Kitobni o'qish: «Ну, не только»

Глава 1. Буллили

Онория

Кабинет настолько маленький, что казалось, будто его стены вот сомкнуться. На стене висело расписание, напечатанное на обычном принтере. Одна строчка была обведена маркером.

Ксения Ильинична сидела напротив и смотрела в бумаги. У неё были очки на цепочке, и она то надевала их, то снимала, как будто не могла решить, хочет ли видеть то, что там написано.

— Итак, — пробормотала она. — Онория.

Я не поправила. Все звали меня Нора. Но ведь она читала с листа, а на листе было написано полное имя. Передо мной стояли два пути: потратить минуту, чтобы объяснить этой женщине (имя которой я, конечно же не запомнила) как меня звать, или промолчать, не выдавая всем видом, что собственное имя режет мне слух. По своему обыкновению я выбрала второе.

— Почему вы перевелись? — спросила она, уделив меня взглядом.

Вопрос был до невозможности прост. У неё был список таких вопросов, я видела их краем глаза: «Почему перевелись», «Есть ли трудности с поведением», «Нужна ли адаптационная программа». Она задавала их всем, и я была не первая. Я была всего лишь строчкой в её расписании.

Я сидела на стуле, который был ниже, чем нужно, и держала спину прямо, как учили. Я уже знала, что на такие вопросы есть правильные ответы. А по своему обыкновению они были короткими, и помещались в графу.

Я могла сказать правду. Она была неудобной, длинной и не помещалась в отведено не неё место. Правда была в том, что я любила одну женщину, которая никогда со мной не разговаривала. Что я была лучшей среди худших и худшей среди лучших.

Но я сказала:

— Буллили.

Ксения Ильинична кивнула. Не подняла глаз. Её ручка уже двигалась по строчке, и я видела, как она пишет что-то короткое. Наверное, «буллинг». Одним словом в графе.

Я задумалась. Не специально. Просто внутри что-то остановилось, как будто я наткнулась на стену, которую сама же и построила. И поспешно добавила:

— Ну, не только.

Ручка остановилась. Ксения Ильинична подняла глаза. На секунду мне показалось, что она сейчас спросит. Что она увидит. Что она скажет: «А что ещё, Нора?»

Но она сказала:

— Понятно.

И снова опустила глаза.

Я вышла в коридор. Он был длинный и светлый, и пахло краской — здесь недавно делали ремонт. Я посмотрела в окно. Там был двор, пустой, с качелями, которые никто не трогал. Я стояла и думала о том, что вот сейчас, в эту секунду, я снова сделала то же самое. Снова сказала «буллили». Снова спрятала всё остальное.

Не потому что не хотела говорить. Потому что не знала как. Потому что за три года я так и не научилась объяснять это в одну строчку. Потому что взрослые не спрашивали. Они записывали.

Я стояла у окна и смотрела на пустые качели. И в этот момент я поняла, что сейчас начнётся другое. Не «потом». Не «когда-нибудь». Сейчас. Потому что я снова промолчала. И снова выбрала удобную версию.

Я отвернулась от окна.

И вспомнила, как всё было.

Глава 2. Журнал

Я не помню, как попала туда в первый раз. Помню только, что после какого-то урока не пошла в столовую — не хотела. В столовой было шумно, и там были они, те, с кем я не разговаривала. Я пошла по коридору, просто чтобы не стоять на месте, и оказалась у двери в конце третьего этажа. Дверь была приоткрыта, и внутри сидела Ирина Александровна.

Я знала, кто она. Все знали. Бабушка Молли, «строгая, но справедливая». Взрослые всегда так говорят о тех, кого боятся.

Я не собиралась заходить. Я просто остановилась, потому что идти было некуда. Она подняла голову и посмотрела на меня так, будто ждала кого-то другого, но не удивилась.

— Ты чья? — спросила она.

— Нора.

Она посмотрела на меня долго — не на лицо, а на руки, на то, как я стояла, на форму, которая была мне великовата. Потом отложила ручку и сказала:

— Ну, заходи, раз пришла.

Я зашла. Села на стул у стены, подальше от стола, чтобы не мешать. Она вернулась к своим бумагам, и в кабинете стало тихо. Так бывает, когда рядом кто-то есть, но не требует, чтобы ты говорила. Пахло мелом и чем-то сладковатым, как будто там когда-то ели конфеты и забыли проветрить. Я смотрела в окно, на пустой двор, и чувствовала, что впервые за день мне не нужно ничего изображать.

Я не помню, сколько я там просидела. Помню, что на следующий день пришла снова. И на следующий. Я не спрашивала, можно ли, а она не говорила «приходи». Я просто приходила, а она не выгоняла. И это было больше, чем я получала где-либо ещё.

Потом она начала говорить. Не сразу — сначала короткими фразами, брошенными через плечо: «Опять ты», «Садись», «Не мешай». Потом длиннее — про школу, про учителей, про то, что некоторые ученики не хотят учиться и тянут всех вниз. Она не называла имён и не говорила «тупые», но вздыхала так, что мне становилось всё понятно. Я соглашалась.

Однажды она дала мне журнал.

— Держи. Выставишь — отдашь.

Я взяла его в руки и почувствовала вес — не бумаги, а чего-то большего. Журнал был толстый, с потрёпанными углами, и на первой странице кто-то когда-то поставил кляксу. Я открыла его, нашла пустые клетки и взяла ручку — металлическую, холодную, не такую, как в пенале. Поставила первую цифру. Пятёрку. И почувствовала, как что-то во мне выпрямилось, будто я стала выше на полголовы.

Она доверила мне журнал. Не кому-то. Мне.

Я выставила всё, закрыла и отдала. Она кивнула, не поднимая головы.

— Молодец. Завтра ещё поможешь.

Я вышла в коридор. Он был пустой, и пахло мелом. Я шла к лестнице и чувствовала, как тепло ещё держится внутри, как будто я унесла его с собой. Я думала, что это дружба.

Я не знала, что это привязанность. И что она не осуществится.

Глава 3. Бывает

В кабинете пахло старым деревом и сладкой пылью, какой бывает в шкафах с бумагами. Но под этим запахом было что-то её — может, лак для волос, может, мыло, а может, старая ткань. Этот запах тянул. Нора стояла в дверях, вдыхала его и не могла насытиться.

Ирина Александровна проверяла тетради. Серые волосы падали на лицо, и она иногда убирала их за ухо. Красная ручка иногда переставала писать, и она держала её на весу, будто забывая, что хотела.

— Опять ты, — сказала, не поднимая головы.

Нора молчала. Она знала: это не значит «уходи».

Стул у стены, поджатая нога. Ирина Александровна бормотала себе под нос непонятные слова. Нора ждала — не зная чего.

Потом Ирина Александровна подняла глаза. Их взгляды на секунду встретились — и что-то внутри Норы оборвалось. Глаза у учительницы были пронзительно-голубые, как зимнее небо. От этого взгляда хотелось одновременно спрятаться и остаться. Она смотрела так долго, будто видела то, чего другие не видят.

Женщина вернулась к тетрадям.

Горло Норы сжалось, щёки загорелись. Она не знала, что это было, но хотела, чтобы это повторялось снова.

Она заговорила медленно, пытаясь оживить Ирину Александровну. Про кашу, про пропуск Молли, про Лермонтова, которого она знала, но не подняла руку. Ирина Александровна слушала и иногда говорила «ну да», «бывает», «понимаю». Голос был низким и хрипловатым, и эти слова оставались где-то в груди Норы, согревая.

Однажды Нора сидела ближе к столу. Ирина Александровна случайно задела её руку. Пальцы были сухими и тёплыми. Нора почувствовала это как ток, короткий, но запомнившийся навсегда.

— Извини, — сказала учительница.

— Ничего, — ответила Нора и покраснела, повернувшись к окну.

Нора рассказывала всё. Про маму, работающую в две смены. Про тишину дома. Про одноклассников, которые не хотят с ней сидеть. Про то, как однажды она сказала маме «я не хочу жить», а мама ответила «не говори ерунды, я устала». Рассказывала без разбора, словно вытряхивала мешок на стол. Ирина Александровна слушала, не морщась. Это было главное.

Она принимала всё — любую мелочь, любую глупость, любого папу, что сел. Не говорила «это неважно» или «давай о другом». Просто кивала. И Норе казалось, что это и есть принятие. Она не знала, что можно принимать всё и ничего не давать взамен. Что «без разбора» — не щедрость.

Однажды Нора рассказала про отца.

— Он сел, в прошлом году. Мама говорит, сам виноват. Он писал, а я не отвечаю.

Ручка замерла, на бумаге появилась клякса. А Ирина Александровна не заметила. Она подняла глаза — медленно, поверх очков. В окно пробилось солнце, и лучи легли на её волосы, на редкие седые пряди. На секунду она стала похожа на выцветшую фотографию. Потом отложила ручку, сложила руки на столе.

Нора смотрела на её руки — морщины, вены, сухие пальцы. Хотела, чтобы эти руки коснулись её ещё раз — уже не случайно.

— Ну знаешь, Нора, — тихо сказала Ирина Александровна, — бывает по-разному. Люди оступаются, и не всегда встают. В жизни всякое бывает. Не бери на себя чужую боль. Он пишет? Пусть пишет. Это его дело. Твоя задача — учиться. Ты умная, я вижу. Не расстраивайся. Понимаешь?

Она сказала это быстро. Не глядя. С облегчением, что тема закрыта.

«Я устала, у меня своих забот хватает», — услышала Нора между строк.

Она кивнула, но внутри что-то не сдвинулось. Ожидала больше слов, о папе, о себе. Но учительница вздохнула, взяла ручку, волосы снова упали на лицо. Солнце ушло. И она снова стала просто усталой учительницей.

— Молодец, что рассказала, — сказала. — Теперь иди, мне работать.

«Иди. Пожалуйста, я больше не могу.»

Нора встала, вышла в коридор, где пахло мелом. Шла, чувствуя, что что-то не так, но не понимала что. Рассказала всё — и не была услышана. Открыла дверь — там стена.

Она думала, что выложить всё значит быть увиденной. Но её не увидели. Просто выслушали и закрыли тему.

Я не знала тогда, что «бывает» — это не ответ.

Глава 4. Молли

В тот день Нора пришла раньше. Домой не хотелось, да и не надо было. Девочка шла по третьему этажу, уже зная, что дверь в конце коридора приоткрыта. Толкнула её и замерла.

В кабинете была ещё одна.

Девушка сидела у Ирины Александровны на коленях — на том самом стуле — и что-то тараторила, размахивая руками. Учительница слушала. Не так, как Нору: красная ручка лежала забытая, а взгляд Ирины Александровны был мягким, без того острого блеска.

Нора стояла в дверях, не знала, дышать ли.

— А, — обернулась девушка. — Про тебя бабушка рассказала.

Это прозвучало не злобно, скорее любопытно, как будто описывали сломанную игрушку и проверяли, совпадает ли.

— Это Молли, — сказала Ирина Александровна теплее, чем обычно, гордо. Так говорят о фамильной драгоценности.

Нора кивнула, прошла внутрь, упала на свой стул, поджала ногу. Ноги всё ещё не доставали до пола. Молли, наверное, доставала.

Молли была старше, но насколько — непонятно. Длинные волосы собраны в тёмно-русый хвост, с выжженными концами. На запястье — пёстрый браслет из резинок. Она говорила быстро, Ирина Александровна слушала, не перебивая, не вздыхая.

— …и она сказала, что могу пойти на олимпиаду, но там будет этот из параллельного, а он всё портит…

Учительница кивала, улыбалась. Волосы убирала за ухо — не усталостью, а с удовольствием.

Нора считала: улыбка — раз, кивок — два, волосы за ухо — три, снова улыбка — четыре. Глупо, и она это понимала.

Она ждала, что учительница обернётся, взглянет на неё, включит в разговор. Но Ирина Александровна смотрела только на Молли.

Внутри Норы поднялась холодная волна — это знакомое чувство от боли незаметности. Как когда мама говорит по телефону с кем-то другим, а ты стоишь рядом и ждёшь взгляда. Но его нет.

Девушка замолчала и вздохнула.

— Ладно, я пойду. У меня геометрия.

— Иди, — сказала учительница. — Учись.

Молли встала, прошла мимо Норы, остановилась.

— А ты чего тут сидишь?

Нора не знала, что ответить. Тут было тепло, и её не выгоняли.

— Просто, — сказала тихо.

Девушка пожала плечами и ушла. Тяжёлая дверь с оттяжкой хлопнула.

Ирина Александровна долго смотрела ей вслед — дольше, чем смотрела на Нору. В её глазах было что-то, чему Нора не знала названия. Не любовь — любовь она бы узнала. Что-то глубже. То, что просыпалось только для Молли.

Учительница обернулась.

Её лицо снова стало спокойным, чуть усталым.

— Хорошая девочка.

И всё.

Нора кивнула. «Хорошая девочка» — это не про неё. Это не для неё, а для той, что была в глазах учительницы.

Нора встала.

— Я пойду.

— Иди. Завтра приходи…

Она помедлила и вышла. Шла к лестнице, чувствуя, что изменилась. Она больше не была единственной.

Я не знала тогда, что это была первая трещина. Что позже таких трещин станет больше. Что я буду искать это «долго» у других — у Евы, у Инны Романовны, и наконец у самой Ларисы Петровны. Но нигде не найду.

Потому что так смотрят только на своих.

Глава 5. По коридорам.

После того дня Молли стала здороваться. Не каждое утро и не всегда, но достаточно часто, чтобы Нора невольно замедляла шаг у выхода из класса, вглядываясь в пустой гул коридора. Она искала тёмно-русый хвост и пёстрый браслет на запястье. И иногда находила. Однажды Молли просто остановилась рядом с ней у высокого окна на втором этаже и сказала: «Пойдём». Без уточнения куда и зачем, и Нора поддалась, чувствуя, как внутри что-то мягко уступает. Они медленно шли мимо кабинетов, вскоре мимо столовой с запахом подгоревшего молока, мимо облупленной зелёной краски на перилах, снова мимо кабинетов. Молли говорила без пауз — про класс, химичку, про то, что половина школы — «клинические» (она имела в виду тех, кто ходит к психологу, но говорила это так, будто это болезнь), а Нора просто слушала, кивая в такт и глядя на ботинки. Иногда поддакивала, чувствуя, как чужая рука в широком рукаве то и дело касается её локтя — каждый раз вздрагивая, как от укола. В кабинете Ирины Александровны Нора была нужной — той, кому доверяют журнал. Здесь, в гулком коридоре, она была выбранной. Молли могла пойти с кем угодно, но пошла с ней.

— Смотри, — вдруг сказала Молли, кивнув на девочку из параллельного класса. Та стояла у окна, уткнувшись в учебник, так что было видно только её косу. — Видишь? Зубрит. Всегда как дура.

Нора хмыкнула — Молли это ждала. Но краем глаза она заметила у девочки порванный рукав, аккуратно зашитый белыми нитками. Кто-то дома заботился. Нора подумала об этом, но тут же отогнала эти мысли. Нельзя с Молли.

— Ага, — сухо отозвалась она.

Молли не заметила.

Они шли дальше. Молли говорила о людях — о тех, кто «не догоняет», кто «деревянный». Слово «тупой» не произносила — щурилась и цедила через зубы: «Ну, ты поняла». Нора понимала без слов. Это было их слово.

Когда они проходили мимо окна на третьем этаже, Нора вдруг остановилась. За стеклом сидел мокрый, взъерошенный голубь с поджатой лапой. Он смотрел на неё круглыми блестящими глазами — и она смотрела на него.

— Ты чего? — спросила Молли, обернувшись.

— Ничего, — ответила Нора. — Голубь.

Молли фыркнула и пошла дальше. Нора постояла ещё секунду, потом пошла следом. Но что-то осталось у окна с мокрым голубем — что-то, что она не могла отдать Молли.

Иногда к ним прилипала Злата из класса Молли. Тихая, мягкая, она мелко кивала и вставляла свои «ага» и «точно» в каждую паузу. Нора не понимала, зачем она здесь, но Молли не отшивала, и Нора молчала, принимая её как часть этого «нового».

Потом Молли прищурилась, глядя на лестничный пролёт, где сновали восьмиклассники.

— Есть одна. Из восьмого. Ева. Видела?

Нора мотнула головой.

— Пойдём, познакомлю.

Они не пошли. Молли забыла — или передумала, или увидела кого-то в толпе. Но через неделю Ева сама нашла Нору в коридоре. Остановилась напротив, посмотрела — прямо, без улыбки, — и сказала:

— Ты Нора. Мне Молли говорила.

И пошла дальше. Не дожидаясь ответа.