плач.

Маленькие девочки в черных тоннелях – крайне скверный знак, Саша прекрасно знала это по фильмам ужасов. А еще она знала, что никаких призраков, монстров и прочей нечисти в реальной жизни не существует – значит, это и правда ребенок. Но откуда?..

Может, ей нужна помощь. А Саша сейчас бросится сломя голову обратно, и кому от этого лучше?..

Нет. От напряжения заныли виски, и Саша прикрыла глаза, пытаясь нащупать верное решение. Что же ей делать?!

Плач приблизился, и Саша почувствовала, как по спине побежали крупные мурашки. Она присела, понимая, что это бесполезно, что ей все равно не спрятаться в бесконечно прямом, как кишка, тоннеле, что ее найдут, схватят, что…

Перестань! Еще ничего не ясно. Всему должно быть объяснение.

Девочка плакала навзрыд. В ее плаче не было ничего жуткого – обычный плач потерявшегося ребенка, визгливый и захлебывающийся. Так плакали малыши, потерявшиеся в огромных супермаркетах, одиноко бродящие по стеклянным коридорам. Пару раз Саша приводила таких девочек к охраннику и дожидалась, пока курицы-мамаши примчатся на пост, выпучив обезумевшие глаза.

Теперь никаких сомнений не осталось – по тоннелю идет девочка. Сидеть и бояться бесполезно, но и идти навстречу неизвестно чему, всхлипывающему в пустом заброшенном тоннеле… Бежать обратно – еще одна плохая идея, за спиной тупик.

Что бы там ни было, в этом тоннеле, от него не спрячешься. Плач нарастал, отражаясь от низких стен, и бил Сашу в грудь.

А потом оборвался, словно его и не было никогда.

Саша чутко вслушивалась в густую тишину, дрожа, словно в лихорадке. Читала про себя маленькую молитву, что висела на приборной доске в папиной машине. Плохо читала, много слов и не вспомнила даже, но лучше уж так…

Всхлипы, словно девочка поперхнулась. Шорохи. Шаги.

«Бежать! Бежать!» – стучало в голове у Саши, но она не слушала. Вот увидит перед собой чудовище, которое рыдает навзрыд девчоночьим голоском, и тогда побежит по тоннелю, понимая, что это конец, вот тогда… А пока Саша крепко схватилась за сломанные очки, готовая ударить ими рыдающее существо. Лучшего оружия у нее не было.

Плач затих, осталось только бульканье, и это пугало даже больше, чем рыдания. Набравшись смелости, Саша приготовилась бежать и разблокировала экран на телефоне.

В нескольких метрах от нее замерла девчушка.

Саша не поняла, что произошло быстрее – то ли она сама заорала от ужаса, увидев бледное лицо и светлые кудряшки, то ли девочка заголосила еще сильнее, шарахнулась в сторону и… исчезла.

Уже готовясь орать молитвы во всю глотку, Саша все же догадалась, что девочка не исчезла – она отшатнулась и упала в воду, а теперь барахталась там, захлебываясь тьмой. Нет, это определенно не чудовище – да, у ребенка раздувшееся лицо, глаз почти не видно за багровыми веками, но сейчас она больше всего походила на обыкновенную девочку, которая вот-вот утонет в пахучей луже.

Все это пронеслось в голове у Саши за считанные мгновения, и она бросилась на выручку.

Подлетев к ребенку, Саша упала на колени и потянула девочку на себя. Крик вырвался из груди и рикошетом задел малышку – та заныла еще громче, размахивая руками из стороны в сторону, но Саша, в голове у которой чуть прояснилось от боли в сломанном предплечье, все же поставила ребенка на ноги и крепко ухватила целой рукой.

Задыхающаяся девочка рванулась назад, но Саша крепко держала ее за насквозь мокрую рубашку:

– Стой, подожди! Я тебя не обижу! Подожди, послушай меня, послушай, пожалуйста, – Саша крикнула это почти в отчаянии, и девочка замерла, вытаращив зареванные глаза. В полумраке казалось, что черные зрачки сплошь заполонили радужку.

Саша сморщилась, пытаясь перетерпеть горячую боль, что парализовала ее тело, и только потом заглянула девочке в лицо. Даже слабо улыбнулась, все еще напуганная неожиданной встречей:

– Я тебя не обижу, я помочь хочу… Откуда ты здесь, а?

Девочка в ужасе вытаращилась на Сашу. Край ледяной рубашонки дрожал в пальцах.

Саша вздохнула, не зная, что делать. Мало ей было проблем – шишка на голове, потерянные воспоминания, сломанная рука (и очки в придачу) да еще и колодец, из которого не выбраться. Теперь вот ребенок, зареванный и испуганный, дрожащий от холода…

– Я тебя сейчас отпущу, но ты не убегай, ладно? – попросила Саша, внимательно глядя девочке в глаза. Та, настороженная, словно попавший в капкан хорек, не шевелилась, следя за каждым Сашиным движением. – Ты понимаешь меня? Слышишь?..

Девочка молчала.

– Ладно, давай попробуем… Но я за тобой не побегу, слышишь? Я сейчас сниму свитер и закутаю тебя в него, чтобы ты не простыла, ладно?..

Настороженный взгляд. Закушенная губешка.

Саша осторожно отпустила девчоночью рубашку, готовая кинуться и вновь ухватить ребенка, которому точно не было места среди черных тоннелей и канализационной вони. Девочка не двигалась, только приглядывалась к Саше, и этот взгляд казался слишком взрослым для этих глаз.

Рукав бежевого свитера пришлось рвать правой рукой – Саша долго пилила вязаные косы сломанной дужкой от очков, прежде чем пряжа распалась на нити. Тянуть, разрывая, было больнее всего – Саша морщилась, но молчала, боясь спугнуть девочку. С трудом стянула свитер через голову, намучившись, чтобы как можно меньше тревожить сломанную руку – от каждого неосторожного прикосновения все вокруг подергивалось красноватой каемкой от боли. Перед глазами темнело, тошнота вновь напоминала о себе, но Саша не сдавалась.

Когда со свитером было покончено, Саша зябко повела плечами в легкой футболке и пробормотала:

– Вот видишь, все же хорошо… Сейчас мы снимем твою рубашку и брючки, потому что они мокрые, ты можешь замерзнуть и заболеть, а болеть плохо… Не страшно же, да? Не боишься?

И девочка мотнула головой. Саша улыбнулась, гораздо спокойнее, чем прежде, и притянула девочку к себе:

– Давай, держи свитер, а я пока расстегну пуговицы. Видишь, у меня рука болит, а то я бы с легкостью… Осторожно, сейчас…

Кажется, она потратила на это в три раза больше времени, чем обычно, но теперь детская рубашонка и штанишки плавали в маслянистой воде, а девочка куталась в бежевый свитер и шмыгала носом, вертя головой по сторонам. Саша, запыхавшаяся от простого вроде бы дела, присела рядом с ней и вкрадчиво спросила:

– Где твои родители, а? Почему ты одна здесь бродишь?..

Девочка молчала, то и дело с интересом поглядывая куда-то за Сашино плечо, и та нервно усмехнулась, оборачиваясь. Она боялась заметить там, во тьме, еще кого-то.

Но нет. Пусто.

– Ты не хочешь со мной разговаривать? Или не можешь? – спросила Саша, не признаваясь себе, что попросту тянет время. Она не знала, как ей идти по бесконечному тоннелю с крохотной девчушкой на руках.

Та все еще молчала, шмыгая распухшим от слез носом. Саша нащупала холодную ладошку и бережно сжала в своей руке.

– Меня Сашей зовут. А тебя?

– Валя, – выдохнула девочка едва слышно. Саше даже подумалось, что звук этот всего лишь пригрезился ей под низкими сводами тоннеля. Так, очередной порыв ветра, принесший запахи сладковатой гнили и тошнотворную гарь.

– Как-как? – переспросила она.

– Валя.

Никаких сомнений не было. В заброшенной канализации, которая ветвилась под городом на большой глубине, Саша встретила насквозь промокшую Валю.

Она тут же завалила ребенка вопросами, но Валя не отвечала – только шмыгала носом, цепляясь пальчиками за пыльный свитер, и поглядывала назад.

– Ладно, – Саша поднялась, вытерла ладонь и протянула девочке руку. – Пойдем, что ли, выход искать. Или родителей твоих непутевых, может, хоть они нам помогут…

Валя с готовностью схватилась за протянутую руку, словно только этого и ждала. Она больше не плакала, нет, притихла, словно бы доверившись Сашиному спокойному тону. Казалось, ее ничего тут не пугало, и Саша никак не могла понять, откуда Валя вообще появилась в этих коридорах.

Вдвоем они шли еще медленнее: Валя семенила следом, путаясь в длинном свитере, который Саша с трудом закатала ей чуть выше колен и даже закрепила ремнем со своих брюк. Только вот теперь, несмотря на медлительность и плотную тишину вокруг, Саша готова была пройти еще хоть тысячу километров: вместе с Валей не так страшно, они даже выключили фонарик, думая, что впереди ничего не изменится. Брели молча: Саша прощупывала ногами дно и волокла следом за собой податливую Валю, слабенькую, но все-таки живую, настоящую девочку Валю.

Теперь Саше никак нельзя было сгинуть в гулких тоннелях. Она не просто пыталась вырваться на свободу, она должна была спасти ребенка, неведомо как оказавшегося в подземелье.

Не выдержав тишины, Саша принялась едва слышно болтать обо всем на свете: рассказывала полузабытые детские сказки, придумывая им счастливые концовки, говорила о папиной автомастерской, где в детстве научилась клеить шины для розового велосипеда, пела и задавала бесконечные вопросы, что жалили в груди… Валя ничего не говорила в ответ, но, как казалось Саше, чутко прислушивалась к тихому бормотанию.

Вода поднималась, и Вале становилось все труднее идти вперед. Последняя теплая вещь, что у них осталась, грозила вот-вот напитаться вонючей канализационной водой. Саша, чьи ноги уже чуть онемели от долгого пути, все же решилась тащить Валю на себе.

О том, что это плохая идея, она догадалась очень быстро – даже при включенном фонарике они едва ползли по тоннелю. Боль в сломанной руке становилась нестерпимой, и Саша скрипела зубами, пытаясь держаться ради маленькой Вали, которая слабыми ручонками обвила ее шею. Правая рука была слишком слабой, чтобы нести тяжелого ребенка.

Нет. Это Саша была слишком слабой.

– Валенька… – кряхтела она. – Такая худенькая, хрупкая… А весишь, как мешок арбузов!

Валя хихикала и хрипло дышала в Сашино плечо.

В конце концов Саша перестала тарахтеть и примолкла, с трудом переводя дыхание. Валя же, едва заслышав приближающийся рокот воды, захныкала и скривилась, словно бы хотела расплакаться, но Саша мигом затянула колыбельную, путая слова и безобразно фальшивя.

Девочка все же притихла.

Вода доставала уже до коленей, и в какой-то момент Саше почудилось, что все это – бесконечная пытка, выхода отсюда не найти. Она так и будет плестись до своей смерти, таща маленькую Валю, словно камень на шее, не в силах остановиться, не в силах выбраться. Не в силах сдаться. Теперь из ее рта вырывалось лишь невнятное мычание, совсем не похожее на детскую мелодию, но Вале было достаточно и этого.

Ноги сводило холодом. Сломанная рука превратилась в пульсирующий кусок мяса, а Валя все сильнее наливалась тяжестью, словно глыба, айсберг, словно…

– Валя!

Саша замерла посреди тоннеля и крепко прижала девочку к себе. Та насторожилась, прислушиваясь, округлила глаза еще больше. Они вдвоем будто окоченели. Неужели тут есть кто-то еще?..

Теперь тусклый свет ударил по глазам похлеще любой вспышки, и Саше захотелось погасить его, но это было невозможно. О том, чтобы сделать хоть что-то левой рукой, не было и речи, а поставить Валю в воду – значит, намочить еще и свитер, и тогда девочка наверняка подхватит воспаление легких…

– Валя! – снова донесся голос, слишком юный, чтобы быть отцовским. Саша бессильно стиснула девочку:

– Эй, это кто-то из твоих друзей, да? – шепотом спросила она в самое ухо.

Валя молчала. Она чутко прислушивалась к крикам и смотрела в полутьму так, будто легко видела все притаившиеся в ней тени. Недоверие застыло на ангельском личике. Сашины нервы же были почти на пределе – ей нужен четкий ответ, можно ли доверять этому голосу, стоит ли идти к нему навстречу или лучше затаиться и ждать, вдруг он исчезнет.

– Валя, кто это? – повторила Саша, почти не чувствуя рук. Нет, далеко не уйти, у Саши попросту не хватит на это сил. Хорошо бы, если их зовет голос друга. Хороший голос.

– Валя! – снова позвали из темноты. Незнакомец приближался, и Саша напружинилась, вглядываясь в Валино лицо.

Оно в одну секунду просветлело, будто озарившись изнутри, и Валя, покрепче уцепившись за спасительницу, крикнула в тоннель:

– Юра! Юр!..

– Валя?! – заорал он, и Саша поняла, что голос приближается. Плеск воды, неведомый Юра тоже вязнет в потоке, торопится к ним на помощь. Может, хотя бы он знает, как выбрать из этого ада.

– Это друг, да? – судорожно спросила Саша, все еще боясь заметить черный силуэт в сырой тьме. – Друг ведь, Валь?..

– Друг, – ответила девочка и улыбнулась от уха до уха. – Юра!

Вспышка белого света ослепила, и Саша едва не упала, пятясь и жмуря полупрозрачные веки. Незнакомый Юра замер напротив, молчаливый и высокий, сжимая в руках мощный фонарь.

Валя же, едва заметив своего друга, словно рыбина забилась в Сашиных объятиях, вырываясь с невероятной для девочки силой. Саша едва удержала ее, покрепче обхватила целой рукой и крикнула:

– Подожди, стой! Ты же свалишься, в воду…

– Давай ее сюда, – у Юры был вкрадчивый и спокойный голос, такому голосу хотелось доверять. Но, по правде говоря, сейчас Саша готова была довериться вообще любому человеческому голосу. – Валь, ну куда ты умчалась, а?..

– Господи! – выдохнула Саша. – Я думала, что тут вообще никого нет…

– Есть, – после недолгого раздумья отозвался Юра. – Я.

Свет наконец-то упал в сторону, и Саша заморгала, прикрывая глаза ладонью. Теплая Валя, вынырнувшая из ее объятий, цепко ухватилась за Юру, которого все еще невозможно было разглядеть. Перед глазами у Саши мельтешили радужные круги, словно от пролившегося в воду бензина.

– А ты, значит, новенькая?.. – спросил Юра, поудобнее устраивая Валю на руках.

– Новенькая? – спросила Саша, от волнения забыв представиться.

– Ну да. Новенькая. Тут порой появляются… пропащие. Всякое бывает. Я Юра, если что.

– Саша, – она механически протянула ему ладонь и он, усмехнувшись, крепко ее пожал. Его рука оказалась горячей и мягкой, Саша даже задержала ее на мгновение, будто бы мечтая согреться.

– Какие руки ледяные, – Юра растер пальцами бледную кожу. – Вы замерзли, да? И Валька в чужом свитере… Твой?

– Да. Она промокла, мне пришлось ее переодеть.

– Спасибо, – ответил Юра и завозился, стягивая с плеч замызганную куртку цвета хаки. Валя недовольно завозилась у него на груди. – На, набрось на плечи. В гнезде подберем тебе что-нибудь получше.

– Да не стоит… – по привычке начала Саша, не желая доставлять ему неудобств, но Юра свободной рукой накинул куртку ей на плечи, и теперь Саша даже под страхом смертной казни не смогла бы снять ее с себя. Саша и правда чудовищно замерзла – ноги в стылой воде кололо иголками, руки покрылись мурашками, а щеки лизал пахучий сквозняк. Да и потом, Юра остался в толстом свитере, так что расставание с курткой не сильно ему помешало.

– Хорошо, выдвигаемся. Давай в гнезде поговорим. Вы вообще долго бродите по тоннелям?

– Кажется, что всю мою жизнь, – призналась Саша, кутаясь в куртку. Та была засаленной и грязной, но, на удивление, совершенно ничем не пахла. Саша уткнулась носом в несвежий воротник, но не почувствовала ничего, кроме запахов тоннеля и речной воды, пропитавших здесь даже стены.

– Понятно. Идем. Все уже заждались, – и, не глянув на Сашу, он размашистым шагом направился вперед. Валины глаза блеснули в полумраке, словно две черные сливы.

– Все?.. – спросила Саша, устремляясь за ними. Идти налегке показалось ей высшим блаженством на свете. – Кто – все? И что за гнездо?

– Узнаешь, – ответил Юра. Кажется, он улыбался, но проверить это было невозможно, и Саша лишь пристроилась следом, стараясь не отставать. Тяжелая куртка приятно согревала плечи.

Юра был немногословен, он всего пару раз спросил что-то у притихшей Вали, но ничего из его слов разобрать было нельзя. Юре девочка отвечала каждый раз, лепетала что-то едва слышно, и Саше на миг стало обидно. Свет мощного Юриного фонаря освещал дорогу перед ними, и Сашин телефон наконец-то стал не нужен, хоть он все еще пытался нашарить мобильную связь.

– Мне нужно наверх, в город, – в конце концов сказала Саша, которой мир вокруг все сильнее и сильнее напоминал жутковатый сон, где за каждым поворотом могла плакать какая-нибудь Валя, а в конце каждого туннеля мог кричать какой-нибудь Юра.

Ей нужно выбираться, это самое главное. Остальное – уже не Сашины заботы.

– Конечно, – ответил Юра, будто только этого вопроса и ждал. – Все хотят отсюда выбраться. Ну, или почти все. Мы вот как-то не рвемся.

– Вы… Вы здесь живете? – спросила Саша, увязая в густой чернильной воде. Теперь дурно пахнущие волны доставали ей почти до бедер, и река все сильнее сжимала онемевшие ноги.

– Да. Мы здесь живем, а все вокруг – это наш дом. Но я понимаю, что тебе нужно найти выход. Мы поможем, не волнуйся.

– Тебе даже неинтересно, откуда я тут взялась?

Он остановился. Обернулся, но фонарь его все еще светил в дальний конец тоннеля, а поэтому Юрино лицо осталось непроницаемо черным. Будто и не было у него лица.

Саша отшатнулась.

– Этот тоннель ведет всего лишь в бетонный карман, – ответил Юра, покачивая засыпающую Валю на руках. – Там больше нет входов или выходов. Значит, ты как-то очутилась в этом кармане. Упала, наверное. Я прав?

– Да, прав. Но все это… очень странно.

– Жизнь вообще полна странностей. Как и смерть, – кажется, он ухмыльнулся. Саша поежилась. Какие они все-таки жутковатые, обитатели этого подземного царства…

Валя сонно причмокнула и завозилась у него на руках.

– Напугал тебя, да? – все с той же ухмылкой спросил Юра. – Прости. Мы немного не от мира сего, все, кто здесь живет. Не обращай на это внимания, ладно?

– Ладно. Да мне и не страшно вовсе, – приврала Саша. – Пошли лучше, чего стоять…

– Идем, – кивнул он. – Тем более Валя почти уснула.

– А где ее родители?

– Умерли. Отца мы никогда не видели, а мама… В общем, ее не стало около года назад. Жизнь в туннелях – свобода, но иногда за эту свободу приходится платить. Дорого платить. Валькина мама заболела, ну и…

– И как вы справляетесь с ребенком?

– Да спокойно. Вальку воспитывает все гнездо, она – дочь полка, слышала про такое?

– Да.

– Ну вот. Заботимся, учим. Но она все равно порой чего-нибудь учудит. Вот, сбежала в туннели, устали ее искать…

Они замолчали.

Когда вода почти достала до пояса, тоннель наконец-то начал ветвиться. Саша, едва поспевающая за длинноногим Юрой, заглядывала в расходящиеся рукава бетонных коридоров, пытаясь запомнить дорогу, но быстро поняла, что это бесполезно. Коридоры как близнецы походили один на другой, порой Юра сворачивал направо, неизвестно как ориентируясь среди черной воды и влажных стен, порой торопливо продирался вперед, чуть приподняв Валю, чтобы ее не намочило.

– Долго еще? – клацая зубами, спросила Саша. Она уже привыкла и к тошнотворному канализационному запаху, и к боли в сломанной руке, и к свинцовой усталости, но вот холод все плотнее и плотнее окутывал саваном, впивался в ноги и не отпускал. Влажные брюки липли к коже.

– Почти пришли, – сказал Юра. – Осталось совсем немного.

Глава 2

Когда Юра легко взбежал по бетонной лестнице, появившейся сбоку почти из ниоткуда, Саша не поверила своим глазам. Она брела как сомнамбула, с трудом переставляя ноги, и когда Юра спокойно дошел до черной двери, будто и не плелся кучу времени до этого по пояс в ледяной воде, Саша уже готова была упасть лицом вниз и плыть по течению, не опасаясь ни за сломанную руку, ни за парализованное холодом тело.

– Гнездо, – сказал Юра, увидев замешательство на Сашином лице. – Не бойся, никто там тебя не обидит. Ну, или почти никто.

Он вновь улыбнулся, чуть кривовато и настороженно. Саша выбралась на бетонную площадку и привалилась к стене, собираясь с силами. Ей хотелось лечь на цементный пол, который после ледяного потока показался почти что теплым, и уснуть. Ноги дрожали.

– Простынешь, – предупредил Юра, с трудом отворяя тяжелую дверь, которая с лязганьем предупредила всех вокруг о его возвращении. Следом за ним по бетону шли расплывшиеся мокрые следы, словно кто-то дышал Юре в спину.

Саша встряхнула головой.

– Добро пожаловать в гнездо, – позвал Юра и скрылся за дверью. Саше ничего больше не оставалось, кроме как пойти следом за ним.

К гнезду вела крутая лестница, и Сашины ноги вспыхнули слабостью, стоило ей только оказаться у серого подножья. Юра скрылся наверху, унес с собой маленькую Валю, которую Саша так надеялась спасти из этого царства черноты и вони, и в груди сразу же поселилось дрожащее чувство, будто она ничего уже не сможет.

Не успеет. Не справится.

К черту невеселые мысли, надо карабкаться вверх. Она немного передохнет в гнезде, наберется сил и пойдет дальше, Юра подскажет дорогу к выходу, и все закончится.

Да, так она и сделает. Подбодрив себя, Саша поползла наверх.

Гнездо оказалось тесной комнатой, заставленной трансформаторами, из которых выпотрошенными кишками торчали связки кабелей и проводов. На стенах – бледные обои, запылившиеся от времени, на полу истлевший ковер. На деревянном столике, заваленном тарелками и консервными банками, тускло горела керосиновая лампа – раньше Саша видела такие только в фильмах. Угольная, с закопченным стеклом, внутри которого теплился рыжий огонек света, она сразу же привлекла к себе внимание.

Комната тонула в полумраке, и обитатели гнезда чудились смазанными тенями, снующими по углам.

Юра стоял в центре, выжимал штанины светлых джинсов от вонючей воды и пытался не улыбаться, искоса поглядывая на копошащихся людей, встречающих Валю. Юрины темно-рыжие волосы казались сальными от грязи.

Напротив него на коленях замерла полная девушка, старше, чем Саша и все собравшиеся вокруг. Она крепко обнимала Валю и рыдала так, будто уже успела с ней попрощаться.

– Куда, ну куда ты девалась?! – повторяла девушка, тряся молчаливую Валю, словно тряпичную куклу. Саша пригляделась к незнакомке. Рыхлые щеки, мясистый дрожащий подбородок, обесцвеченные волосы почти до плеч, светлые глаза и особый прищур, чем-то напоминающий прищур Сашиной мамы…

Юра говорил, что Валиных родителей здесь нет. Если бы не эти слова, то Саша решила бы, что Валю к груди сейчас крепко прижимает ее родная мама.

Остальные в молчании столпились в центре, глядя на притихшую Валю и рыдающую девушку. Сашу до сих пор никто не заметил.

– Живая, живая… – повторяла девушка, целуя Валины щеки. – Боже ты всемогущий, живая… Я уже думала…

– Еще бы, думала она. Только я один и искал, да? – спросил Юра.

– Нет. Мы уже вер-рнулись. Ночь почти, скоро спать. Ушла и ушла. А вода пр-рибывает, между прочим. Опасно по темноте ходить, – раздался из угла ленивый голос. Еще одна девушка, короткостриженая и сплошь состоящая из углов, хмурая и худая.

– А оставлять ребенка в тоннеле не опасно?! – рыкнула полная девушка, исподлобья глянув на столпившихся людей. И тут же вся ее злость растаяла без следа. – Я хотела пойти, но они не пустили…

– Куда ж тебе с ногами-то твоими, – фыркнул Юра. – Мил, да ладно. Все ведь хорошо.

– Никогда больше не уходи, ты поняла меня? – встряхнула девочку круглощекая Мила, вглядываясь в бледное лицо. – Ты хоть знаешь, как я переживала? Как боялась?! Воды все больше, на улице ливень, ты же могла утонуть. Боже… И этот свитер, что это такое?

– Это ее спасительница одела, – ответил Юра, стягивая джинсы. Под ними обнаружились насквозь мокрые спортивные штаны. – Это не я Валю нашел. На нее наткнулась новенькая, Саша. Она и свитер отдала, чтобы Валька не замерзла.

– Новенькая?.. – неприязненно спросила угловатая девушка, что сидела в углу на продавленном диване. Саша вздрогнула от ее скрипучего голоса. – Новенькая?!

Все разом посмотрели на Сашу.

Она почувствовала, как щеки заливает румянцем, и успела неловко обрадоваться тому, что в тусклых отсветах керосинки ее лицо кажется всего лишь очередным смазанным пятном, не более.

– Эм… Привет? – едва слышно сказала Саша и растянула одеревеневшие губы в улыбке.

– Еще одна голодр-ранка, – фыркнула угловатая девушка. Казалось, неприязненность исходила от нее волнами.

– Жень, – одернул Юра, – прекращай. Она вообще-то Вальку спасла.

– И? Чё мне тепер-рь, плясать?

– Могла бы просто сказать «спасибо», – не удержался Юра. – Вы что-то быстро вернулись и уселись задницами на матрасы, пока Валька бродила по тоннелю, замерзая. И только Саша…

– Спаси-ибо! – пропела Женя и выругалась. Сумрачного света едва хватало, чтобы разглядеть короткий ежик волос и матовые глаза, в которых слабый свет исчезал, будто растворяясь в черноте зрачков. Женя скрестила на груди руки и отвернулась.

– Не обращай на нее внимания, – посоветовала полнощекая Мила, вытирая слезы. – Она у нас диковатая. И прости, что я так… Просто переволновалась. Спасибо тебе, что Валю привела.

Она подхватила девочку на руки и подошла к Саше, протянув ей свободную ладонь. Саша осторожно пожала ее, натянуто улыбаясь новой знакомой:

– Да ладно вам. Чего мне, мимо надо было пройти?..

Женя фыркнула. Саша уже и не сомневалась, что они не подружатся.

– Ну что ж, добро пожаловать в гнездо, – произнес низенький паренек с встопорщенными волосами, чуть придвинувшись к ним. Едва глянув в его искрящиеся глаза и заметив широченную улыбку, Саша догадалась, что с ним общаться будет легче всего. – Я – Костя, лучше просто Костик. Можно сказать, самопровозглашенный лидер всего это сброда.

– Само-пр-ро-воз-гла-шенный! – противно заржала Женя. Она сильно картавила, растягивая звук «р», отчего ее слова трудно было понимать. – И самый…

Словцо для Кости она выбрала покрепче, и Саша едва слышно хмыкнула, но Костик будто ничего и не заметил:

– Правда, спасибо тебе. Не знаю, как бы мы жили без Вальки, но она – тот самый вечный двигатель, что постоянно тащит нас вперед. Ты молодчина.

– Я сейчас со стыда сгорю, – честно призналась Саша. – Ладно вам, нормально… Так, значит ты – Мила, ты – Костик, эта барышня в углу – Женя…

– Р-рот заткни, – посоветовала Женя. – Или я помогу.

– Жень, – выдохнул Костик. – Она-то тебе чем не угодила?

Женя еще раз фыркнула из угла, но ничего не ответила. Саша решила, что разумнее будет не встревать в споры, потому что наэлектризованная Женя, то и дело приглаживающая колючие волосы, явно хотела не просто перекинуться парочкой злобных фраз, а развязать кровопролитную войну.

– С Валей мы познакомились в тоннеле… – Саша обвела странную компанию взглядом и остановилась на долговязом пареньке, который стоял за спинами, глядя на Сашу едва тлеющими угольками глаз. – А ты?..

– Он Егор, – ответил Юра из-за трансформатора. – Немой. Но дружелюбный.

Егор скупо кивнул и помахал костлявой рукой. Лицо его осталось пустым и бесстрастным. Саша кивнула и помахала в ответ. Егор тут же едва заметно отступил в тень.

– Вот такая у нас странная компания, – подытожил Костик. С каждым новым словом его улыбка становилась все шире. – Если не запомнила чье-то имя, не стесняйся переспросить. Привыкнешь со временем. Ты вообще надолго или как?

– Или как, – Саша против воли улыбнулась Костику. Невозможно было хмурить лоб или настороженно молчать, глядя в его раскосые веселые глаза. – Мне надо домой.

– А зачем ты сюда вообще тогда пришла? – спросила Мила, ласково прижимая осоловелую Валю. Девочка редко-редко моргала длинными ресницами, ее голова то и дело клонилась к широкому Милиному плечу.

– Честно говоря, я не помню, – Саша чуть скривилась. – Я проснулась в бетонном кармане, Юра его так назвал. И… И все.

– Вообще ничего не помнишь? – переспросил Костик.

– Вообще. Я шла со школы, потом встретила женщину, которая попросила ей помочь, мы побежали к ее мужу, у него сердечный приступ, и… Все. Просто чернота. Мы хотя бы в городе?

Обитатели гнезда переглянулись.

– Что?..

– Не совсем, – Костик взял на себя роль переговорщика. – Километров двадцать-тридцать от города, карман еще чуть дальше. Ты точно ничего не помнишь?

Саша покачала головой. Всю дорогу до гнезда она пыталась наскрести хоть какие-то воспоминания, но все было напрасно. Обиженно заныла сломанная рука, которую Саша осторожно придерживала пальцами.

– Значит, оставаться ты не собираешься? – еще раз уточнил Костик.

– Оставаться? Тут?..

– Ага. Мы здесь давно живем, – объяснила Мила. Ноги ее студенисто дрожали. – Все, кроме Вали, когда-то ушли из дома и нашли приют здесь, в коллекторах. Это – наше гнездо беспризорников. Бродяг. Идти нам все равно некуда, так что…

Саша молчала. Она разглядывала чумазые лица в росчерках золы и пятнах грязи, обветшалую одежду, которую будто бы стянули с чужого плеча… Они и правда были беспризорниками или бродягами. Обыкновенными чумазыми и голодными людьми, которые нашли спасение в коллекторах.

Эта новость ударила Сашу по голове. А чего она ожидала? Что все они просто свалились с неба, чтобы помочь ей спастись из затопленных тоннелей?.. Нет. Это их дом.

Гнездо.

– Тебе точно надо наверх? – спросила Мила, глядя на Сашу особым взглядом, заботливым и чутким. Саша, едва наткнувшись на этот взгляд, будто бы приросла к нему, прикипела, не в силах сдвинуться с места. Тепло прорастало в душе слабыми ростками. – Если хочешь, то оставайся с нами. Тут спокойнее, чем сверху, на земле…

– Я бы с радостью, но… – Саша как загипнотизированная смотрела в глаза, наполненные участием. – Но мой папа послезавтра уезжает из города на вахту, времени почти не осталось. Он будет работать полгода на севере и, если ему понравится, останется там навсегда.

– А вы с мамой?..

– Они в разводе. А я… Куда я поеду без матери? Мне нужно увидеться с папой, мы должны были встретиться завтра, после школы. Мне правда надо наверх, очень-очень.

– Выведем, – кивнул Костя и указал на Сашину руку. – Что, болит?

– Да. Кажется, я ее сломала.

– Давай помогу, – откуда-то сбоку вынырнул Юра, в руках он сжимал несколько палок и проржавевших арматурин. – Сделаем шину…

– У нас где-то были бинты, – засуетилась Мила, укладывая спящую Валю на заскорузлый матрас. Девочка чуть приоткрыла рот, посапывая, лицо ее смягчилось.

– Рана открытая? Воду кипятить? – спросил Костик, осторожно приподнимая Сашину руку. Саша замотала головой:

– Нет, закрытый…

– Хорошо. Но придется немного потерпеть, – предупредил Юра, примеряя найденные палки к ее руке. Саша стиснула зубы.

– Ну надо же, засуетились, – фыркнула Женя подходя к ним. – Вылечим, спасем… Молодцы!

– Заткнись, – попросил Костик. – Лучше бы помогла.

– А что, я могу. Давай, впр-равлю.

– Не надо! – пискнула Саша.

– Не бойся, никто ей не даст трогать твой перелом, – успокоил Костя, прикладывая шину к руке. – Мил, где там твои бинты?

– Да иду уже!

Спустя полчаса Сашина рука была не только туго примотана к импровизированной шине, но еще и висела на повязке. Саша наконец-то сняла с себя мокрую одежду и переоделась в чье-то вонючее тряпье, толстое и крепкое. Женя и тут не сдержалась – буркнула, что они теперь еще и шмотки будут тратить на эту дуру.

Саша же, бледная и взмокшая от боли, только слабо улыбнулась бродягам:

– Спасибо… Уже лучше. Ну, и когда пойдем к выходу?

– Уже ночь, – ответил Костик, глянув на механические наручные часы.

– Постой… Покажи-ка.

– Кого, часы? – Костик развернул руку запястьем к Саше. Она осторожно коснулась пальцами мутного циферблата, провела по металлическому браслету:

– У моего папы точно такие же… Точь-в-точь.

– Потому что они крутые, – Костик провернул кисть, позволяя часам чуть сползти. – Даже под водой работают. Так вот, ночь. Надо перекусить, или я сдохну от голода. Идти нет смысла. Это долго и…

– Очень долго?

– Да, – вмешался Юра, сидящий на полу. – Почти сутки.

– Сколько? – выдохнула Саша, оборачиваясь к нему. – Сутки?!

– Нет, мы можем отвести тебя к запаянным люкам, повизжишь там, может, кто-то и услышит, – вставила Женя. – Если бы нашелся путь кор-роче, мы сказали бы, а?

– Но это же… Это канализация, обычная канализация. Должны быть выходы!

– Эй, ты вообще слышишь? Или мозгов нет?!

– Жень… – выдохнул Костя с таким видом, будто этот выдох давно стал его коронным. – Но вообще, хоть это и свинство, она все же права: недавно все люки или заварили, или закрыли навесными замками, не сломать. Мы знаем только пару выходов, но они на другом конце города. Надо пройти через всю канализацию.

– Тогда я пошла, – Сашино лицо окаменело. – Ребят, серьезно, если я не успею увидеться с папой, он улетит… Я не могу столько ждать.

– Ты можешь пойма сама, – кивнул Костик. – Мы объясним, нарисуем дорогу. Но это трудно даже с картами, почти нереально… Может, лучше все-таки с нами?

– Я никуда не пойду! – взвилась Женя перед ними, напружиненная и взбешенная. Ее матовые глаза заволокло холодом. – Мне и здесь отлично! Мы недавно делали вылазку за едой, у нас все есть. Я не хочу из-за какой-то…

– Это не «из-за какой-то», – вмешался Юра. – Ты давно в тоннель-то выходила, а? Нет? Так выйди и посмотри.

Женя исподлобья глядела на него.

– Выйди, выйди. И посмотри внимательно. Воды уже по пояс, и она все прибывает. Сама говорила. Нижние ступеньки почти затопило. Если дожди будут и дальше, то мы просто уйдем под воду.

– Не уйдем! Лестница высокая.

– Ты хочешь остаться тут, в этой тухлой комнате? Как в клетке?.. – влезла Мила. – Если и правда воды все больше, то нам лучше перебраться в другое гнездо.

– И оно – о, совпадение! – там, куда надо вести эту… новенькую, – выплюнула Женя. – Как удачно! Вы ведь не можете выставить ее в тоннель, потому что она выловила из воды вашу дебильную Вальку. Идиоты!

Саша чувствовала, как в груди поселяется дрожь от обиды. Но молчала, закусив губу. Лишь выдохнула коротко:

– Почему ты так, а? Я ведь ничего…

– Потому что я знаю тебя лучше, чем ты сама, – процедила Женя.

– Жень, – оборвал Юра, и та сразу же сникла.

Саша переспросила:

– Ты… Меня знаешь? Откуда? Мы были знакомы?

Женя отвернулась, не собираясь продолжать беседу. Она отошла к своему прогнившему дивану, сгорбленная и мослатая, а потом и вовсе затихла там, с ненавистью поглядывая на Сашу.

– В общем, я предлагаю перебраться, – сказал Костик. – Под утро соберем вещи и пойдем ко второму гнезду, оно выше, и там не должно быть воды.

– Переходы могут быть затоплены, – напомнила Мила. – Нам же придется спускаться вниз…

– Не думаю, – отозвался Юра. – Там переборки, уровни… Где-то и правда может стоять вода. Но, я думаю, доберемся. Там спокойнее.

– Да я вообще не против, – пожала плечами Мила. – Давайте перебираться. Если лестницу затопит…

– Отлично. И по пути забросим Сашу наверх. Договорились?.. Жень?

– Да пошли вы, – буркнула Женя.

– Значит, договорились. Давайте ужинать.

Они сновали по узенькой комнате, словно чьи-то воспоминания, выпуклые тени на блеклых обоях. Саша, присевшая к столу рядом со свернувшейся калачиком Валей, разглядывала их, не желая участвовать в толкотне.

Юра доливал вонючий керосин, от которого щипало глаза, в погашенную лампу, Костик суетился, двигая матрасы, Мила стучала жестяными банками в дальнем углу, где сгорбилась набыченная Женя. На деревянный столик бросили зажженный фонарь, и по комнате разлился холодный неживой свет.

К Саше подошел немой Егор, осторожно тронул ее за плечо и сразу же отвел взгляд в сторону.

– Привет, – Саше стало неловко. – Ты что-то хотел?..

Он взмахнул руками в воздухе, словно печатал что-то на телефоне, и снова глянул на Сашу. Она покачала головой:

– Ты хочешь на чем-то написать?

– Он просит твой мобильник, – сказал Юра, подкручивая лампу. – Телефон пережил падение?

– Да, но… – Саша вновь посмотрела на бледное лицо Егора, на котором невозможно было прочесть ни единой эмоции. Он стоял, умоляюще протянув руку, и Саша не знала, как ему отказать.

Его друг нашел ее в черных коридорах, привел в уютную комнату, где вот-вот зажжется теплый свет в керосинке, Сашу накормят, проводят до выхода… А она думает только о том, как бы сэкономить заряд батареи?

– Зачем он тебе? Там все равно нет связи, я проверяла.

Егор кивнул и, вытянув вперед пальцы, изобразил выстрел.

– Он хочет поиграть во что-нибудь. Любит стрелялки, но у нас такого давно нет. И электричества тоже нет.

Сашин слабый протест, что глупо тратить батарею на игры, когда ей надо дозвониться до матери и папы, комом застрял в горле. Она улыбнулась через силу и протянула телефон.

Егор сразу отошел в сторону и сел на первый попавшийся матрас, носом уткнувшись в разбитый экран. Саша, растерянно наблюдающая за ним, хотела попросить не сажать батарейку слишком сильно, но даже этого не смогла сделать.

Юра протер лампу грязной ветошью и вновь запалил, закрутив пробку. Дрожащее свечение озарило бледные лица.

– Откуда здесь эта древность? – спросила Саша.

– Керосинка? – Юра затушил спичку и снова завозился, возвращая стеклянную колбу на место. – Я нашел ее в одном из технических помещений. Крутая, да? Свет шикарный. Теплый…

Бледный фонарик потух, и к бродягам на огонек словно бы заглянул сам уют.

– Да, только ты когда-нибудь сожжешь тут все к чертовой матери, если будешь заправлять этим вонючим керосином, пока она даже не остыла, – беззлобно буркнула Мила, подходя к ним. В руках она держала жестяную банку с оторванной этикеткой.

– Что это? – спросила Саша, пока остальные обитатели гнезда подтягивались к столу.

– Тушенка. Конина. Холодная, правда, но костер разводить не будем… Пальчики все равно оближешь!

Саша отвела глаза.

– Я… Я не ем мясо.

Женя, усевшаяся по правую руку, фыркнула в таком бешенстве, что даже лампа будто бы чуть померкла перед ними. Мила замерла с банкой в руках:

– Но как же…

– Значит, ты сегодня не жр-решь, – отрезала Женя. Ее картавость чуть смягчила грубое слово. – Милка, давай в темпе. У меня желудок сейчас склеится.

– Зря ты не хочешь, – сказал Костик, усаживаясь напротив. В руках у него покоилась жестяная миска с присохшими комочками еды. – Правда, вкусно. Может, кусочек?

– Я вам верю, но несколько лет назад я пообещала себе, что не стану есть животных. Я, наверное, слишком наивная, но мне их жалко.

– О да, – влезла Женя. – Как же замечательно, что ты сама это понимаешь.

– Жень, – Костин выдох, такой уже родной и знакомый. Саша с трудом сдержала улыбку.

– Ну, как хочешь, – Мила сноровисто вскрыла банку консервным ножом и, зачерпнув ложкой мясо в глянцевой пленке жира, первым делом положила Юре. – Правда, в таком дурдоме можно было бы хоть немного поесть. Силы пригодятся.

– Я не хочу, – натянуто улыбнулась Саша. – Правда. Спасибо за предложение.

– Давай хоть воды тебе налью… Воду-то ты пьешь? – спросил Костик с преувеличенной серьезностью.

– Пью, – улыбнулась Саша.

Ужинали в тишине. Саша чувствовала себя белой вороной, замечала в чужом чавканье долгие паузы, видела сомнение в глазах. Бродяги ели, делая вид, что все нормально, но воздух вокруг них чуть подрагивал от напряжения.

На Сашу, то и дело отхлебывающую из кружки, старались не смотреть.

– А где вы берете еду? – спросила она, устав от тягостного молчания.

– Вор-руем, – ответила Женя с вызовом.

– Приходится, – согласился Костик. – Порой делаем вылазки, обчищаем склады. Сейчас проще – яблоки, картошка на огородах… Наберем на зиму, и нормально.

Саша лишь кивнула ему в ответ.

Вновь повисло молчание, ложки судорожно заскребли по мискам. Лампа чуть мерцала, и Саше нравилось смотреть на нее, на ее живой огонек, будто бы костер, что разливал тепло по сторонам. Саша давно согрелась, и на щеках ее проступил румянец – она чувствовала, как кожу покалывает прилившей кровью.

– Валенька, давай покушаем… – Мила, сидящая рядом с девочкой, ласково гладила ее ладонью по волосам, а Валя морщилась, прятала лицо от света.

Да, Мила старше бродяг, ее расплывшееся тело выглядело материнским среди худых и нескладных обитателей гнезда. Даже то, как она ласково проводила рукой по хрупким девчоночьим плечам, с какой нежностью будила Валю, говорило о многом.

– Давай-давай, просыпайся. Ночью встанешь голодная, а кормить тебя уже никто не будет, – уговаривала Мила.

Саша попыталась вспомнить, будила ли собственная мать ее такой лаской хотя бы раз в жизни, но не смогла. Она без отрыва смотрела на Валю, которую Мила уже усадила на колени и принялась сноровисто кормить тушенкой, что липла блестящей пленкой к ложке. Видимо, Мила спешила накормить девочку, пока она еще до конца не проснулась.

Валя сонно хлопала глазами и послушно ела.

К Сашиному горлу подступила тошнота.

– Тихо! – сказал Юра, и все звуки в комнате разом оборвались. Саша застыла вместе с бродягами, переводя взгляд с одного лица на другое.

Тишина, плотная и неподвижная, обволокла их сгорбленные силуэты. Женя, рука которой застыла в воздухе вместе с ложкой, будто бы окаменела. Даже молчаливая Валя спрятала лицо на груди у Милы.

Костя медленным движением выключил лампу, и теперь вместе с тишиной их обступила и чернота. Саша едва не вскрикнула, когда ее ладонь нашарил Юра и крепко сжал в своей руке.

– Ни звука, – едва слышно предупредил он. Саша кивнула, не подумав даже, что он этого не видит.

Секунды ползли, неповоротливые и тяжелые, словно булыжники, а Саша то и дело забывала дышать. Она прислушивалась так сильно, что чувствовала тиканье наручных часов на запястье у Костика – точно таких же, как у папы.

Папа…

Бродяги молчали. Только их слабое дыхание, едва заметное, было слышно в запертой комнате. Саше до смерти хотелось спросить, что происходит, но она боялась этого, боялась и молчала, желая вновь нашарить теплую Юрину руку и стиснуть ее, только бы понять, что она здесь не одна.

Если бы не их дыхание… Она сорвалась бы, закричала или бросилась к кому-нибудь, потому что стены снова сдавили, потому что подкравшийся страх надавил на плечи, потому что на миг ей почудилась, что Саша снова стоит в бесконечном тоннеле с вонючей черной водой…

Одна. Совсем одна.

Чувство схлынуло, но его гаснущее эхо все еще было в груди.

А потом и паника стала осязаемой.

Кто-то внизу ходил. Едва слышно – только шорох, только что-то неясное и неверное, но нет. Это шаги. Шаги, от которых бродяг отделяли дверь и небольшая лестница, приближались.

– Боже… – едва слышно выдохнула Мила, и Юра шикнул на нее. Все напружинились.

Шаги казались Саше странными, но она никак не могла понять, почему. Если их звук доносился до далекой комнаты, значит, они были очень громкими. Вода плескалась неразличимо, но этот слабый грохот, словно что-то на бетонных колоннах вышагивает по тоннелю…

Сашино дрожащее дыхание выбилось из череды других дыханий, и она приказала себе успокоиться, попыталась дышать со всеми в одном ритме. Бродяги и правда дышали, словно единый организм: вдох и выдох, вдох и…

Шаги остановились.

Казалось, даже слабое дыхание пропало из комнаты. Кто еще бродит по этим тоннелям?..

Время остановилось. Ни дыхания, ни дуновения, только ужас – липкий и ненавистный, он теперь сидел за столом вместо новых Сашиных знакомых, он заменил собой и Юру с теплыми ладонями, и злобную Женю, и по-матерински дружелюбную Милу и даже…

Темнота там, под ногами, ожила. Шаги удалялись. Саша все еще не дышала, боясь, что оно может вернуться.

Не дышали и бродяги.

Прошло немало времени, прежде чем шаги растворились в спертом воздухе, и только тогда Юра вновь решился зажечь керосиновую лампу. Саша надеялась, что в тот миг, когда теплый огонек обогреет их лица, страх спрячется по углам, но нет.

Лица бродяг казались вытянутыми и бледными до синевы, мясистый подбородок Милы дрожал, а она стискивала Валю в руках так, будто хотела умереть вместо нее. Егор, сжимая в руке потухший Сашин телефон, лег на матрас и спрятал лицо в складках ткани. Женя стискивала зубы с такой силой, что слышался скрип.

– Ушла… – прошептал Юра.

Костик поставил миску на стол, вытер рукавом жирные губы и тихо сказал:

– Все нормально. Теперь уже долго не вернется…

– Что это было? – зашептала Саша, поморщившись от истеричных ноток, прозвучавших в ее голосе.

– Это она, – ответил Юра, потому что остальные молчали. – Химера. И с ней лучше не встречаться. Никогда.

Глава 3

– Что за химера? Кто это?.. – хрипло спросила Саша, когда все вокруг пришли в движение: Мила собирала грязные тарелки, Юра возился с лампой, хмуря лицо, а Костик достал ржавый нож и принялся точить его серым камнем.

Женя, будто ничего и не услышав, буркнула Миле:

– Лучше Вальку уложи, а я посудой займусь, – и, не дожидаясь согласия, сгребла в кучу грязные чашки и ложки. Саша, вцепившаяся в пустую кружку, не сводила с них глаз.

– Ребят, правда, что это такое? – ее вопросы повисали перед лицом, подрагивали от молчания и спертого воздуха. Все внутри Саши колотилось и тоненько звенело.

Мила, подняв на руки сонную Валю, пригладила встопорщенные светлые кудряшки и унесла девочку в другой конец комнаты. И только тогда Юра вскинул на Сашу глаза:

– Знаешь, о чем-то лучше не говорить. И не знать.

– Но почему?..

– Потому что. Мы и сами никогда это не видели. Просто называем так. Химера. Это Костя придумал.

– Да, идея моя, – Костик нервно улыбнулся, почесал голову и отложил нож в сторону. – Я люблю греческую мифологию, у меня даже книга есть, и про химеру я там вычитал…

– Пр-росто это единственная книга, котор-рая у него есть, – влезла Женя, склонившаяся над ведром с ледяной водой. Она бессмысленно пыталась оттереть холодный жир с тарелок. – Надо однор-разовые чашки достать, задолбалась уже мыть…

– Я помогу, – сказала Мила, уложившая Валю на матрас. Она тихонько напевала колыбельную, гладя девочку полной рукой по плечам. Валя же, сунув большой палец в рот, задремала, прикрыв бледные веки.

– Я не отстану. Что там, в тоннеле? – снова влезла Саша. Страх кололся изнутри, словно вставшая поперек горла рыбная кость. – Не очень-то похоже на человека…

– Мы не знаем, – сказал Юра. – Те, кто увидел… Их нет. Поэтому мы и прячемся. Как только слышим шаги – разные, всегда разные – то сразу ищем укрытие. Это или топот, будто зверь, или легкие перебежки, как насекомое, только большое… Или даже обычные шаги, человеческие. Но лучше и не знать.

Лампа чуть дрожала в его руках.

– Но…

– Может, хватит на сегодня? – перебил Юра, не глядя на Сашу. – Все устали. Пора спать.

– Пора, – согласилась Мила, вытирая несвежим полотенцем кое-как отмытые чашки. Костик кивнул, поднялся и снова начал растаскивать матрасы по всей комнате.

Сашу положили рядом с Валей и Милой. Лампа погасла, в комнате завоняло керосином и горечью, от которых першило в горле. Тьма казалась плотной и удушающей, с мельтешащими мушками перед глазами – Саша лежала на спине и смотрела в потолок, буравя взглядом пустоту.

Раньше Саша всегда спала на животе, обхватив рукой подушку, но теперь об этом не могло быть и речи. Рука чуть успокоилась, осталась лишь монотонная терпимая боль, словно изъеденный кариесом зуб давал о себе знать, но вот лежать на спине и пытаться заснуть… Это было пыткой.

И Саша прислушивалась – Костик сразу захрапел на матрасе, словно был не юношей, а дряхлым старцем со свистящим дыханием. Юра дышал спокойно и ритмично, словно кузнечный мех – как-то раз Саша ходила с отцом на выставку ремесленников, и звуки скрипучего меха надолго заворожили девочку.

Мила возилась на соседнем матрасе. Она то и дело склонялась к Вале, прислушивалась к дыханию, плотнее закутывала девочку в простыню, что мягко шуршала в навалившейся со всех сторон темноте.

– Саш, ты уснула?.. – не выдержав, в конце концов шепотом спросила Мила.

– Нет.

– Я тоже не могу. Сейчас…

Она завозилась с чем-то и, судя по звукам, приоткрыла крышку, поскребла внутри рукой. Саша внимательно прислушивалась к каждому ее движению. Рядом посапывала Валя.

– Вот, – Саша вздрогнула, когда в ее ладонь скользнуло что-то рассыпчатое и прохладное. – Поешь немного, желудок-то голодный, вот сон и не идет.

– Что это?

– Сухари. Ребята их для Вали притащили, но, думаю, ничего не случится, если и ты погрызешь. Только Жене не говори, иначе у нее совсем крышу сорвет…

– Спасибо, – Саше неловко было съедать Валины сухари, но желудок от одной лишь мысли о еде прилип к позвоночнику, сведенный судорогой, и Саша жадно захрустела. – Я потом верну, правда. Мил, слушай… а почему Женя… такая?

– Мерзкая, злобная и желчная? – веселость в ее голосе не мог скрыть даже мрак.

– Ага. Я же старалась нормально со всеми общаться…

– Не обращай на нее внимания. Она колючая, да, но просто потому, что это единственная ее защита. Она слишком сильно боится. Но, знаешь, не такая уж она и плохая. Когда что-то случается, первая, кто летит на помощь – Женя. Она, конечно, еще и пнет тебя пару раз после спасения, но бросится на подмогу без раздумий. Надо просто привыкнуть к ее колючему языку.

– Я понимаю, что это характер такой, но…

– Обидно?

– Обидно.

– Всем поначалу обидно, – Мила защелкала чем-то в темноте. Миг – и огонек тусклой зажигалки лизнул ее грубые пальцы, а лицо в полутьме показалось совсем незнакомым и осунувшимся. – Главное не забывай, что это она не со зла.

– А не опасно? – Саша кивнула на желтоватый огонек. – Керосин, маленькая комната…

– Забей, – Мила глянула на спящую Валю и заправила светлые волосы за ухо. – Слушай, спасибо тебе еще раз. За Валю. Я думала, мы ее уже не отыщем…

– Да ладно тебе.

– Нет, не ладно! Ты ее дотащила, даже со сломанной рукой. Я весь вечер думала, как бы отблагодарить, но…

– Сухари, – улыбнулась Саша, стараясь не хрустеть слишком громко. – Вполне себе благодарность.

– Перестань, – Мила поморщилась. – Спасти нашу Валюшку за сухари какие-то?..

– А за что вообще человека надо спасать, а?

Они неловко замолчали. Мила будто собиралась с силами, чтобы выдохнуть в конце концов:

– Валя для меня не просто еще одна бродяга, – она не сводила с девочки глаз. – Мне все чаще и чаще кажется, что Валя – моя дочка. Да, о ней все заботятся, но я-то всегда мечтала стать матерью, дарить тепло и все такое. Когда Валина мама умерла… я была первой, кто взял девочку на руки. И теперь я за нее в ответе, понимаешь?

– Думаю, что да.

Слышно было, как тяжело Миле признаваться в таких вещах незнакомому человеку. Да и Сашу сковало стыдом от того, как дрожал чужой голос.

– Я кормлю ее, купаю, укладываю спать. Эта девочка – лучшее, что случилось в моей жизни.

– Несладкая, наверное, у тебя была жизнь…

Мила обожгла настороженным взглядом – в нем словно бы смешались глубоко затаенная горечь, которая требовала выхода наружу, и сомнение, стоит ли выворачиваться наизнанку перед первой встречной. Саша сразу поняла этот взгляд и виновато улыбнулась:

– Прости, я не хотела…

– Забей, все в порядке, – Мила вновь заправила разлохмаченные пряди за ухо, словно этот жест ее успокаивал. – Не знаю, почему мне так страшно об этом разговаривать. Это с ними, балбесами, по душам не поболтаешь. А ты ведь скоро уйдешь на поверхность и забудешь о нас, словно и не знала никогда…

– Ну, я как минимум куплю пакет сухарей и принесу его Вале, – хмыкнула Саша. – И фруктов. Сок там, шоколадки… Еще для вас еды, колбасу. Копченую.

– Договорились.

Саша пригляделась к водянистым глазам. Словно родниковая вода, под холодом которой можно разглядеть гладкие камни.

– Ладно… – одутловатое Милино лицо стало еще бледнее. – Да, у меня была несладкая жизнь. Мама… В общем, душевное тепло – это не про нас. Я сбежала из дома, не выдержала маминого давления. Много было всего, и вспоминать не хочется… А потом меня привели сюда. Тут уютно, надежно. Костик только на первый взгляд кажется балбесом, но он хороший. И всегда заботится о нас. С бродягами я впервые нащупала ту ниточку, что тянется к семье, что смогла бы меня… Ой, да хватит про это болтать.

Она махнула рукой, не глядя на Сашу. Губы ее чуть прыгали, а слабый огонек высвечивал проступившие на лице воспоминания. Зашипев, Мила погасила зажигалку, будто та, разогревшись, все-таки обожгла ее пальцы, но Саша знала, что причина не в этом.

– А потом у нас появилась Валя. Точнее, ее мама, но и Валя следом… А я нашла свою дочь. Как-то так и живем, – донесся из темноты ее шепот.

– Неужели ты не жалеешь, что вы живете под землей, в канализации? – задала Саша вопрос, который то и дело покалывал губы.

– Жалеешь? – спросила Мила с таким искренним недоумением, что у Саши почти не осталось вопросов.

– Да. Тут ведь темно, воняет, холодно… А наверху жизнь, солнце. И люди.

Зажигалка вспыхнула снова. Мила посмотрела на Сашу и сказала:

– Я готова отдать и жизнь, и людей, и солнце взамен на ту семью, о которой всегда мечтала. Если это семья бродяг в канализации – ну и пусть. Знаешь, не самый плохой вариант. Нет, я не хочу на поверхность. Я хочу быть рядом с ними.

Они поговорили еще немного, пока Саша не поняла, что с каждой новой паузой в их разговоре ее голову заволакивает зыбким туманом из обрывков мыслей, а каждое слово, произнесенное Милой, выдергивает в реальность, где есть только ноющая сломанная рука. Даже уснуть на спине уже не казалось таким невозможным.

– Спи, – кажется, в голосе у Милы и правда проснулось что-то материнское. – Отдыхай, завтра будет долгий день.

И она едва слышно запела, желая убаюкать то ли Сашу, то ли завозившуюся под боком Валю. Впрочем, это было не так уж и важно.

Саша провалилась в глубокий сон без единого сновидения, надеясь, что завтра выберется на поверхность.

По крайней мере, идти с бродягами ей будет не так уж и страшно.

* * *

– Собираемся! – Костя бегал по комнате и заталкивал вещи в измочаленный рюкзак. – Быстро завтракаем и выходим.

– Чё за спешка-то? – недовольно спросила Женя и зевнула во весь рот. Опухшая и лохматая, она сгорбленно сидела на продавленном диване, но, едва наткнувшись на Сашин взгляд, мигом сощурила потемневшие глаза.

Саша отвернулась. От неудобной позы и слишком короткого сна все тело ломило, а ноги ныли тупой болью. Саша поднялась, потерла виски рукой и огляделась по сторонам.

Канализация. Подземелье. Бродяги.

Ей надо добраться до города.

Юра долил в лампу керосина, спрятал бутылку с мутной жидкостью в рюкзак и недовольно покосился на Женю. Румяная Мила с влажными волосами сидела рядом с Валей и ласково тормошила девочку, уговаривая ее проснуться.

Валя кряхтела, возилась и жмурила глаза. Худенькая, с бесцветными кудряшками, она казалась ангелом, неведомо как попавшим к этим чумазым бродягам.

– Хватит вредничать, – кажется, Мила начала злиться. – Ну, вставай, вставай-вставай, сколько можно валяться…

Саше вдруг захотелось, чтобы они с Валей вновь остались вдвоем – только она и маленькая девочка на руках, а вокруг гулкие тоннели и пустота. В тот миг казалось, что Саша доползла бы до выхода и со сломанными ногами. Главное – вынести Валю на поверхность, спасти ее.

Всего миг, и наваждение схлынуло.

– Куда торопимся-то? – спросил Юра, набивая рюкзаки.

– Воды все больше. Еще немного – и придется плыть. Кто-то хочет плыть?

– Я точно не хочу, – хриплым спросонья голосом ответила Саша и кивнула на сломанную руку.

– Ой, да ладно. Еще одна обуза, – буркнула Женя, накидывая на плечи черную куртку.

Саша промолчала.

– Собирайте все, что может пригодиться, – напутствовал Костик. – Самое главное – еда: консервы, сухари, вода чистая… У Юры есть три динамо-фонаря, без света не останемся. Вещей много не набирайте, потом вернемся и просушим все.

– Вале можно побольше взять? – спросила Мила.

– Да, Вале можно. Остальные – не прибарахляйтесь. Саш, как думаешь, сможешь нести рюкзак на плечах? Или больно будет?..

Саша против воли покосилась на хмурую Женю. Короткий ежик ее волос, казалось, мог уколоть даже через несколько метров, разделяющих их в полутьме комнаты. Холодный свет от фонариков плясал по бетонным стенам.

– Да, думаю, что смогу.

– Отлично. Мы постараемся не делать его слишком тяжелым, но…

– Да заткнись ты, – коротко посоветовала Женя, и Костя, искоса глянув на ее сведенное судорогой лицо и плотно сжатые губы, решил не спорить.

Он проверил вещи, вскрыл банку тушенки, чтобы все, кроме Саши, наскоро перекусили перед дорогой, чмокнул Валю в щеку и, в конце концов, заключил:

– Готово. Выходим.

Рюкзак на плечах и вправду был не очень тяжелым, но рука вновь заныла, и Саша прикусила губу, только бы не показывать свою слабость. Егор, навесивший на себя столько вещей, будто он был верблюдом в страшную засуху, снова уткнулся в Сашин телефон.

Мила, держащаяся за лямки большого рюкзака, чуть пошатывалась. Ее ноги казались массивными столбами.

– Справишься? – спросил Юра, и Костя, едва закончив раздавать последние инструкции, глянул на бледную Милу. Та слабо улыбнулась:

– Конечно, я…

И тут же осела на пол.

Кажется, первыми к ней бросились Костя и Женя – Юра застыл, скорчив лицо, а Саша и вовсе окаменела, переводя беспомощный взгляд с одного на другого.

Женя подхватила Милу под руки и потянула на себя, не давая той упасть. Вдвоем с Костей они осторожно уложили Милу, дышащую хрипло и с присвистом, на ледяной пол. Костя расстегнул пуговицы на рубашке у толстой белой шеи и ослабил воротник.

Мила все еще улыбалась, и это казалось самым жутким.

Валя залилась громким плачем.

– Нормально, нормально, нормально… – без остановки повторяла Мила, чтобы никого не пугать.

Костя расшнуровывал ее тяжелые ботинки.

– Спокойно, дышим, сейчас все пр-ройдет, – Женя, каменная и желчная Женя сидела рядом с Милой и крепко держала ее за руку. В прищуренных глазах застыло обреченное понимание.

– Саш, – негромко позвал Юра. Саша не ответила, она крепко вцепилась в бинт, что висел на груди, удерживая сломанную руку. Юре пришлось повторить громче: – Саша!

Она отмерла.

– Займись Валей, пожалуйста, – очень спокойно попросил он, едва кивнув на девочку.

Саша мигом подлетела к той.

Валя плакала во весь голос и в ужасе смотрела на лежащую Милу. Хрупкие девчоночьи плечики вздрагивали от рыданий. Саша, присев на колено перед Валей, осторожно потянула ее на себя свободной рукой:

– Валь, Валь, с мамой все будет хорошо, слышишь? Ей сейчас… помогают. Эй, посмотри на меня.

Валя, кажется, ничего не слышала. Она даже не рвалась к Миле: стояла чуть поодаль, распахнув в крике рот, и просто глядела, как все остальные двигаются, словно отточенный механизм: Костя стаскивал ботинки, Женя тараторила, пытаясь отвлечь, а Юра придерживал Милу за плечи.

Саша тоже хотела быть полезной, но она никогда раньше не общалась с маленькими детьми.

– Эй, а ты любишь динозавров? – в отчаянии спросила она, и Валя, всхлипывая, уставилась на Сашу. – Да, динозавров! Огромных и зеленых, рычащих, р-р-р!

Валя отшатнулась, и слезы брызнули из ее глаз, как у клоуна. Саша мысленно выругалась на себя.

– Р-р, смотри, какой цветочек! Р! Они прыгают по полянке, нюхают цветочки… Как думаешь, какие цветочки им нравятся?

Женя обожгла Сашу взглядом, полным ненависти, и снова забормотала какие-то глупости для Милы.

Валя же молчала. Саша, нервно хихикая, щекотала малышку целой рукой, но Вале было все равно. Казалось, что прошли годы, прежде чем девочка, шмыгая носом, все-таки ответила:

– Синие цветочки…

Она смотрела куда-то в сторону, но и этот слабый шепоток придал Саше сил.

– Точно, синие! А покажешь, где есть синий цвет?..

Мила понемногу приходила в себя. Она чуть кивнула девочке, все еще улыбаясь, будто манекен с неровно прорисованным ртом. Валя же, вытерев нос, огляделась. В полутемной комнате отыскать синий цвет было не так уж и просто.

– Давай вместе поищем, а? – предложила Саша и протянула руку, но Валя мигом замотала головой, отступая в сторону. – Ладно, как хочешь, только…

– Валюшка, иди сюда, – слабо позвала Мила.

Она казалась едва живой, с землистыми щеками и болезненно горящим взглядом, но уже сама сидела на полу, вытянув вперед босые ноги. За плечи ее робко придерживали Юра и Женя, но Миле их помощь была больше не нужна.

– Ма! – пискнула Валя и бросилась к ней на шею. Мила прижала девочку и пробормотала заплетающимся языком:

– Все уже, все. Хватит держать меня, как теленка немощного…

– А нечего в обмор-роки падать, – буркнула Женя. Ее картавость раз за разом царапала Сашу, ведь в грубоватом голосе в такие мгновения скользила обыкновенная робость.

– Все нормально. Давай, нечего лежать на полу, – сказал Костя и помог Миле подняться. Только тогда к ним приблизился худой Егор, прятавшийся все время в темном углу.

Юра поднял сапоги, и Мила, чьи щеки немного покраснели от стыдливого румянца, торопливо вырвала обувь из его рук.

– Перестань, – попросил Юра, но Мила лишь отвела глаза и что-то заворчала едва слышно.

– Ты как? – спросила Саша. – Точно в порядке?..

Кажется, Юра хотел ей что-то сказать, но Мила оборвала его:

– Да, все нормально. Бывает. Не обращай внимания.

– Но…

– Но нам пора, – Костя округлил глаза, и у Саши во рту все пересохло, будто вопросы забились в глотку и перекрыли ей кислород.

– Я возьму Вальку, – сказала Женя и крепко схватила маленькую ладошку. Валюшка согласно вцепилась за ее руку так, словно это была не ершистая Женя, а ее заботливая тетушка.

– Не глупи. Ты и так несешь много воды, я Валю понесу, – Юра с легкостью подкинул Валюшку в воздух и усадил к себе на плечи. Потом глянул на Сашу и, заметив ее пристальный взгляд, чуть смутился. – Ну, долго еще?

– Идем, – разогнулась Мила, покончив со шнурками на ботинках. – Ну, с богом.

Никто из них тогда еще не знал, насколько трудной будет эта дорога.

У основания бетонной лестницы вода облизывала растрескавшиеся ступени. Бурлящий мутный поток достигал груди и казался таким холодным, что Сашины пальцы мигом онемели. Первым шел Костя, он проверял путь и болтал без умолку, чтобы успокоить сбившихся в стаю бродяг. Следом за ним в воду спрыгнула Саша, затем бледная Мила, затем спустился Юра с Валей на плечах, потом Егор. Замыкала их шествие Женя.

– Если что – вопите, – сказала она, криво ухмыльнувшись. – Может, и поймаю. Только новенькая пусть молча плывет…

Саша вспыхнула, но снова смолчала. Вид темной воды, от которой сильно воняло канализацией, лишал ее малейшего желания ввязываться в споры.

Бродяги прорывались вперед. Дрожали и стучали зубами, сражались с течением, с отяжелевшими от воды рюкзаками, со скользким илистым дном, но шли.

– Ничего! – перекрикивал рев воды Костя. – Идем, идем! Надо пройти по глубине, и все, вода на спад пойдет!

– Так это еще не глубоко?! – кричала Саша, но сквозняк уносил ее слова прочь.

Бродяги шли.

Механические фонари были настоящим спасением – они не боялись воды и светили тем ярче, чем чаще Юра, Женя и Костя нажимали на тугие ручки. Саша, едва справляющаяся с течением, была рада и тому, что вся их компания не идет в сплошной черноте.

Страх понемногу отравлял, поселялся в каждой клеточке и нашептывал, что ледяной поток – еще не самое страшное, с чем они могут столкнуться. Когда в ревущей воде попадался мусор: банки, тряпье или покрытые слизью куски бумаги, – Саша каждый раз едва сдерживалась, чтобы не вскрикнуть то ли от омерзения, то ли от страха.

А еще химера. Эта неведомая тварь могла подплыть к ним, потому что в раскатистом шуме воды они едва слышали собственные мысли.

Под ногами ничего не видно. Что там может притаиться?..

Саше чудилось, что в мраке ледяной воды то и дело вырастают чьи-то руки, скользят по ее ботинкам, норовят утащить на дно, вцепиться до судороги, и никто уже не разожмет гниющие пальцы, никто….

Хватит. Просто иди и не думай, что может поджидать на дне.

Саша чувствовала, что их затея обречена на провал. Почти не сомневалась в этом, лишь умоляла про себя, чтобы это только была не она. И не Юра. Просто потому, что он несет на плечах маленькую Валю…

В какой-то момент за ревом потока ей почудилось шипение. Словно змеи, черный клубок глянцевых змей пронесся мимо по течению. Змеи, точно, в воде же могут быть змеи… Они канатами обовьют ее ноги, прорвут острыми зубами штанины, вспорят тонкую кожу, отравят, и она умрет… Паника захлестывала с головой, но она упрямо шла, зная, что ее истерика никому не поможет. Саша то и дело нагоняла Костю, пристраивалась за ним след в след и шла по пятам, будто надеялась, что в случае чего он сможет ей помочь.

Из боковых тоннелей за Сашей следили мертвые глаза. Стоит обернуться – никого. Но чуть отведут фонарь в сторону, чуть забудет обо всем Саша, и она снова влажно дышит в спину, она смотрит, буравит глазами.

Вода пыталась утянуть слабые тела в водовороты. Чем глубже становилась канализационная река, тем тяжелее было сражаться с пахучей водой. И, когда кто-то из бродяг не удержался на ногах, Саша почти не удивилась этому – возможно, это змеи. Или химера.

Саше хотелось броситься вперед, убежать, выбраться. Но она не смогла сделать и шага.

Крик стоял страшный – казалось, кричали все: и люди, и стены, и даже бурлящая вода вскипела воем. Костя, обогнув Сашу, бросился на подмогу, и только тогда Саша помчалась следом за ним.

Идти по течению было проще – ногам будто помогал бешеный поток, но затор из человеческих тел, пытающихся устоять на месте, то и дело захлестывало черной волной.

– Держаться! – ревел Костя, пытаясь разобраться, кто упал, и поставить его на ноги. Он вцепился в чью-то вскинутую ладонь и изо всех сил потянул на себя.

Саша, не зная, чем помочь, увязала в потоке и металась, словно умалишенная. Очередной поток воды сбил ее с ног – она ушла под воду с головой, захлебнулась вонючей жижей, попыталась схватиться хоть за что-то, но вода уже швырнула ее в свару из человеческих тел, вышибив из легких воздух.

Саша зацепилась за чью-то куртку, ринулась на слабый отсвет фонарика, но поток потащил ее дальше, и она, сама не понимая, как это случилось, понеслась вперед, барахтаясь и сражаясь, ощущая, как с каждым мгновением ее все сильнее уносит вперед, в черноту, в одиночество…

Она заорала, но вода поглотила ее крик. Чья-то рука схватила Сашу за волосы – ее потянули вверх, не отпуская, и Саша вцепилась в эту ладонь правой рукой, вцепилась так, что не отодрать, взбрыкнула ногами, взбивая воду в пену…

Ее поставили на ноги, и Саша, отплевывая влагу, прижалась к кому-то одеревеневшим телом. От шока она ничего не соображала, лишь открывала рот и пыталась глубоко вдохнуть, а ее спаситель (или спасительница?) уже ринулся обратно, пытаясь спасти остальных.

Саша пошла следом, расставляя ноги так, чтобы больше не проиграть черному потоку. Вода лилась по ее лицу.

– Хватайся за меня! Давай! – кричал Костя наугад. Да, кажется, это был его голос.

– Валя, держите Валю! – орал Юра, и Саша пробилась к ним, пытаясь схватить верещащую девочку, крепко вцепившуюся пальчиками в Юрины темно-рыжие волосы. В полумраке из беснующихся фонарей те чудились сплошь черными.

Саша одной рукой все-таки схватилась за Валину ногу и одним резким рывком опрокинула девочку на себя, прижала ее к груди, обнимая так крепко, будто она была главной, кого нужно спасти. Сломанная рука горела, глаза заливало водой, только вот Саша не собиралась сдаваться.

– Я держу тебя, держу… – твердила она, сжимая девочку все крепче и крепче. Валя пальцами впилась в шею своей спасительницы, наверное, там даже останутся круглые синячки, но Саша ничего не чувствовала от холода.

Вода вокруг напружиненных тел пошла волнами, и Костя с трудом вытянул из свары длинного Егора, который мигом прилип к стене, словно жук-палочник. Он задыхался.

Костя, борясь с течением, поставил на ноги и Милу, которой после обморока сложнее всего было идти по бесконечному тоннелю. Егор мигом притянул неповоротливую Милу к себе.

Юра с Женей поднялись своими силами, упираясь руками в склизкие бетонные стены.

– Что случилось? – заорал Костя.

– Я поскользнулась! – крикнула насквозь мокрая Мила. – Сбила кого-то с ног, и…

– Понятно! Осторожно, держитесь друг за друга! – проорал им Костя. По его напряженному лицу было видно, что и он боялся не только ревущего потока, не только ледяной воды, а опасностей, притаившихся в черной воде…

– Давай Валю! – крикнул Юра и, не дожидаясь ответа, вырвал девочку из Сашиных объятий. Той не хотелось отдавать ребенка, но она прекрасно понимала, что не справится сама.

Второй раз за это утро она вцепилась в Валю так, будто девочка была ее личным спасением. И если в тесной комнате у бродяг Саше было страшно не справиться, и она не знала, чем отвлечь ребенка, то тут все было предельно просто. Хватай, прижимай покрепче единственной целой рукой, и все будет в порядке.

Но почему она всегда пыталась спасти лишь Валю? В том ли причина, что девочка попросту слабее всех бродяг?..

Или здесь есть что-то другое?

Сама Валя, которую с трудом усадили на Юрины плечи, глядела на Сашу со странным выражением. На миг в ее глазах промелькнуло что-то давно позабытое, печальное и бессильное…

Саша попыталась выгнать из головы тягучие мысли. Бродягам надо просто идти вперед, выбираться из канализационного потока, а Саше нужно подняться на поверхность, вот и все. Она не обязана разбираться во всех судьбах и трагедиях своих попутчиков.

Самое глубокое место они прошли незаметно – видимо, что-то в Костиных расчетах пошло не так, и когда поток начал понемногу мелеть, Саша наконец-то выдохнула с облегчением. Ее сломанную руку бурлящей водой плотно прижимало к груди, отчего боль разрасталась и текла по телу, скапливаясь чернотой в артериях и венах. Холодный поток чуть остужал боль, но и она грозила вот-вот вернуться. Саша ощущала это каждой клеткой.

Сначала вода упала почти до пояса, потом опустилась до бедер, потом заплескалась у коленей. Изрядно выдохшиеся бродяги теперь едва ползли, глубоко дыша распахнутыми ртами и не страшась гнилостного запаха. Саше смертельно хотелось упасть на чистый пол и просто полежать, глотая спертый воздух.

Но лежать было негде, и они шли дальше.

Повсюду мелькали развилки – беспросветно черные коридоры уходили в стороны, пересекались и исчезали за спиной, а дорога, по которой и брела эта странная компания, становилась все более запутанной. Саша, подтягивающая лямку рюкзака здоровой рукой, никак не могла отделаться от мысли, что безнадежно заблудилась, и если придется возвращаться в безопасную комнату, она сама ни за что не найдет верную дорогу…

– Долго еще? – усталый голос Милы ударил Сашу в голову.

– Нет, – ответил Костик. Он хмурился, пытаясь разобраться в одинаковых развилках, сплошь увешанный рюкзаками. Темная капель срывалась с сырой ткани.

Когда они выбрались в сухой тоннель, пролегающий чуть выше черной реки, бродяги попадали то тут, то там, словно перезрелые груши: Мила в углу шепталась о чем-то с Валей, Юра разминал шею и натруженные плечи, а Костик, выудивший из рюкзака размокшую карту, сверялся с нужным направлением.

Егор достал из кармана Сашин мобильный, и та с трудом сдержала стон, заметив, как с телефона льется вода. Так и есть – тот умер. Видимо, его намочили, когда барахтались в куче из людских тел, сбитых сильным потоком.

Преувеличенно печальное выражение, почти что карикатурное, застыло на худом лице. Егору было нестерпимо стыдно.

– Да ладно тебе, – через силу сказала ему Саша. – Чего теперь…

Значит, связь ей больше не найти.

Все были заняты чем-то: рыскали по рюкзакам, сидели с зажмуренными глазами, проверяли, все ли уцелело в воде. И тогда Саша, не зная, куда ей приткнуться, пошла к Юре. Он в это время достал из промокшего рюкзака керосинку, покрутил ее в руках, поморщился и отставил в сторону. Туда же поставил и бутыль с керосином.

– Оставь лучше, – попросил Костя. – Вдруг хоть керосин пригодится.

И Юра, с сомнением глянув на друга, все же прислушался к его словам.

– Сильно болит? – спросила Саша.

– Что? – кажется, он удивился.

– Я про плечи. Тяжело, наверное, Валю нести…

– Нормально, – Юра сжал губы, разминая затекшую шею, и Саша, неожиданно даже для самой себя, брякнула:

– Хочешь, разомну?

Настороженный взгляд был единственным ответом. Саша нервно хихикнула, огляделась по сторонам:

– Ну, когда у меня болела спина, папа всегда предлагал массаж, и я подумала…

– Знаешь, а давай, – перебил он. – Я не против.

Он присел на колено, послушно склонив голову, словно присягая на верность. Саша смутилась еще больше, скользнула ему за спину, не поднимая ни на кого глаз, а потом осторожно принялась массировать то одно, то другое плечо правой рукой.

Юра молчал.

– Не больно?.. – спросила Саша.

– Нет.

– Хорошо… Папа всегда обо мне заботился. Я даже иногда привирала, что плечи затекли, чтобы он массаж сделал. У нас дома была бутылочка с маслом, кокосовым, мама им мазалась после ванной, и папа всегда разминал мои плечи с этим маслом. Слушай, тебе не кажется, что кокосом пахнет? Чувствуешь?..

– Нет, – кажется, он улыбнулся. Выдохнул, расслабился, чуть склонил голову на бок.

– Значит, это меня глючит.

– Да просто массаж у тебя ассоциируется с запахом масла, вот и все. Ничего странного.

Женя, сидящая неподалеку и созерцающая голую стену, вдруг принюхалась. А потом повернулась к Миле и заговорила с ней едва слышным шепотом.

– Слушай, а если бы в тоннеле нас ждала химера? – Саша надавила чуть сильнее. – Что бы мы делали? Я все время шла и думала об этом, думала…

– Не знаю, – он сильнее вытянул шею, подставляя закаменевшие мышцы. – Рванули бы вниз по течению. Разбежались как тараканы по рукавам, а потом пытались бы найти друг друга. Утонули. Или умерли.

– Значит, запасного плана не было? – ей хотелось удивиться. Разозлиться. Отчаяться.

Но она не почувствовала ровным счетом ничего.

– Нет. Здесь не может быть никаких планов. Тут все идет так, как идет. Такое вот место… – он еще ниже склонил голову.

– Какое? – полушепотом спросила она, надеясь, что хотя бы сейчас он ответит ей честно. Что-то все они скрывали, все до единого, и Саша никак не могла понять, что.

– Чего развалились? – окликнул Костя. – Команда «привал» еще не значит, что можно падать и разлагаться. Встаем, встаем и идем дальше!

Под недовольные стоны бродяги поднялись, оттянули от тела липнущую одежду и пошли следом за ним, сгорбленные и усталые. Юра сдержанно поблагодарил Сашу и вновь нацепил на плечи тяжеленный рюкзак. Саша проводила Юру долгим взглядом.

Путь только начинался.

А когда им в спины ударил оглушительный скрежет, словно бы что-то, карабкаясь и цепляясь острыми когтями, ползет по бесконечным коридорам, бродяги бросились бежать.

Не сговариваясь.

Глава 4

– Это химера, да? Химера?.. – Мила хрипло дышала, привалившись к стене. Бескровное лицо застыло восковой маской.

Никто ей не ответил.

Теперь это был не черный тоннель, а узкий, как пенал, коридор: побеленные стены с хлопьями зеленоватой плесени, потолок сплошь в клубках кабелей, одинокие светильники, заключенные в ржавые каркасы, словно в кандалы. Света от них почти не было, лишь сумрачное мерцание, едва высвечивающее усталые гримасы.

Но Саша была рада и этому. Фонарики в чужих руках все еще светили лишь белым могильным холодом.

Здесь было не так промозгло, как в катакомбах, и обессилевшие от долгого бега бродяги застыли изваяниями, напитываясь затхлым теплом. Сашины ноги дрожали, и она облокотилась на стену, переводя дух.

Сердце стучало в горле, мешая сглотнуть. Рот наполнился вязкой слюной.

Только Вале, казалось, все было нипочем: спустившись с Юриных плеч, она пошла изучать коридор: открывала скрипучие шкафчики с позеленевшими ручками, раскачивала присыпанные пылью стулья, дергала за переключатели.

– Ее током не ударит? – задыхаясь, спросила Саша.

– Нет, – ответила Женя без привычной злобы. – Все обесточено.

– Но свет…

– Ты глухая?

Помолчали, собираясь с силами. Каждый из бродяг пытался спрятать судорожный страх поглубже, но все они внимательно прислушивались к каждому шороху, боясь, что странный скрежет вот-вот донесется из-за ближайшего поворота…

И они снова побегут сломя головы.

– Вы молодцы, – выдохнул Костя, растирая осунувшееся лицо. – Справились. Дальше будет полегче…

– Ой, хватит, – буркнула Мила. – Ты сам-то в это веришь?!

– Верю, – Костин голос окреп и понизился. – А что, лучше поплачем? Или просто сядем и будем трястись до конца жизни?.. Надо идти.

– Сейчас и пойдем… – ответил Юра, выжимая куртку. Мутная вода полилась с темных рукавов.

– У меня уже нет сил, – простонала Мила, присаживаясь на пол. Ее раздутые ноги, казалось, стали еще больше, белые складки кожи дрожжевым тестом торчали из туго зашнурованных ботинок.

Егор присел рядом с ней на корточки, поймал измученный взгляд и вопросительно склонил голову. Мила кивнула, глядя ему в глаза:

– Все нормально, я хорошо себя… Просто устала, – и, нащупав его бледную ладонь, Мила крепко стиснула ее в знак благодарности.

– Хорошо, – Костя глянул на наручные часы, которые с легкостью пережили все приключения. – Мы нормально движемся, значит, можно и пообедать. Никто не против?

Никто не был против.

– Тогда пройдем чуть дальше, скоро начнутся технические помещения. Там и сделаем привал. Пошли.

Саше казалось, что ее ноги превратились в две отбивные – каждый шаг давался через тупую боль, но она упрямо шла следом за Костей. Сражение с пенящимся потоком забрало их последние силы. Саша, еще вчера думавшая о том, когда лучше сделать домашку – после обеда или вечером, и стоит ли собирать кленовые листья вперемешку с дубовыми, едва понимала, что происходит. Это же просто невозможно…

Бродяги примолкли, словно собирая остатки сил для трудной дороги. Теперь Валюшку за руку вела Мила – она шла медленно, переваливаясь из стороны в сторону, словно перекормленная утка, и тяжело вздыхала, но больше ни на что не жаловалась. Женя шла следом за ними, будто готовясь вновь подхватить Милу, если та завалится на бок.

Саше не понимала, что с ними происходит. Тот обморок в тесной комнате немало ее напугал, а теперь Мила и вовсе всхлипывала воздухом, то и дело растирая землистые щеки, будто бродяги ползли по этим тоннелям уже не первый день. Валюшка крепко цеплялась за ее ладонь и с тревогой поглядывала на свою маму.

Вопросы и вопросы, вся Сашина жизнь – сплошные вопросы, и она роется в них, будто на свалке, копошится среди трухлявых кресел и хлопающих на ветру мешков с мусором, ищет хоть парочку верных ответов, но все без толку. Как бы ни была Саша благодарна бродягам за помощь, между ними все еще была стена: они – подземные жители, рано ставшие взрослыми. Она – обыкновенная Сашка, которой смерть как хочется позавтракать мамиными оладушками со сливовым джемом и крепко-накрепко обнять папу, ведь он скоро улетит в другой город и останется очередным Сашиным воспоминанием…

Она не могла винить бродяг, что они не выворачивают перед ней душу, не говорят о трудностях, но недосказанность, сквозившая в каждом их слове, все дальше и дальше задвигала Сашу в тень.

Ну и к черту. Ей главное найти выход, и тогда все подземные проблемы покажутся пшиком. И жуткая химера, что скребет когтями по стенам, и обморок Милы, и осиротевшая Валюшка, и странные Юрины слова…

– Пришли, – Костин голос вырвал Сашу из раздумий, и она остановилась, оглядываясь по сторонам.

Узкий коридор заканчивался парой заколоченных дверей – крест-накрест прибитые доски мрачно взирали на путников. Если можно было запереть дверь на ключ (вот они, тусклые замочные скважины), то зачем еще и забивать их досками?..

– Какая из дверей? – спросила Саша, не желая вслушиваться в пугающую тишину, не желая видеть вокруг себя угрюмые лица. Только она была здесь впервые, только ей все это было незнакомым.

– Не дверь, – сказала Мила, рвано дыша ртом. Слабая улыбка тенью мелькнула на ее лице.

– А что тогда? – обернулась Саша.

Женя утробно хохотнула.

Костя с трудом приподнял тяжелую крышку люка, прорезанного прямо в бетонном полу. Юра с Егором помогли ему откатить ржавый блин в сторону, приоткрыли слепой лаз.

Из черного провала дохнуло речной тиной.

– Вниз?.. – неверяще спросила Саша.

– Угу. Пр-рямиком в пр-реисподнюю, – сказала Женя и зашлась дьявольским смехом. Неестественность этого хохота, усиленная громким эхом, прошлась по Сашиным рукам мурашками.

– Покричи, покричи, – кивнул Юра. – Как раз химера где-то за нами…

– Я не хочу туда лезть, – сказала Саша.

– Придется, – Костик качнул тяжелую крышку, проверяя, смогут ли они задвинуть ее, когда спустятся в лаз. – Другой дороги отсюда нет.

– Я хочу выбраться на поверхность, – Саша говорила очень медленно, будто объясняла невероятно важную вещь глупому человеку. – Мне надо в город, понимаете? Мне не нужна никакая преисподняя…

Женя снова хохотнула, но уже гораздо тише.

– Ну какая преисподняя, – поморщился Юра. – Нам нужно спуститься в технические помещения, потом выбраться наверх. Ты думаешь, мы забыли, что тебя надо отвести в город?..

– Но это же дорога вниз, – одними губами шепнула Саша, глядя ему в глаза. На мгновение ей почудилось, что всего вокруг попросту не существует: ни бетонных коридоров, ни бродяг, ни химеры.

Только глаза, в которых кроется что-то такое, чему нет названия. Что можно только почувствовать, но Саша никак не может догадаться, хоть и ощущает кожей, хоть это и зудит под ребрами, хоть…

Она моргнула, и все прошло. Усталый Юра исподлобья смотрел на нее, Костя придирчиво оглядывал бродяг и сваленные в кучу рюкзаки.

– Тебе нельзя оставаться одной, – сказал Юра с нажимом. – Я же обещал, что мы выведем тебя отсюда.

Саше хотелось закричать «Не пойду-у-у». Заканючить, как в детстве, сесть на пол и засучить ногами. Пусть хоть волоком тащат, хоть сбрасывают в провал, хоть оставляют здесь, в узеньком коридоре с негреющими лампами. Пусть.

Но она не может себе этого позволить. Идти в ледяном потоке? Да легко! Утешать маленькую девочку? Справимся. Идти по черным тоннелям, готовясь лоб в лоб столкнуться с неведомым? Где наша не пропадала!

Но спускать вниз, отдаляться от поверхности, от нормальной жизни, от папы в конце концов… Глупо, конечно, но одно это небольшое решение грозило вот-вот надломить Сашу.

Только вот ей нельзя было сдаваться. Ни за что. Никаких слабостей, никаких страхов. Стиснуть зубы и идти вперед. Идти рядом с бродягами.

Саша кивнула.

– И все? Слабачка, – фыркнула Женя.

– Хватит… – выдохнула Саша.

– Че-его?

– Хватит. Я не хочу вечно…

– Кто-то хотел услышать твое мнение? – ее глаза сузились и почернели так, что не осталось ни зрачков, ни радужки, сплошная тьма. – Закр-рой свою пасть. Если бы я р-решила, то мы оставили бы тебя еще там…

– Хватит вам тратить силы, – оборвал Костя. – Жень, иди первой. Проверяй ступеньки, осторожно только.

Фыркнув, Женя скрылась в люке. Тяжелая крышка скрипнула, когда та с трудом протискивалась внутрь. Саша заглянула за ней следом – длинная кишка подземного лаза, уходящая далеко вниз. Дна не видно.

Юра светил фонариком вниз, пока все толпились вокруг него, глядя, словно завороженные, на холодный луч света, спицей прорезающий тьму, на объеденные ржавчиной скобы и на ежик Жениных волос. Саша, вцепившаяся белыми пальцами в ребристую крышку, затаила дыхание. Ей казалось, что стоит только моргнуть, и Женя исчезнет. Ее сдернут вниз, и тогда…

Саша даже подумала на мгновение, что всем им так будет даже лучше. Никто не полезет следом, они задвинут люк и пойдут по другой дороге… По щекам поползли горячие пятна. Горло свело спазмом.

Нет, лучше не будет. Какой бы Женя ни была, она не заслуживает смерти. Никто не должен умереть в этом тоннеле.

– Пахнет рекой, – сказала Саша, только бы отвлечься. – Тиной, водорослями… Внизу сточные воды?

– Нет, – Костя, внимательно всмотревшись в ее лицо, лишь покачал головой. – Там мало воды, это другой этаж. И… вообще-то ничем не пахнет. Ты в норме?

– Да, показалось, видимо. Или от одежды несет всякой гадостью…

Саша не стала рассказывать, что с каждой секундой тинистый запах разрастался все сильнее. Казалось, что там, внизу, течет полноводная подземная река. Дышать становилось труднее: гниющие мидии на горячем песке, раскаленный воздух, желтые кубышки…

– Егор, ты следующий, – распорядился Костик.

Спускались медленно – старые ступеньки могли не выдержать их веса. Юра как обычно помогал Вале, а неповоротливая Мила бурчала, что когда-нибудь застрянет жирными боками, и бродягам придется проталкивать ее, как пробку в узком горлышке бутылки…

Саша спускалась, чувствуя, что делает чудовищную ошибку. С каждой новой ступенькой что-то внутри истошно кричало и просилось обратно. Она становилась все дальше и дальше от папы, уже сидящего на чемоданах. Во рту горчило, но Саша молча висла на ступеньках, цепляясь за них одной рукой и едва дыша от едкой вони.

Один раз она едва не сорвалась вниз, но в последнее мгновение зацепилась за ржавый обод, оцарапав руку. Сашу страховали бродяги, она слышала внизу их приглушенные голоса.

На площадке под лестницей рекой уже не пахло, и Саша вскинула голову, глядя, как Костя с трудом задвигает тяжелую крышку и карабкается к ним, вниз.

Еще один коридор с низко нависающим потолком и кислым воздухом. Стены до середины выкрашены масляной бледно-голубой краской, тяжелый свет погружает всех в полутьму. Юра посветил фонариком по сторонам, все еще держа на руках Валю, прищурился, будто бы пытаясь разглядеть что-то только ему заметное.

Никого.

Костя спрыгнул на пол, подтянул лямки рюкзака и скомандовал:

– Идем. Ищем хорошую комнату с крепкой дверью.

– Не хочу! – вскрикнула вдруг Валя и забилась на руках у Юры. Вывернулась, едва не рухнула на пол (Юра резко наклонился, и только это спасло ее от болезненного удара). Девочка мигом плюхнулась на спину, выставив вверх короткие ножки. – Не хочу! Нет!

– Валя, Валя, тише, – Мила с трудом присела рядом с Валюшкой, пригладила ладонью ее влажные волосы, но девочка вывернулась из-под руки и заголосила еще громче. Лицо Милы потемнело. – Нам надо идти дальше… Там нет ничего страшного.

– Там опять вода, а я одна! Не пойду-у!

На секунду Саше показалось, что темнота вокруг ожила, задышала хрипло и с чавканьем, но все оборвалось прежде, чем она успела испугаться. Тепло волнами гуляло вокруг них, когда кто-то взмахивал рукой, и сырая одежда, прилипшая к телу, чуть парила.

Да, правильно. Сосредоточься на чем-то нормальном: тебе холодно, с темных волос капает вода. Тепло едва скользит по телу. Все нормально. Все в порядке.

Не пойду.

– Чего ты голосишь? – спросила Женя, склоняя голову. Прямая спина, ровный голос, мрачный взгляд. Женю, казалось, испуг не брал, и Саша почувствовала зависть – ей тоже хотелось вот так твердо стоять на ногах и спокойно смотреть на воющую Валю, будто ничего и не происходит.

А потом Саша вспомнила слова о том, что Женя вся сплошь состоит из страхов. И зависть тут же схлынула.

Стены чуть подрагивали, будто хотели сомкнуться и раздавить бродяг в бесформенную жижу. Сближались невидимо, по миллиметру, почти и не заметить, но скоро нечем станет дышать, ведь Саша в ловушке, в капкане, в бетонном мешке…

– Слушайте! Слышно же, а я не х-о-ч-у! – Валино лицо кривилось от ужаса. Как бы Мила ни пыталась успокоить девочку, та никак не реагировала.

– Там никого нет, – сказал Юра, шаря бледным лучом по коридору. Тот до бесконечности уходил вперед и терялся в непроницаемой тьме, куда не доставало щупальце света.

– Давайте не пойдем, – шепнула Валя неожиданно низким голосом. – Я не хочу! Не хочу…

– Валюшка, – Мила бормотала ей что-то успокаивающее. – Чего? Чего ты не хочешь?..

– Я больше не хочу умирать… – прошептала Валя и, скривившись, закрыла лицо руками. Плечи ее затряслись от рыданий, но больше всего Сашу испугало даже не это.

Глаза. Ее глаза.

В последний миг перед тем, как скрыться за пухлыми ладошками, в ее глазах скользнуло что-то взрослое и мертвое, смиренное. Саша никогда еще не видела таких глаз – у папы был похожий взгляд, когда он рассказывал, что они с мамой решили разойтись, или когда стоял у сомкнутых дверей с металлическим отблеском, и голос его дрожал и ломался, а за дверьми…

Что было за теми дверьми?..

Голову раскололо болью, будто в нее ударила молния, и Саша надавила пальцами на переносицу, пытаясь прийти в чувство, вспомнить, когда…

Мама воет – это уже не плач, а самый настоящий вой. Она сидит на скамейке у дверей, яркий солнечный свет дрожит вокруг нее. Папа молчит, а лицо его кажется незнакомым, чужим.

За дверью…

Пусто. Саша была даже не уверена в том, что это ее собственные воспоминания.

– Хватит, – Юра, уставший от детской истерики, резко подхватил Валюшку с пола и поднял на руки. Девочка выгнулась струной в его руках, закричала так сильно, что все внутри у Саши свело судорогой.

– Прекрати! – взвизгнула Мила, вскочив на ноги.

– Нам надо двигаться. Время идет, мы не можем тратить его на вопли…

– Не хочу-у-у! – орала Валюшка. Юра, стиснув ее в объятиях, пошел вперед. Егор же, вынырнувший тенью из-за его спины, успокаивающе коснулся Милы.

Не помогло.

– Ты ей больно делаешь, Юр! Перестань! – Мила бросилась следом, скинув с плеча узкую ладонь.

Егор безропотно отступил назад. Он вообще чаще всего казался лишь призраком, морок в их компании – в молчании стоял за спинами, неспособный сказать и слово, прятался от чужих глаз. Что-то и в нем было не так.

Саша прищурилась.

– Пошли, – громко сказал Костя, пытаясь перекричать беспощадный Валин рев. – Нельзя просто стоять.

Как бы ни пытались бродяги идти незаметно, эхо их тяжелых шагов то и дело прокатывалось по узкому коридору. Да и глупо таиться – если поблизости и был кто-то, поджидающий их компанию, он наверняка услышал захлебывающийся Валин плач.

– Успокой ее, – попросил Костя, нагоняя Милу. – Она сейчас всех тут переполошит…

– Всех? – спросила Саша, но Костя лишь отмахнулся:

– А кто знает, одна тут химера или нет?..

– Одна, – сказал Юра. – Точно одна.

– Мне бы твою увер-ренность, – фыркнула Женя. Картавое «р» заставило ее в очередной раз поморщиться, и только тогда Саша поняла, что Женя всю дорогу пыталась подбирать слова, в которых ненавистной буквы попросту не будет.

Валя изгибалась и орала, но силы ее стремительно таяли. Мила шла рядом, гладила полными ладонями зареванные детские щеки.

– Тихо! – шикнул Костя и замер посреди коридора. Все остановились. Даже рыдающая Валя притихла.

Костя прислушивался будто к самому себе, пытаясь понять – и правда он слышал что-то в гулких коридорах, или это просто его воображение сыграло злую шутку. Секунды медленно сменяли друг друга, но тишина, окружившая бродяг, была все такой же. В бледных лучах света толпились густые облака пыли. Юра, побагровевший щеками, в конце концов выдохнул:

– Никого. Тишина…

– Валенька, – Костя подошел к девочке, заглянул в ее темные глаза. Серьезность на его лице без труда мог прочесть даже ребенок, Костя говорил с Валей на равных, будто бы она не была всего лишь перепуганной малышкой. – Я понимаю, что тебе страшно. И мне страшно, и всем остальным. Но мы должны идти. Если кто-то ждет впереди, мы спрячемся. Никто тебя в обиду не даст. И уж точно никто не умрет. Слышишь меня?

Валя недоверчиво смотрела на него и всхлипывала, но больше не вырывалась из Юриных рук. Прижималась щекой к его груди.

– Мы рядом, – подхватила Мила. – Думаешь, я позволю какой-то там химере тебе обидеть?.. Да я ее в бараний рог согну. Хочешь, пошли со мной, а? За руку…

Валя, шмыгая носом, кивнула, и Мила улыбнулась ей в ответ:

– Вот и умничка, молодец… Ух, ну и накостыляем мы этим химерам, да?

По Валиным щекам текли прозрачные слезы. Юра перевел дыхание, вытер лоб влажным рукавом. Набитый рюкзак, казалось, тянул его к земле.

– Ищем комнату, – повторил Костя и пошел вперед, никого больше не слушая. – Нам надо передохнуть.

Найти хорошую комнату оказалось не таким простым делом: коридоры сужались и петляли, упирались в глухие стены и расходились бесконечными развилками, но Костя, то и дело сверяющийся с мокрой картой, уверенно указывал дорогу. За ним по пятам шел Юра, советовал, какой коридор лучше выбрать, дергал за дверные ручки.

Заперто.

Заколоченных крест-накрест дверей становилось все больше. Саше не нравились эти запыленные доски: серые и шершавые, с темными шляпками гвоздей, они то и дело притягивали ее взгляд.

Лямки рюкзака болью впивались в плечи. Валюшка шмыгала носом, семеня следом за Милой. Суровая Женя шла позади, словно воспитательница, приглядывающая, чтобы никто не сбежал. Егор едва переставлял длинные ноги.

– А что там, за дверьми? – не выдержала Саша, когда они протиснулись в очередной тесный коридорчик, где каждая – каждая без исключения дверь – оказалась заколочена некрашеными досками. Страх чуть отступил, на смену ему пришло нездоровое любопытство.

– Я не знаю, – ответила Мила, которая шла ближе всех. Юра с Костей ушли далеко вперед, ожесточенно споря. Их приглушенные голоса доносились до Саши слабым эхом.

– Почему-то ведь двери забили…

– Значит, не хотели, чтобы туда кто-то зашел.

– Наверное, но… Неужели вам не интересно было посмотреть?

– Нет. Тут и так хватает… интересного.

На очередном повороте Саша присела, зашнуровывая ботинок правой рукой. Длинные засаленные шнурки путались в пальцах, но Женя, проходящая мимо, лишь просверлила Сашу взглядом, и не подумав предложить помощь.

На пару минут Саша осталась одна.

Любопытство кололо в пальцах. Она понимала, что творить глупости – не лучшая идея в этом дурдоме, но пройдет всего несколько часов, и подземелья останутся очередным воспоминанием. Еще одна неразгаданная загадка в ее скучной жизни.

В конце концов, что там может быть такого? Парочка неведомых химер? Чума? Зомби?..

Саша нервно хмыкнула.

Она решила попытаться: просто подцепить пальцами доску, и все. Поддастся – хорошо, хоть в это и слабо верится. Нет, Саша не будет ломиться в заколоченные двери, отдирать доски, царапаться об их занозистые бока…

Она просто попробует.

Саша потянула доску на себя, и… та с легким шуршанием, будто от сухих листьев, осталась в руке. Вторая доска отошла еще проще: их нашпиговали темно-рыжими шляпками, но это были не гвозди.

И тогда Саша решилась чуть приоткрыть дверь.

По коридору заметался безжизненный свет – значит, бродяги обнаружили ее пропажу, и теперь бросились на поиски. Сейчас или никогда. И…

Дверь заскрипела с лязганьем, словно кто-то ржавой пилой прошелся по листу железа, и скрежет все разрастался и ширился, пока окоченевшая Саша понимала, что теперь-то уж точно все обитатели преисподней в курсе: к ним пожаловали гости.

Если кто-то и не услышал Валины рыдания, то вот. К их услугам есть визжащая дверь.

Саша успела заглянуть внутрь лишь на мгновение, прежде чем желудок скрутило спазмом, а в нее саму врезалась разгневанная Женя, лицо которой почернело то ли от полутьмы, то ли от злобы. Не удержавшись на ногах, Саша полетела на пол, чудом не приземлившись на сломанную руку, вскрикнула, но Женя рывком приподняла Сашу и, замахнувшись, залепила ей пощечину.

Голова запрокинулась назад.

Желудок подступил к горлу, тошнота заглушила все запахи и звуки. Щека налилась горячей кровью, и, если бы подоспевший Юра не стащил взбелененную Женю, одной пощечиной Саша бы не отделалась. Но боли она даже не почувствовала.

От одной мысли о том, что было в комнате, тело слабело и становилось мягким, словно подтаявшее масло.

Бродяги столпились над Сашей, пока разгневанная Женя выкрикивала что-то о безмозглых курицах, уже не волнуясь из-за своей картавости, но Юра крепко держал ее за плечи. Костик присел к Саше, осторожно дотронулся до нее рукой:

– Нормально?

…В больничном коридоре пахнет чистящим средством и лекарствами: Саша будет чувствовать эту горечь на языке еще несколько месяцев, как только прикроет глаза или расслабится. А еще валокордин: на кухне поселится коричневая бутылочка, спрятанная за микроволновкой.

Только вот тяжелый запах никуда не спрячешь.

Вокруг снуют врачи в бледных масках, спокойно глядят на их съежившуюся семью. Люди, работающие здесь, давно привыкли к чужой боли и чужому горю.

Саша к маминому горю не привыкла. Она смотрит в пустые глаза и не понимает еще, слишком маленькая, чтобы понять: чужое горе не ранит, если видеть его каждый божий день.

Дверь распахивается, и Саше в лицо бьет ледяной воздух. Глаза прищурены, и…

– Саша! – еще одна пощечина, вот только осторожная, почти ласковая.

Реальный мир вернулся болезненным толчком.

Нет, это не Женя ударила ее по щеке, это склонившийся Юра смотрел в лицо, и глаза его чудились знакомыми – сухие и безжизненные, словно он и не человек вовсе, словно все это лишь кошмарный сон…

– А что сказать-то надо Жене? – по-матерински сурово вклинилась Мила, но улыбнулась, не выдержав.

Валя рисовала, не слушая ее.

– Валь, а где «спасибо»? – не сдавалась Мила, желая, по-видимому, чуть снизить повисшее вокруг них напряжение.

– Спасибо, – механически ответила Валя и кинула ручку Саше. – На!

– Не пишет? – спросила она, чуть раскачиваясь из стороны в сторону, словно тот самый бычок из детского стихотворения. Колени заныли от холодного пола. – Давай еще попробуем…

Кажется, теперь уже все бродяги наблюдали за ними, гадая, получится ли у Вали с Сашей синий цветочек. Как странно все было в их жизни: несколько часов назад они пробирались сквозь вонючий поток, что грозил унести их переломанные тела в глубины канализации, а теперь лишь волновались за судьбу синего цветка.

Немыслимо.

Ручка, оставляющая бесцветные вдавленные росчерки, наконец-то расписалась. Раз, другой – и вот на листе появляются синие каракули.

– Синий цветочек! – пискнула Валя и потянулась за ручкой.

– А я зеленый нарисую рядом, хорошо? – спросила Саша.

Сосредоточенная Валя, высунув от усердия язык, только кивнула в ответ.

Следом за карандаши взялась пухлощекая Мила – подползла на карачках, выбрала ярко-красный и принялась дорисовывать их клумбу. Рисовала она отлично – это были, конечно, не шедевры, но каждый лепесток казался ровным и круглым, ни один штрих не выполз за линию. Алые цветы распускались прямо на глазах.

Потом к ним подполз Егор и, ни на кого не глядя, взялся за желтый. В тишине слышно было только сосредоточенное дыхание и поскрипывание отсыревших грифелей.

Саше подумалось, что все эти сгорбленные люди, рисующие разноцветные бутоны, значат для нее гораздо больше, чем неловкие разговоры о тяжелых судьбах и непонимающих родителях.

– Нарисовались? – чересчур серьезно спросил Костя, когда все вокруг заполонили кособокие цветы. В глазах у него плескалось веселье. – Тогда пойдем. Саша, по-моему, уже и домой не сильно хочет. Что, тоже будешь бродягой?..

– Нет уж, спасибо, – усмехнулась она. – С вами хорошо, конечно… Но мне надо папу проводить.

Мила аккуратно сложила изрисованный листок и спрятала его в рюкзак. Юра с Костей, кряхтя и переругиваясь, с трудом отодвинули тяжелый шкаф от двери.

Скрежет. Шипение. Сдавленные ругательства.

– Отлично, – буркнул Костя. – И снова все в курсе, где мы находимся…

– Тогда надо просто быстрее уходить, – пожал плечами Юра. – И поменьше болтать.

Перед выходом Костя постоял пару минут, ухом прижимаясь к двери и проверяя, не бродит ли химера по гулким коридорам. Бродяги, сгрудившись за его плечами, молчали.

– Чисто, – выдохнул Костя в конце концов и ухмыльнулся от того, как по-киношному это прозвучало. – Идем.

Пропахшие пылью коридоры наступали со всех сторон, тьма сгущалась по углам. Страх едва скребся когтями в груди и долго кровоточил сомнениями.

Саша старалась думать только о Валюшкиной довольной улыбке и кривоватых цветах, что распустились на сероватом листе бумаги. Так было проще – цепляться за что-то спокойное и незыблемое, будто эти воспоминания могли щитом закрыть ее от всех невзгод.

От невеселых мыслей-то может и могли, а вот от тяжелых шагов где-то там, в сумеречных коридорах, уже нет.

Бродяги услышали топот разом: остановились и обмерли, прислушиваясь. Исчезли все окружающие их звуки и запахи – мир разом сузился до игольного ушка, через которое могли просочиться лишь эти шаги. Только химера.

– Спокойно, – сказал Юра, каменея лицом. Валя на его руках сморщилась, съежилась, будто хотела уменьшиться в размерах. – Уходим. Быстро, но не бегом.

Они двинулись друг за другом, пытаясь не оглядываться, но все равно загнанно озираясь по сторонам. Страх нарастал, словно температура: Саше почудилось, что кипящая кровь прилила к лицу, уколола щеки, выступила на лбу испариной. Тело онемело.

Уходим. Спокойно.

Коридоры текли перед глазами, сменяли друг друга, безликие и похожие, а Юра торопливо вышагивал впереди всех, прижимая к плечу Валину голову. Никто ничего не говорил. Все слушали.

Химера приближалась.

– Может, побежим? – не выдержав, дрожащим голосом спросила Женя.

– Еще рано, – мотнул головой Юра. – Идем.

Шли дальше. Саша вспомнила, как в детстве, засыпая рядом с мамой или папой, она подстраивалась под их сопение и выдыхала точно в тот миг, когда это делал кто-то из родителей. Резкий вдох и тяжелый раскатистый выдох. От такой дыхательной гимнастики у маленькой Сашки начинала кружиться голова, но она все равно пыталась дышать, как родители. Вдыхать вместе с ними. Быть такой же, как и они.

Вот и сейчас, сама того не замечая, она пыталась повторять каждый Юрин шаг – ноги у него были длинные, и Саша путалась, выбивалась из сил, но упрямо шла шаг за шагом.

Будто и эта мелочь могла ее спасти.

Развилка выросла перед ними словно из ниоткуда, и Костя, остановившись, выругался. Юра нахмурил брови.

– Куда идем? – спросил Костя. – Надо направо, но…

– Вы идете направо, – сказал Юра и сунул в Костины руки маленькую Валюшку. Мила, тяжело дышащая и утирающая лоб, сразу же подошла к ним, схватилась за теплую ладошку. – Разделимся.

– Дебил, – не выдержала Женя и сорвалась на истеричный шепот. – Нельзя разделяться! Это ведь…

– Слушай меня, – сказал Юра таким тоном, что споры мигом утихли. – Химера рядом, она вот-вот нас догонит. Бежать нельзя, услышит. Прятаться тоже опасно. Вы все пойдете направо, уйдете подальше и затаитесь. Кость, ищите крепкую дверь, подоприте ее чем-то. А мы с Сашей пойдем влево.

– Со мной?.. – голос дрогнул. Юра покосился на нее:

– Да. Так будет безопаснее. Уведем от Вали, и…

– Почему со мной? И почему ты так уверен, что она пойдет за нами?..

Юра поморщился. Прислушался, недовольный, что они тратят время на болтовню.

– Поверь мне, она пойдет за нами. Все вопросы потом, ладно? Идите. Тихо и быстро, прячьтесь. Мы попробуем дать круг и вернуться.

– А если мы… не вернемся? Что им делать? Сидеть и ждать? – тихо спросила Саша.

Ну конечно же они вернутся, Саша ведь не сможет умереть. Это бред – смерть в заброшенной канализации. Такой же бред, как и бродящая по пятам неведомая химера…

Осознание, что они и вправду могут не выбраться, ударило в грудь.

– Ждите, мы вернемся, – повторил Юра и вцепился в целую Сашину руку. – Пошли.

– Но… – это Женя. Они тоже ничего не понимают, они тоже не согласны.

Но Юре все равно – он уже быстро идет вперед, тащит за собой растерянную Сашу.

– Пойдем, – едва слышный шепот доносится сзади. Это Костя, он поудобнее устраивает Валю на руках и уходит в другую сторону. Бродяги идут следом за ним, но удивленно оглядываются на Сашу с Юрой.

– С чего ты взял, что мы сможем отвлечь химеру? – еще раз пробует Саша, но Юра морщится и мотает головой.

Быстрее. Саша едва поспевает за Юрой, цепляется за его влажную ладонь.

Шаги все ближе.

Химера и вправду идет за ними следом.

По рукам ползут мурашки, испарина пропитывает рубашку на спине. Дыхание застревает в груди, будто что-то мешает, не дает выдохнуть, если бы Саша могла, она вообще бы прекратила дышать, только бы химера не услышала, только бы не заметила…

Юра оборачивается и произносит одними губами:

– Бежим. Тихо.

Тихо бежать не получается – ноги слоновьими колонами грохочут по полу, Саша морщится, старается бежать на носочках и не чувствовать тупую боль в мышцах. Юра то и дело оборачивается, его лицо теперь больше напоминает морду хищника, почуявшего опасность. Но, кажется, он совсем не устает.

Петляют коридоры, облачками из-под ног вырывается белесая пыль. Правый бок сковывает болью. Саша бежит и понимает, что вот-вот свалится.

Нельзя.

Поскрипывают подошвы ботинок. Пыль гасит отзвуки торопливых шагов.

Саша задыхается.

Очередной поворот, очередной темный коридор. Двери исчезли, осталась только длинная кишка: кто вообще мог построить такую бессмыслицу?! Коридор бесконечный и светлый, словно морок: ни проводов, ни запыленной мебели, ни проходов.

И тупик в самом конце.

Саша врезается в Юру, обхватывает его здоровой рукой и жмурится, не желая открывать глаза и видеть светлую, будто обескровленную стену. Шаги за спиной разрастаются, близятся.

Сплошная бетонная стена перед глазами, кажется, издевается.

– Черт… – шепчет Юра и оглядывается, прекрасно понимая, что они не успеют вернуться. Это понимает и Саша.

Они в ловушке. И вот-вот химера вырастет прямо у них за спиной.

Юра бросается к стенке, шарит по ней ладонями, будто хочет отыскать дверную ручку, потаенный лаз, шатающийся кирпич в ровном бетоне – нет, такого ведь не бывает. Саша опирается рукой о стену, медленно сползает на пол.

Они проиграли.

А бродяги будут сидеть в тесной комнатушке, прислушиваться к шагам, ждать и надеяться, когда Юра с Сашей уже…

Нет. Не может такого быть. Должен же быть выход.

Юра мечется, ощупывает стены, бормочет себе что-то под нос. Уже слышно, как дышит химера – утробно и со свистом, словно умирающий зверь. Есть в этом хрипе что-то ненастоящее, дикое, что никак не может быть человеческим дыханием, что…

Саша закрывает глаза.

Она не хочет видеть свою смерть.

– Вставай, – Юра резко дергает Сашу за плечи, поднимает и волочет к тупиковой стене. Саша едва перебирает ногами – она почти поверила. Головой-то понимает, что нельзя так, нельзя сдаваться, но и цепляться за жизнь едва получается. Какой смысл впадать в истерики, бросаться на стены, кричать и звать на помощь?..

Юра усаживает ее в углу, садится напротив, встряхивает. Она приоткрывает глаза, словно в полусне.

– Слушай внимательно, – говорит Юра и снова встряхивает ее. Сколько можно?.. – Отвернись и закрой глаза, смотри в стену. Зажми руками… Черт. Старайся не слушать, ладно? Спрячься, скрючься. Я попробую… И как только я заору «беги», сразу же поднимайся и несись со всех сил, поняла?

– Там же химера…

– Слушай меня! Что бы ни случилось, беги. Я попытаюсь схватить тебя за руку, но… Прорвемся. Ну же, Саш! Мы все еще живые. Надо пытаться.

Она медленно кивает и, скрючившись эмбрионом, утыкается лбом в стену.

Время растягивается безвкусной жвачкой. Кровь стучит в ушах, словно сердце пытается сбежать из тела. Во рту кислит от металлического привкуса. Саша жмурится до боли, прижимает руку к глазам, но не может перестать думать о том, какая же она – химера? Это зверь? Чудище? А может, она и вовсе выглядит, как человек?

И, что самое главное – будет ли больно? На что смерть будет походить – на выносимую пытку или на резкую вспышку, после которой ничего не останется? Саша никогда раньше не видела смерти, человеческой или животной – даже когда хоронили бабушку, родители не взяли ее с собой на кладбище. Она не видела мертвецов. Не чувствовала этого невыносимого страха.

В груди шевелится недоумение, оно тяжелое, оно обвивает мелкими ложноножками, и они сучат внутри, заставляют сомневаться. Как это – Саша умрет? Она никогда раньше не думала о смерти. Она была уверена, что проживет до старости, как все ее бабушки и дедушки. Смерть там, далеко-далеко.

С кем-то другим.

Юра хрипло дышит, стоит совсем рядом. Саша приоткрывает глаз и смотрит на него – Юра широко расставил ноги, бросил рюкзак и на пол и теперь держит что-то тяжелое в руках. Он своей спиной закрывает съежившуюся в углу Сашу.

Он умрет первым. С ним химера расправится быстрее всех, и Саша тонет в странном чувстве – пусть лучше она станет приманкой, только бы не видеть, не знать, не чувствовать… Это эгоизм или просто страх стирает последнее, что еще осталось в Саше?

Шаги так близко, что можно разобрать каждый сухой шорох. Саша в углу сжимается еще сильнее.

Ничего. Потерпи.

Скоро все закончится, надо просто…

– Пошла вон, – хрипит Юра не своим голосом, и Сашу парализует. Она обмякает, в панике пытается снова сжаться комом, но тело едва слушается.

Скрежет. Звук, напоминающий стон – будто из легких выходит весь воздух, грудной всхрап, это химера, она здесь, она стоит перед ними, им некуда бежать, они не спрячутся…

Саша не может сдержать писк – он течет с губ горячей кровью, и она зажимает рот рукой.

– Убирайся. Серьезно, не думай даже ее…

Вот бы сейчас потерять сознание, а потом р-раз, и ты уже в другом мире. На небесах? Или в аду? Или, быть может, появляешься на свет в каком-нибудь захолустном роддоме с облезающим кафелем и желтоватым потолком, пока…

Химера издает вопль, и Сашины мысли попросту выдувает из головы.

Остается только ужас. Саша вся теперь состоит из ужаса, пытается подумать лишь об одном – ну, давай быстрее, не мучай меня, не…

– Ладно, – Юрин голос вибрирует от злости. – Держи.

Всплеск. Влажный чавкающий звук, будто из бутылки льется вода.

Щелчок.

И рев, вой, крик. Люди не умеют так кричать. Сашины уши взрываются болью, голова взрывается чем-то, чему еще нет названия – но Саша вскакивает, в ужасе озираясь, готовая мчаться, готовая бороться, это инстинкт самосохранения, он наконец-то пробился, проклюнулся в ней, он…

– Бежим! – орет Юра.

Тусклый золотистый бок зажигалки ослепительно вспыхивает на полу, и Саша, для которой мир прыгает и дергается, вдруг с удивлением замечает это, словно это важнее пылающей скрюченной фигуры, гигантской, под самый потолок. И фигура эта крутится факелом, визжит, пытается сбить с себя пламя, и Юра швыряет в нее полупустой бутылкой из-под керосина, и хватает Сашу за руку, и тянет вперед…

Но она уже мчится. Вцепляется в влажную ладонь, подлетает к горящей химере и мечется рядом, не зная, что делать, но Юра ударяет в спину:

– Беги! Прижмись к стене и беги!

Химера визжит. Звук ввинчивается в уши, просверливает насквозь, и Саше кажется, что по ее шее бежит что-то обжигающее, горячее – это кровь или пот?!

Она пролетает мимо химеры, протискивается, точно зная, что если горящее существо вытянет лапу – оно вцепится в Сашу и никогда уже не отпустит. И Саша подныривает вниз, и пролетает по инерции вперед, едва успевая перебирать ногами, и бежит дальше, а Юра мчится следом, и хрипло дышит, и подгоняет рваными командами, и запах керосина, и гарь, и чад, и перед глазами пятна…

Саша мчится по коридорам, Юра обгоняет ее, вновь хватает за руку и бежит нужными коридорами – им никак нельзя сейчас заблудиться.

Химера орет сзади. Видимо, огня она все же боится, и пламя жрет ее, испепеляет, вот бы она сдохла, только бы она сдохла…

Кажется, брови и волосы подгорели – лицо щиплет, но это не ожоги, это просто пламенем лизнуло кожу. Кровь бурлит в теле, щеки заливает румянцем, но мир понемногу возвращается к Саше – она чувствует тупую боль в сломанной руке, понимает, как распухли ноги, да и слабость накатывает приливом… Саша бежит и держится за Юру, который в очередной раз сотворил невозможное.

Развилку они пробегают незаметно – Саша понимает, что они на месте, только когда перед ними чуть приоткрывается дверь, и оттуда высовывается испуганное Костино лицо. Юра вталкивает его обратно в комнату, захлопывает за ними дверь:

– Сдурел?!

– Я же слышу, что это вы… – оправдывается Костя.

Саша присаживается на пол, касается пальцами лица – так и есть, с одной стороны брови и ресницы сгорели, закрутились жестким волосом. Тошнотворно воняет паленым. Ничего, и это можно пережить.

К Саше подползает Валюшка, утыкается лбом в ноющее бедро. Боль утихает.

– Посидим немного и пойдем, – Юра стоит, согнувшись в три погибели, и пытается отдышаться. На щеке у него расцветает розовый ожог.

– Химера… Все? – шепотом спрашивает Женя.

– Нет. Мы немного оторвались, но она попытается догнать. Поэтому и нельзя долго сидеть.

Костя кивает, смотрит на Сашу.

И Саша слабо улыбается ему в ответ.

Глава 5

– Не может быть… Вы ведь издеваетесь, да? – глухо спросила Саша.

– Нет, – Костино лицо заострилось и вытянулось, будто за время этого бесконечного дня он постарел лет на десять.

– На карачках ползти… Это же бред. Должна быть другая дорога… – Саше казалось, что все вокруг проверяет ее на прочность. Нет, она конечно же не сломится, не сдастся. Не дождутся. Но от страха-то никуда не деться, он настолько сильный, что ступни прирастают к полу, затягиваются пылью и паутиной, и кажется…

– Хорошо, – ответил Юра и скинул рюкзак с плеч. – Если не хочешь, то можешь не идти. Мы уговаривать не будем. Возвращайся к люку и жди помощи. У нас другой дороги нет.

– Золотые слова, – поддакнула Женя. Она провела пальцами по колючему ежику на голове, словно бы хотела взлохматить тоненькие волоски, и скомандовала: – Лезем.

– Подождите! – Саша смотрела то на одного, то на другого, ища у них поддержки, но бродяги молчали. – А если там затор? А если химера?!

– Тогда придется быстро ползти назад, прям активно работая руками и ногами, – Костя тоже снял рюкзак и подтянул на нем длинные лямки. – Надо, Саш. Это единственный путь. И единственный выход.

За последнюю пару часов коридор сузился до щели – все ниже и ниже нависал тяжелый потолок, все плотнее жались друг к другу стены. Саша, не удержавшись, даже вытянула бледную ладонь и царапнула ногтями по бетону – Женя, вышагивающая следом, буркнула что-то о сумасшедших, но Саша и тут предпочла не слышать.

Затем потолок заскреб по макушке – сначала голову пригнули длинноногий Егор и Юра, потом очередь дошла и до Саши.

И вот вам. Коридор перед ними превращался в жерло – узкий лаз, напоминающий черную кишку, где луч от фонаря сразу же терялся во мраке, панически цепляясь за стены.

Через этот тоннель не пройти. Можно проползти по нему на животе или на карачках, волоча за собой тяжелый рюкзак, но…

Кто знает, что там, впереди. Ледяная вода? Химера? Или черт знает что еще?..

Лучше и не думать.

– Юр, ты замыкающий, – между тем раздавал указания Костя. – Если услышишь три сильных удара – лезем обратно на всех парах. Один удар – всем замереть и не дышать. Два удара – двигаемся дальше. Мил, пусть Валька ползет перед тобой. Если что – хватай ее и волочи следом. Свой рюкзак я потяну сзади, вы можете толкать вперед. Не растягивайтесь по желобу, понятно?

– Понятно, – за всех ответил Юра.

Саша, стиснув зубы, кивнула. Чего толку спорить, когда она все равно не сможет остаться здесь одна. Лицо окаменело, ладони взмокли.

Юра натянуто улыбнулся ей:

– Полезешь за Костей. Не волнуйся, тут недалеко.

– Только не зависай, – буркнула Женя, поняв, что Саша никуда не денется. – Иначе до ночи будем…

– Или вообще застрянем всей толпой, – добавила Мила.

Застрянем. Саша выдохнула и с огромной осторожностью потянула вниз рюкзак, и Юра тут же пришел на помощь. Сломанная рука не просто пылала, будто бы обожженная, но еще и почти не двигалась, подвешенная на перевязи.

Бесполезная Саша. Беспомощная, только и может, что ныть да бояться.

Ненависть к себе кольнула изнутри, но Саша запихала ее поглубже.

– Саш, – окликнула Мила, указав на Костика, который почти уже скрылся в тоннеле. Теперь бродягам был виден только слабый луч его фонаря и дырявые подошвы ботинок.

Саша закусила губу.

– Хватит вошкаться, – скомандовала Мила. – Лезь следом. Ну!

И эта маленькая команда, всего-навсего просьба поторопиться разлилась внутри Сашиной груди горящим пятном нефти. Вроде бы ничего такого Мила и не сказала, да, от напряжения ее слова стали грубоватыми и резкими, но ведь все бродяги такие – наэлектризованные, готовые к любому кошмару…

Только вот на миг в ее голосе Саша услышала материнские нотки. И то, как присевшая Мила торопливо дергала Валюшку, и как сжимала губы, когда девочка не слушалась…

Все это взорвалось в Саше за секунду. Она сама не до конца поняла, как, сузив глаза, выдохнула:

– Ты мне не мать, чтобы приказы раздавать направо и налево. Сейчас подтяну рюкзак и полезу.

– Ого, – хохотнула Женя, одобрительно прищурившись.

Мила вскинула лицо. Пальцы, запутавшиеся в петличках детской куртки, едва ворочались, отекшие и неповоротливые. Рыхлые щеки налились зеленцой, глаза воспаленно вспыхнули, Мила задышала с присвистом.

– Ну, как знаешь, – только и ответила она.

– Прости… – Саша прикусила язык. – Я же не то…

– Быстрее! – полушепотом рявкнул Костя из узкого тоннеля, и Саша поняла, что пора идти.

…Стены давят. Теснота пропитана затхлостью и гниением, воздух застревает в Сашином горле. Кажется, будто впереди жерло до краев заполнено мертвой плотью.

Низкий потолок цепляется за волосы зазубринами и сколами, а Саша пытается не дышать.

Следом за ней ползет Женя, потом Мила с Валей, Егор и Юра. По правде говоря, они – единственная причина, почему Саша все еще карабкается вперед, не позволяя себе поддаться панике. Если бы за плечами остался лишь пустой тоннель, Саша закричала бы и полезла обратно, к слабому свету и едва различимому сквозняку, но бродяги не оставили ей выбора.

И Саша ползет вперед – по сантиметру, по миллиметру, но ползет, стараясь не обращать внимания на Женино пыхтение там, у самых ног.

Жерло вибрирует. Саша чувствует, как бродяги ползут на животах, как подтягиваются руками и отталкиваются ботинками, чувствует, как тоннель оживает от их шорохов и дыхания. Кажется, будто все они протискиваются через чье-то брюхо – на грязном полу остается Костино тепло, ведь он ползет первым. Тепло это робкое, скорее даже выдуманное, но Саша пытается цепляться лишь за него.

Интересно, чувствует ли Женя ее собственное тепло?

Под руками с влажным чавканьем лопаются чьи-то тельца, и омерзительный запах въедается в ноздри.

Личинки. Это жирные, мучнисто-белые личинки – они копошатся по стенам, полу и потолку… Костя давит их своим телом, и под Сашиными руками остается липкая жижа. И редкие уцелевшие…

Тоннель оживает вовсе не от дыхания бродяг, а от личинок, что сплошь усеивают стены. Спокойно, спокойно, это всего лишь мерзкие черви, ничего страшного.

Ползти на животе больно, сломанная рука скребет по полу, и Саша с трудом сдерживает шипение. Она прогибается в пояснице, приподнимает безвольную руку, похожую на культю, изо всех сил толкается ногами и тянет за собой рюкзак, который вот-вот застрянет, вот-вот…

Мысли в бешеной пляске скачут от толстых личинок к сломанной руке, от пульсирующих стен до застрявшего в тоннеле тела.

Сзади хнычет Валя. Мила пытается успокоить ее, но раздражение просачивается в усталый голос. Ладно, они хотя бы ползут следом за Сашей. Уже хорошо.

Дышим. Толкаемся ногами. Тянем рюкзак.

Юра обещал, что тоннель не слишком длинный.

Так почему же Саше все чаще и чаще кажется, будто она попала на бесконечный адов круг, и теперь идет по нему, плывет и ползет, но никогда уже не выберется отсюда? Ее раздавят толстые стены, над которыми тонны и тонны жирной земли, как над гробом, как…

Паника топит Сашу с головой.

Стены становятся все ближе, их скрежет ощущается кожей. Все меньше воздуха, меньше свободного места. Голоса доносятся, словно через вату. В горле скребет сухостью. Дыхание рвет легкие, будто Саша медленно уходит на дно.

Рюкзак застывает впереди, и Саша утыкается в него разгоряченным лбом. Недоуменно моргает.

А потом слышит удар. Это Костя бьет в пол. Один-единственный раз.

Затаиться и молчать.

Движение прекращается, словно его никогда и не было. Кажется, даже личинки (которые, слава всем богам, до Вали точно доходят лишь теплым месивом) замирают и вслушиваются. Саша ложится на пол и тяжело дышит, пытаясь не шуметь. Слабость растекается по мышцам волной, и кажется, что все – пришли. Она не выберется.

Она умрет.

Впереди опасность, и Костя подал им знак, а это значит, что все кончено. У них не хватит сил выползти из жерла – ладно, это у нее не хватит сил. Она лучше умрет здесь, в бетонном мешке, чем еще хотя бы…

Хватит. То, что происходит в Сашиной голове, гораздо страшнее, чем смыкающиеся стены и копошащиеся жирные личинки. Саша почти готова сдаться. Замереть здесь, в узком тоннеле, уснуть вечным сном. Она почти смирилась.

Открыть глаза физически тяжело – безвольно лежать и думать о смерти сейчас гораздо приятней, но мысли о папе копошатся в голове, заставляют делать хоть что-то. Саша напрягает тело, готовая двигаться дальше. Ждет.

Ждет. И снова ждет.

Два удара. Поползли.

Беда миновала.

И Саша ползет вместе со всеми, изо всех сил толкается ногами и тащит единственной целой рукой свое тело вперед. Сдаваться легко и приятно, но взять себя в руки и попробовать – вот, ради чего она карабкается всю жизнь.

– Держись, – шепчет Костя впереди. – Слышишь? Будет мерзко, но… Я не могу собрать всё.

Саша молчит. Упрямо ползет дальше.

– Слышишь? – повторяет Костя.

– Слышу, – отвечает Саша.

Что он не смог собрать?..

Под рукой скрипят и ломаются хрупкие кости. Черная шерсть воняет гнилью так, что рот наполняется желчью.

Это крысы. Дохлые, разорванные крысы.

И Саша растирает собой их гниющую кровь.

Затолкав брезгливость в глотку, Саша сметает тельца и ползет вперед. Главное, чтобы весь этот ужас не видела Валя.

А они уж справятся как-нибудь.

Когда Костин рюкзак исчезает из тоннеля, а перед глазами вспыхивает едва различимый свет, Саша щурится, не веря, что они выбрались. И вправду выбрались. Никто не забился умирающей рыбиной в тоннеле, никто не застрял и не напоролся на голодную химеру…

– Саш, – зовет Костя и помогает ей спуститься, поддерживает за целую руку. Крысиные тельца валятся вниз, словно черные сосульки с крыши.

Костя торопливо сгребает облезлые трупики и отшвыривает их прочь, в темноту, подальше от Валюшки. Лицо его прорезают бугры – Костя изо всех сил борется с тошнотой. А Саша, отойдя чуть в сторону, сгибается и исторгает из себя воду.

Это даже хорошо, что она почти не ела. Горло прожигает горечью и слизью, но теперь хотя бы можно дышать.

Ноги не держат, и Саша присаживается напротив черного лаза с распахнутой дверцей – будь эта дверца закрыта, они ни за что в жизни не выбрались бы оттуда. Но Костя подхватывает на руки Валю, пока его фонарик чертит светом безумные фигуры на потолке, и кажется, что всем им, бродягам, наконец-то повезло. Валя, едва оказавшись внизу, сразу бежит к Саше.

Порывисто обнимает ее за шею, жмется, словно замерзшая. У нее исчерченные камешками и зазубринами ладони, у нее чахоточно румяные щеки и затравленные глаза. Она обнимает Сашу, и той чудится, будто так и должно быть.

Только вот Саша с ног до головы пропитана запахами раздавленных личинок и гниющих крысиных трупов, но Валя не морщится, будто ничего и не чувствует.

– Молодец, – шепчет Саша и прижимает девочку целой рукой. Жмурится, растворяясь в робком детском прикосновении. – Ты молодец, Валенька…

Так они и сидят, обнявшись. Рядом снует измученная Мила, помогает всем натягивать на плечи рюкзаки. Костя все еще борется с рвотными позывами, а Женя светит фонарем в недра очередного коридора с кучей дверей. Юра стоит у лаза.

И смотрит на Сашу, которая гладит испачканной ладонью светлые кудряшки.

– Пойдемте, – говорит Костя, и теперь в его голосе сквозит просьба. – Надо пройти еще хоть немного, а потом найти комнату для ночевки…

– И как мы спать будем? – спрашивает Мила. – Одеяло-то всего одно взяли…

– На полу, как-как, – бурчит Женя и первой уходит вперед. – Любители валяться на матр-расах, воду чистую пить, кар-рандашики цветные с собой таскаем… Детский сад.

Но ни у кого нет сил с ней спорить.

Когда перед глазами возникает новая лестница – бетонная, с крутыми ступеньками, – спускающаяся еще ниже, Саша молчит. Новый путь в преисподнюю: скоро по стенам запляшут отблески жаркого пламени, потянет запахом серы (Саша не знает, как пахнет сера, но уверена, что быстро это поймет), а изломанные силуэты выскользнут из-за поворота.

Саша молча спускается ниже.

Дальше от города. От солнечного света.

От папы.

– Слушайте, я никак не могу представить себе эту химеру. Как думаете, что это?.. Как оно выглядит? – не выдержав, спрашивает Саша, забивает тишину голосом, когда они пробираются в боковой тоннель. Здесь хотя бы сухо и тепло.

Бродяги молчат.

– Я серьезно. Это зверь? Привидение? Чудище из ада?.. – кажется, что чем глупее скажешь, тем меньше будет страха.

– Ш-ш, – кажется, Костя не настроен на разговоры. – Мы не просто так лежали в тоннеле. Я думал, что… Не надо, в общем.

– Чё, и сказать боишься? – подначивает Женя и отвечает Саше, в первый раз спокойно и без ехидства: – Вообще без понятия. Иногда слышим шажочки, словно девчонка бегает. Иногда стоны. Всхлипы. Топот. Р-рев, – она морщится, напоровшись на очередную «р». – Иногда вообще…

– Какой бы она ни была, на глаза ей лучше не попадаться, – говорит Юра. Он вновь несет Валюшку на руках, и Мила поглядывает на них виноватым взглядом, но идет еле-еле, будто бы даже собственное тело кажется ей слишком тяжелым.

– Все равно бред какой-то. Как она может издавать разные звуки?.. Наверное, это все-таки не одно… существо? – не сдается Саша, и Женя машет рукой:

– А мы откуда знаем, а? Но она тут одна, Юр-ра знает, что она меняется. Может вообще тенью стать, ты плечом коснешься, и все…

Валя хнычет, и Юра гладит ее по плечам.

– Ты все сказала? – спрашивает он у Жени таким тоном, что даже Саше становится не по себе.

– Да. Все сказала. Пусть лучше боятся, а то…

– Хватит, – Костя оборачивается, щурит глаза. – Давайте искать место для ночлега. Нужен отдых.

Но прежде чем они находят хорошую комнату, где свободно могут лечь на голом полу, проходит немало времени – Саше порой кажется, что они идут по одному и тому же коридору раз за разом, одни и те же двери сменяют друг друга, редкие чахлые лампочки мигают над головой, всегда одинаковые. Будто это временная петля, в которую они провалились. Заколоченных дверей почти не осталось, но и те, что встречаются, Саше больше не хочется открывать.

Они вновь заваливают дверь в узкой комнате, выбранной для ночлега – столы, стулья, этажерки, что насобирали по всему коридору.

– Можно подумать, что это склад, а не чертова канализация… – кряхтит Костя, втаскивая бледный металлический ящик.

– Тут раньше хранили рухлядь из закрытых садиков, гостиниц и столовых, – Юрин безжизненный голос заставляет Сашу поежиться.

– А зачем?..

– Слушай, какая разница? Радуйся, что есть чем дверь прижать. И на чем спать.

Да, они даже нашли затхлый матрас, наверняка полный клопов, но на него Мила уже укладывает закутанную в одеяло Валю. Девочка спит.

Бродяги развешивают влажную одежду, переодеваются в сухое. Жадно пьют воду и молчат.

– Ужин отменяется, – бурчит Костя, подкладывая под голову рюкзак. – Утром поедим.

Саше не хочется спорить – ей хочется спать, хоть желудок и ноет от голода. Сейчас она готова съесть и невкусный сырный суп, который так часто готовит мать, и даже биточки из моркови, сливовый кисель с соплями, тушеную капусту или…

Мысли обрываются.

Саша засыпает, свернувшись калачиком на правом боку. И ничего в мире уже неспособно ее разбудить.

Ничего.

Кроме химеры.

* * *

Сознание возвращалось волнами, чуть брезжило на самой кромке, и вновь затягивало в полудрему – внутри головы поселился белесый туман, и Саша щурилась, пытаясь понять – где она? Дома, в своей комнате с аляповатыми обоями, отголосками ее резко оборвавшегося детства? У отца в квартире, где по полу вечно гуляет сквозняк, в окна льется солнце, а кухня пропитана въевшимся перегаром? У подруги, Яны, где Саша ночевала всего раз, лет восемь назад?..

Глава 6

– Теперь точно не успею попрощаться, и папа уедет… – шепчет Саша и умолкает, ощутив, как ее слова громадным облаком повисают в воздухе.

Юра искоса глядит на нее, крепко сжав губы. Она понимает: его друзья неизвестно где, Костя и Женя все еще в глубине коридоров, наедине с химерой. Карта, теплые вещи и еда – почти ничего не осталось. Только полупустой и дважды промоченный рюкзак Егора, да Мила захватила с собой вещи, и почти все – Валины. Все припасы бросили там, в комнате, пока собирались в дикой спешке.

А Саша опять жалуется из-за папы.

Щеки колет стыдом.

Бродяги идут по тоннелю, проложенному на невероятной глубине под землей, и кажется, что того мира, реального, и вовсе больше нет. Только закопченные стены, ржавеющие скобы и обескровленные жилистые провода… Коридор кончается быстро, Саша даже не успевает устать от беспрестанного мелькания одинаковых дверей перед глазами, как очередное жерло выныривает прямо перед ними.

Юра спрыгивает с небольшого выступа, оглядывается по сторонам. Прислушивается.

Тоннели, казалось, оживают: отовсюду доносится приглушенное дыхание. Шорохи, скрипы, металлический лязг… Едва различимые шаги, ни на миг не позволяющие забыть, куда бродяги попали.

Не позволяющие забыть об опасности, свернувшейся клубком в каждом углу.

– Давайте, – в конце концов зовет Юра. Ему передают притихшую Валю, а Мила, с трудом доковылявшая до них, ласково гладит бледную девичью ладошку.

– И куда нам теперь идти, чтобы выбраться отсюда? – спрашивает Саша, спрыгнув с выступа. Оставлять мертвенный коридор, в котором все было забито глухой тишиной, не хочется. Шепоток, кажется, умоляет ее шагнуть вперед.

От этого становится не по себе.

Юра молчит.

– Куда?.. – эхом переспрашивает Мила.

– Направо, – решает он. Говорит так, чтобы никто не посмел ему возразить.

– Ты уверен? – с нажимом спрашивает Саша. – Сколько ж можно плутать…

– Уверен. Пошли.

Внутри Саши вспыхивает гнев, но тут же гаснет. Что ей толку злиться? Других вариантов все равно пока нет.

Переглядываясь, бродяги медленно ползут дальше.

Здесь хотя бы есть свет – здоровые рыжеватые лампы под потолком горят почти в полную мощность, щедро делятся светом с испуганными людьми. Теперь бродягам негде спрятаться, но Саша изо всех сил пытается дышать размеренно и ровно.

Подумаешь, шепот. Скрип. Или шаги.

Это же все просто чудится.

Чудится ли?..

Но Мила вздрагивает от очередного скрипа вместе с Сашей, и мир будто бы чуточку кренится в сторону.

Ладно. Зато тут много боковых ответвлений. Если перед ними появится химера, всегда можно будет уйти вправо или влево и бежать, бежать, пока легкие не взорвутся белой вспышкой, пока дыхание не оборвется в горле, пока…

– Я сама хочу пойти, – просит Валюшка едва слышно, но Юра лишь качает головой:

– Давай потом, ладно?.. Сейчас нам надо всех найти.

– Нет, я хочу сама! – Валюшка поднимает голову от его плеча и кривит лицо, словно готовится заплакать. Саша, на миг отстранившаяся от всего вокруг, удивляется – и откуда в девочке столько воды? Плачет и плачет, никак не успокоится…

Мила догоняет их, гладит Валю по голове, но девочка вырывается, брыкается и, кажется, вот-вот укусит Юру мелкими зубками.

Саше не хочется вмешиваться. Ей страшно, ей тошно, ей почти невмоготу. Качели подбрасывают ее то под облака, то низвергают в преисподнюю: то злость накатывает, то смирение, то отчаяние… Папа вот-вот уедет, уедет надолго, быть может, даже навсегда. А она так и останется в этих мрачных тоннелях.

И тоже, наверное, навеки.

– Сам-а-а! – разрывается криком Валюшка, и Юра ставит ее на пол. Громкие вопли могут привлечь что-то нехорошее, затаившееся впереди, зовущее их голосом пропавшего Кости.

Мила успокаивает, присаживается рядом с Валей, приглаживает ее сальные кудряшки и стирает пальцами мелкие слезинки с чумазого лица. Юра морщится, и шея его покрывается багровыми пятнами – он напружиненный и злой, он и сам боится, а Валины крики вот-вот сорвут крышку с закипающего чайника.

– Тише, тише… – шепчет Мила. Теперь она больше не злится. Ее лицо осунулось и посерело, глаза ввалились. Кажется, будто она вот-вот рассыплется на части.

А потом, заметив, что Валя и не собирается успокаиваться, Мила затягивает ласковую мелодию.

Саша, стоящая рядом с ними, жмурится. Ей вспоминается промозглый вечер, заиндевевшее окно и тяжелое пуховое одеяло. Оно немного прорвалось сбоку, нитки расходятся, и из дыры торчат слежавшиеся желтые пушинки с острыми краешками. Маленькая Саша, закутанная в одеяло, словно в кокон, часто-часто моргает, пытаясь не уснуть.

Просто сказка очень интересная. Мама клюет носом, бормочет, водя пальцем по страницам, не догадываясь даже, как приключения гусенка и стрекозы остаются счастьем в маленькой Саше. У девочки мокрые после ванны волосы, кончик носа заледенел от прохлады, а торшер едва светит, и мама читает скорее по памяти, чем по бумаге.

Саше хочется, чтобы это никогда не заканчивалось.

Но мама вздрагивает, как наседка, заслышавшая писк, останавливается и… закрывает книжку.

– Проснулся, – извиняется мама.

Кто проснулся?..

– Саша! – Юра шепчет, но даже в этом шепоте слышно его раскатистое недовольство. Пятна с шеи ползут на подбородок, и Саше стыдно, что она замерла истуканом, зажмурив глаза, поддалась детским воспоминаниям.

– Все, я тут…

– Не спи! Быстро, быстро, пошли…

И они снова идут. Идут медленно – Валюшка быстро перебирает ножками, но не поспевает за остальными, и Мила, с трудом выдыхая нагревшийся в груди воздух, еле ползет рядом с ней. Саша тоже не прочь немного передохнуть: она уже опоздала, они давно идут неизвестно куда и усталость все сильнее накапливается в мышцах, тянет к земле…

Лампы мелькают над головой, мутные и запыленные. Юра прислушивается. Егор снова исчез позади, растворился, словно призрак, и если бы не его сухая ладонь, еще недавно лежавшая в ее руке, Саша подумала бы, что он никогда и не существовал.

– Тихо, – останавливается Юра, и все замирают вместе с ним.

Сколько это будет продолжаться?..

Саша опять злится.

Воздух в тоннеле напоминает спокойную озерную воду, затянутую ряской. Даже шепот стих – или Саша просто к нему привыкла и больше не замечает.

Мила присаживается рядом с Валюшкой, заботливо поправляет куртку, проверяет замки. Она едва успела одеть девочку этим утром, когда вокруг молочной пеленой висел дым, и теперь Валюшка напоминает беспризорника: на ней вещи с чужого плеча, великоватые и истрепанные, грязные… И лишь блестящие глаза все те же.

Удивительно, как Валя до сих пор остается непоседливым и капризным ребенком, когда столь много опасностей и трудностей поджидают ее каждый день.

– Что? – спрашивает Саша у Юры, устав бояться. Она устала ждать, за каким поворотом найдется кошмар. Устала вслушиваться, застонет ли неподалеку Костя, или это вновь всего лишь воспаленный бред. Устала, что выбраться из этих тоннелей невозможно.

Может, выхода-то и нет?..

– Шаги, – шепчет Юра и снова прислушивается.

– Костя? – спрашивает Мила, крепко держа Валю за длиннющий рукав. – Или Женя?..

– Не знаю, – он мотает головой. Глаза стекленеют. На миг Юра и на человека-то становится не похож: раздувающиеся ноздри, напряженный подбородок и пустота в глазах делают его незнакомым, чужим и немного… пугающим?

Валя дергает Сашу за брюки, и та едва не вскрикивает от неожиданности.

– Что такое?.. – даже присев, Саша все равно смотрит на Валюшку сверху вниз. Та мигом прижимается к ней, но молчит. – Ну, чего ты, все же хорошо…

– Не уходи, – просит Валя, до судороги вцепившись пальцами в Сашу. – Не бросай меня…

– С чего ты взяла, что тебя кто-то бросит? Валенька, мы будем рядом. И Мила, и Юра, и Егор…

– Нет. Ты не бросай…

– Почему именно я, а? Валь, скажи, пожалуйста.

Валя молчит, прячет лицо в складках тяжелой Сашиной куртки. Девочка теплая, почти горячая, живая и крепкая, и Саше хочется самой нести ее на руках, на одной-единственной целой руке, только бы держать рядом, не отпуская…

– Я буду с тобой, слышишь? И все для тебя сделаю, даже не думай об этом. Не бойся, Валенька…

Саша зарывается носом в ее кудряшки и чувствует смутно знакомый запах. Он щекочет ноздри, дразнит, но не дается, насмешливый, а Саша вдыхает полной грудью, пытаясь понять.

И понимает.

Речная вода. Кто-то вытащил водоросли на горячий песок, и теперь те источают гниение. Жарится на углях мясо, замаринованное в уксусе и луковых кольцах. Мелкие барашки волн царапают берег. Шум и гам – в воде барахтается детвора, и так легко не уследить, не заметить…

– Это Костя, – в конце концов решает Юра. – Идем, надо его найти.

В груди у Саши будто пружина разжимается. Бродяги спешат следом за Юрой, а в правой Сашиной руке надежно лежит крошечная ладошка.

Мила идет с другой стороны и тоже держит Валю за руку. Теперь они двигаются чуть быстрее, практически тащат девочку за собой, и та успокаивается и семенит, носками ботиночек зачерпывая воздух.

Лицо у Милы сосредоточенное, но и в нем видна надежда:

– Костю не оставим здесь, – едва слышно говорит она Саше. – Это благодаря ему я нашла бродяг. И Валю…

– Да, будем искать до последнего, – эхом отзывается Саша. – Никого не бросим.

Валюшка вскидывает глаза, и Саша едва не падает, споткнувшись на ровном месте. Глаза у девочки… Это глаза человека, знающего о большой беде. О большой боли, о смерти. Глаза прощающие, глаза милосердные.

Таких глаз просто не может быть у маленького человечка.

Но вот мигает лампа над головами, и в следующее мгновение Валюшка смотрит детскими глазенками и держится за Сашину взмокшую ладонь.

Мила все говорит о чем-то, рассказывает, как они выживали вместе с Костей в первые ее месяцы здесь, в сырых подземельях, но Саша ее почти не слышит. В ушах поселяется гул, словно самолет взлетает – в этом самолете папа, собравший вещи для далекого северного города.

– Ты из-за родителей, да? – чутко спрашивает Мила, и Саша закусывает губу:

– Да. Прости. Из-за папы. Я бы не подумала, что, провалившись в люк, не смогу выбраться из обычной канализации. Бред какой-то.

– Это только наверху кажется, что здесь все просто и понятно, – пожимает плечами Мила. – А на самом деле… Тут свой мир. Свои законы. Ты чужая здесь, поэтому так непросто, поэтому и не можем…

– Ну, прямо удивила, – криво усмехается Саша, пока Юра идет впереди всех, заглядывает в каждый боковой тоннель. – Всегда у меня так. Через одно место.

– Фиговое, наверно, чувство?

– Что?..

– Я сказала, что ты наверняка не очень себя чувствуешь из-за этого.

– Хм.

– Что-то не так?

– Да нет. Просто не привыкла обсуждать такие темы. Особенно…

– С мамой?

– Да. Особенно с мамой.

Мила улыбается через силу, кивает своим мыслям. Только открывает рот, собираясь сказать еще что-то, как вклинивается Юра:

– Дамы, давайте сначала найдем Костю, а потом будем чирикать о жизни, а?!

– Молчим, молчим… – шепчет Мила.

– Стойте! – вскидывается Саша, заметив движение в очередном тоннеле, что отходит по левую руку от них. Мила оборачивается. – Слышите? Там кто-то есть.

– Никого… – медленно отвечает Мила, и видно, как ей не по себе. – Там никого нет, Саш…

– Он не там, – качает головой Юра. – Надо идти дальше.

– Нет! – Саше больше не хочется шагать за ними молчаливой тенью. Она только и делает, что барашком идет следом то за Егором, то за Юрой, то за Костей. Хватит с нее. – Я знаю, что я видела. Там кто-то был, мелькнул, как тень…

– Химера? – спрашивает Юра, и Саше кажется, что в легких кончился воздух, что ей попросту нечем дышать, но она берет себя в руки и шепчет с напором:

– Там. Кто-то. Был. Это может быть Костя. Или Женя. Мы должны…

Егор взмахивает руками, указывает на Сашу, а потом, почти без остановки, поднимает большой палец. Он согласен, что надо проверить. Но Юра не сдается:

– Мы туда не пойдем. Надо идти за Костей, я точно знаю, что…

– Ну так и не ходите!

Она устала спорить. Устала идти и бояться, что бродяги попросту забыли раненого Костю там, позади.

И поэтому Саша, рванувшись, ныряет в глухо затянутый темнотою тоннель, почти что без надежды отыскать там кого-нибудь, но она же видела, точно видела…

– Стой! – орет Юра во весь голос, но она не слушает.

Она должна проверить. Она не хочет молча со всем соглашаться. Она… пусть это глупо, но это ее выбор. Сколько можно?! Саша чувствует, что права. Пускай она и сотворит какую-нибудь глупость, вляпается в проблемы, но докажет себе – я борюсь. Я не сломалась, я не замолчала, я все еще та Саша, что и… два дня назад?

Два дня. Спутанные волосы, пропитанные канализационной водой. Чужие вещи, с которых коркой слезает грязь. Плачущая Валюшка там, за спиной – но Саша ее не бросит. Она вернется.

Только отыщет Костю, или Женю, или те самые проблемы, которые…

Под ногами остается только воздух. И вокруг тоже воздух – такой недвижимый, словно чернота в морских глубинах, где только смерть и забвение. Сзади мелькают отблески чужих фонарей, напоминают флуоресцентные шары над зубастыми мордами рыбин.

Кажется, вот она и совершила свою глупость.

Мысли застревают в голове, пока время становится тягучим. Саше все еще кажется, что она бежит – перебирает ногами в воздухе, словно мультяшный персонаж, вот-вот перепрыгнет через пропасть, не упадет…

Но она уже падает. И это неотвратимо.

Удар выбивает из легких воздух – Саша вскрикивает и выгибается, не в силах сделать даже маленький вздох. Она и не поняла, что произошло – пролетела вниз, ударилась о ребристый бетон… Кажется, что мир вокруг состоит из этого промерзшего бетона, что Саша в бетонной клетке, ловушке, – и лежит сейчас, таращась во тьму, слушает, как бродяги суетятся наверху, зовут ее едва слышно, ругаются.

Кашель раздирает Сашу напополам.

– Я здесь… – хрипит она, захлебываясь воздухом. – Осторожно… яма…

– Сашка, дура! Я сейчас спущусь и убью тебя… – рычит Юра сверху, но ей больше не страшно.

Ей кажется, что все так, как и должно быть.

Мелкий брат бегает вокруг, неразличимый в темноте, шепчет едва слышно:

– Сашка, вставай, вставай давай, опоздаем, ну Саш…

Брат?

Чужие лучи света ползут по стенам, и бледные лица, похожие на фарфоровые тарелки, вырисовываются там, откуда Саша только что упала. Миг – и лиц больше не разобрать, лишь в глаза бьет яркий свет.

– Осторожно… – повторяет она, но никто не летит за ней следом. Они толпятся там, в тоннеле, взволнованно бормочут:

– Тут высоко?

– Высоко… Все ноги, наверное, переломала.

– И что теперь?!

– Стойте тут. Вальку, Валю держи! Упадет же. Я спущусь, проверю.

– Аккуратней…

– Да тут ступеньки, не бойся.

Юра ползет вниз. Ржавые ступени скрипят под его весом, они, разленившиеся за долгие годы простоя, с неохотой позволяют держаться за себя. Фонарный свет вымазывает мир блеклыми красками, на миг освещает и пол, на котором лежит Саша, а рядом… худое мальчишечье тело.

– Ой! – вскрикивает Мила. Она тоже заметила.

Саше требуется всего пара секунд, пока она ползет к скрюченному телу, чтобы понять – это не мальчишка. Это худая девушка с короткой стрижкой.

Это Женя.

– Женя, Жень… – шепчет Саша. Шершавый бетон цепляется за ладонь и колени, обдирает кожу, но Саше все равно. Не зря. Она не зря бежала сюда, не зря рухнула с высоты, все это было не зря, ведь иначе они не нашли бы Женю…

Саша думает лишь об одном.

Только бы она была жива.

Только. Бы. Жива.

Женя теплая, и Саша рада этому – она осторожно переворачивает податливую, словно тряпичная кукла, Женю и гладит ее лицо чумазой рукой. Надежда внутри хрупкая, рассыпающаяся, но Саша больше не помнит прищуренных недобро глаз, желчных слов и оскорблений, нет, она рада, что Женя снова с ними, и они смогут ей помочь…

Потому что Женя человек. Потому что и Женю, колючую и вредную Женю, тоже жалко.

Саша плачет. Сама не чувствует, как плачет. Вскрикивает:

– На лицо! Посвети на лицо ей…

– Тише!

И сразу несколько лучей сходятся на Жениной худой фигуре, и все это напоминает театр – вот-вот в пятне света покажется актриса в вычурном гриме, и зал замрет, прислушиваясь к ее монологу.

Но нет. В пятне света лишь они. У Жени ободранное лицо – нос распух и посинел, под глазами залегли тени. На бледной коже запеклась густая кровь. Но Женины веки дрожат, глаза пульсируют в хаотичном танце, словно она досматривает последние сны.

Черты ее лица смягчились, нет больше ничего мужского, злобного или ехидного – обычное лицо с темными ранами, беспечное и спокойное, почти детское. И Саша ревет, прижимается к Жене, обхватывает ее целой рукой. Даже перелом утих ненадолго – это хорошо, что Саша не упала прямо на руку, но ей сейчас совершенно не до рук, не до них, бесполезных…

– Отойди, – Юра, неизвестно откуда взявшийся, отодвигает Сашу в сторону. Он трясет Женю за плечи, хлопает по щекам, и она стонет, а потом распахивает глаза, таращит их в ужасе, и кашляет. Ее ладонь скользит по разбитому лицу.

– Спокойно… – Юра помогает ей присесть. – Все свои. Ты как?

– Больно… – шепчет Женя, голос у нее слабый и ломкий.

– Главное, что живая… – Саша не может справиться с собой, она плачет, она почти срывается в истерику. Ее правая рука крепко сжимает липкую ладонь, и Женя, едва поняв это, мигом отстраняется:

– Ты че, вообще уже? – ее голос тяжелеет.

– Заткнись, – советует Юра, мягко ощупывая Женин нос. – Не сломан, нормально… Голова кружится? Тошнит?

– Нет, – отбивается Женя, которая с каждой секундой все больше и больше напоминает саму себя. – Все в пор-рядке, нор-рмально я! Что эта полоумная тут забыла?..

– Эта полоумная тебя и нашла, – отвечает Юра, и Женя приподнимает брови, тут же зашипев и скривившись от боли. – Я думал, что ей показалось. Честно говоря, я вообще не рассчитывал, что мы тебя найдем. А Саша убежала в тоннель и… И привела к тебе.

Женя молчит. Смотрит на Сашу так, будто впервые ее видит.

Но Саша этого не замечает – она рыдает так, будто хочет выплакать всю тяжесть, скопившуюся в груди. Страх, одиночество и непонимание – все, что по капле собиралось внутри нее в эти сумасшедшие дни, отыскивает выход и превращается в слезы.

– Саша! Саш… – негромко зовет Мила сверху.

– Дай ей поплакать, – просит Юра, и все умолкают. Ждут.

Саша рыдает, лбом уткнувшись в ледяной бетон. Ей, быть может, только этого и надо – пореветь, жалея себя за сорвавшуюся встречу с папой, надеясь отыскать выход, надеясь не развалиться и выдержать каждый пинок от судьбы. Юра сидит рядом.

И только когда поток рыданий, стонов и всхлипов подходит к концу, а Сашу сотрясает крупная дрожь, он кладет руку ей на плечо.

– Ты была права, я зря тебя не послушал. Но если ты еще хоть раз убежишь от остальных, я тебя своими же руками…

– Я знаю, знаю… Прости меня… – она всхлипывает и вытирает щеки, чувствуя, как лицо уродливо раздулось от рыданий. Отворачивается, хоть в полутьме этого и не видно.

– Ну, закончили свой концер-рт? – желчно спрашивает Женя. Теперь разбитое лицо как нельзя кстати подходит к ее грубости. – Идти можно?

– Да, извините, я просто… Я просто сорвалась. Простите.

Они поднимаются. Юра поддерживает Женю под локти, вглядывается в ее лицо, будто ждет, что она закатит глаза и рухнет в обморок, или скривится от боли, или качнется в сторону… Но нет. Кажется, Женя отделалась лишь разодранными ладонями и разбитым лицом – в остальном она цела.

А вот Саша, стоит ей только шагнуть вперед, сразу же останавливается, стиснув зубы.

– Что такое? – взволнованный голос сверху. Это Мила.

– Все нормально, – звук выходит искаженный, глухой. Юра оборачивается:

– Что?.. Где-то болит?

– Нет.

– Давай ты сейчас не будешь мне врать.

– Давай. Кажется, я ногу подвернула. Немного.

Юра ругается, протяжно и отчаянно.

– Зато все живые! – шепотом кричит ему Мила.

И с ней трудно не согласиться.

Глава 7

Саша медленно шла, опираясь на Егора, который, кажется, волновался за нее больше всех – он уже разминал ее опухшую щиколотку, пытался замотать рукавом своей куртки и просто накрывал ладонью, будто бы желая излечить. Но нога распухала все больше и уже едва помещалась в ботинке, а поэтому бродяги едва шли – даже Валюшка спокойно вышагивала вперед, любознательно осматриваясь по сторонам.

Женя молчала. Не язвила, не подкалывала, не грубила. Не смотрела даже.

Ее разбитое лицо чудилось застывшей глиняной маской.

– Костю теперь точно не найдем, – буркнул Юра. – Сашка, дура, мало того, что чуть не убилась, так еще и…

– Зато Женя теперь с нами, – не согласилась с ним Мила, держа Валю за руку. – Чем она хуже?

– Всем, – криво ухмыльнулась Женя.

Саше не хотелось говорить. Она сосредоточилась на шагах – если ступню поставить вот так, то будет чуть легче, а боль не выжжет все мысли в ее голове. Дышим, шагаем. Хорошо, что можно опереться на Егора – он для того и шел рядом с ней.

Саша смотрела на него с благодарностью. Он же в ответ лишь улыбнулся, отвел глаза и чуть крепче сжал ее плечо.

И тут Мила взорвалась хохотам – неожиданно и вроде как без причины. Бродяги вздрогнули. Смех ее, истеричный, был слишком громким для искреннего, но даже он сейчас казался спасением – разлился под потолком, словно хорал, проник в каждый закуток, едва освещаемый рыжеватым светом. Обогрел.

Все обернулись, и Мила зажала ладонью рот. Лицо у нее стало землистым, глаза ввалились еще больше, но она все равно смеялась.

– Ой, Саша, – сказала она. – С нами все нормально, а ты только появилась и сразу… Рука сломана, хромаешь. Отличный прием мы тебе тут устроили.

– Да сама дура, – Саша с улыбкой махнула рукой. – Ладно уж. Даже ногу не жалко, только бы спасти кого-то…

Женя промолчала. Сделала вид, что Саша им всего лишь пригрезилась.

Они шли дальше, но теперь у каждого была крохотная смешинка от Милы. Если бы можно было ее поймать, как светлячка, и сунуть в карман, то Саша бы так и сделала. Она подумала, что именно этого не хватает в этих тоннелях, которые до сих пор прячут одинокого Костю, которые доверху заполняются черной водой и отрезают бродяг от города.

Смех как будто бы разорвал пространство, разорвал и сам страх, даже дышать стало легче. Обычный смех, а сколько в нем, даже неискреннем…

Спусков становилось все больше – бродяги с трудом лезли по железным лестницам и плесневелым скобам. Валюшку несли по очереди, Саша едва справлялась со сломанной рукой. Они все чаще останавливались и слушали тьму, пытаясь различить далекое эхо.

Бесполезно.

Говорить не хотелось. Вообще ничего не хотелось, будто бы надломилось что-то. Саша мечтала забаррикадироваться в какой-нибудь комнате – обязательно всем вместе, с Костей – и проспать там пару дней, только вот еще не время. Тело будто бы отпинали тяжелыми сапогами, нога все сильнее скручивалась болью от каждого шага, но ничего.

Надо идти.

Юра порой оборачивался и смотрел на Сашу, будто бы боясь, что она пропадет.

– Слушай, – не выдержал он в итоге. – Если все так плохо, то мы можем…

– Нет. Идем дальше, – слова увязли во рту, словно камни в жирной грязи.

– Но… – робко поддержала Мила, и Саша, назло им и своей слабости, чуть ускорила шаг. Нога мигом запротестовала – вспыхнула такой острой болью, что Саша едва не упала, но, уцепившись за Егора, все же сделала еще пару шагов:

– Нам надо найти выход. Я больше не хочу тут…

– О да, бедная ты девочка, – не выдержала Женя.

– Хватит, – теперь за миротворца у них, по-видимому, был Юра. Он взлохматил прилипшие ко лбу волосы и прищурил глаза: – Я даже слушать ничего не буду, поэтому заткнись. Идем, значит идем. Быстрее доберемся – быстрее выдохнем.

– Без Кости даже выдыхать не будем, – сказала Мила, будто бы все о нем забыли.

– Да, – кажется, Юре было проще согласиться. Он сипел и постоянно оглядывался за плечо. Саше не хотелось вспоминать вместе с ним, что где-то там, за спинами, по коридорам бродит химера, существо, что наверняка обрадуется вывихнутой Сашиной ноге.

И куда с такой ногой бежать?..

Никуда.

Никуда не бежать. Ее химера и сожрет самой первой.

Поэтому надо идти, терпеть и вышагивать, мечтая добраться до люка. Город уже давно казался чем-то несбыточным, словно новогоднее чудо – ты вроде и знаешь, что чудес не бывает, вы с родителями просто поедите оливье и посмотрите бой курантов, но все равно ждешь этой ночи.

Солнце… Тут, в мире затхлого воздуха и бетонных стен, солнце казалось неуместной шуткой.

– Пришли, – Юра выдернул Сашу из мыслей, и она, заметив, как бродяги остановились, мигом села на пол. Растерла ногу, закрыла глаза. Как же хорошо просто не двигаться…

– Офигеть глубина, – буркнула Женя, посветив фонариком в провал. Еще один спуск – ржавые ступеньки уходят во тьму, интересно, почему бродяги все еще не дошли до центра земли, до пенящейся от жара магмы…

– Внизу вода, – сказал Юра.

И Саша сжала губы в полоску – только воды еще не хватало. Вроде и свет над головой чуть ярче, и тоннели выше, и бетонный потолок вот-вот превратится в небо, сюда бы ведро голубой краски, и Саша бы выкрасила небосвод одной рукой… А они все равно ползут все глубже и глубже, словно крысы по норам.

– Надо спускаться, – сказал Юра, но никто не шелохнулся.

– Разве раньше было столько спусков и подъемов? – тихо спросила Мила. Валюшка жалась к ее ногам, хныкала едва слышно, но не плакала. – Мы давно не ходили по этому пути, но… Но я такого не помню.

– Я тоже не помню, – Женя потерла переносицу.

– Было все, конечно, – отмахнулся Юра. – Это та дорога, по которой всегда и ходим.

– А мы уже нашли нужную дорогу, да? – вклинилась Саша. Юра почесал нос:

– Давно. Что, даже никто не заметил?.. Ладно. Все равно надо спускаться.

Они исчезали по одному – головы скрывались в провале, тела опускались под землю все ниже и ниже, и по рукам у Саши побежали мурашки. Ей почудилось – может, от усталости или боли, все перед глазами давно мельтешило черными мушками, – что бродяги не просто слезают по ступенькам, они пропадают без вести. Пропадают навсегда. Саша подползла к люку и глянула вниз – нет, вон они. Замелькали лучи фонарей, злобно прогрохотала Женя, а Валюшка, что сидела рядом с Сашей, вцепившись руками в бетонный бортик, круглыми от страха глазами следила за Милой.

Юра подошел неслышно – положил руки на Сашины плечи и чуть отстранил ее от провала. Саша вскинула глаза:

– Осторожно, – сказал он. – Ты же упала, мало ли… Голова закружится.

Ей хотелось спросить у него, сколько все это будет продолжаться. Хотелось рассказать, как смертельно она устала. Хотелось попросить, чтобы он закончил эту пытку. Если он хочет, то пусть тащит ее за щиколотки до самого конца или бросает прямо тут, все равно. Силы заканчивались. Воля была уже почти на нуле.

Сражаться становилось все сложнее.

Но вместо этого Саша растянула губы в улыбке и кивнула:

– Ладно. Я осторожно.

Внизу Сашу встретила Мила, помогла ей распрямиться и отдохнуть, опершись на ее плечо. И в это мгновение, едва обхватив Милу рукой, Саша готова была поклясться, что учуяла аромат горьковатых духов.

Духи знакомые, их горечь насквозь пропитала всю Сашину комнату. Это материнские духи. Но откуда бы им взяться здесь, в тоннелях и канализационных трубах?

Саша подумала, что начинает сходить с ума.

– Оглянитесь, – неожиданно попросила Женя, и голос ее, ломкий, едва не сорвался. – Юр, глянь…

Юра, едва спустившийся с Валюшкой на руках, нахмурился и щелкнул своим фонариком.

Бродяги медленно подошли, будто бы если растянуть миг до бесконечности, если поверить в это всем сердцем, то хоть что-то в мире вокруг них может измениться. Исправиться.

Исчезнуть.

Так странно – видеть Женю такой. Избитое лицо, черные синяки и потерянные глаза, даже прищур не спасает. Кажется, там было…

Под ногами, в глубокой черной луже лежало что-то белое и тонкое. Судя по вытянувшимся лицам, там, в воде, было что-то отвратительное. Мерзкое. И Саша помедлила, не желая сталкиваться с этим лицом к лицу.

– Откуда здесь вода? – спросила она и глянула на Юру.

– Я не знаю… – медленно ответил тот.

Воды и правда было много. Она лилась по стенам, собиралась озерами на земляном полу. Земляном! Саша только сейчас поняла, что под ногами – сырость и чернозем, и ей показалось, будто все вокруг на мгновение стало их общей могилой.

Выбираться, скорее выбираться отсюда…

– Кто это? – загнанно спросила Мила, прижимая к себе Валюшкино лицо. Девочка вырывалась, крутила головой и хотела посмотреть, что же там, но Мила не давала ей.

Вот бы и Саше кто-нибудь не дал разглядеть белые… Белые кости, что лежали в воде.

Это скелет – человеческий, никаких сомнений быть не может. Маленький округлый череп, острые ребра, согнутая в колене права нога… Саша не испугалась – ну, мало ли кто бросил здесь макет из биологического кабинета. Тут полно мебели, шкафов всяких, кресел… Почему бы и не скелет?

Это ведь фальшивка. Он слишком белый, ненастоящий. Обманка.

Юра присел на корточки, поднес фонарик поближе к костям, будто бы это чем-то могло помочь. Свет, проходящий через холодную воду, дробился и вздрагивал. Юра осторожно потянул косточку на себя.

И та осталась в его пальцах.

Он стукнул костью по своему ботинку, грязь тут же налипла на белизну.

Звук вышел не пластмассовый, тонкий и костяной звук.

– Настоящие… – сказал Юра.

И для Саши мир будто отключился.

* * *

Как же жарко!

Кажется, будто раскаленные лучи прожигали Сашу насквозь. Она лежала на полотенце, густо присыпанном песком, и глубоко дышала ртом – словно уклейка, выброшенная на резиновое лодочное дно. По лицу текли капельки пота.

У ивовых кустов кто-то жарил мясо. Пахло уксусом и румяной корочкой – Саше смерть как хотелось шашлыков, но папе завтра на работу, водочки ему выпить нельзя, а это значит, что и шашлыков всей семье тоже не видать.

– Жарко-о, – заканючил младший брат.

– Не ври, – мотнула головой мама. Она, почитывая любовный роман, лениво обмахивалась газетой с разгаданным кроссвордом. – Только что из воды вылез. Еще трясешься весь.

– Я уже высох!

– Хватит, – вмешался папа.

Саша перевернулась на спину и открыла глаза. Мир рывком бросился к ней – от беспощадного света все вокруг будто выцвело, и Саша прищурилась, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь.

Папа думал – его плечи окаменели, а обгорелое лицо нахмурилось. Мама намазала папины щеки воздушными сливками от загара, и Саше рассмеялась бы, если бы только не морщина между его кустистыми бровями – что-то не так.

– Надо ехать, – сказал папа, отрываясь от телефона. – Достал названивать…

– Давай еще хоть немного отдохнем, – попросила мама. Саша с братом замерли, прислушиваясь к разговору. – Один выходной, и тот псу под хвост.

Вся эта красота: палящее солнце, река с серебристым отливом, аромат шашлыков – вот так возьмет и исчезнет, просто потому, что родителям надо ехать по делам?!

– Собирайтесь, – папа не хотел тратить время на лишние разговоры. Он встал, тряхнул свое полотенце, и на Сашу полетели колючие песчинки. – Прости, солнышко. Я не специально.

Глава 8

– Мы никуда не пойдем, – отвечает ей Юра.

Остальные смиренно молчат.

Саша хохочет.

– Вы что, совсем? – она захлебывает смехом. – Идиоты, да?.. Там же Валя!

Молчат. Не смотрят ей в глаза.

Смех застревает в горле.

– Вы серьезно? – Саша не верит. Просто не верит, что такое может быть. – Вы собираетесь сидеть здесь, как тараканы за плинтусом, переночевать, а потом выбраться и ползти дальше? Сделаете вид, что Вали – вашей Вали, вашей общей дочери! – просто не было?.. Это шутка, да? Вы же не серьезно?

Они молчат, и лишь Юра шепчет:

– Нам нельзя рисковать, там все еще бродит химера. Если мы… – глубокий вдох, – то всё. Никого не останется, понимаешь? Если Валя сидела рядом с Милой, то ей уже не помочь…

– А если она убежала? – Саша мотает головой. – Спряталась где-то в тоннеле и сидит там, трясется и плачет? Валюшка… Это ведь Валюшка! Вы чего, а? Ну чего вы?

Женя сплевывает кровь, вытирает рукавом разбитое лицо. Егор стоит, отвернувшись – видна только его напряженная спина. Юра светит фонариком в пол и молчит.

– Ее уже не спасти, – в конце концов выдыхает он. – Я знаю, тебе хочется верить, что она спаслась. Нет, Саш. Это невозможно.

– Ты не пускал меня в боковой тоннель, помнишь? Ты говорил, что там никого нет. А я нашла Женю. И мы ее спасли. Вон она сидит, – Саша тычет пальцем, – живая и здоровая. Но ты не верил, а я была права.

– Дважды в одно место молния не ударяет, – он качает головой и все еще отводит глаза в сторону, – ты же не маленькая уже, Саш… Я тоже надеялся, что с Валей все будет хорошо. Не вышло. Теперь нам нужно переждать и идти дальше.

– Ты ненормальный. Это Валя, ребенок, живой человек! А вы ее просто похоронили… Нет, к черту! Я без нее вперед не пойду. Хотите – сидите здесь, а я возвращаюсь.

Она встает, стряхивает с себя все, что случилось в этой пыльной комнате. Смотрит на Юру:

– Отлично. Какие же вы… слабаки. Я-то думала, что вы нормальные, как друзья или семья живете, держитесь друг за друга. Но оставить ребенка в тоннеле… К черту вас всех. Всех! И тебя, – она смотрит на Женю, – с которой только кулаками можно разговаривать. Я за всю свою жизнь ни разу не дралась до крови, это так мерзко. Но ты провоцировала и провоцировала, а теперь сидишь довольная, что я сорвалась… Хватит. Оставайтесь тут, как крысы.

Она подходит к двери, хватается за ручку, собираясь с силами. Поверхность ручки теплая и шершавая, словно человеческая кожа.

– Стой, – Юра хватает Сашу за рукав, когда она дергает дверь на себя. – Ты понимаешь, что не вернешься? Если эта тварь поймает тебя… Все закончится. Вали нет, это точно. Но…

– Я все равно пойду.

– Упертая. Ты просто не догадываешься, о чем ты говоришь. Не знаешь, что тут творится на самом деле. Пожалуйста, послушай. Доверься мне.

Его взгляд пробуравливает насквозь, и Сашина решимость чуть тает.

– Ты же все равно ничего не расскажешь мне, тогда зачем все это? В последний раз спрашиваю: ты идешь? – она вскидывает глаза. Смотрит ему в лицо, чувствуя, как дрожат губы. Но смотрит прямо.

Подтаявшая решительность все еще с ней.

– Нет. Мы остаемся здесь.

– Отлично. Хорошо добраться вам до убежища. Я пошла.

– Стой… – он все еще держит ее за рукав. С каждой секундой сомнения все больше и больше окружают Сашу, толпятся вокруг нее холодной дымкой. Даже если она и найдет Валюшку, куда они пойдут? Саша не знает выходов, не сможет выбраться из тоннелей…

Нет. И думать не смей. Ты должна помочь. Валюшка одна, ей наверняка страшно.

Ты же обещала.

– Ладно, – шепчет Юра. – Я думал, что выбраться для тебя – это главное. Но ты… Иди. Вот, хоть фонарик возьми.

– Но… – пытается влезть Женя, только вот, наткнувшись на Юрин взгляд, сразу же умолкает.

Саша берет механический фонарь. Нажимает несколько раз на ручку, приноравливаясь. Думать о фонарике проще, чем о Юриных словах.

Костя бы пошел, не оставил Валюшку в одиночестве.

Саша ничего им больше не говорит. Ей и хочется, может, но слова вязнут во рту, будто после хурмы, парализовавшей язык. Солнечно-рыжая хурма с крепкой косточкой и мягкими боками, хоть кусочек бы сейчас…

Желудок урчит, но Саша не слушает. От голода в голове царит тишина, только слабость понемногу сковывает руки. Саша выходит из комнаты и осторожно прикрывает за собой хлипкую дверь. Прижимается к ней спиной, надеясь собрать из лужицы с решительностью хоть что-то, что поможет ей идти вперед. Саше тошно: и от Егора, который неведомо как обрел голос, и от Жени, что била по лицу, а потом стыдливо прятала взгляд, не желая искать Валю.

Тошно от Юры. Больше всего тошно.

Ладно, пора оставить мысли о них там, в пустой комнате. Прозрачный сквозняк дует в лицо, и Саша глубоко дышит, сощурившись. Кислород полезен для мозга. Она сейчас надышится вволю и пойдет, найдет Валю всем им назло, и прижмет ее к себе, маленькую и дрожащую, потому что…

Хватит. Саша морщится от простой мысли – она забалтывает себя, дает появиться химере, чтобы спрятаться в безопасной комнате, под крылышком у бродяг, которые могли бы вывести ее к свету, к родителям, и, боже ты мой, сейчас Саша даже готова обнять маму и сказать ей, как сильно ее любит.

Только бы она была рядом.

Саша ведь и правда скучает по маме. Половину бы жизни сейчас отдала, только бы прижаться, услышать знакомое брюзжание под ухом. Пусть бурчит, звонит по тысяче раз на день, донимает расспросами…

Мама. Потеря Милы пушечными снарядом прошла сквозь грудину, пробила дыру и выломала ребра, и теперь осколки режут изнутри, мешают вдохнуть.

Пора идти. Саша медленно крадется вперед, прислушиваясь к шорохам – химера все еще рядом, нельзя об этом забывать. Наверное, если бы Саша сейчас столкнулась с этим чудищем лицом к лицу, ей стало бы даже легче – хоть узнать, что это такое, если у этого чудища глаза и руки, или… Но вот так, бояться незнамо чего, невыносимо.

Невыносимо.

Когда Саша выберется отсюда, поднимется в свой привычный мир, то обязательно вспомнит все это со смехом. Канализация, тоннели, потерявшаяся Валюшка… Мила.

Нет, смеха точно не будет. Саша ловит себя на мысли, что ищет не только Валю, нет. Она ищет и Милу, которая, чуть очнувшись, теперь тенью бродит по коридорам, едва переставляя тяжелые ноги. Потому что Мила не может умереть. Мила кормила Сашу сухарями, поддерживала под руку и крепко обнимала за плечи.

Разве может она вот так исчезнуть, словно никогда и не существовала?..

Хватит думать, иди! Саша пытается запомнить дорогу, но коридор виляет и кружит, путает, ощериваясь темными провалами вместо дверей.

Ногу приходится подволакивать. Каждый шаг дается через острые вспышки боли, но Саша почти привыкла. Ей все равно, главное – найти Валюшку. Потом они вернутся к бродягам. Отыщут дорогу наверх.

Саша справится.

Она сильная.

Стоп! Шаги совсем рядом, боже, надо ведь спрятаться… Саша ныряет в первую попавшуюся комнату, где сильно воняет гнилью и сыростью, – но не беда, можно просто зажать себе нос рукой, – забивается в угол и слушает. Шаг, другой, третий… А может, ей просто показалось? В ушах звенит от напряжения. Вдалеке слышна капель – кап. Кап. Кап.

Вода сочится. Сашино воспаленное воображение могло принять это за шаги? Да. Но второй попытки у нее не будет, и Саша молчит, прижавшись спиной к ледяному кафелю, и прислушивается.

В больничной палате полы были покрыты кафелем, бледно-голубым, в светлых разводах, и Саша вечно выискивала на нем перистые облака.

Хочется вернуться обратно, к бродягам. Приоткрыть хлипкую дверь и спрятаться от всех невзгод. Обнять Юру, простить за его малодушие.

Но нет. Она все еще не готова сдаться.

Когда от напряженной тишины начинает ломить затылок, Саша ползет в коридор. Крадется еле-еле, заглядывает в комнаты с распахнутыми дверями, сгоревшими черными остовами мебели и закопченными стенами, но внутри всех них – лишь сосущая чернота. Из любого провала может появиться химера, и вот тогда Саша с больной ногой уже никуда не убежит.

Но в каждой комнате может быть и Валюшка.

Саша иногда зовет ее, шепчет:

– Валя… Валь.

Тишина. Ни шагов, ни девочки.

Надо идти туда, к… телу. К Миле. Наверное, Валюшка после всех страхов вернется и будет ждать, когда бродяги ее заберут.

За очередным поворотом – тупик.

Саша, уверенная в том, что идет назад, замирает. Как это? Сплошная стена, бетонная, лишь внизу узкий черный лаз, ведущий ниже. Может, Саша просто перепутала дорогу?..

Снова шаги за спиной, очень близко. Или это галлюцинация? Саша мало что понимает от страха, ведь остаться одной в этих тоннелях – хуже и не придумаешь. Надо возвращаться, искать верную дорогу, но…

Саша крестится. Странный жест, даже подумать о нем не успевает, как складывает пальцы щепотью и крестит себя. Жмурится.

– Пожалуйста… – шепчет едва слышно. – Пожалуйста. Я обещала…

И, упав на колени, лезет в черный лаз.

Надежды нет, даже на бога. Только сама Саша и может сейчас сделать хоть что-то.

Она проверит, что там, в узком тоннеле, затаится и переждет. А потом выползет и пойдет обратно, только бы Валюшка спряталась где-нибудь неподалеку и дождалась ее, Саша ведь обещала, обещала…

Внутри лаза едва можно дышать. Тесный земляной тоннель, где надо ползти на животе, в жирной грязи – все под рукой скользит, пропитывает куртку и брюки влагой. Стоит только подумать, какой огромный пласт земли сейчас нависает над Сашиной головой, как тошнота бьет в груди раскаленным молотом. Одно неверное движение – и земля осыплется, завалит Сашу, и хорошо, если она умрет быстро.

А если нет?..

Лежать заживо похороненной. Все понимать, все чувствовать. Допивать оставшийся воздух и скрести ногтями возникшую перед лицом стену. Мучительно умирать от голода. Жажды.

Это похоже на зацикленный кошмар, только если в прошлый раз Саша ползла по личинкам и крысиным трупам вместе с бродягами, то сейчас она осталась одна. Совсем. Где-то в тоннелях прячется такая же одинокая Валюшка, Мила умерла, а Костя пропал.

Как будто кто-то сверху щедро отсыпает испытаний ей на голову и все ждет, когда Саша сдастся.

Не дождется.

– Я смогу, смогу… – бормочет она, протискиваясь вперед. Кажется, будто тоннель пульсирует – еще немного, и Саша застрянет внутри. Застрянет и никогда уже не выберется, даже бродяги ее не найдут. Боже, надо лезть обратно, быстрее, быстрее, ну!

Спокойно. Саша глубоко дышит ртом и все еще движется вперед. Да, земляные стены давят со всех сторон, дышать становится все труднее с каждой секундой. Страх выдавливает кислород из легких, заставляет задыхаться. Да, мелкие камешки сыплются на голову, вязнут в грязи.

А что, если впереди еще один тупик?..

Саша ползет, стараясь думать только о Вале. Светлые кудри, широкая улыбка. Синий цветочек. Испуганный шепот вклинивается в воспоминания.

Только не бросай…

Когда Саша выползает из тоннеля, голова кружится так, что хочется закричать. Все вокруг мелькает черным и красным, но Саша щелкает фонариком и светит наверх, прислушиваясь.

Тихо.

– Вот видишь, все нормально, – шепчет она сама себе. – Не страшно же…

Тишина подхватывает остатки ее слов и хочет швырнуть эхом, но у нее ничего не получается. Звук растворяется в плотной черной завесе.

Снова идти – в этом тоннеле больше нет света, и Саша боится, что уходит от Вали все дальше и дальше. Ей нужен ярко освещенный тоннель – на дне светлые разводы от высохшей реки, лампы под потолком заросли паутиной и пылью, но все еще светят. С розовой пеной на губах лежит обмякшая Мила.

Здесь хуже, в каждом закоулке будто бы прячется хищная тень. Глухие провалы незнакомых тоннелей, открытые двери – и везде пустота, одиночество. Саша идет, подволакивая больную ногу, дышит редко и глубоко, вслушивается.

То и дело гасит фонарик и бредет в сплошной черноте. Если сейчас она врежется в химеру, то, наверное, этого даже не почувствует.

Хуже всего снова включать свет. Невыносимо долгий миг, когда не знаешь, что окажется прямо перед тобой. Порой Саше в лицо бьет поток теплого воздуха, словно в коллекторе, и Саша прижимается к стенам, застывает.

Порой, включив фонарик, слабо шепчет:

– Валя… Где ты, Валь…

Когда говоришь, то не так страшно. Даже собственный голос способен на миг выдрать из цепких когтей одиночества. Но говорить опасно – мало ли кто откликнется на твой зов.

И Саша бредет в темноте. В тишине.

Знает, что понемногу сходит с ума.

Когда справа слышится глухой мамин плач, Саша даже не вздрагивает. Она понимает, что это невозможно, слух играет с ней в скверные игры, это да. Поэтому надо идти, не слушая, как стонет мама. Она, наверное, весь город подняла с ног на голову.

А надо всего лишь искать под землей.

Шепот. Чужой шепот – может, это химера?..

– Саша, – шепчет Мила. – Иди дальше. Все правильно.

Что это? Бред или опасность? Саша вжимается в стену и бесконечно долго стоит, но больше ничего не происходит.

И тогда она снова идет.

Кажется, что у этих коридоров просто нет конца. И кому понадобилось рыть бесконечные лабиринты под землей, прибежище для крыс и трухлявой мебели?.. Двери. Чуланы. Комнаты. Коридоры.

Тьма.

Саше кажется, что она умерла. Наверное, ее и вправду засыпало в том узком проходе, и теперь вырвавшаяся из тела душа вечно будет ходить по коридорам и искать спасения. Искать Валюшку…

Когда фонарик вспыхивает, а перед глазами снова оказывается пустота, Саша тихо выдыхает. Нет, она все еще здесь – она ведь борется. Не согласилась оставить Валю в пустых тоннелях – может, Саша никогда ее и не найдет. Может, сгинет здесь, или станет ужином для химеры.

Но все равно будет искать.

И поэтому, когда в очередной раз включившийся фонарик освещает бетонный тупик, Саша лишь моргает, вглядываясь в бледный силуэт. Зажмурься, вдохни и выдохни. Это еще одна галлюцинация, вполне объяснимая – мозг, уставший от голода, недосыпа и боли, рисует перед тобой всякую чертовщину.

Цепляйся за логику, за здравый смысл. И выберешься из этого топкого болота.

Вдох. Выдох.

Открыть глаза.

И бледная галлюцинация бросается вперед, обхватывает Сашины ноги ручонками и ревет, плачет во весь голос, не скрываясь.

Но, что самое главное – галлюцинация теплая.

И тогда Саша падает перед ней на колени и обнимает девочку здоровой рукой. Валюшка чумазая, даже волосы вымазаны пахучей грязью, но девочка живая – живая и теплая, с ней все в порядке. Она плачет, спрятав лицо у Сашиной шеи, а Саша все еще не верит. Да, она знала, что будет искать Валю, или Валино тело, или…

Но и не надеялась даже, что вправду ее найдет.

Ей хочется бормотать, как непросто было Валю найти. Хочется спросить, где она была, почему отстала. Как выжила. Как вообще тут оказалась.

Это ведь другие тоннели, другая дорога. Ее невозможно было тут найти. А она нашлась.

Саша обнимает девочку и плачет.

Молчит.

И радуется.

* * *

Они спрятались в одной из погруженных во тьму комнат – Саше стоило только чуть навалиться, и деревянный косяк захрустел, словно горсть золотистых крекеров. От мыслей о еде по позвоночнику пробежал холодок. Надо найти что-то и покормить Валюшку, она ведь голодная…

Сломанный замок остался висеть в двери, а это значило, что любой мог войти в комнату следом за ними. Саша усадила Валюшку на голый пол, а сама осторожно прикрыла дверь, чтобы их вторжение не слишком сильно бросалась в глаза, или чем там вообще химера видит. Надежда была лишь на то, что никто не станет проверять все комнаты подряд.

Фонарик оставили выключенным – тонкая полоска света из-под двери могла привлечь ненужное внимание. Валюшка хныкала и жалась к Саше, будто боясь, что та снова исчезнет. Саша же, нащупав пальцами Валино личико, осторожно вытерла его рукавом своей куртки.

Девочка отворачивалась и сопела, но не говорила ни слова. Саше и самой было жутко заговаривать с ней – а вдруг Валя теперь всегда будет молчать?.. Словно немота Егора могла перейти к ней, словно бы по наследству.

Саша не знала, о чем думала Валюшка посреди залитого светом коридора, оставшись без семьи. Что чувствовала она, сидя у остывающего тела. Где пряталась, как прислушивалась к чужим шагам и как очутилась здесь, в конце узкого тоннеля, наполненного жирной грязью…

Хотелось просто прижимать ее к себе, словно бы говоря – все хорошо. Теперь ты точно никуда не денешься.

Саша ощупала девочку с ног до головы – руки, ноги… Все целое и невредимое, химера Валю так и не нашла. Где-то в голове все еще зудела мысль, то и дело повторяемая Юриным голосом: «А ты уверена, что это Валя?», но Саше не хотелось слушать его звенящий шепот.

Да. Она уверена. Это ее дыхание у груди, ее сердце, бьющееся так сильно, что услышишь и издалека.

Валюшка заговорила первой.

– Ты же обещала… – слабо пробормотала она. Саша покрепче прижала к себе хрупкое тельце.

– Да, обещала. Но я не думала, что ты… Я была уверена… – она выдохнула. – Да чего я оправдываюсь? Это моя вина, да. Прости. Но теперь я рядом, с тобой…

– За что, Саш?..

Фраза ударила по оголенным нервам. Саша чуть отстранила Валю, желая заглянуть девочке в лицо, но не вышло – непроницаемая тьма сгустилась так, что даже привыкшие глаза все равно ничего не могли разглядеть.

– Что ты сказала? – охрипшим голосом спросила Саша.

Валюшка прижалась крепче, задышала в куртку. Слабые ручонки обвили шею, и Саша зажмурилась, погладила Валю по волосам.

– За что? – еще раз спросила Валюшка.

Тонким мальчишечьим голосом.

И тогда Саша вспомнила.

* * *

Горячие лучи обжигали ноги, и Саша переползла в тень, чтобы не сгореть. Не успела – на плечах уже расцветали бледно-розовые пятна, которые к вечеру нальются багрянцем и болью.

Надо попросить маму, чтобы она купила сметаны по дороге. Холодная сметана на сгоревшие плечи – настоящее блаженство, никакие аптечные тюбики и баночки даже в сравнение не идут.

Духота стояла невыносимая. Перед глазами покачивались синие цветы цикория – раньше Саша думала, что это обыкновенные бледные сорняки, что растут по обочинам дорог, но потом заметила рисунок на глянцевой пачке с напитком и немало удивилась.

Она сорвала цветок, покрутила его в пальцах. Хрупкие лепестки задрожали в знойном мареве.

Брат примчался с волейбольной площадки, сдул с глаз отросшую челку и улыбнулся во все зубы. Саше захотелось дать ему подзатыльник.

Мамина надежда. Папин наследник.

– Жарко, – выдохнул брат, развалившись на соседнем полотенце. Саша чуть отстранилась, сморщила лицо:

– Ничё, потерпишь.

– Да жарко-о, – вновь затянул он, не переставая улыбаться. Издевался, поддразнивал ее. На лбу заблестели капельки пота, волосы взлохматило ветерком. Брат был загорелым и гибким, словно ивовый прут.

– Мне тоже жарко, – ответила Саша. – Но я же не ною.

– Раз жарко, то пошли купаться!

Вот ради чего все это затевалось. Вот почему он канючил, вот почему не мог скрыть широкую улыбку, почему согласился остаться на пляже под надзором старшей сестры. И Саша глянула ему в глаза, упиваясь своей властью, и коротко сказала:

– Нет. Мама запретила.

– Ну Са-аш! – заныл он, ворочаясь на полотенце, отчего песок полетел во все стороны. Она брезгливо стряхнула песчинки с порозовевшей кожи и отвернулась.

– Я сейчас родителям позвоню, и они тебе голову оторвут.

– Не надо никому звонить! Пошли вместе купаться. Посмотришь за мной, а я уплывать не буду, у самого берега только…

– Нет.

– Саш!

– Нет и все. Родители запретили. Сиди на берегу.

Он обиделся. Отвернул загорелое лицо, поджал губы. Сделал вид, что сестра нанесла ему смертельную обиду. Надеется, что она поведется на такой бесцеремонный шантаж и растает.

– Я же сказала, что нет.

– Саша-а!

Она расхохоталась. Залилась смехом, поглядывая на него, разрумянившегося, с блестящими глазами. Да, ему смерть как хочется купаться.

А ей смерть как хочется ему этого не позволять. Или все же?..

Это мама не выдерживает, стоит ей только увидеть дрожащие в его глазах слезы. Это папа прислушивается к каждому слову, какую бы чушь брат не говорил.

Родители ради него готовы на все. Когда он только появился на свет, Саша сразу же отодвинулась куда-то на второй план. Ей можно было гулять с подружками во дворе допоздна, так даже лучше – хоть не мешается под ногами. Можно было вставать хоть в полдень, хоть на рассвете, только бы братика не будила. Можно было делать все, что хочется, только бы ему было удобно.

Саша приносила из школы пятерки, а мама рассеяно кивала, готовя пюре для брата – он сегодня не хотел есть рассольник. А Саша давилась супом и глядела исподлобья, пока мама кружила вокруг братика.

Саша за всё ему отомстит. За всё.

– Купаться нельзя… – лениво сказала она, но брат умолк. Услышал что-то в ее голосе. Подался вперед.

– Но?..

– Но я хочу кувшинок.

– Кувшинок? – брат часто заморгал. Саша поморщилась: она-то знает, что никакие это не кувшинки, а кубышки, но ярко-желтые цветы на водной глади папа всегда называет «кувшинками», поэтому и она зовет их так. Да и брату понятнее.

– Да, кувшинок. Сплаваешь?

– Там же трава… и тина… – он замялся. Ему стало страшно: брат ненавидел плавать там, где росли колючие водоросли. Ему всегда казалось, что это ногти утопленников царапают его за ступни.

Да и в траве так легко запутаться…

– Слабо? – подначила Саша. Глупо, но сработало: по его щекам поползли рваные пятна.

– Нет! Вот еще.

Но он боялся. Страх мелькал в черных зрачках, которые на миг стали матовыми. Но всего на миг – и вот в них уже отразились солнечные блики, а брат кисло улыбнулся, будто ничего и не было.

– Нельзя же купаться, а? – сказал он, прищурившись. – А там кусты. И трава… под водой. Там, значит, можно?

– Можно, потому что мне нужны кувшинки. Сплаваешь за цветами, заодно и искупаешься. Идет?

– Идет.

Он встал, полный решимости, только руки едва заметно дрогнули. Плавал братец так себе – научился тем летом, когда папа часами стоял с ним в воде, осторожно укладывал на живот, придерживая, и показывал, как стоит выбрасывать вперед руки. Брызги, хохот и синие от холода губы – Саша плавала вокруг них и злилась.

Ее никто не учил плавать. Она всему научилась сама.

– Хорошо тебе поплавать, Валь.

Крикнула она ему в спину.

И он ушел.

Солнечный свет выжигал на раскаленном песке узоры, и Валька подпрыгивал, босой, мчался к реке со всех ног. Саша проследила за его худой фигурой, улыбаясь.

Улыбаясь…

Она легла на полотенце, прикрыла глаза. На пляже собралась куча людей: кто-то пил остуженное в реке пиво, кто-то лениво дремал на песке, кто-то выкапывал рвы у берега. Кто-то купался. Пляж до краев был забит отдыхающими, выходные ведь. Малышня визжала и брызгалась на мелководье, взрослые дядечки гребли до противоположного берега, полнотелые женщины лежали на поверхности воды, сонно поводя руками.

Кувшинки далеко, Саша прекрасно знала это. Но Валька упертый.

Раз сказал, то доплывет.

Она лениво смотрела, как муравьи у самых ее ресниц тянули по покрывалу толстый черешок. До осени еще далеко, высохших листьев на земле почти не осталось. А муравьи нашли завалявшуюся сухую веточку и тащат ее, трудяги.

Во всем мире сейчас не было дела интереснее, чем копошащиеся муравьи. Над головой шумела ива. Визжал какой-то карапуз в оранжевом жилете. Рядом с ним хохотала бледная мамочка с тугим барабаном живота.

Так легко было сделать вид, что все нормально.

Лишь на мгновение Саше показалось, что по ее ногам проползла сырая лиана водорослей – впилась мелкими колючками в кожу, норовя утянуть на дно. Нет – это всего лишь мошкара.

Муравьи давно утащили черешок.

Саша улыбалась.

Она ведь слышала. Может, и не слышала, конечно, но ничего не могло ее переубедить. Он вскрикнул. Наверное, все-таки запутался в водорослях.

Саша представила, как Валя вынырнул, обмотанный черно-зеленой травой, и позвал:

– Саш!..

А потом забулькал, и вот это бульканье она бы точно не услышала. Вокруг ульем гудел пляж: шкворчащее на углях мясо, плеск воды, глухие удары по волейбольному мячу. Саша зажмурилась и расслабилась – она лежит в тени, загорелая и счастливая.

Все хорошо.

И только вскрик, после которого осталось лишь бульканье, никак не шел из головы. Так перед сном она представляла, что получила миллиард долларов и теперь может всю жизнь путешествовать. Так мечтала о любви и букетах тюльпанов.

Так представляла и то, как исчезнет ее родной брат.

Она ждала. Ждала, когда он прибежит, всклокоченный и мокрый, стряхнет капли тинистой воды ей на спину, швырнет цветок – не кувшинку, а кубышку, – и закричит во весь голос:

– Капец там травы!

А она скривится, как барыня, и примется нюхать сладкую кувшинку. Выдыхать с облегчением – так, чтобы он не заметил. Рявкать:

– Закутайся в полотенце! Заболеешь – мама нас двоих убьет. И сушись живо, пока они не приехали…

Брата все не было.

Саша ворочалась на полотенце, не открывая глаз. Ей же только послышался приглушенный крик, точно послышался. Тут слишком громко: никто и звука бы не разобрал, даже если б Валя и вправду выкрикивал ее имя. Бред!

И когда хмурая Саша встала, стряхивая с тела колючие песчинки, намереваясь найти Вальку и уши ему надрать, только в этот момент его нашли.

Она стояла под раскидистой ивой, в тени голубовато-зеленой листвы, и видела, как брата волокут из воды, бледного и обмякшего.

Кричали люди. Любопытные карапузы выкручивались из материнских рук, пока детвору уносили прочь от воды. Люди встали полукругом, загалдели и спинами закрыли Валю от Саши.

И вот тогда она побежала.

Валька обмотался травой – он попросту запутался в водорослях. Запаниковал, наверное. Начал биться, рваться, ослабел. Захлебнулся. Какой-то мужчина с синей татуировкой во всю спину делал Вальке искусственное дыхание, бил его по костлявой груди, переворачивал на бок.

Ничего не помогало.

Вызвали скорую. Рядом причитали незнакомые женщины. Кто-то набросил на осевшую Сашу влажное полотенце.

А потом приехали родители.

Саша твердила себе, что не виновата. Это шутка была – она-то думала, что брат испугается и повернет обратно, нужны ему кувшинки эти…

Нет. Кубышки. Правильно говорить кубышки.

Она не хотела ему вредить. Не хотела, чтобы он утонул. Да, завидовала, что родители любят его больше, да, они с Валькой дрались и ссорились – ну с кем не бывает! Она не хотела. Она никогда бы так не сделала.

Но где-то в глубине Саша всегда боялась, что хотела. Именно этого и хотела.

Это же она и сделала.

Родителям Саша сказала, что брат попросил помочить ноги – она разрешила, но постоянно следила, чтобы он не уходил на глубину. А потом отвлеклась – в нее швырнули волейбольным мячом, она побежала за ним в кусты. Отыскала мячик среди камышовых толстых стеблей, бросила обратно. Посмотрела на Вальку – а его и нет. Побежала искать.

А он уплыл к кустам. Видимо, чтобы сестра из реки не вытащила.

И утонул.

Родители поверили – зачем ей врать?

Но Саша всегда знала, что виновата.

Она убила Вальку.

Она.

Все жалели Сашу, и это было невыносимее всего. «Ой, это же Сашенька, у них в семье страшное горе, мальчишка утонул, совсем еще ребенок». Они квохтали вокруг, пока одноклассники косились на Сашу, как на прокаженную, словно бы смерть была заразной. Родители вообще ничего с Сашей не обсуждали – будто если сделать вид, что все нормально, то ей будет легче.

Нет. Не легче.

Иногда хотелось сознаться. Рассказать хоть кому-нибудь, вырвать из души прикипевшую пробку, и чтобы слова сами собой хлынули наружу, разъедающие, словно кислота. Поделиться, только бы этот кто-то выслушал, положил ладонь ей на плечо и сказал, обязательно сказал:

– Ты не виновата, Саша.

Не виновата… Вот бы и самой поверить в это хоть на мгновение.

Ночами она плакала, уткнувшись лицом в подушку. Мать не приходила – наверняка слышала всхлипы, но не шла. Надеялась, что Саша сама справится со своим горем, не желала объединять две их отдельные трагедии в одну общую боль. Мать, потерявшая сына.

И девочка, убившая брата.

А ведь Саша ждала, что мать появится на пороге комнаты. Каждый раз ждала и надеялась. Мать подойдет, просто обнимет, молча, совсем без слов. Посидит рядом.

Но рядом были лишь куклы.

Среди вазочек и бокалов, заставленных высохшими букетами, то тут, то там сидели куклы – мать раньше думала, что Саше очень нравится в них играть. Саша же не испытывала к игрушкам особой любви, рассаживала их на полках и книжном шкафу да забывала, лишь иногда, сдавшись под мамиными упреками, стряхивала с кудрей комковатую пыль.

Только одна кукла была Сашиной любимой – Маруся в кремовом платье с оборками, в лакированных туфельках. Маруся всегда сидела чистенькой, потому что Саша вечно таскала ее с собой по дому, даже когда стала взрослой и пошла в первый класс. Только понимающая Маруся знала все Сашины секреты и бережно хранила их в своем пластмассовом тельце.

Саша не помнила, когда она решила, что Маруся все знает. Может, ночами, когда от переживаний поднималась температура, и Саша металась в бреду по влажным простыням, шепотом вымаливая у брата прощения. Может, когда плакала, ненавидя себя за его смерть.

Но Маруся всегда глядела так, будто знает.

И осуждает за это.

Очередной ночью, когда луна склонилась прямо над их домом, отражаясь в нарисованных кукольных глазах, Саша не выдержала. Она долго лежала, глядя в кукольное личико, и шептала:

– Что, ненавидишь, да? Я сама себя ненавижу, ты не одна здесь такая.

Мать ворочалась в соседней комнате, шумно дышала, и Саше хотелось на нее заорать. Нельзя. Матери еще тяжелее, она ведь очень сильно любила Валю.

А еще эта чертова кукла…

Озлобившись, Саша слезла с кровати, прошлепала босая в зал. Если бы только папа остался с ними, если бы только не ушел с чемоданом, она бы попробовала рассказать… Гулкая коробка, в которой перекатывались катушки с нитками, словно добыча в китовом брюхе, показалась обжигающе холодной. Саша вцепилась в нее до боли в пальцах.

Включила в своей комнате ночник. Достала черный моток, оторвала нитку подлиннее, выбрала самую толстую иглу. А потом пошла за Марусей.

Утро встретило солнечным светом – Саша ненавидела такую погоду. Уж лучше бы небо затянуло белесой хмарью, чтобы все подходило друг к другу, как кусочки пазла: и на душе паршиво, и на улице ветер рвет листву с худых деревьев. Но нет – негреющие лучи ползли по полу, щекотали Сашины веки.

Только теперь уже никто не смотрел на нее с осуждением.

Мать, заглянувшая в Сашину комнату, первым делом напоролась взглядом на куклу. Годами не обращала на нее внимания, а тут окаменела, поджала губы, заметив наглухо сшитые черной ниткой глаза. Спросила сухо:

– Это еще что за дрянь?..

Саша молчала, отвернувшись к стене. Колупала ногтями обои.

Мать глубоко вдохнула, будто в комнате разом кончился кислород. Подошла поближе, коснулась куклы рукой. Саша прислушалась.

– Саш?!

Молчание.

– К черту, – кажется, мать поперхнулась слезами. Опять будет реветь, пить валерьянку и корвалол, а потом ляжет спать и пролежит до вечера, словно мертвая. А пока мать подхватила куклу, подошла к окну и…

Костя резко остановился, заозирался по сторонам, а потом, сунув в Юрины руки Валюшку, изо всех сил ударил ногою в дверь. Дверь затрещала, заскрипела, но не сдалась.

– Горячая, скотина! – крикнул Костя.

И что?.. Саша, застывшая посреди узкого коридора, где под потолком в сюрреалистическом танце перемигивались лампы, судорожно огляделась. Огонь, химера, низкий потолок, всхлипывающая от страха Женя…

Саше хотелось заорать. Броситься вперед, оставить их тут, у какой-то горячей двери, боже, и почему она горячая…

Да какая вообще разница?!

Костя с треском вышиб дверь плечом, и, шипя, ввалился в комнату. Оттуда бродяг сразу обдало жаром, но Юра прыгнул прямо в огонь, прижимая Валину голову к плечу, и Саше, подпираемой Егором, не оставалось больше ничего, как влететь за ними следом.

Комната горела.

Кажется, горели даже бетонные стены и серый потолок – отовсюду свешивались ярко-рыжие язычки пламени, мелькали и потрескивали, словно дрова в тяжелом мангале, и на миг Саша замешкалась на пороге. Страх, древний животный страх – тут опасно, горячо, беги, беги…

– Саша, ну! – крикнул Юра, нашаривая ее взглядом.

Женя выла в коридоре.

– Не пойду, нет, не пойду!!!

Егор втащил ее силой и, швырнув как куль с мукой на пол, захлопнул за ними дверь.

Женя, постанывая и всхлипывая, отползла в пустой угол, прикрыла лицо от пламени, но было видно, как на ее руках расцветают багровые волдыри с прозрачной жидкостью.

Бродяги в ловушке. В ловушке! Костя убьет их…

Саша вжалась в стену, где было меньше всего пламени. Жженые волосы пахли горечью, в груди першило, к щекам прилил жар. Женя стонала где-то у ног, свернувшись калачиком – кажется, она даже вскрикивала едва слышно, но сейчас ее вопли никого не волновали.

Выбитая дверь, наспех прикрытая, была слабой защитой от химеры. Но, может, та боится огня?.. За треском пожираемой мебели исчезли все остальные звуки. Уже и дверь охватило огнем – потекли по дереву струйки пламени, зачадили дымом.

Саша прикрыла руками глаза. Резь не давала ей оглядеться по сторонам.

Костя, влетевший в комнату самым первым, сейчас висел под потолком, и скрежет, доносящийся оттуда, бил Сашу по ушам. Юра, сунувший обмякшую и безвольную Валюшку в руки Егору, вскарабкался следом – кажется, это была металлическая скрипучая лестница, и теперь Юра с Костей вдвоем пытались справиться с чем-то на потолке.

– Саша… Саш! – слабо окликнул Егор.

Саша сделала к нему шаг. Ей до смерти хотелось, чтобы все это закончилось – неважно, спасением или смертью, только бы прекратились крики, треск и всхлипы…

– Держи его, крепко держи, поняла меня?! – забормотал Егор грудным голосом, и мягкая Валюшка тяжестью повисла на Сашиной руке.

– А ты… – начала, было, она, но Егор уже исчез.

Теперь под потолком висели трое. Саша, прячущая Валю от огня, пальцами зарылась в ее волосы. От белых кудрей остались только жесткие завитки, опаленные огнем. Щеки горели.

Саша забилась в угол, спасая Валю от огня.

– И р-раз! – орал Костя. – Резче, давай!

– Не могу, горячо!

– Засов, ну, засов – и он распахнется!..

– Не могу, пальцы…

– Ударь! Ударь еще раз!

– Не поддается! Люк…

Люк.

Саша обернулась. Огонь, который теперь был повсюду, не мог скрыть главного. Люк. Люк на поверхность?..

– Быстрее, там свежий воздух! Холодом тянет! Там нет огня…

– Это выход наружу? – наугад крикнула Саша.

Три голоса слились в один:

– Да!

И вот тогда, не выдержав, Саша разревелась.

Глава 9

Кажется, она надышалась дымом – сознание ускользало, мельтешило смазанными силуэтами перед глазами, и Саша, неглубоко дыша ртом, согнулась, пытаясь справиться с собой. Валюшка у ее груди едва дышала, порой чуть всхрапывая, и Саша медленно гладила девочку по голове.

Огонь был уже не таким всепожирающим – дымом заволокло даже то, что оставалось в стороне от рыжих отблесков. Юра, Костя и Егор сражались с засовом, ревели от боли там, наверху, а Саше хотелось окликнуть их, попросить, чтобы они прекратили тратить силы – всё ведь почти закончилось…

Женя тоненько выла неподалеку, и от нее остался только этот испуганный вой. Саша хотела дотянуться до Жени, прижать ее к себе, но сил и свободных рук не было. Только бы держать Валю, вжимать ее в свою подпаленную куртку.

– Держи его! – все еще эхом кричал Егор. Живо кричал, как будто по-настоящему.

Дым, казалось, становился частью Саши. Она цедила дым глотками, она укуталась дымом с ног до головы, она стала этим дымом. Кашель, разрывающий легкие, нарастал.

Дико хотелось заснуть.

– Саша! – звал кто-то издалека. – Саша…

Трещали в костре угли. Папа запекал картошку – потом они будут разламывать горячие клубни, перебрасывать их из руки в руку, посыпать кристалликами соли и грызть прямо с кожурой. Мама, улыбаясь черными губами, повторяла:

– Так полезней. Там много микроэлементов всяких…

Папа ворошил угли палкой. Саша крутилась поблизости – грела озябшие ладони (она полчаса пыталась поймать голавчика в реке, но ничего не вышло, только руки окоченели), искала под ногами листочки и поджигала их, держа в руках, пока огонь не начинал лизать пальцы.

– Брось! – хмурилась мама. – Обожжешься.

Валя спал рядышком, на складном лежаке, который папа подарил маме несколько лет назад. Лежак был всего один, а поваляться на нем хотели все, но тот, конечно же, чаще всего доставался младшему брату. Вот и сейчас Валя спит – его закутали в телогрейку, и теперь в тусклых отблесках костра Валины ресницы едва дрожали.

– Принеси нож, – попросил папа. – Попробуем. Готова уже, наверное.

Мама пошла за ножом. Папа отвлекся – тушил подпаленную палку, сунув ее в песок.

А Саша неловко развернулась, схватилась за горячий невысокий мангал, дернулась… Угли посыпались прямо на нее. Куртка вспыхнула, будто облитая бензином.

Истошно закричала мама.

Папа действовал быстро – сорвал с Саши куртку, отшвырнул в сторону и повалил дочь на песок, прижал грудью, а потом еще и захлопал по рукам, будто и там мог остаться огонь. Застывшая Саша молчала и, словно тряпичная кукла, крутилась в отцовских руках.

Проснувшийся Валька спросонья захныкал.

…Спустя несколько минут папа уже чистил картошку старым армейским ножом. Никакой черной корочки, никакой золы – слишком много песка. Мама, закутав Сашу в одеяло, крепко сжимала ее в своих объятиях, стискивала почти до боли. Все обошлось – Саша немного обожгла руки, а мама, порывшись в машине, отыскала за запасным колесом кусок хозяйственного мыла. Смочила, густо смазала белой пеной бледно-розовые ожоги.

С той поры Саша невзлюбила огонь.

Надо же, она и забыла… Давний страх, спрятавшийся глубоко внутри. Саша ненавидела поджигать конфорки на газовой плите. Порой вздрагивала, когда кто-то щелкал колесиком зажигалки. Не знала почему, но вздрагивала.

– Саша! – рявкнул Юра и изо всех сил встряхнул ее за плечи.

Саша очнулась – все в дыму, ничего не разглядеть. Белое лицо перед ней, кривится и прыгает, кажется, Юра кричит что-то. Валя на руках тяжелая и неповоротливая. Но хрипит.

Это хорошо.

– Вставай, вставай! – кричал Юра. – Выход!..

Сверху тянуло сквозняком и прохладой. Саше хотелось пить эту прохладу горстями.

Юра же, схватив Валюшку, унес ее куда-то в дым. Кажется, огонь, подпитываемый потоком свежего воздуха, разошелся не на шутку: треск стал оглушительным, все стены покрылись рыжими бликами.

– Женя… – шепнула Саша и, встав на четвереньки, поползла в ее сторону. Кажется, она была где-то там?.. – Жень!

– Я тут… – голос слабый, но и в нем едва слышна надежда. – Тут…

Наткнувшись на Женины ноги, Саша проползла чуть дальше, нашарила пальцами ее лицо. Зареванное, покрытое засохшей солью, раздувшееся и горячее – Женя попыталась вжаться в угол, когда Саша дотронулась до ее ожогов.

– Пошли… Там выход, – пробормотала Саша. Боль драла горло, как при сильной простуде. Дышать становилось все тяжелее. Голова кружилась.

Поспать бы…

– Я не пойду.

– Жень, заткнись и вставай, – у Саши не было времени на уговоры.

– Нет. Я не пойду. Я не могу… Мы сгор-рим. Это ведь больно, Саш, я не хочу…

– А тут ты не сгоришь что ли?! Вставай, быстро вставай! – Саша слабо потянула Женю за руку.

– Оставь ее, – раздался откуда-то сбоку Юрин голос. – Пошли, надо уходить. Мы почти выбрались…

– Нет, – она стряхнула его руки с плеч. – Женя, хватит. Идем!

– Нет. Я сгор-рю там, сгор-рю…

– Ты здесь сгоришь, дура! – заорала Саша с такой злостью, что, кажется, в горле что-то лопнуло и потекло горячей кровью в легкие. – Ну-ка встала!

Пощечина. Женина голова безвольно мотнулась в сторону.

– Нет, я не…

– Саша, идем.

– Ты вообще, да? – рявкнула Саша, поворачиваясь к Юре. Лицо ее пылало от бешенства. Кажется, даже перед глазами чуть прояснилось. – Помоги мне! Поднимай, быстро поднимай ее…

Они вдвоем приподняли Женю за руки, а она, забившаяся подальше от жаркого огня, лишь всхлипывала и глядела на них, словно ребенок. До смерти перепуганная маленькая девочка.

От былой Жени не осталось и следа. «В Жене слишком много страхов», – шепнул знакомый голос. Мила…

– Давай, давай… Вставай на ноги, не падай! Женя!!!

– Не пойду… – всхлипнула она и уронила голову на грудь.

– Послушай меня, – медленно и чуть ли не по слогам произнес Юра. Казалось, даже огонь у их ног перестал шипеть и плеваться горячими каплями. – Если мы останемся тут, то сгорим. Вместе с ней. Оставь, мы не можем…

– Придурок! – заорала Саша и, размахнувшись, еще раз врезала Жене по лицу. – Как вы меня достали, слабаки! Никуда не пойду! Где Валя?!

– Наверху.

– Тогда поднимай Женю и тащим ее к лестнице! Если сгорим, то все вместе, я ее не брошу! Никого не брошу!..

Вдвоем они кое-как дотащили упирающуюся Женю до выхода. Казалось, ту совершенно парализовало страхом. Да, это была уже не та желчная и злобная Женя, теперь она в ужасе забивалась по углам и плакала от огня…

Когда ее обожженную руку положили на лестницу, Женя вскрикнула и отдернула пальцы – горячо. Саша подтолкнула ее:

– Ползи! Ползи, там нет огня, там ты не сгоришь! – и, глянув на Юру: – Давай, заталкивай, подсаживай ее!

Кое-как вместе они все же помогли Жене взобраться наверх, но, когда та уже почти схватилась за протянутые руки – Егор и Костя свешивались вниз, пытаясь скорее схватить ее за ладони, – лестница мягко щелкнула и оторвалась от стены. В тот же миг металлические ребра посыпались вниз.

Костя успел схватиться за Женю, и теперь вдвоем с Егором они кое-как пытались втащить ее наверх. Юра вскинул лицо:

– Крепче держите!

Женя барахталась, дрыгала ногами в воздухе и ревела, словно подстреленное животное. Сверху доносился Валюшкин плач.

Но и Женю все же спасли, втянули наверх.

Саша вскинула голову:

– Мы ведь теперь не сможем…

– Попробуйте ее подхватить! – крикнул Юра, присаживаясь на горячий пол, когда Женя скрылась в люке. Глянул на Сашу: – Быстро залезай на плечи.

– Ты ведь один останешься… – сказала Саша, глянув на рассыпавшуюся лестницу. Та словно детский конструктор разметалась по бетонному полу.

– Слушай меня внимательно, – Юра взвился на ноги, крепко схватил Сашу за плечи и приблизил к ней свое лицо. Она зашлась судорожным кашлем. – Очень внимательно. Со мной ничего не случится, понимаешь? Я не умру. Клянусь. А вот тебе надо выбираться.

– Но…

– Я клянусь, что со мной все будет в порядке. Слышишь?! – он еще раз встряхнул ее за плечи. – Нам нужно спасти тебя. Поверь мне, прошу.

– Юр…

Он придвинулся ближе, почти коснулся носом ее лица:

– Верь мне.

– Ладно, – она медленно кивнула, словно зачарованная. Согнулась пополам, разрываемая дымом в клочья. – Рука….

– Попробуем.

Она залезла к нему на плечи, и Юра с огромным трудом разогнулся. Все его тело тряслось, и Саша, крепко держась правой рукой за рыжие волосы, попыталась чуть привстать.

– Нет! – крикнула она. – Не достану!

– Пытайся…

– Не могу!

– Она не достанет, Юр! – заорал сверху Костя. – Попробуйте второй выход!

– Там химера, – в отчаянии застонал Юра и опустился на пол. Саша задыхалась.

– Второй… выход?.. Идем… Юр, пойдем… пожалуйста….

Его плечи дрожали.

– Вот так, в самом конце, и… – он выругался, затем повернулся к ней. – Ладно. Слушай, сейчас мы побежим. Побежим так быстро, как только можем. Химера там, за дверьми, поджидает нас. Если она сцапает тебя – все будет напрасно. Все это… Поэтому бежать надо быстро. И если я крикну бежать, а сам останусь, то ты побежишь.

– Нет. Ты…

– Саш, ну послушай ты меня! – глаза его заволокло туманом. – В тысячный раз прошу, послушай, просто послушай. У нас ведь так много времени на разговоры, да? Огонь все сильнее. Я в любом случае спасусь и догоню тебя. Только слушай, хорошо?

– Обещаешь?.. – у нее не осталось сил на споры. Саша вообще сомневалась, что сможет хоть куда-то добежать. Выбраться отсюда.

– Обещаю.

– Пошли…

Она напоследок вскинула голову, вгляделась в смазанные лица бродяг, едва различимые среди дыма. Сипло крикнула им:

– Ребята, держитесь! Прорвемся…

– Саш, все получится! Только не сдавайся, – заорал Костя.

– Саша! Я отдам Валюшку, слышишь?.. – едва различимый голос затерялся в огне. Кажется, это была Женя.

Валя заревела в полный голос.

– Пойдем… – за руку потянул Юра.

Последний рывок.

Дверь распахнулась, с грохотом врезалась в стену. Они побежали – Саша впереди, следом за ней Юра, мчащийся из последних сил и кричащий:

– Быстрее, быстрее, БЫСТРЕЕ!!!

Саша пыталась. Правда пыталась. Отовсюду их языками лизал огонь, оставался горячими ожогами на коже, болью впивался в лицо, но Саша не понимала этого. Бежала.

Их догоняли. Теперь это не мощные лапы, нет – цокот, треск и недовольный рев.

Саше некогда было думать об этом.

– Направо! – орал Юра.

– Живей, живей! – вопил Юра.

– Вон, вон та дверь!

Кричал он.

За дверью обнаружились ступеньки. Саша побежала вверх по крошащемуся бетону, и в лицо ей ударил свежий воздух, остудил горячую кожу и сожженные волосы. Но…

Но Юра следом не бежал.

Она обернулась:

– Юр!..

– Беги! Я догоню, беги!!! БЕГИ!

Ей хотелось броситься вниз. Она не могла оставить его там, не могла позволить химере сотворить с ним то, что та сотворила с Милой. Но Саша не могла и ослушаться.

Она ведь согласилась.

Ноги заплетались, а кашель, рвущий грудь, въелся в каждую клетку ее тела. Она упала раз, второй, вскочила и пошла дальше, уже не оглядываясь. Она почти не могла дышать. Даже если Саша и выберется, то вряд ли выживет… Казалось, ее кожа до сих пор объята пламенем, и кто-то то и дело подбрасывает сверху сухой листвы, чтобы горело ярче.

Разве она не умрет?..

Дверь. Высоко впереди дверь, она, наверное, ведет в какие-нибудь складские помещения на самом краю города. Саша почти выбралась. Дошла.

Ну же, беги, давай беги…

Дверь скрипнула, чуть приоткрывшись. Саша распахнула ее, шагнула внутрь и тут же свалилась на пол. Надо встать, подняться, но вывернутая лодыжка превратилась в желе, а руки вовсе не было, как и легких – Саша, выплевывая черную копоть изо рта, свернулась калачиком.

Пускай. Если химера расправилась с Юрой и теперь идет следом, пускай она сожрет и Сашу.

Все. Больше никак.

Дверь с мягким щелчком закрылась за ее плечами.

Юра присел рядом, положил руку на Сашино плечо, погладил. Улыбнулся – это было слышно в его голосе:

– Вот и все, Саш, – сказал он. – Мы спаслись.

Спаслись…

Все вокруг почернело.

* * *

Пахло водой. Заросшей тиной и кувшинками, с раскаленным песчаным пляжем неподалеку и гниющими створками мидий на берегу. Саша нахмурилась, покрепче обхватила подушку и зарылась в мягкую наволочку носом.

– Саша, вставай! – позвала мама из соседней комнаты.

– Полчасика… – сонно взмолилась Саша.

– Вставай, вставай! Сколько можно дрыхнуть…

Спать можно было бесконечно. Какое блаженство, просто спать. Шуршащая простыня, махровые волосинки щекочут кожу. Водой пахнет из аквариума – мама опять решила обзавестись домашним питомцем, чтобы заботиться еще хоть о ком-нибудь. И опять забыла сменить воду на чистую.

– А что на завтрак? – спросила Саша, не открывая глаз. Она все еще уверяла себя, что сможет уснуть – сейчас мама уйдет на кухню, примется мыть тарелки в мыльной воде и громыхать кастрюлями, а Саша полежит немного с закрытыми глазами и вновь провалиться в сон…

– Оладушки! И сливовый джем, – сказала мама. – А еще пряники. Вставай.

– Сейчас, – Саша открыла глаза.

Первой она увидела тумбочку, заваленную книгами. Томики с истертыми корешками хранили сухую листву между страницами. Саша, наверное, опять собирала букеты, опять сушила листья на гербарий, на открытки для друзей, на…

Один лист, торчащий из книги со стихами, был ярко-красным. Не бордовым даже, нет, красным. Кровавым. Саша потянула лист за черешок, и тот сразу же прахом впитался в страницу.

Кленовый, наверное. Правда, слишком большой для дерева, который на аллее высадила сама Саша. Сколько времени уже прошло?..

Но думать не хотелось. Спальня была под потолок залита солнечным светом, за окном чирикали воробьи. Саша села на кровати, потянулась и зевнула, не прикрывая рта.

Хорошо. Скоро лето, едва уловимо пахнет солнцем и счастьем. Даже пол теплый, будто подогревается снизу.

В родительской комнате Саше заметила букет цветов. Он показался ей странным – крупные бутоны чем-то неуловимо напоминали ромашки, только ярко-синие, будто неумело нарисованные детской рукой. От цветов пахло сладостью.

Заныла сросшаяся рука, и Саша медленно размяла ее. Перелом уже зажил, только кожа стала бледнее из-за гипса. Порой руку тянуло болью, и мама говорила, что это на погоду. Обычно кости ноют у стариков, но для Саши и это нормально – перелом все еще свежий, со временем забудется.

Саша привычно мяла руку пальцами, ждала, пока надоедливая боль схлынет. И через пару мгновений все прошло.

Папа плескался в ванной – шумела вода, мелодичное мурлыканье доносилось из-под двери. По утрам папа ненавидел принимать душ, только брился в раковине – значит, может и потесниться в крошечной комнате. Саша забарабанила в дверь рукой:

– Можно?..

Он не услышал. Саша чуть приоткрыла дверь.

Папа стоял перед зеркалом, одетый в мятую майку и вытертые пижамные штаны, брился, вымазав подбородок белой пеной. Станок порхал в его руках. Заметив в отражении Сашу, папа улыбнулся:

– Доброе утро засоням. Выспалась?

– Да не очень. Еще хотя бы пару денечков поспать, и отлично, – улыбнулась Саша, прикрывая за собой дверь. – Двигайся, я зубы чистить буду.

– Чего, толстая такая?

– От жиртреста слышу!

Папа рассмеялся, но живот втянул. От горячей воды, льющейся в раковину, шел пар, и тепло с новыми силами окутало Сашу. Она прижалась к папиному боку, выдавила пасты на щетку и принялась чистить зубы.

– Лучше чисти, лучше, – подбадривал папа, снимая станком пену вместе с жесткими волосками. – А то грязнуля такая стала, жуть…

– Пап, – она толкнула его локтем. – Отстань, а.

– Вот так, да? То «папочка, не уезжай, пожалуйста», то «отстань». Не бережешь ты отца.

– Берегу, – ответила Саша. – И хорошо, что ты не уехал.

– Оладьи стынут! – крикнула мама с кухни. – Заканчивайте плюхаться.

– Идем! – ответил папа, вытирая полотенцем гладкий подбородок. – Куда бы я поехал-то? Ну, разве можно на севере отыскать такую прекрасную дочурку?..

– Грязнулю и засоню?

– Именно, – сказал он и чмокнул ее в макушку. – Давай, подтягивайся на кухню.

Внутри у Саши дрожало что-то робкое и удивительное. Глядя на свое худое лицо, отраженное в зеркале, Саша все еще пыталась понять, что же это за чувство.

И, только сплюнув мятную пену в раковину и прополоскав рот, она вдруг все поняла.

Это счастье.

Румяные оладьи сочились жаром, сливовый джем таял во рту. Обжигаясь чаем, Саша дула на кипяток и кусала оладушки, блаженно щурясь на солнечном свету. Папа пил кофе и краем глаза поглядывал в телевизор. Мама, сидя между ними, мелко нарезала репчатый лук для вермишелевого супа.

Саше захотелось маму обнять. Это было непривычно, но желание зудело в груди, и не думая сдаваться. Положив на тарелку надкусанный оладушек, Саша потянула маму на себя.

– Ты чего это? – с подозрением спросила та.

– Просто.

Мама с готовностью отложила нож в сторону, вытерла руки тряпкой и крепко обняла Сашу в ответ.

– Слушай, ты не горячая? – обеспокоенно спросила она, прижимаясь губами к Сашиному лбу.

– Все хорошо, мам. Не волнуйся только…

В маминых руках было надежно. Саша зарылась носом куда-то ей в шею, вдохнула – даже запах у нее особый, мамин. Раньше все было по-другому, но те бесконечные тоннели, взволнованные лица бродяг, одиночество и пустота…

Теперь хочется цепляться за маму. Хочется, чтобы она не беспокоилась по пустякам – куда ты пошла, скоро будешь, почему не звонишь… Хочется защитить ее от этого. Саша до конца маму так и не простила, все еще думала порой, что та наслаждается своим тоталитарным контролем. Но теперь Саша маму понимала.

А это было первым шажком к прощению.

– Какие планы на сегодня? – спросил папа, отхлебывая кофе.

– Не знаю. Гулять, наверное, пойду.

– Сходи, сходи… – мама все еще гладила Сашу по волосам. Мамин запах вдруг будто сбился, ослабел, и из него выскользнули Милины нотки.

От одного воспоминания Саша сжалась.

– И Валю с собой на прогулку возьми, – попросила мама. Саша отстранилась от нее, не размыкая объятий.

– Валю?..

– А чего вы без меня оладушки точите? – донесся веселый голос из коридора.

Саша окаменела.

Валя, появившийся в дверях, был мелким и вихрастым. Загорелые плечи, веснушчатое лицо, посветлевшие от солнца волосы.

– Я с ней никуда не пойду, – сказал Валя, хватая оладушек со стола. Мама легонько шлепнула его по руке:

– Не таскай! Налей чаю и поешь нормально.

– Некогда. У меня там…

– Ты ведь утонул, – прошептала Саша. – Ты умер…

Ей было легко смириться со всем остальным – и заботливой мамой, и отцом в их старой квартире, и с кровавыми листьями, рассыпающимися от одного прикосновения. И даже с нарисованными цветами в вазе…

Но с мертвым Валькой, который за обе щеки уплетает оладья со сливовым джемом, она смириться не могла.

– Ты мертвый, – чуть громче, но все еще хрипло повторила Саша.

Валя прищурился. Снова куснул оладушек за румяный бок и, ухмыльнувшись, спросил:

– А ты?..

* * *

Саше почудилось, что она проснулась вновь – просто скверный сон, сейчас ее вновь встретят солнце, льющееся сквозь тюль в комнату, запах оладий и мама… Нет. Приглушенный серый свет, падающий сверху, казался больничным и бледным. Бетонный мешок с высокими стенами, под потолком – черная решетка, а под ее ладонями гниющий мусор: листва вперемешку с разорванными пакетами, банки и бутылки.

Напротив, привалившись плечами к стене, стоял Юра. Лицо его было серым, глаза без отрыва смотрели на Сашу. Руки он скрестил на груди.

Саша прокашлялась, вытерла руками слипшиеся от слез веки. Она сидела у стены – видимо, это Юра ее так усадил. Зачем?..

Взгляд упал на тело, что лежало в центре бетонной комнаты. Человек. Это же человек…

Саша все еще не до конца пришла в себя – голова кружилась, как будто Саша спала до обеда в душной комнате, по телу ручейками текли капельки пота, дышать было трудно. Она моргнула раз. Другой. Третий.

Тело никуда не исчезло. Юра молчал.

– Это что? – тихо спросила Саша. Взгляд ее, казалось, прирос к этому мертвому, без малейшего сомнения мертвому телу.

– Ты, – глухо ответил Юра.

И снова в комнате повисла тишина.

Вдалеке еле слышно журчала вода, и Саше подумалось, что она провалилась в какую-то временную дыру, оказалась позади на… Сколько? Один, два или три? Сколько дней она провела в этом аду? Она была здесь в самом начале, когда не знала еще бродяг, когда до встречи с Валюшкой оставалось всего ничего, когда…

Если зажмуриться и слушать плеск воды, то можно попытаться успокоиться. Прийти в себя.

Поверить, что это очередной дурной сон.

Саша на четвереньках добралась до лежащего тела. Ей не хотелось вставать – мир мутился, чуть покачивался перед глазами, и только когда левая рука уперлась в ледяной бетон, Саша поняла, что ей больше не больно. Закатала рукав изгвазданной куртки, оглядела предплечье – ничего. Ни черных синяков, ни торчащих костей, ни крови…

Саша вскинула глаза на Юру. Он едва заметно кивнул.

Возле мертвеца Саша замерла – села, пытаясь набраться смелости. Робко положила ладонь на плечо, словно боялась, что руку стряхнут в брезгливом жесте. Но нет – тело окоченевшее, ледяное на ощупь. Под ногами зашуршала листва – это Сашина дрожь расходилась по комнате. То ли страх, то ли предчувствие, то ли боль… А может, и вовсе, понимание?

Она аккуратно перевернула человека на спину, убрала с лица прядь черных волос.

Перед Сашей лежала мертвая Саша.

Настоящая Саша, живая и реальная, отшатнулась, не сдержавшись – на ее лице проступил дикий ужас. Ей захотелось отползти обратно, прямо так, пригибаясь к полу, но она лишь закусила губу, разглядывая собственное лицо.

Сомнений в том, что этот человек давно умер, не осталось. На лице проступили темные пятна, словно синяки, кое-где кожа налилась меловой бледностью. Что-то в этом лице неуловимо изменилось, и Саша, видевшая себя каждый день в зеркалах, в отражениях и на снимках, все же не смогла понять, что именно. Нос? Губы?.. Или просто смерть наложила свой отпечаток, исказила черты, изуродовала?

Саша не могла поверить. Она сидела, низко склонившись над телом, вглядывалась в себя.

Юра молчал. Давал ей время.

Саша всхлипнула. Глаза оставались сухими, но в них поселилась невыносимая резь. Стон родился глубоко в груди, вырвался оттуда, и все снова опустело.

– Это я? – онемевшими губами переспросила Саша, будто все еще надеялась, что хотя бы Юра ее успокоит, скажет, что все в порядке, это кто-то другой, ведь не может так быть, нельзя…

– Это ты, – он сделал маленький шаг вперед. – Это твое тело, но уже без души.

– А я тогда кто? – тупо спросила она.

– Душа.

– Душа-а… – протянула Саша, глядя в свое лицо. Коснулась рукой щеки, провела, словно хотела погладить.

Бежевый свитер напитался дождевой водой и превратился в грязную тряпку. Рядом валялся распотрошенный рюкзак и останки разломанного мобильника. На Сашино тело налипли мятые листья, в волосах запутались шуршащие упаковки из-под еды…

И желтая кубышка. Кувшинка.

Саша снова всхлипнула. Зажала себе рот рукой.

– Спокойно, – попросил Юра. – Все в порядке, не бойся. Это не сон, это случилось на самом деле. Это ты, Саш… Ты умерла несколько дней назад, после того, как упала в этот колодец.

Саша по-детски мотнула головой, чувствуя, как оттягивает нижняя губа. Что-то изнутри противилось одной этой мысли.

– Ты же все понимаешь, – Юра подошел чуть ближе, присел напротив и заглянул в глаза. – Я знаю, как это тяжело. Непросто поверить. Но рано или поздно это надо будет сделать…

– Я… умерла потому, что упала в колодец? – она изо всех цеплялась хоть за что-нибудь логичное во всем вокруг. Казалось, бетонные стены пульсировали в такт биению ее сердца.

– Нет. Когда ты упала сюда, ты была еще живой. Но ты умерла, так и не очнувшись. У тебя было слишком много травм… – он говорил об этом буднично, словно пересказывал ей пропущенную серию любимого сериала, и Саша в ужасе вскинула на него глаза.

Юра не отвел взгляда, нашарил Сашину ладонь и крепко сжал ее в своей руке.

– Все в порядке. Я с тобой.

Саша глубоко вдохнула и выдохнула изо всех сил, но тяжесть из груди никуда не делась.

– А что тогда все вокруг? Здесь, в подземелье? Бродяги, Валюшка, химера… Все привиделось? Приснилось, да? Зачем тогда вообще…

– Нет, – глаза его чуть потеплели. – Это было на самом деле. Да, бродяги не существуют в вашем мире, и никогда не существовали. Но все это было реальностью – и спасение, и помощь, и разговоры…

– Я ничего не понимаю.

Юра чуть поморщился, и далекий плеск сделался тише. Мертвая Саша, на которую все еще падал блеклый свет из-под потолка, бесстрастно слушала их. Живая Саша была в этом почти уверена.

– Я попытаюсь объяснить, но это не так уж и просто… – Юра потер пальцами переносицу. – Ты действительно умерла здесь, и в вашем – физическом, реальном, называй, как хочешь – мире ничего не происходило. Но твоя душа, вырвавшаяся из тела, должна была завершить свой путь. Вы называете это раем или адом.

– Ты сейчас серьезно? – спросила Саша, в которой, казалось, кроме шока ничего не осталось.

– Мы сидим над твоим мертвым телом, – вкрадчиво, как для маленькой, произнес Юра. – И ты все еще не можешь этого принять?

– Не могу.

Он не нашелся, что ответить. И продолжил:

– Когда человек умирает, его душа переходит в новый мир. Или попадает в чистилище, к нам.

– К нам… – эхом отозвалась Саша, вновь глянув на себя. По шее прошлись колючие мурашки.

– Да. Твоя душа, Саш, очень странная. В ней много хорошего, светлого, но есть и червоточина.

– Валя.

– Да. Эта история с Валей, она держала тебя, как камень, привязанный к лодыжкам. Ты не смогла бы вознестись, все еще оставаясь там, на пляже, ощущая вину перед братом. Ты должна была пройти долгий путь, чтобы очиститься.

– Да уж… Очень располагает к очищению, – хмыкнула Саша, чувствуя, как мир вокруг становится болезненно четким. Стены нависли со всех сторон, в колодце запахло гнилью. Руки зачесались от кружащейся в воздухе пыли.

– Очищение это не внешнее. Ты должна была пройти все, что раздирало изнутри, побывать в каждой оболочке, увидеть всех их, бродяг… И, только справившись, надеяться на избавление.

– Получается, все это было зря, что бы ты ни говорил, – Саша поднялась, отряхнула колени и, отвернувшись, отошла к одной из стен. Зажмурилась, только бы не видеть себя мертвой. – Просто так. Я столько… столько пыталась выбраться отсюда, вернуться к родителям, а все было бесполезно. Я мертвая… с самого начала. Для чего это все? Ради какого очищения, а?..

– Это не напрасно, – Юра шагнул к ней, но встал чуть поодаль. – Да, ты никогда не смогла бы выбраться из туннелей. Но ты искала более важную дорогу.

– Я не увижу отца, да? – Саша резко развернулась. – Он улетит на север, даже не зная, что я… А мама? С ней что будет? Она похоронила Вальку, теперь и я… И это твоя дорога?

– Твой папа не улетел на север, – он жалостливо улыбнулся. – Он остался здесь, чтобы искать тебя. Это горе сблизит их. Я знаю, что стало после Валиной смерти. Но твои поиски чуть подтолкнут родителей друг к другу. Им нужны будут силы, и они не захотят тратить их на скандалы.

– Но…

– Пойми, ты все равно умерла. Никто в мире – ни я, ни бог, ни еще хоть какая-нибудь сила – не смогут вернуть тебя к жизни. Ты мертвая, Саш. Ты не доберешься до дома. Не увидишь родителей. Я знаю, как это жестоко. Но ты должна это понять. Тебе придется.

– Нет… Но папа, он же… он же ведь…

– Саш, – Юра крепко стиснул ее плечи. – Посмотри на меня. Посмотри! Ты умерла. Тебя больше нет. И твоим родителям тоже придется с этим жить.

Она снова всхлипнула. Казалось, внутри не осталось больше звуков, кроме этих всхлипов. Даже слова рождались будто сами собой, бесконечно далекие от Саши.

– А бродяги?.. – слабо спросила она, только бы не думать о мертвом теле под ногами, не видеть черные вьющиеся волосы, полноватые руки и разбитые очки. – Они ведь нереальные, да? Я никого не спасла?..

– Ты спасла их всех. Бродяги – всего лишь кусочки твоей души. Можешь считать их личностями, или ее сторонами, каждая из которых все еще внутри тебя. Ты должна была пройти вместе с каждым, узнать и принять, разрешить им упокоиться. Ты справилась, Саш. Ты нашла кое-что более важное, чем выход на поверхность.

– И что же они такое?

– Егор, к примеру, был твоим слабоволием и нерешительностью. Желание спрятаться ото всех, стать невидимкой. Только когда ты набралась сил и смогла дать отпор Жене, проявив пускай злобу, но все же решительность, он обрел голос.

– А Женя?..

– Твоя злость. Ненависть и страх в одном человеке. Женя всего боялась, но позволила себе стать слабой только под конец, чтобы ты могла ее спасти. Ты всю дорогу ненавидела ее желчь, боялась ее осуждения, но не оставила Женю в огне. Ты помогла и этой части души.

– Боже, я ведь… А Мила?

– Мила – это мать. Это все материнское, что было заложено в тебе, и чему уже не суждено будет появиться. Поэтому она и умерла, ведь у тебя никогда не родятся дети. А еще это твои отношения с матерью, понимание, почему она такая, почему вечно контролирует тебя…

– Я же все равно ее не простила. И, наверное, не прощу уже.

– Ты приняла ее. Это порой важнее прощения.

– Костя?

– Твои лидерские черты, что-то слабое и едва заметное, но все же существующее. Он пропал на время, и я думал, что он уже не вернется. Но ты опять меня удивила. С трудом, но все-таки справилась. И Косте было даровано освобождение.

– А… Валюшка?

– Это твой брат. Твоя вина перед ним, твоя всепожирающая ненависть к себе из-за того, что ты сделала. Когда ты решила искать Валюшку… Я был уверен, что ты откажешься. Не справишься. Но ты нашла Валю среди коридоров, дверей и туннелей не потому, что выбрала правильную дорогу, а потому что взглянула своей вине в лицо. Потому что решила пожертвовать собой ради спасения ребенка.

– Но она… я ведь…

– Ты думала, что виновата в гибели брата. Все эти годы, вспоминая о нем, ты разъедала свою душу, и душа гнила внутри тебя, а ты творила все больше и больше плохого. Мелочи, даже и не вспомнить. Но когда ты нашла маленькую девочку в темном коридоре, когда вы вернулись… Я понял, что не зря выбрал именно тебя.

– А ты… ты тоже моя часть? – голос, дрогнув, сорвался.

Он усмехнулся.

– Нет, к сожалению. Или к счастью. Я всего лишь страж чистилища, что-то вроде проводника. Я должен был испытывать тебя, провести через все страшное, что только было здесь, наблюдая и почти не вмешиваясь. Я беру тех людей, чьи души еще способны на искупление, и они рядом со мной сами выбирают свой итог.

– Рай или ад.

– Да. Мне кажется, даже в самой мрачной душе можно найти слабый проблеск. Я сразу же ринулся к тебе, как только твоя душа вылетела из тела. Ты нашла Валюшку в глубоком тоннеле – твою самую большую вину, главный секрет. Когда я встретил вас, я… Я понял, что не зря так торопился. Я верил, что ты сможешь пройти до конца. И стать достойной рая.

– Вот почему ты все это делал, да?! Отговаривал меня, уверял, что я не справлюсь, не смогу… Ты просто испытывал?

– Да. Я хотел увидеть, как глубоко в тебе это желание… стать настоящей. Очиститься. Когда ты появилась в тоннеле, неся Валю на руке, я понял, что все получится. Нам оставалось только добраться до одного из выходов, завершить твой путь.

– А химера? Почему ее все так боялись? Кто это?..

– Просто еще один страж, – Юра чуть скривился и махнул рукой. – Она считает, что человек не может искупить свои грехи. Если он попал к нам, то достоин лишь ада. Она берет тех, кого не беру я или другие хранители. А потом рыскает по коридорам, ловит моих людей, за кого я взял ответственность…

– Но зачем?

– Ей это нравится. Что-то вроде приятного развлечения.

– Да уж, развлечения… А если бы она поймала нас, что тогда?

– Бродяг – ничего. Твоя душа стала бы рваной, потеряла свою часть. Это больно, но с этим можно справиться. А вот если бы она схватила тебя… Я бы уже ничем не помог. Она сильнее. И максималистка.

Он осторожно провел пальцами по Сашиному плечу.

– Рука не болит?

– Нет.

– Физическая боль должна была сломить тебя, если бы ты оказалась слабой. Но ты выдержала и сломанную руку, и вывих, и все страдания на пути. Теперь я могу убрать твою боль. Ты справилась, Саш.

– Значит, я прошла ваше испытание…

– Да.

– И теперь исчезну?

– Ты исчезла, когда умерла. Теперь же твоя душа обретет покой.

– Это то, что я видела прямо сейчас? Утро, оладушки, Валя…

– Да. Чуть позже ты воссоединишься с семьей, они должны закончить и свои истории. Если их души окажутся чисты, я провожу их к тебе. А пока… Тебя ждет твой брат.

– Он… он меня ждет? – Саша вскинула на Юру глаза, и он едва уловимо улыбнулся. Кивнул.

– Ждет, конечно. Он не винит тебя, знает, что это было глупостью. Ребячество, которое стало твоей виной. Но ты никогда не была виновата. Да, ты отправила брата в реку, зная, что там опасно. Да, ты не помогла ему выбраться. Но Саш, ты ведь знаешь… Вот тут, – он осторожно постучал костяшками пальцев по ее груди, – никогда не было желания, чтобы он утонул. Никогда. Исчез, перестал мешаться, чтобы ревность ушла… Да. Но ты не хотела, чтобы он умирал.

Саша молчала. Он сказал ей столько, что теперь все это требовалось разложить в голове по полочкам, утрамбовать, переварить и смириться с этим. Все внутри зудело. Саша потерла виски.

– Я понимаю, да. Я умерла. Заслужила место в раю, и все такое. Я до сих пор не знаю, как это может быть, но… Но почему я умерла? Как упала в этот колодец?

Юра изменился в один момент – чуть выпрямился и повел плечами, будто ему стало зябко. Сглотнул – очень по-человечески. Посмотрел на ту Сашу, другую, что все еще лежала на полу, чуть приоткрыв темные губы.

– Знаешь, обычно за несколько дней я очень прикипаю к своим людям и вижу в них скорее друзей, чем одинокие души, что ищут спасения. Ты доказала мне, что сильная, да. Но… Но ты уверена, что хочешь это узнать?

– Еще бы! Как я могу не знать, из-за чего умерла?..

– Хорошо, – только и сказал он.

Чуть склонил голову.

Саша упала на колени. Стиснула руками голову. Застонала – низкий звук эхом прокатился под бетонными сводами.

Теперь Саша вспомнила.

* * *

Осенний день пахнет сладкими яблоками и гарью. Над головой шелестит листва – какое же это приятное чувство. Малейший ветерок, и на сырую землю сыплются листья, мелькают чехардой перед глазами. Саше хочется оглядеться, вдохнуть поглубже, насладиться моментом…

Но она склоняется над мужчиной. Кажется, это проблемы с сердцем. Вздрагивающая от слез жена мнется за плечами, пытается вызвать скорую. Лицо у мужчины, лежащего на холодном асфальте, землистое и ноздреватое, словно рыхлый весенний снег.

– Сердце бьется, – с облегчением говорит Саша.

И тогда прозрачные глаза распахиваются.

Кажется, она едва успела вздрогнуть от неожиданности. Кажется, женщина шагнула вперед, к ним. Кажется, солнечно-желтые листья все еще сыпались на землю.

Мужчина, чуть приподнявшись, резко выбросил вперед кулак. Саша даже не поняла, что он ударил ее по лицу – раздался хруст, и дикая боль залила все вокруг, заслонила и пряные запахи, и прозрачный воздух, и гогот младшеклассников, что играли неподалеку.

Еще один удар – последний, который Саша запомнила. От него все разом почернело, лишь одна картинка застыла перед глазами, будто ее выжгли каленым железом – распахнутые светлые глаза напротив, и в них плещется что-то первобытное. Жажда. И радость.

Тонкие руки подхватили ее за плечи, как только мир перед Сашей перевернулся в первый раз.

Чернота дрожала перед глазами, но Саша все еще замечала торопливые обрывки слов. Слышала, как распахивается дверца машины. Как мужчина с багровым лицом шипит: «Быстро, быстро, ну!». Как они волокут ее по асфальту – шорох от обмякших ног. Как нервно дышит женщина.

А потом все затихло.

Саша будто заснула. И ей стало хорошо.

Когда она вновь открыла глаза, то не поняла, где находится. Махровая простыня, пахнущая пылью и землей, была наброшена ей на лицо. Рядом едва слышно спорили люди.

– Я знаю! – полушепотом взвизгивала женщина. – Но не могу…

Лицо у Саши болело так сильно, что кружилась голова. Нос вообще не дышал, во рту все солоно от крови. Саша пальцами коснулась глаз, и тут же дернулась от острой боли. На руках остался багрянец.

– Ты молодец, – бормотал кто-то совсем рядом. Влажные причмокивания, как будто человек целует чужие щеки. – Ты справилась, видишь…

– Не могу-у… – подвывала незнакомка.

Саша вспомнила женщину в ярко-лиловом пиджаке с золотистыми пуговицами. Вспомнила ее умирающего мужа.

Вспомнила удар. И вот теперь машина.

Кажется, Сашу уложили под задними сиденьями, прямо на резиновые грязные коврики. Накрыли старой простыней.

И вывезли куда-то.

От страха внутри все сжалось в комок. Саша не смогла бы шевельнуться, даже если от этого сейчас бы зависела ее жизнь. Руки и ноги едва двигались – светло-синий провод или кабель, которым ее туго связали, не давал надежды на спасение. Рот заткнули кляпом. Но если потянуть за тряпку пальцами…

– Она девочка. Ребенок совсем, – бормотала женщина, всхлипывая.

– Она помогает нашей семье, видишь?.. Ты все сделала правильно. Это ради Ники.

Незнакомка застонала.

– Заткнись. Даже не смей сейчас…

– Ты молодец, Лерочка, моя молодец… Иди сюда… Вот так, да… Да. Ты же знаешь, что я болен, меня не вылечить. Но вы не должны страдать, и эта девушка спасает вас, тебя и Нику.

– Мы не можем так… Она ребенок…

– Ты молодец, молодец… – слово вязло в ушах, двоилось и эхом разносилось в голове. Саша почти не дышала. – Ты спасаешь свою дочь. Ты помогаешь своему мужчине. Ну, не так же все и страшно, никто даже не заметил…

– А вдруг кто-то видел нас из окна?! И что тогда?..

– Мы все сделали правильно. Номера замазаны грязью, машина брата, он ею давно не пользуется, она еще год простоит в гараже… Никто ничего не узнает. А ты меня – меня, слышишь? – спасешь. Ты лучшая из женщин на земле. Только ты и понимаешь…

– Хватит.

Кажется, она рубанула рукой воздух. А он, тот мужчина, вновь принялся влажно целовать ее лицо.

Саша чуть пошевелилась. Кажется, кроме разбитого носа, все было в относительном порядке. Надо попытаться нащупать ручку, рвануться из этой тесной машины и побежать со всех ног, знать бы еще, куда ее завезли…

Побежать. Ноги, связанные электрическим проводом, никуда не побегут. Но и сомнений по поводу того, что с ней собираются сделать, у Саши не осталось.

– Я все равно не могу… Это кошмар.

– Тогда просто выйди из машины. Когда все закончится, я позову. Поможешь мне отнести…

– Я делаю это ради тебя, – прошептала она сквозь зубы, чеканя каждое слово. Голос охрип. – Только чтобы ты не представлял, как я, или как… Не хотел сделать это с нами. Эта девочка… она не заслужила…

– Пожалуйста, – проскулила Саша. – Пожалуйста, не надо… Умоляю вас…

Что ей делать?! Саша прокручивала в голове тысячи фильмов про похищения людей, пыталась вспомнить, что говорили герои в таких ситуациях, но ничего не выходило. Если бы только вернуться чуть назад, она бы все изучила, прочитала, нашла бы верные слова, ведь эта женщина и так сомневается…

– Я никому не скажу, – кажется, во рту хрустели зубы, кровь липла к языку. – Никому. Только выпустите меня, и я…

Женщина дернулась, дернулось ее кресло, больно врезалось в Сашины колени. Распахнулась дверца и тут же с треском захлопнулась.

В салоне повисла тишина.

Саша вжалась в пол. Ей хотелось так замотаться в пыльную простыню, чтобы никто и никогда не смог достать ее оттуда.

– С добрым утром, солнышко, – прошелестел ласковый голос. – Только не кричи, пожалуйста…

И вот тогда Саша закричала.

Эпилог

– Нет, НЕТ!!! Я не буду, я никому не скажу, только не надо, пожалуйста, нет… – Саша орала и пятилась, махала перед собой руками, а Юра, тщетно пытаясь схватить ее за запястья, наступал.

– Саша, это я! – звал он. – Саша, все кончилось!

– Не хочу вспоминать, не хочу, не хочу… – рыдания водопадом рвались из груди. Слезы, копившиеся внутри так долго, хлынули несдерживаемым потоком. А у души есть слезы?..

Да нет же, это ведь она, Саша. Даже мертвая, но Саша. Конечно, она может плакать.

Юра обхватил ее руками. Крикнул:

– Хочешь забыть?

– Не хочу думать, не надо, боже… не надо…

Она затихла. Прижалась к Юре, спрятала лицо у него на плече. Слезы все еще текли по щекам.

– Ты хочешь забыть об этом? – повторил он. – Я могу сделать так, что этих воспоминаний не останется.

Саша закусила губу. Кивнула:

– Не хочу помнить…

Юра лишь чуть повел головой.

И слезы, все еще льющиеся из глаз, вдруг стали чем-то диким. Саша чуть отстранилась, коснулась пальцами щек и, убедившись, что они действительно мокрые, хихикнула.

– Я сейчас с ума сойду, – честно призналась она. – Что со мной происходит, а?..

– Любой душе тяжело принимать свою смерть, – Юра крепко держал ее за плечи.

– Да, но… Я плачу, но не знаю, почему. Я помню, как ты предложил… стереть какие-то воспоминания, да? И ты их стер?

– Да. Больше ты об этом не вспомнишь.

– Это… То, как я умерла?

– Да.

– И это… связано с тем мужчиной? У которого был сердечный приступ?

– Да.

– Ясно. Хорошо. Если я решила, что лучше избавиться от этого, то все правильно… Что еще ты можешь стереть?

– Все. Любые твои мысли. В самом начале ты лишилась воспоминаний и о смерти, и о своем теле, что лежало здесь, и о брате.

– То есть ты можешь удалить то, как надо мной издевались девчонки в школе? Даже как я… как утонул Валя? Наши ссоры с мамой, всю эту боль…

– Могу, конечно. Если ты попросишь. Но твоя душа уже никогда не вспомнит об этом.

– Почему? Воспоминания о Вале и о том… мужике ведь вернулись.

– Ты лишилась их, но я ничего не стирал полностью. Я спрятал твои мысли, и ты, пройдя весь путь, сама смогла выйти на них. Твоя вина… Она проявлялась в мире чистилища. Эти желтые кубышки в черных тоннелях… Красиво.

– Но ты же умеешь удалять навсегда, верно?

– Верно. Ты попросишь меня об этом?

Саша замолчала. Соблазн был велик. Избавиться от груза одиночества, боли, сомнений и страхов… Перейти туда, куда бы теперь ее душа ни отправилась, чистой и счастливой. Обнять Вальку, зная, что он не держит зла. Даже не помнить, что с ними стряслось.

Ей хотелось этого. Ей так сильно этого хотелось…

– Наверное, нет, – ответила Саша. Он стерла слезы, глубоко вдохнула. Глянула на Юру: – Пожалуй, все свои воспоминания я оставлю при себе. И чистилище я ведь тоже запомню, так? Всех бродяг…

– Запомнишь, – пообещал Юра. – А ты и правда сильная девчонка.

– Ой, да ладно тебе, – через силу улыбнулась Саша. – А вот ты… Спасибо, что дал мне шанс. И провел до конца.

Он кивнул, и Саша смиренно склонила голову:

– Ты знаешь, это так странно… Но я поверила. Да и в принципе, не так уж страшно менять землю на райские кущи. Папу только жалко, и маму… Они меня хоть найдут?

– Найдут. Но нескоро. Твое тело далеко увезли, спрятали и…

– Понятно. Не надо подробностей. Без родителей, без неба и солнца… Я всю дорогу так мечтала, что выберусь отсюда, упаду на землю, в листву, и просто буду лежать. Наслаждаться…

– Я не могу этого сделать.

– …но ты не можешь этого сделать, – эхом повторила Саша. – Тогда пусть все остается так. Думаю, мне уже пора. К брату. Спасибо, Юр. А как тебя… Ну, по-настоящему?

– Юра, – он улыбнулся ей. – Пусть это будет просто Юра.

– Пусть. Прощай тогда, просто Юра, – согласилась Саша и, подавшись к нему, чуть привстала на носочки. Зажмурилась и осторожно губами коснулась его губ.

Юра окаменел. Саша не вжималась в его грудь, не напирала, не настаивала. Просто осторожно касалась губами. И тогда он чуть погладил ее по волосам.

Саше не хотелось ни о чем вспоминать в свои последние мгновения. Не хотелось видеть свое тело, не хотелось слышать надоедливый плеск воды. Юра, как и прежде, согревал своим теплом.

А потом Саша прижалась лбом к его лбу, облизнула губы и, не открывая глаз, прошептала:

– Всё.

– Всё… – согласился Юра, и Саша поняла, что всё и вправду исчезло. Бетонный колодец, черные бурлящие реки и даже чумазые бродяги, что хохотали вместе с Милой, что рисовали цветы для Валюшки, что крепко держали Женю за руки, вытаскивая ее из огненного ада.

Саша улыбнулась. Тепло исчезло из ее рук.

А в воздухе сладко запахло оладьями.

Yosh cheklamasi:
12+
Litresda chiqarilgan sana:
09 iyul 2021
Yozilgan sana:
2021
Hajm:
240 Sahifa 1 tasvir
Mualliflik huquqi egasi:
РОСМЭН
seriyasiga kiradi "Новая детская книга 2021. Номинация «Фэнтези, Мистика, Хоррор»"
Seriyadagi barcha kitoblar