Kitobni o'qish: «Наваждение»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

СЕНОКОС

Шёл пятый год после окончания той страшной войны, которая унесла с собой столько жизней, что и пересчитывать их было страшно. Оставшись без мужской помощи, деревенские женщины безропотно тянули на себе воз жизненных трудностей, обусловленных той беспощадной войной. Не стонали, не требовали облегчения, думали, что так и должно быть для победы над самым кровавым врагом. Не у кого было требовать. Почти в каждую избу чёрными воронами прилетали похоронки. Иногда по две сразу в одну избу. И уже не надеялись бабы на возвращение тех, кого в начале войны торжественно отправляли на фронт под марш славянки, бодро исполняемый районным духовым оркестром. Тех, кто ушёл на фронт, продолжали любить, и безнадёжно но, всё равно, ждали, всем смертям назло.

Иван Иволгин неожиданно вернулся домой ещё весной сорок третьего. Хромой, больной и худой до прозрачности, но весёлый и счастливый. Его возвращения с нетерпением ждали мать, невестка и маленькая дочка, которой ещё и трёх лет не исполнилось. Женщины порхали над вернувшимся с войны защитником Отечества, словно фрейлины перед королём. Но он тоже старался не уронить лицо в грязь, и, не смотря на свою хромоту и прозрачность кожи, с головой окунулся в деревенскую жизнь. Без лишних слов, без оправданий, приступил к тяжёлой деревенской работе. Председатель диву давался, откуда в таком тщедушном теле силы, а Иван лишь посмеивался в густые усы, и работал, не покладая рук.

Война давно закончилась. Детей в семье подрастало уже трое. Старшая дочка родилась почти сразу после ухода Ивана на фронт, а через какое-то время после возвращения отца семейства, жена Анна подарила ему ещё двоих сыновей, погодков.

Мальчишки были ещё совсем маленькими, когда Анна сообщила о том, что она снова при надежде. Радости Ивана не было границ. Он, тайком от начальства, завалил лося в лесу, и деревня почти неделю пировала, празднуя ту самую победу над врагом Отечества, потому, что Иван звал на вечерины всех, кого встречал на улице. Никто из начальства не стал наказывать фронтовика за незаконно поваленного лося, зато деревня гуляла неделю. Заходил к Ивану на огонёк и сам председатель колхоза. Не ругался по поводу обилия мяса на столе, но предупредил, и пальцем по столу постучал. Бабы сразу же взялись обхаживать важного гостя, и к ночи председатель забыл, о чём предупреждал.

А сам Иван и был тем заслуженным фронтовиком, получившим особо тяжкое ранение под Сталинградом. Он с нетерпением ждал появления ещё одного малыша, потому и раскинул скатерть-самобранку, и всю деревню в кои-то веки накормил досыта, и напоил допьяна.

Соседи к утру последнего дня празднования расползлись по своим избам, кто – как, а сам Иван, так и не ложась спать, приступил к неотложным делам.

Иван старался уберечь жену от тяжёлой работы, но не всегда это у него получалось. Анна не привыкла отсиживаться на печи. Война сделала её сильной, выносливой, ловкой, способной любую преграду преодолеть. Она не покладая рук работала и в доме, и в поле, не смотря на то, что уже успела приятно округлиться. Ребёнок должен был появиться на свет в начале сентября. Пару месяцев всего надо было подождать, но Анна и не думала отдыхать.

Лето в том году выдалось в их местности жарким и не очень дождливым, а председатель ещё и корову выделил в многодетную семью. Иван места себе не находил от вдруг свалившегося на семью огромного, необъятного счастья.

Но случилось так, что всё счастье рухнуло бесповоротно в один момент, и уже никогда не возвращалось в их покосившуюся избу. Иван починить избу так и не успел…

Бабушка часто рассказывала маленькому Косте о матери, об отце и о его неожиданной встрече со страшным медведем, который чуть не съел папу, маму, и его самого, когда они в самую пору рождения Кости, ходили на сенокос. У Кости на ножке даже отметина осталась от медвежьей лапы. И когда мама улетела на облачко, отец заболел своей страшной падучей болезнью, от которой, вскорости, и умер, пережив жену всего на четыре с лишком годочка.

После войны председатель колхоза выделял всем желающим колхозникам места на лесных полянах и лужайках за Морошечным болотом под сенокос. Брали поляны почти все в деревне, а особенно те, которым председатель раздал коров во временное пользование в тяжёлые времена, потому, что в колхозе скот кормить было практически нечем. Люди по одной корове всё-таки прокормят и, тем самым, сберегут колхозное стадо, рассуждал председатель.

Участки в лесу никто не выбирал. Давали, как придётся, но люди и такому благу были рады. Порой до сенокоса надо было идти несколько километров, а потом осенью сено домой привозить на телегах. У Костиных родителей теперь тоже была корова, и волей-неволей приходилось брать участки леса под сенокос. Корова помогала в голодные послевоенные годы выжить. Детям молоко было необходимо, а их в семье Иволгиных было уже трое, и четвёртый малыш был на подходе.

– Армия подрастает! – смеялся Иван, с любовью обнимая жену.

Тем ранним июльским утром Иван с Анной собирались на сенокос. Мать осталась дома, чтобы присмотреть за детьми, а молодые отправились в лес. Иван и ружьишко прихватил. Так, на всякий случай. В лесу без ружья никак нельзя. Иван собирался, малость, поохотиться, пока бы Анна отдыхала после тяжёлого труда.

– Аннушка, ты бы тоже дома осталась, я и один управлюсь. Может, даже зайца или глухаря подстрелю на обед, всё же, детям мясо будет, – ласково рассмеялся Иван. – Смотри, ты же от медведя не убежишь в твоём теперешнем положении.

– В моём теперешнем положении я медведя заикаться научу, – в ответ серебристо рассмеялась Анна, складывая пищевые припасы в берестяной кузов, который должен был Иван нести за плечами, как рюкзак Жена никак не соглашалась остаться дома.

Солнышко только осветило верхушки елей, а Иван с Анной уже шли по натоптанной тропе первого ельника. Дорога была дальней, а времени на сенокос – с гулькин нос. Того и гляди, снова задождит.

Надо было, за пару погожих дней, выкосить и сметать в стога весь участок, который выделили им в правлении колхоза «Светлый Луч». Иван уже скосил часть участка, но работы оставалось ещё слишком много. Сейчас следовало скосить большой участок поляны до полуденной жары. В стога метать сухую траву можно было и на следующий день. Все лесные приметы подсказывали, что дождям ещё пару дней не бывать.

Дома остались мать Ивана, дочка и двое сыновей погодков. Четвёртый ребёнок ожидался к началу сентября. Анна, привычная к тяжёлой работе, даже не задумывалась о том, что беда идёт за ней по пятам. Дома ждала работа в огороде и другая не менее тяжёлая неотложная работа по дому.

Мать Ивана всячески отговаривала невестку от похода.

– Иван сам справится, – говорила она. – Ты бы, дочка, поберегла себя сейчас, не ходила бы сегодня в лес… Что-то подсказывает мне, что не надо бы тебе в лес…

– Ой, мама, с вашими предрассудками мы и сена на корову не запасём. Зима-то всё расставит по местам. Я пойду с Иваном, – упрямо мотнула головой.

Анна и не думала прислушиваться к словам свекрови. В тяжёлые военные годы они вместе со свекровью тянули на себе дом и дочку, а потом и сыновей погодков поднимали, пока Иван сначала воевал, а потом, после тяжёлого ранения, долго лечился в госпитале.

Иван вернулся домой отчаянно хромая. Он опирался на костыль, но совсем не унывал, радовался, что домой живым вернулся.

– Хромота – дело проходящее. Не убили, и то – Слава Богу.

Анна была рада возвращению мужа. Она ездила к нему в госпиталь, когда пришло сообщение о ранении. Прожила в чужом городе почти месяц, и когда поняла, что дела мужа идут на лад, вернулась домой, чтобы вместе со свекровью тащить на себе все тяготы деревенского быта, растить дочку.

Иван Иволгин первым из немногих мужиков вернулся из госпиталя домой. Война закончилась уже без его прямого участия, но он любил вести долгие разговоры о войне и о его бравом, существенном и значимом участии в военных действиях, и так складно у него выходило, что без его активного участия войну бы никак не выиграть ни одному маршалу или генералу.

– Я от Берлина до Москвы пешком прошагал, потому и охромел, – любил пошутить он.

Односельчане не спорили с ним. Да, и кто будет спорить? В деревне остались одни бабы, подростки, старики и дети. Иван вернулся один из первых. Его и привечали, как первого воина освободителя, и на этом основании, и из-за многодетности их семьи, спустя год после рождения второго сына, выделили Ивану корову трёхлетку, а в придачу, большой надел сенокоса не так далеко от деревни, как другим бабам.

Раннее июльское утро было холодным и мокрым. Роса капельками стекала с игл хвои. Тяжёлые капли падали на землю с определённым звуком, и путникам казалось, что идёт дождь. Хорошо, что Анна прихватила с собой два больших куска старой, ещё довоенной клеёнки для себя и для мужа. Так, на всякий случай прихватила, а, глядишь, и пригодилась клеёнка в лесу. Клеёнка была старая, вся в дырах, но помогала не промочить одежду в ельнике. Супруги укутались в клеёнку и продолжали свой путь, подшучивая друг над другом.

До их поляны дошли уже, когда солнышко выглянуло из-за верхушек огромных елей и сразу начало немилосердно припекать, высушивая мокрый от обильной росы лес.

Иван не стал разводить костёр, и Анне не разрешил готовить чай из душистых трав. Они сложили свои пожитки под широкую ель, и, Иван сразу взялся за косу.

– Ты набери ягод на обед, Аннушка. Я позову тебя, когда устану. Но если не утерпишь, то иди на первую поляну и сено перевороши, когда подсохнет…

На поляне рядом трава уже была скошена, ещё два дня назад. Надо было подождать, чтобы солнышко высушило ту, уже скошенную траву, перевернуть её, снова высушить, и сметать в стог, но было ещё слишком рано думать о стогометании.

К обеду стало совсем жарко. Воздух нагрелся на столько, что долго работать под открытым солнцем стало невозможно. Иван с Анной ушли в тень большой и широкой ели, организовали обед, пили чай из малиновых веток, и прилегли отдохнуть в ожидании, пока жара не спадёт. Когда же тени елей стали длиннее, и стало не так жарко, Иван соорудил что-то вроде шалаша, чтобы не ночевать под открытым небом в лесу, и снова начал косить, Анна же убиралась у костра, ворочала скошенную траву на первой поляне, готовила её к укладыванию в стог. Уже к вечеру вся вторая поляна была скошена, а на первой поляне сено было готово к укладке в стог. Иван радовался, что за пару дней управятся они с работой, лишь бы не задождило, но небо оставалось ясным, а все лесные приметы подсказывали, что сырой погоды не предвидится, и опасаться дождя, нечего было и думать. Оставалось завтра переворошить сегодняшний покос, высушить его на солнышке и наметать травы во второй стог, закрепить стога на полянах травяными петлями, чтобы ветром не разметало сухую и лёгкую траву, и можно было возвращаться домой. Дни в июле длинные, темнеет поздно, а ночи светлые, короткие, и убегают всего за пару часов. Иван думал, что успеет сделать намеченную работу в срок, им определённый.

– Ваня, я на стог заберусь. Ты подавай траву, я утаптывать стану. Быстрее вдвоём управимся, – сказала Анна, забираясь на небольшую кучку сухой травы.

– Аннушка, не шали. Стог пока не высок, а когда станет выше меня, тебе трудно будет слезать, – встревожился Иван.

– Ты же поможешь?! – серебристо рассмеялась Анна, а Иван, словно зачарованный, не мог глаз оторвать от жены.

Они почти закончили работу. Оставалось травяными жгутами перетянуть стог, чтобы ветер траву из стога не растащил по лужку.

Анна неожиданно застонала, схватилась за стропильное бревно и тихо сползла по нему на утоптанную ею вершину стога. Нет, она не упала вниз, осталась на самом верху стога, почти на два метра выше над землёй.

– Аннушка, что случилось?! – испугался Иван.

– Живот чего-то прихватило. Подожди, сейчас пройдёт…

Но ни сейчас, ни потом не прошло, пока не родился мальчик. Ивану пришлось роды принимать на вершине стога без ничего. Под руками ничего, кроме ножа за голенищем, не оказалось, а помощь Анне требовалась немедленно. Он и вилы с граблями отбросил в сторону, чтобы не мешали.

Мальчишка отчаянно кричал, сучил ножками и перебирал маленькими губками, будто что-то искал. И тогда Иван приложил сына к груди матери. Тот успокоился и принялся, причмокивая, сосать.

– Вишь, какой, весь в меня! – с гордостью прошептал Иван, и поцеловал жену.

– Он раньше срока родился, – шепнула в ответ Анна. Оба родителя были счастливы. Они лежали в обнимку на вершине стога, мечтали о будущем, и не заметили, как в небе зажглись первые яркие звёзды. Иван бережно обнимал жену и сына, и рассказам его не было конца. Он не замечал, как постепенно слабеет жена, как силы покидают её тело. Они уснули на вершине стога в объятиях друг друга, а проснулся Иван один от тошнотворно неприятного запаха, исходившего откуда-то снизу, и от страшного шума там, внизу, производимого, неизвестно, кем. Он понял это, когда морда огромного медведя ткнула его в ногу.

– Ах, ты ж, ах, ты ж, скотина! Медведище припожаловали! – вдруг зарычал мужик на незваного гостя, и стал оглядываться по сторонам, ища хоть что-то, что могло бы отпугнуть и отогнать могучего зверя. Под руками ничего не оказалось, кроме ножа, которым он ночью перерезал пуповину сына. Но с одним ножом идти на медведя?… Было слишком неправдоподобно выиграть сражение хромому воину. Вилы лежали в двух метрах от стога, там, где вчера их бросил Иван, когда жене стало плохо, а ружьё осталось у костра. Надо было спрыгнуть на землю и добраться хоть до вил, но как, если медведь не отступает, а роется в основании стога?!

«Что же ты там ищешь, чёрт лохматый? – напряжённо думал Иван. – Кровь! Вчера сын родился, было много крови, она вся вниз стекла, и вся моя рубаха перепачкана кровью. Этот леший на запал притопал… Хорошо, что Аннушка спит и не видит, кто у нас гостит…»

Иван скомкал, завязал узлом, промокшую, пропитанную кровью жены рубаху и бросил её далеко от стога, в противоположную от вил сторону.

Медведь понюхал воздух, зарычал, и вразвалочку направился к брошенному комку рубахи. Иван решил действовать быстро. Он осторожно спрыгнул со стога в противоположную от медведя сторону. Схватить вилы было делом нескольких секунд. Осторожно обойдя стог, он неожиданно столкнулся с медведем лицом к морде. Зверь не ожидал увидеть Ивана. От неожиданности он сначала присел, а потом поднялся на задних лапах во весь свой могучий рост, грозно зарычал и замахал передними лапами, снабжёнными огромными когтями. Это была угроза… Иван вытащил из-за голенища нож, выставил вперёд вилы, пригнулся для удачного прыжка и приготовился ждать. Ждать пришлось не долго. Могучий зверь сам бросился на вилы, а острый нож в умелых руках опытного охотника быстро завершил схватку.

Огромный зверь был повержен. Он, лохматой безжизненной массой, лежал у ног Ивана. Стог, так старательно сооружавшийся вечером, был разбросан по всей поляне, и надо было снова его перемётывать, а на верху стога всё ещё спала Анна. Рядом с матерью копошился маленький, только родившийся мальчик, у которого и имени своего пока не было.

Иван, быстро и споро, освежевал тушу убитого зверя. Отрезал шкуру от головы. Не было времени возиться с головой. Надо было срочно возвращаться домой. Анна почему-то не подавала голоса. Наверное, не проснулась ещё…

Иван не мог понять, почему стог ещё стоит, не распался из-за подкопа внизу. По стропилу он осторожно забрался на вершину стога. Одного взгляда опытного охотника было достаточно, чтобы понять, что случилась беда непоправимая. Анна была мертва. Рядом лежал малыш, сучил ножками и молчал. На одной ножке младенца краснел след от медвежьего когтя…

Громкий вопль отчаяния разорвал утреннюю тишину леса. Иван кричал, звал жену, снова кричал, не понимая, что уже ничто не поможет вернуть его Аннушку.

Обессилев от крика, Иван упал рядом с женой, и принялся ласкать и гладить родное лицо. Но и так оживить Анну не получалось. Тело жены оставалось холодным и бесчувственным.

К вечеру мать увидела, как возвращается из леса один сын, и тащит за собой волокушу из сосновых веток и еловых лап. Что-то, накрытое старой клеёнкой, лежало на той волокуше. Мать никак не могла разобрать, что, пока не выбежала на дорогу, чтобы помочь Ивану тащить его непосильно тяжёлую ношу.

После похорон Анны, сын и мать сидели за столом в горнице. Оба молчали. Рядом в люльке кряхтел мальчишка, которого Иван привёз из леса.

– Сын он тебе, Иван, – тихо сказала мать.

– Убери, чтобы глаза мои его не видели, – простонал Иван и отвернулся от люльки.

– Мальчик ни в чём не виноват. Ты же так ждал его появления на свет. И зачем виноватых искать? Вы, хоть, вдвоём живые остались, и то хорошо. У мальчишки вон, ножка как поцарапана, а он молчит, и не слышно его. Ничего, заживёт его ножка, я травами его вылечу.

– Убери, я сказал! – взревел Иван.

Женщина безропотно взяла на руки младенца и унесла из горницы. Иван поставил большой бутыль браги на стол перед собой, взял с печки гранёный стакан…

Когда мать вернулась в горницу, разговаривать было уже не с кем. Иван бесформенной кучей лежал под столом, дети игрались у печки в войну кедровыми и сосновыми шишками, а Иван даже головы не поднимал, не реагировал на детскую возню у печки. Он лежал под лавкой, но его уже давно не было…

С того самого печального дня так и повелось. Иван пил брагу литрами, а на плечи матери легла вся тяжёлая работа по дому…

БАБУШКИНЫ СКАЗКИ

Костя запомнил себя босоногим мальчуганом, донашивавшим ветхие, давно пришедшие в негодность, одежонки, из которых давно выросли его старшие братья. Бабушка без устали штопала, латала, лицевала прохудившиеся места на дырявых штанишках, которым было тысяча лет, но дырки, неведомым образом, снова появлялись на потрёпанных штанишках, когда Костя возвращался домой из своих увлекательных путешествий по лесу. Новые дырки просвечивались на коленях, и Костя виновато прятал глаза, руками растягивая штанины в стороны. Он думал, что так бабушка не заметит дыр на штанишках. Он никак не хотел расстраивать бабушку. Штанишки сами рвались. Он не хотел…

Бабушка никогда не пеняла ему за неаккуратность. На следующее утро, на штанишках красовались новые яркие заплаты, и Костя снова убегал в лес, у которого стояла их перекосившаяся и прохудившаяся изба. Председатель обещал помочь с ремонтом, но пока обходился лишь обещаниями, о ремонте речь больше не заходила.

– Вот, вырастешь, и поправишь, а то, и перестроишь нашу избу, – часто говаривала бабушка, когда Костя спрашивал, почему они так плохо живут.

Матери своей Костя не знал. Бабушка говорила, что мама его очень любила, и с нетерпением ждала появления на свет своего дорогого сыночка. Но пришёл срок, и она улетела на небо в тот момент, когда Костя родился, и он должен, обязательно должен быть достойной сменой матери здесь, на земле. Не зря же отец спас его от лап страшного медведя, шкура которого и сейчас служит одеялом для Кости. Мальчишка никак не мог понять, как он может заменить мать на земле, и, вообще, как люди могут улетать на небо, ни у кого не спросив разрешения. Здесь, дома, они такие тяжёлые, неповоротливые, а когда приходит их час, бодренько улетают, и никто их удержать на Земле не может. Костя никак не мог понять, как у людей получается летать без тел. Тела же закапывают на кладбище с торжественными речами и музыкой одинокого трубача, который совсем недавно приехал в деревню из далёкого госпиталя. Костя никогда не видел летающих и парящих в небесах дядек и тёток в их полном боевом снаряжении, и, что такое снаряжение, Костя тоже не знал. Так говорили дядьки в кафе, откуда они вдвоём с бабушкой часто приводила отца, потому, что сам он и шагу не мог ступить. В небе было царство птиц, а не покойников. Костя сам часами мог завороженно наблюдать за их полётами. Может это птицы носили на себе души умерших людей? Костя этого не знал.

Когда умер соседский дед, сосед, трубач, приехавший откуда-то издалека, и здесь, в деревне осевший после тяжёлого ранения, тоже играл на своей медной трубе, когда деда хоронили. Люди говорили, что дед улетел на небо, и Костя проглядел все глаза, чтобы увидеть, как у старого и вредного деда вдруг в гробу выросли бы крылья за спиной, и у противного ворчуна получилось бы взмыть в небо. Мальчик так ничего и не увидел, хоть и старался до боли в животе. Хотелось посмотреть на эти крылья, потрогать их, чтобы понять, из чего и как эти крылья сделаны. Ведь он мог и себе придумать такие же, чтобы с помощью таких волшебных крыльев слетать к маме на облачко.

Крылья у деда так и не выросли, наверное, потому, что этот вредный дед неустанно ругал всех, кто попадал в его поле зрения. Так говорили бабы, когда деда хоронили.

Деда, как и других покойников, закопали в землю за околицей деревни, поставили крест деревянный на горбике его могилы, и постепенно о нём перестали говорить. Вспоминали лишь изредка, когда к слову приходилось. Костя так никогда и не увидел парящего в небе, словно большая птица, соседского деда. А ему самому уже сейчас хотелось парить в небе такой же большой птицей, как коршун, чтобы увидеть землю с высоты, но для этого ему не хотелось умирать. И ещё, чтобы долететь до мамочки, и хоть одним глазком рассмотреть её там, на небе, на том белом облачке, откуда мамочка всегда наблюдает за ним. Она его сразу узнает, если он полетит на то облачко. Так про маму рассказывала бабушка, когда Костя приставал к ней с расспросами, или шкодил.

При любой малейшей возможности, втайне от всех домашних, он стремился высоко подпрыгнуть, и, в прыжке, отчаянно махал руками. Так, взлетая, делали, испуганные Костей, жирные вороны, нахально разгуливавшие по их неубранному подворью. Костя всегда надеялся, что, вот, на этот раз его мечта осуществится, у него получится, и он обязательно взлетит, если ещё сильнее станет махать руками. Но сильнее не получалось, и, неуклюже приземляясь, мальчишка шлёпался на землю, не раз разбивая колени до крови. Бабушка терпеливо лечила его разбитые коленки, прикладывала к ушибленным местам ароматные тряпицы, пропитанные настоями каких-то, обязательно, лечебных и очень полезных трав, и никогда не ругала за неуклюжесть, и, самое главное, ни о чём не расспрашивала. Так его тайна всегда оставалась с ним. Он хотел научиться летать, как птица, и никому и никогда не рассказывал, что скоро обязательно улетит на небо к маме, как только летать научится.

Он никогда не перекладывал вину за свои проделки на другие плечи. Старался сам признаваться в своих проказах. Знал, рано, или поздно, но все узнают о его шалостях, и обязательно будут ругать, если он сам не признается. А когда начнут ругать сильно, тогда он обязательно улетит на облачко к маме, и мама обязательно его пожалеет, приголубит и беду отведёт. А пока на земле, он всегда первым сам стремился к победе, потому так упорно учился летать. Так было написано к книжке сказок, которую они с бабушкой каждый раз читали на печи перед сном.

Повзрослев, лёжа в высокой траве за околицей в летнюю пору, он часами наблюдал за полётом птиц, и снова и снова старался убегать на «задник» двора, чтобы научиться подпрыгивать высоко-высоко, взлетать, махая руками, как это делали вороны, и могучим орлом парить в небе.

– Ба, а, ба, почему наши курки не могут подлетать в небо? У них же есть крылья! Они, что, ленивые? – иногда спрашивал он у бабушки. Та только посмеивалась и говорила, что Бог курочкам таких крыльев не дал, чтобы улететь от хозяев, а велел, им служить людям, двор прибирать, червяков и вредных жуков склёвывать да яйца нести, а мясо их надо кушать, чтобы стать сильным и выносливым охотником. – Ба, а тогда я смогу подлететь к маме на облачко, если куриные ножки буду кушать? – однажды, не выдержав, спросил Костя, но о причине своих прыжков на «заднике» двора так и не рассказал. Никто же не видел, как он учился летать!

Бабушка сама догадалась. Она внимательно посмотрела в ясные и пытливые глаза ребёнка, искрившиеся непоколебимой верой и надеждой, и почему-то рассмеялась, концом косынки, украдкой утерев нечаянную слезу.

– Мамочка твоя с белого облачка всегда наблюдает за тобой, и за твоими братиками и сестричкой тоже приглядывает. Вы же все её детки! Она любит вас всех, а за тобой мамочка следит особенно внимательно, ты же самый маленький её сыночек, самый любимый, понимаешь?

– Я не маленький, я – р-рыцарь! – запротестовал Костя, выпятил грудку, развёл в стороны тоненькие ручки-веточки, чтобы занять больше места в комнате, и постарался грозно зарычать, чётко выговаривая букву «Р».

– Я знаю, ты всё сможешь, ты же мой защитник и помощник. Ты же – Костя! Но ты должен ещё совсем немножечко подрасти, окрепнуть и многому научиться. Вон, скоро в школу пойдёшь, а я тебя провожать буду, а потом буду ждать твоего возвращения домой, – сказала бабушка, ласково погладив внука по голове.

– Му-гу… – важно закивал Костя в знак согласия, а потом вдруг не сдержался и выпалил: – Я должен научиться летать, чтобы долететь до того облачка, где мама живёт!

– Когда-то и ты полетишь на то облачко, но это будет совсем не скоро, – почему-то грустно вздохнув, тихо сказала бабушка.

– Да! И мне уже сейчас надо учиться летать! – гордо поведал он бабушке свою самую тайную тайну.

– Ты научишься… Бог поможет, может, лётчиком станешь… А пока у тебя на земле много дел, забыл?! – рассмеялась бабушка и снова ласково потрепала внука по вихрастой голове.

В то время в стране было запрещено верить в Бога, но, в углу бабушкиной комнаты, всегда висела большая разноцветная и очень большая картинка с изображением лица строгого дядьки, взгляда которого так боялся маленький Костя. Мальчишке казалось, что тот строгий дядька на разноцветной картинке, которую бабушка называла иконой, всегда следит за ним, и грозит ему пальцем. Он следит, чтобы не баловался непослушный мальчик, потому, что, где бы ни спрятался в комнате шалунишка, его всегда преследовал внимательный взгляд строгих глаз того, кто висел на стене, на картинке, заправленной в позолоченную и очень тяжёлую раму, под настоящим стеклом. Бабушка говорила, что этот дядька на картинке и есть Боженька, а картинка – это не картинка вовсе, а икона, а рама очень тяжёлая, и если раму случайно уронить, Боженька и убить может, наказав за непослушание. Икона всегда, сколько помнил себя Костя, висела в углу, а на неё бабушка ещё и красиво вышитое полотенце повесила, и никто, даже сам председатель колхоза, в котором бабушка работала на ферме дояркой, не пенял ей за нарушение коммунистического режима. Церкви в деревне не было. У своей драгоценной большой иконы бабушка каждое утро читала замысловатые сказки, разговаривала с Боженькой вычурными словами и кланялась низко, в самый пол, а потом сухой тряпицей осторожно стирала пыль со стекла и рамы иконы. Костя не понимал ни действий бабушки, ни этих вычурных слов, которые и выговорить-то было сложно, но он усердно повторял за бабушкой, с трудом выговаривая, целые странные предложения из той толстой и растрёпанной книжки, которую бабушка называла молитвословом.

Повторяя непонятные слова, он не трудился их запомнить, но старался угодить бабушке, в надежде, что вечером на печи они будут долго читать уже его книжку сказок. Он научился креститься и, спустя какое-то время, мог уже бойко повторять странные слова из бабушкиных сказок, которые она называла молитвами. Ребёнок, росший на воле, не мог до конца осознать и запомнить вычурные и, для него не понятные, слова молитв.

Костя рос непоседливым и жизнерадостным ребёнком. Игрушек в доме почти не было. Один большой фанерный грузовой военный автомобиль синего уже давно выгоревшего цвета, в котором мальчишка возил шишки на растопку печки для бабушки, и тряпичная кукла без одежды, без волос и без лица, служившая и пассажиром и грузчиком и командиром одновременно, были ему даны для забавы. Когда игрушки надоедали, и пока бабушка была на работе, Костя придумывал множество развлечений и забав для воспитания в себе командирских, рыцарских качеств. Бабушка не раз говорила, что, чтобы командиром быть, надо обязательно тренироваться, и командирский дух в себе воспитывать. Маленький Костя свято верил словам бабушки. Он тренировался. Каждый день громко и строго, как ему казалось, отдавал приказы тряпичной кукле, и та старательно их выполняла, правда, руками самого Кости, но это было совсем неважно, зато, он воспитывал своего безликого солдата, рассказывая ему о новых заданиях, которые сам же и выполнял.

Братья и сестра не выпускали его за ворота, пока он плохо ходил, а когда сознание полностью овладело мозгом, а ножки приобрели бойкость и устойчивость, удержать на подворье непоседливого сорванца уже не мог никто. Лишь только изображение строгого дяди на иконе в углу бабушкиной комнаты пугало и настораживало маленького Костю. Расшалившись, он вдруг останавливался и замирал на месте. Изображение строгого лица всплывало в памяти, и шалить уже не хотелось. Тогда мальчик затаивался, затихал и прятался в своей «халабуде» вместе со своим единственным голым солдатом без лица.

На «заднике» двора Костя сам соорудил «халабуду» из еловых лап, сосновых веток и разного ненужного домашнего хлама и тряпья. Сооружение походило на большую нору непонятного зверя. Внутри можно было находиться в самый сильный дождь. Вода не проникала в середину «халабуды», где всегда было сухо и тепло, благодаря старой, порванной в нескольких местах, клеёнке, которой бабушка раньше застилала обеденный стол. Потом, когда старая клеёнка порвалась, бабушка сменила её на новую, а старую и уже ненужную клеёнку просто выбросила. Старая клеёнка не нужна была бабушке, а Косте она очень даже пригодилась. Он подобрал ценную вещь и приспособил её на крышу своего странного жилища. Бабушка не раз находила его, спящего в «халабуде», и переносила на руках в дом.

– Вот, видишь, дом себе ты уже построил, правда, в нём только ты уместиться можешь. Но это пока только начало. Ты же вырастешь, и в доме своём не поместишься. Надо будет построить настоящий дом. Когда ты вырастешь, ты, обязательно, построишь новый, большой дом, и сможешь сделать всё остальное, – говорила бабушка и снова, и снова ласково гладила внука по голове. Костя внимательно слушал, и обещал себе делать всё так, чтобы бабушка всегда гордилась своим внуком, но не всегда у него получалось быть слишком послушным, да, и как надо гордиться, Костя не знал.

ОТЕЦ

Отец… Он был, и его не было… Отец никогда не мог вылечиться от своей странной падучей и мычащей болезни. Болезнь эта заставляла отца пить горькое лекарство из больших прозрачных, или зелёных бутылок, после чего он не мог ни двигаться, ни слова вымолвить, только махал руками и мычал, пока не засыпал, а засыпая, храпел так, что стены дрожали, и Косте казалось, что отец храпом развалит их избу. Братья говорили, что отец снова «набухался», а бабушка говорила, что папка опять заболел своей странной падучей и мычащей болезнью, от которой лечения у бабушки не было.

Отец почти никогда самостоятельно не мог дойти до дома, когда возвращался из своих странствий по деревне. Он обычно падал под самым крыльцом и засыпал мертвецким сном. Тогда бабушка перетаскивала храпящее, мычащее, бесчувственное тело в дом, раздевала, что-то ласково приговаривала над вонючим, бородатым страшным и громко храпящим дядькой, а потом уходила на свою половину избы, и Костю забирала с собой. Мальчишка, держа своего послушного солдата за ногу, юрким зверьком сам забирались на печь, дожидался возвращения бабушки, и тогда сказкам не было конца. И в каждой сказке Костя видел себя в главной роли рыцаря, героя-победителя. Он всегда обязательно побеждал своих невидимых врагов, спасал королевну, и засыпал счастливый, с ощущением того, что сила и мужество героя сказок помогли ему справиться со всеми невзгодами, встречавшимися на трудном пути в тридесятое царство. Завтра, набравшись новых сил за ночь, он проснётся, высоко подпрыгнет, и уже обязательно подлетит до самого того облачка…

Однажды один из братьев, рассердившись, вдруг обвинил Костю в том, что отец так много «бухает», а мама улетела на облачко по его, Костиной, вине. Расшалившийся малыш вдруг остановился. Онемев от неожиданного обвинения, застыл на месте. Нет, он не заплакал. С той минуты он больше никогда не плакал, даже, когда было нестерпимо больно и обидно. Он знал теперь, что все беды в доме случаются из-за него. Он так ничего и не ответил на выпад старшего брата, а только посмотрел на него долгим, немигающим, внимательным, взглядом, и, не проронив ни слезинки, тихо ушёл в свою «халабуду». В те минуты он даже про солдата забыл. Тот так и остался беспомощно свисать со скамейки на крыльце.

Бабушка уже ночью забрала спящего Костю в дом. Он так и не проснулся до самого утра, а утром принялся тормошить бабушку, чтобы она рассказала ему о маме и папе, и почему только Костя виноват в том, что мама улетела на облачко, а папа так тяжело болеет.

Бабушка торопилась на ферму, и отговорилась от внука обещаниями, надеясь, что мальчик к вечеру забудет о своей просьбе. Костя не забыл, и только бабушка вернулась домой, он обрушил на неё шквал вопросов, требовавших конкретного ответа.

– Ну, что же, ты уже большой, осенью в школу пойдёшь. Я расскажу тебе о маме. Мама твоя была ангелом, воплоти. А ты ни в чём не виноват. Так жизнь сложилась. Судьбу не уговоришь…

– Ба, а что такое судьба? Это та злая тётка, что учиться моих братиков заставляет, и двойки им ставит?

– Она не только твоих братиков учиться заставляет, а всех людей на земле по жизни ведёт. Кого пинками, да затрещинами, а кого и за руку ведёт. Кто как учится, кто чего заслужил. А кто не может, или преуспел уже всю науку одолеть, того ангелы на небо забирают. Кого потом обратно возвращают, а кто и дальше с ангелами летит…

– Бабушка, а кто такой это ангел? Это тот чудак, что по небу летает и людям помогает, когда им трудно жить?

– Да…

– Почему же он нам не помогает? Нам же так тяжело жить, и я виноватый во всём! – выпалил Костя, во все глаза пялясь на бабушку.

– В чём же ты виноват. Нет твоей вины в том, что мы пока так плохо живём. Вот, вы подрастёте, и станете жизнь налаживать. Вы все должны лучше нашего жить, понимаешь?

– Ба, про ангелов расскажи… – настаивал Костя, не веря в то, что его вины нет никакой. Брат же сказал, что именно Костя виноват в том, что мама улетела на облачко, а отец не может выздороветь от своей падучей болезни.

– Ангелы – это небесный народ. Их много. Они помогают не всем, а только тем, кому настоящая помощь нужна. Кто упирается, тому ангелы не помогают, а судьба больно стегает плетьми только упрямых. А мы же сами пока справляемся, правда? – спросила бабушка, прижав внука к себе. Она не требовала ответа, знала: Костя понял её слова правильно.

– Да… Только и нам бы кто бы помог бы папу полечить и маму вернуть на землю! – вздохнул Костя. – Я, когда выросту, ты никогда так много на ферме жить не будешь. Дома будешь жить. Я ангелов попрошу, чтобы тебя больше никто не обижал.

– Ангелы и нам помогают. Ты их просто не можешь увидеть, потому, что они прозрачнее стекла в окошке.

– Ух, ты, а как их лучше закрасить, чтобы увидеть, красками, или карандашами?

– Никак ты их не закрасишь. Они – сущности неба, и сопровождают людей на Землю, помогают им до конца жизни преодолевать все трудности обучения здесь, а потом расселяют людей на облачках. Люди должны научиться вести правильный образ жизни, иначе, приставленный к человеку ангел-хранитель может отвернуться от него, и тогда человек может погибнуть.

– А тогда, куда летят люди, когда ангелы от них отворачиваются?

– Никуда. Они просто умирают, и их закапывают на кладбище, за околицей.

– А от мамы тоже отвернулся её ангел? Что она не так сделала? – вдруг испуганно спросил Костя.

– Нет, мой мальчик, мама сама была как бы ангелом, но и у неё был свой ангел-хранитель. Ей было пора на небко, и этот ангел забрал её с собой, когда ты уже родился. Ты на замену ей родился, понимаешь?

– Ба, а я же мальчик, а не девочка, как же я смогу её собой заменить? Я же мальчик, а мама – девочкрй была!

– Ты сделаешь много хороших дел, как мальчик. Так ты заменишь свою маму на Земле.

– Я обязательно научусь летать, и тоже туда подлечу, ну, к маме на небко, и заберу её домой, вот увидишь! Пусть она сама свои хорошие дела сделает. Так же больше будет хороших дел, если мы вдвоём будем их совершать?

– Нет, мой голубочек, ты должен все дела на Земле и за себя, и за мамочку твою сделать, тогда Боженька не будет на тебя гневаться.

– Всё равно, ты скажи моему ангелу, что я хочу научиться летать, ладно? Только никому-никому не рассказывай, я уже немножко умею!.. – доверительным шёпотом, уверенно, проговорил Костя, открывая бабушке свою самую тайную тайну.

– Бог тебя научит летать, но это будет совсем не скоро, а пока тебе расти надо. Ты забыл? У тебя же столько дел на Земле! – рассмеялась бабушка. – Тебе и выучиться надо, и семью построить, и избу новую соорудить. Иначе на небко тебя никто не пустит. А мама твоя отдала все свои силы, чтобы ты родился. Она на облачке живёт, и домой не вернётся. Она тебе помогает правильно жить. И ангел-хранитель ей всегда помогал, а сейчас на небе помогает. Папа тоже старался мамочке твоей помогать. Он же не всегда больным был. И медведя убил твой папа, чтобы зверь вас с мамочкой не обидел. Никто не виноват, что папка так сильно заболел. Он мамочку твою сильно любил, потому и заболел, когда без неё остался. А мамочка после твоего рождения улетела на небко, и наблюдает за тобой оттуда, с самого красивого белого облачка. Ты видел такое в небе, правда?

– Да, видел. Только маму не мог рассмотреть… Ба, а скажи, почему папа не сумел мамочку удержать? Я бы схватил бы её, и никогда бы не отпустил…

– Это промысел Божий, кого и как на небко посылать. Мамочке срок пришёл, вот, она и улетела, а папа без мамочки тяжко заболел.

– Она, что, все-все уроки выучила, как моя сестричка, да?

– Да, мой хороший… – сказала бабушка, утирая концом платка надоедливую слезу.

– А как же мама наблюдает за мной, когда нет на небе облачков, и когда ночь тёмная на земле? – не унимался Костя. – А тучи когда собираются и гроза начинается, это, что, ангелы на молниях, как на мечах, дерутся?

– Нет, ангелы никогда не дерутся. И людей учат жить в мире, а люди грешат и дерутся, войны устраивают на Земле. Вишь, как после войны-то трудно живётся. Это и есть наказание за непослушание.

– Ба, а таких разбойников, что дерутся, Боженька покарывает?

– Всем придётся отвечать за свои грехи.

– И мама отвечала?

– У мамочки твоей не было грехов. Потому ей и разрешено кататься на облачке весь день. А ясной ночью, мама садится на самую яркую звёздочку, и летает по тёмному ночному небу. Она видит, что ты растёшь, и научился уже картошку чистить. Мама радуется твоим успехам, и тому, что ты такой молодец.

– Это та звёздочка, что летит по небу и пикает, маму возит?

– Да, мой хороший, та…

– А можно, я буду ночевать в своей «халабуде», когда на небе не будет облачков? Я хочу увидеть, как мама летает на звёздочке. Может, она прилетит сюда, во двор, и я смогу поговорить с ней…

– Нет, нельзя ночевать в твоей «халабуде». Ишь, слово-то какое вычурное нашёл! Мы же у самого леса живём. Ночью всё может случиться, всякий мальца обидеть может. Война недавно закончилась, много разного люда по лесам неприкаянно бродит, а ты ещё слишком маленький и слабенький. Тебя и волк может утащить в лес, а я не услышу, и не успею тебя спасти. Забор-то у нас, сам знаешь, какой худой… Вот, вырастешь, и сам что-то придумаешь, чтобы избу поправить, да забор поставить… – вздохнула бабушка.

Бабушка ещё много интересного рассказывала про маму и про папу, много рассказывала про Боженьку, который всё видит и всё знает, и, что Боженьку невозможно обмануть, даже, если закрыть глаза, или спрятаться под самое толстое медвежье одеяло. Если без спроса стащить конфету из буфета в светлице, Боженька увидит, и строго накажет. Ещё бабушка говорила о том, что Боженька дружит с мамой и помогает бабушке растить маминых сыночков и дочку. Костя свято верил в бабушкины сказки и с опаской посматривал на икону в углу бабушкиной комнаты. Оттуда на него всегда строго посматривал Боженька, и Костя старался избегать строгого, застывшего и всегда находившего его взгляда, особенно, когда, расшалившись, ложился на пол, у бабушкиных ног, чтобы отдохнуть от своих весёлых проделок.

– Бабушка, а почему меня так назвали? Венька меня куриной ножкой зовёт, а не Костей.

– Мамочка тебя так назвала ещё до твоего появления на свет. Хотела, чтобы ты вырос сильным, смелым и постоянным, как твой дедушка Тимофей.

– А где мой дедушка? Он, почему от нас ушёл?

– Он не ушёл, а умер. Его бык забодал. Когда председатель решил коров людям отдать, дед Тимофей пошёл в коровник, чтобы убрать и подготовить коров к выдаче. Бык как-то отвязался, и, когда Тимофей зашёл в коровник, набросился на него и забодал до смерти. Тимофей и охнуть не успел…

– А почему тот плохой, страшный бык отвязался? – испугался Костя.

– Кто знает? Может, почувствовал, что Тимофей собрался стадо коров людям раздать, а может, кто отвязал… Теперь-то у быка загородка крепкая. Сам не выскочит в коровник. Дверь только на улицу у него открывается. Теперь не страшно, – горько вздохнула бабушка.

Однажды утром, совсем ранней весной, бабушка ушла на работу раньше обычного времени, совсем ночью. Костя ещё крепко спал, когда она ушла. Проснувшись и ещё немного понежившись на печи, не одеваясь, озорник выскочил на старое крыльцо покосившейся избы босой, в одной ночной сорочке. Бабушка запрещала ему выскакивать на улицу без одежды в раннюю весеннюю пору, когда ещё снег не освободил сонную, не проснувшуюся от долгой и суровой зимы землю, но бабушки в то время в доме не было. Костя точно знал, что она ушла. Она слишком рано, ещё совсем, совсем затемно, ушла на ферму. Предыдущей ночью бабушка так и не дождалась возвращения отца и совсем не ложилась спать, даже сказку Косте на ночь не прочитала, очень волновалась. И ночью ушла на ферму…

Братья и сестра привычно собирались в школу. Скоро должен был подъехать к их подворью старый крытый дырявым брезентом грузовик, каждый день, забиравший детей из их деревни в районную школу. Костя должен был остаться один в избе до возвращения бабушки. Он ещё не ходил в школу, и спешить на грузовик ему не было нужды. В печке стояла неостывшая еда, а соседка обещалась приглядеть за парнишкой до бабушкиного возвращения. Костя приготовился ждать бабушку, но сначала, пока никто не обнаружил, у него терпежа не хватало, как захотелось босыми ногами побродить по уже почти совсем растаявшему снегу. Хоть напоследок, с зимой надо попрощаться, решил он, и, не замеченный никем из детей, выскочил на крыльцо.

С минуту, слегка поёживаясь, он стоял на холодных досках крыльца и наслаждался влажным, с утренней изморозью, свежим весенним воздухом и мечтательно смотрел в светлевшее с каждой минутой небо, ища то облачко, с которого мама наблюдала за ним, чтобы первым помахать ей рукой и сказать: «Доброе утро, мамочка!». Но облачков в небе не было совсем, и было само небо, до рези в глазах, тёмно-синего цвета, высоким-высоким и прозрачным, с загулявшимися звёздочками в вышине. Скоро и те проказницы-блудницы, запоздавшие звёздочки, тоже погасли. Небо постепенно светлело, и с каждой минутой становилось всё больше голубым. Костя уже знал, что такой цвет неба называется голубым. У него были цветные карандаши, а сестра иногда вырывала из старых тетрадей чистые листы в клеточку. Костя на них рисовал и небо, и землю и солнышко, и то облачко, с которого мамочка наблюдала за ним. На каждой такой картинке он обязательно рисовал красивую маму на облачке. Но то было не настоящее, а нарисованное на листике в клеточку небо, и мама на облачке тоже была не настоящей.

Сейчас он всматривался в живое, настоящее небо, не нарисованное, без клеточек, и внимательно наблюдал, как там, в вышине, постепенно гасли запоздавшие звёзды. Бабушка говорила, что звёздочки по небу целыми ночами хороводы водят и песни поют, только в каждую пору года разные. А тех звёздочек, которые не успевали убегать с неба до утра, ослепляло и поджаривало, как яичницу-глазунью, себе на завтрак солнышко. Потому-то звёздочки старались убежать с неба, чтобы не попасться солнышку на завтрак. Счастливицы звёздочки затаивались в остатках прошлой ночи, и, волей-неволей, постепенно гасли и улетали спать за небо до следующей ночи. Костя хотел рассмотреть, как же будут убегать с неба непослушные звёздочки, и как их будет ловить солнышко своими яркими лучами. Он даже не обращал внимания на то, что ноги совсем замёрзли. Иначе можно было всё просмотреть!

Когда все звёзды погасли, а небо стало высоким и ярко-голубым, но ноги онемели от холода, и не осталось запала терпеть, он уже почти собрался незаметно юркнуть в дом и отогреться на печи. Совсем, случайно, он посмотрел вниз, на огромную лужу у крыльца, и тут же зажмурился от яркого солнечного света, всё ещё отражавшегося в глазах. Солнце ослепило, захотелось чихнуть. Он понял, почему звёзды утром гаснут. Их с неба солнышко отправляет спать до следующей ночи, и, чтобы не чихать от яркого солнечного света, они сами убегают с неба, а солнышко своими лучами небо подметает и землю согревает. Сегодня он обязательно расскажет бабушке о своём открытии!..

Привыкнув к яркому свету, Костя снова открыл глаза, и больше не стал смотреть в небо. Он внимательно посмотрел на большую лужу, которая озером разлилась между крыльцом и почти разломанным забором. Он оторопел и совсем забыл, что от холода давно уже не чувствует ног. Он собирался сегодня в этой огромной, как море-окиян, луже, что разлилась ещё с позавчерашнего дня, отправлять кораблики к далёким берегам, за тридевять земель в тридесятое царство. Необходимо было торопиться за прекрасной принцессой, или даже королевной. Костя пока не определил, где находится это самое тридесятое царство, и кто главнее: принцесса, или королевна, но по берегам лужи ещё вчера перед сном успел настроить дворцов и замков из талого снега, в которых могла бы жить та принцесса, или даже королевна. Дворцы и замки были ледяные, но вполне, как нарисованные в книжке, которую бабушка обычно читала ему перед сном.

Неожиданно в этой самой, большой луже Костя обнаружил бесформенную кучу промокшего тряпья, снёсшую с берегов лужи все только вчера построенные хрустальные замки изо льда. Он понял, что это был именно тот свирепый, разрушительный див-ураган, который совсем недавно, этой ночью, когда Костя ещё спал, разрушил всю, построенную Костей, сказку, повалил забор, и выплеснул много воды из самой лужи. Сейчас Он тихо лежал в луже, и не шевелился, но буйствуя перед падением, в щепки разломал забор и почти всё, что Костя так старательно строил вчера перед сном. Тридесятого царства уже не было и в помине, там лежал сапог с набойкой, которую поставили, когда бабушка возила отцовские сапоги в починку в район, и это было всего на прошлой неделе! Да, это был отцовский сапог. Костя успел хорошо рассмотреть набойку.

Стуча босыми заледеневшими ногами по холодным деревяшкам ступенек, не обращая внимания на замёрзшие ноги, Костя кубарем скатился вниз, в липкий, мокрый снег, и обнаружил в той бесформенной, насквозь промокшей массе тряпья странно затихшего отца. Кожа уха отца почему-то была сине-фиолетово-серого цвета, а само лицо носом уткнулось в лужу и совсем не булькало носом, будто отец и не дышал вовсе. Отцовская шапка отлетела далеко в сторону, и была уже совсем не нужна своему хозяину. Волосы намокли в луже и тонкими верёвочками прилипли к странно синей голове, которую отец так и не поднял при приближении сына. Он был непривычно затихшим и смирным, лёжа в луже. Не обругал, как обычно бывало, ни слова не вымолвил, когда Костя тронул его рукой. Кожа лица отца была холодной, как снег, и совсем не живой, жёсткой, какой-то серой, как лист линолеума перед печкой. Это напугало, заставило мальчишку вбежать в избу и громко завопить от страха и боли в ногах. Костя сам не понимал, зачем кричит, но кричать в тот момент было необходимо. На его крики сбежались братья и сестра. Дети спрашивали его, тормошили, а он лишь продолжал кричать, подгибая под себя замёрзшие ноги, и дрожащим, ледяным пальчиком указывал на входную, открытую настежь, дверь. Сестра первой догадалась выбежать во двор. Она тут же всё поняла и позвала братьев.

Никто не утешал Костю. Никому он был не нужен, не интересен. А он и не плакал вовсе. Какая-то пустота поселилась внутри. Больше ничего он не ощущал в тот день.

Мальчишка, тихонько поскуливал, когда, отсидевшись на печи, чтобы отогреть замёрзшие ноги, сам быстро одел штанишки, валенки, накинул на худенькие плечи заплатанную ватную телогрейку до самых пят, и шмыгнул из избы, в свою «халабуду». Никто не обратил на малыша внимания, никто не остановил. Там, в «халабуде», завернувшись в старую медвежью, ту самую, шкуру, которая досталась ему при рождении, он просидел до тех пор, пока вокруг не утихла суматоха. Он слышал, как приехал грузовик, чтобы везти детей в школу, но в то утро дети остались дома, грузовик уехал без них. Вскоре прибежала чем-то перепуганная бабушка. Она громко причитала и горько плакала, и совсем не искала Костю. В те минуты ей было не до внука, спрятавшегося в «халабуде». Бабушка безостановочно и очень громко плакала, что-то неразборчиво причитала. Она совсем не вспоминала о маленьком рыцаре, спрятавшемся в своей «халабуде». Тот рыцарь был готов самоотверженно сражаться со всеми Дивами и Змеями-Горынычами на свете за покой бабушки, но его пугали слишком громкие разговоры собравшихся на подворье чужих людей и соседей.

Набежавшие соседи, как могли, утешали бабушку, но она оставалась безутешной. Снова приехал знакомый грузовик, но вместо детей он увёз затихшего и одеревеневшего отца. Костя подсмотрелл, как затащили застывшее тело отца в грузовик, и снова спрятался в «халабуде». С тех пор отца он никогда не видел. В тот страшный момент своей юной жизни мальчишка впервые по-настоящему узнал, что такое смерть. Бабушка теперь постоянно плакала и говорила, что Боженька и папку забрал к маме на облачко, а её, совсем старую, оставил на земле. И теперь мама с папой вместе наблюдают за тем, как Костя растёт и становится с каждым днём взрослее и сильнее. Но теперь бабушка рассказывала свои истории сквозь слёзы, и не всегда соглашалась читать сказки, а утешить её маленький Костя не мог, как ни старался.

ПЕРВЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ В СУДЬБЕ

Той осенью Костя пошёл в свой первый класс. Бабушка провожала его в школу. До грузовика провожала, и снова плакала. После смерти отца она часто плакала, и маленькое сердце мальчишки разрывалось на части от собственного бессилия и жалости к ней. Он не мог помочь, утешить, и только махал рукой на прощанье, а бабушка стояла у покосившейся калитки, плакала, утираясь концами платка, и без устали махала ему рукой, провожая внука в его первую дальнюю дорогу в районный центр, в первый класс.

Его устроили в интернат, чтобы каждый день не возить первоклассника в школу по морозу зимой, и в слякоть осенью и весной. Домой Костя возвращался только по субботам, а в понедельник тот же старый грузовик снова увозил его в школу. Каждый понедельник бабушка провожала его до околицы и долго махала рукой, пока грузовик не скрывался в густом ельнике, куда уходила дорога в районный центр. Костя неустанно махал рукой бабушке в ответ, и, уже в машине, с нетерпением начинал дожидаться долгожданной субботы, когда после уроков за ним снова приедет грузовик и повезёт обратно, домой, к бабушке. На крыльце он обязательно оставлял своего голого, безликого солдата, которому ни дождь, ни снег, ни сильный ветер были не страшны, и приказывал своему безликому подчинённому помогать бабушке, пока сам учился в школе.

Однажды, ранней весной, грузовик приехал в интернат только за Костей среди недели, и совсем не после уроков, а среди дня. Мальчик ещё не знал, как круто и бесповоротно уже изменилась его хрупкая жизнь. Бабушки, его дорогой, любимой бабушки больше не было на свете, а он и не подозревал о невосполнимой утрате. Обрадовался, что домой раньше времени вернуться можно. Но дома бабушки уже не было. Она тоже улетела на облачко к маме и папе, а ему никто не хотел рассказывать о трагедии, случившейся с самым дорогим человеком… Косте даже не дали попрощаться с бабушкой. Её увезли и похоронили без него. Мальчишке сообщили, что бабушка уехала далеко в город. Она тяжело заболела, и ей необходимо лечить сердце. Но он чувствовал, что большие дяди и тётя, которые приехали уже на следующий день, говорят неправду, и угрюмо молчал, когда эти чужие люди разговаривали и спорили в светлице, под бабушкиной иконой, как лучше определить судьбу малыша и остальных детей. Он и тогда не плакал вовсе. Он не мог понять, что происходит вокруг. С нетерпением ждал возвращения бабушки, но она не приходила и не приходила, а сестра всё плакала, и не могла толком объяснить Косте, что произошло. Насупленные братья сидели на лавке у стены и молчали, тайком утирая скупые слёзы. Они тоже почему-то плакали, но Косте ни о чём не рассказывали. От них мальчишка тоже ничего не мог добиться. Тогда он подошёл к самому большому дяде, погрозил ему пальцем, и указал на икону. Не сказав ни слова, дядя почему-то выбежал на крыльцо, а сестра заголосила тонко и протяжно. Костя же удрал в свою «халабуду», и, до самой темноты, просидел в ней.

В избе остались ночевать те два дяди и тётя. Впервые он спал на печи один, без бабушки. Утром чужие люди собрали его пожитки в старый, заплатанный мешок, который нашли в погребе, и увезли самого Костю за тридевять земель, в тридесятое царство, как часто говаривала бабушка, как было написано в книжке сказок, которую Костя случайно забыл на лавке в светлице. Только одна сестра подошла к нему, обняла и поцеловала на прощание. Братья, оба, потупившись, так и остались сидеть у стены, будто их приклеили к лавке. Они были похожи на нахохлившихся воробьёв, которые не успели спрятаться от случайного ливня в летнюю пору. Так он их и запомнил. И сестру запомнил, всю в слезах, обещавшую обязательно разыскать его потом, когда всё в жизни успокоится и наладится. Он поверил сестре, но никто и никогда его больше не разыскивал. Никому он был не нужен, брошен и всеми забыт, как забыт им был его верный голый солдат-командир без волос и без лица, который так и остался на опустевшем крыльце нести свою нелёгкую караульную службу, как книжка сказок, случайно забытая на лавке в светлице. Тётя запретила брать игрушку с собой, а книжку в суматохе он забыл сам.

Костю везли куда-то далеко сначала, до аэродрома, в том старом грузовике, который ещё в понедельник вёз его в школу, потом они летели куда-то на «кукурузнике», которому Костя не раз старался подражать, когда в прошлой жизни гонялся за стрекозами на лужайке у опушки.

Он долго помнил этот мучительный полёт. Сначала он думал, что на этом самолёте сможет долететь до нужного облачка, удрать от, державшей его за руку, тётки, и спрыгнуть в мягкий и ослепительно белый пух того самого облачка, когда самолёт подлетит к нему. Но потом его начало отчаянно тошнить, потому, что самолёт постоянно проваливался вниз, а потом, с трудом, карабкался вверх. В такие минуты моторы самолёта надсадно гудели, а самого Костю прижимало к сидению так, что и пошевелиться мальчишка не мог. Ему в окно и смотреть не захотелось, а мысли совсем запутались. Тошнило слишком сильно, и он больше не мог себя сдерживать. Ему дали какой-то бумажный зелёный кулёк, и сказали, что можно вырвать в него, чтобы не запачкать сидение. Костя не хотел вырывать, но сдержаться не смог. К концу полёта кулёк был переполнен, и сидение безнадёжно запачкано, а он не знал, куда сунуть этот злосчастный кулёк, из которого вытекало жидкое и очень вонючее содержимое его желудка. От этого, невозможно вонючего, запаха, снова тянуло вырвать, и Костя не мог себя сдерживать. Тётя, которая ехала с ним, брезгливо выхватила из его рук проклятый кулёк, который сама же и дала в начале полёта. Вместо кулька сунула в руки какую-то грязную тряпку, чтобы он вытер лицо и руки, но вонь не улетучивалась и вызывала новые приступы тошноты, а вырывать уже было почти нечем. Понадобился ещё один кулёк. У Кости земля уходила из-под ног, но он снова не плакал, он тихо, чтобы никто не слышал, звал бабушку. Потом мальчишку пересадили в чудо-машину. Он таких ещё никогда не видел, и от восторга совсем забыл о недавних неприятностях, а потом он зашёл, в сопровождении взрослых, в большой, настоящий, самолёт, в котором совсем не болтало, и он мог смотреть на облака сверху. Он прилип к маленькому круглому окошку, которое кто-то назвал иллюминатором. Не отрываясь, он смотрел вниз, на облака, проплывавшие под самолётом. Он был уверен, что, когда взлетит самолёт в небо, на одном из этих пушистых облаков, там, наверху, он обязательно увидит маму и бабушку с папой. Среди множества облаков он старался отыскать то заветное и единственное облачко, но так и не сумел его отыскать. Облаков было очень много, и в глазах начинало рябить. Он отворачивался, тёр заслезившиеся глаза, а потом снова прилипал к иллюминатору. Костя так и не успел найти маму на облачке, а самолёт, как могучий филин, уже выпустил свои могучие железные ноги с колёсами в самом низу, и вскоре побежал по широкой дороге, вымощенной чем-то твёрдым, серого цвета, весело подпрыгивая. Полёт был завершён, принеся новые разочарования. Костя так и не нашёл в небе то, что искал.

Потом снова его везли в машине. Уже в другой, закрытой, очень удобной и, тоже, очень красивой машине. Он таких красивых машин ещё никогда не видел даже на картинках, и с восторгом оглядывался по сторонам, даже забыв о своём горе. И вообще, за свою короткую жизнь он ничего не видел из того, что за эти несколько дней ему пришлось увидеть и пережить. Поездка в тридесятое царство оказалась настолько увлекательной, что Костя и о бабушке на время призабыл. В тридесятом царстве и правила поведения, и погода, и обстановка и каменные высокие, похожие на замки, дома, и множество людей вокруг оказались чужими и незнакомыми. Новыми. И еда была совсем другой, не бабушкиной, не вкусной. И сама жизнь стала другой, новой, не совсем понятной и не очень доброй. Бабушки не было рядом, и Костя робел от непривычки. Он не мог сразу привыкнуть и приспособиться к новой жизни без бабушки…

Приходилось самостоятельно привыкать к новым, непривычным, условиям с первых минут путешествия в тридесятое царство. Костя привыкал с трудом. Не было рядом его «халабуды», в которую, он, живя дома, всегда прятался, при малейшей опасности. Не было рядом ни его безликого, но послушного солдата-командира, ни синего фанерного автомобиля, в котором он обычно возил хворост н шишки на растопку печи для бабушки, и самой бабушки тоже не было рядом. Надо было встречать неожиданности самому. Встречать их с открытым лицом, без страха, не закрывая глаз, как сказочные рыцари, о которых они с бабушкой читали в той книжке сказок. Он обязательно должен был привыкнуть к новшествам, чтобы не пропустить чего-то важного, нужного, или, опасного, такого, что могло угрожать или повредить ему, потому, что, никто уже не смог бы его защитить, он должен был сам стоять за себя. Как и от кого защищаться, он пока не знал.

ТРИДЕСЯТОЕ ЦАРСТВО

Косте сказали, что привезли его в детский дом. В этом странном доме он должен был остаться без бабушки, сам! Он не соглашался, просил вернуть его домой, но те дядьки и тётка, которые привезли его сюда, куда-то убежали, а он остался один, в окружении новых тёток, которые не позволили ему убежать.

После странного мытья в большой светлой комнате, наполненной тёплым мокрым туманом, Костю вытерли большим пушистым полотенцем. Он таких полотенец никогда не видел, и сначала отскочил в сторону, а потом ему даже понравилось вытираться мягкой пушистой тканью.

В той мокрой и душной комнате, в которой из потолка по железным трубкам струйками текла вода, было много загородок, а из потолка, за каждой загородкой, торчали такие же странные трубки. На концах у этих трубок были какие-то нашлёпки с множеством чёрных дырочек. Он рассмотрел: из этих-то странных дырочек, по мановению волшебной палочки, очень тоненькими струйками текла вода, как будто дождик шёл, и спрятаться от такого дождя было невозможно. Нашлёпки походили на подсолнухи в бабушкином огороде, только лепестки у этих подсолнухов были водяные, а не жёлтые. Вода начинала течь из нашлёпок, как только, тётка в промокшем халате касалась чего-то такого, что можно было покрутить. Ему не разрешали прикасаться к блестящей ручке в самом начале трубы. А как хотелось, что было силы, крутануть эту ручку!

Эти трубки, с вытекающей из них водой, какие-то тётки, что сопровождали его в помоечную комнату, назвали душем. Но там же, в каждой загородке, Костя успел подсмотреть, была прилажена ещё одна толстая трубка, в самом начале которой, тоже было прилажено что-то блестящее. Костя тайком крутанул это «что-то», и из толстой трубки мгновенно толстой, тугой струёй хлынула холодная вода. Он даже взвизгнул от неожиданности, попытался заткнуть трубку пальцем, но ничего не получилось. Вода потекла сильной струёй в проход, и на него прикрикнули, потрогали это «что-то», и трубка вздохнула, а вода перестала течь. Ему пригрозили и повели вытираться.

Потом ему выдали совсем новый комплект одежды. У него никогда не было новых и таких красивых вещей. Ему даже совсем коротенькие штанишки выдали, которые для красоты он надел поверх новых, длинных штанишек! Его остановили и заставили переодеться.

Косте очень понравились и наглаженные чёрные штанишки, и белая мягкая маечка, и чистая белоснежная рубашечка, и тёплое пальтишко без бабушкиных заплат, которое было ему впору, и не болталось у самых носков красивых ботиночек, которые могли видеть все, кто смотрел в эти минуты на самого Костю. Самое главное, у него появились совсем новые, никем не ношенные, блестящие чёрные ботинки, остро пахшие кожей. Такого запаха Костя никогда раньше не ощущал. Валенки пахли совсем не так. Ботиночки же ярко сияли при свете солнца, обильно лившего свои лучи в огромное, как ворота, окно спальной палаты. Он ещё не привык к новой одежде и не уставал её рассматривать, любуясь сам собой.

Новая одежда слегка стесняла, а новая обстановка вокруг пугала и смущала. Большие окна и высокие потолки комнат вселяли неуверенность в маленькую душу больше всего. Мальчишке казалось, что он так и остался под открытым небом, хоть и не выходил на улицу, и если случится дождь, то обязательно намочит его. Но небо в тот день было густо-голубым, и дождя не предвиделось, а, всё равно, было страшно.

От страха он хотел спрятаться под одну из широких лавок, покрытых какими-то гладкими, светлыми тряпками. Но его удержала какая-то новая тётка. Она оказалась доброй и разговорчивой. Страх постепенно прошёл, но напряжение осталось. Хоть тётка и не собиралась причинять ему вреда, а стала рассказывать обо всём, что его окружало в той большой комнате, которую она назвала спальной палатой, Костя всё время ожидал от неё подвоха.

– Ты ещё новичок, позже освоишься и привыкнешь, – сказала ему тётка и вдруг погладила по голове. Впервые в жизни чужая тётка погладила его! От неожиданности он отшатнулся, и собрался, было, юркнуть под ближайшую лавку. – Ой, не спеши под кровать! – услышал он вдогонку, и приостановился. – Извини, если напугала тебя. Прости, я больше не стану к тебе прикасаться.

– Я не Новичок, я – Костя! – сказал он, остановившись и насупившись, будто утверждаясь в новой обстановке.

– Ладно, Костя, давай знакомиться дальше. Ты ничего не бойся. Ничего страшного больше не случится в твоей жизни, пока ты находишься здесь. Понял?

– Му-гу… – пробормотал Костя, и, на всякий случай, кивнул. Он не верил её словам, но ему больше не хотелось прятаться под незнакомую лавку, которую тётя назвала кроватью. Ему стало интересно, что же будет дальше. Значит, так тут живут, в тридесятом царстве…

Потом, после того, как они с доброй тёткой определили его место в спальной палате, эта добрая тётка повела новичка в библиотеку. Костя уже знал, что такое библиотека. В его прошлой жизни в старой школе тоже была библиотека, но там было совсем не интересно. Книжек было мало, и никто их не читал, а сам Костя читать, пока, не научился. Интереснее было на переменках и после уроков играть в тряпичный мяч на лужайке. А те ученики, что жили по соседству, стремились после уроков удрать домой, или бродили по лесу до самого вечера. Девчонки шили себе кукол из старых тряпок, а потом придумывали одёжки к ним. Мальчишки до самой темноты не уставали играть тряпичным мячом в невиданную игру, которую они называли футболом.

Здесь же, в тридесятом царстве, всё выглядело совсем другим, ярким, солнечным, праздничным. И книжек было много в этой новой библиотеке. Такого количества ярких книжек, Костя никогда в своей жизни не видел. Он даже не понимал, как такое может быть.

У него дома была одна-единственная книжка сказок, зачитанная до дыр и отлетевших по старости листов, забытая им на лавке в светлице. Зимней порой, греясь на печи в ожидании бабушки, Костя бережно складывал книжные листы и снова и снова просил бабушку прочесть ему очередную сказку. Он знал эти сказки наизусть, но не мог побороть желание услышать полюбившиеся сказочные истории ещё, и ещё раз, и каждый раз он находил для себя что-то новое в каждой старой сказке. Бабушка никогда не отказывала внуку. Ночами, при свете лучины, читала она внуку про славные подвиги героев-победителей из разодранной, но такой интересной книжки, на потёртой обложке которой мальчик уже сам умел прочитать едва проступавшее слово «Сказки». Он опять и опять бережно складывал в стопку уже прочитанные листы, чтобы потом бабушка смогла ещё раз прочитать внуку очередную сказку на сон грядущий. Но бабушка куда-то уехала, так тётя сказала, которая увезла его из родного дома, и больше никогда он бабушку не видел.

Здесь, в большом, светлом и просторном доме жили такие же дети, каким был и он. Костя совсем потерял направление, в котором мог бы находиться его родной дом. Только по ночам ему часто снились картинки из прошлой жизни. Бабушка часто оказывалась рядом и улыбалась ему своей ласковой и доброй улыбкой. Но постепенно, с годами, картинки из прошлого тускнели, стираясь из памяти, а лицо бабушки становилось нереальным, далёким и прозрачным, будто кто-то невидимый и злой пытался стереть из памяти дорогие сердцу воспоминания ученической резинкой, но Костя снова и снова восстанавливал в душе дорогие сердцу воспоминания.

Мальчик постепенно начал забывать всё, что окружало его в прошлой жизни, только фанерный грузовик, да своего безликого и голого солдата-командира, оставленного на крыльце, а самое главное, бабушку, советницу и защитницу, он так и не смог забыть никогда. В самые тяжёлые моменты жизни он звал на помощь бабушку, упрямо восстанавливая в мозгу дорогие сердцу черты: и лицо бабушки, до мельчайших подробностей, вдруг всплывало перед ним.

– Бабушка, бабушка, это же я, твой внучек, твой Костя! Я же здесь! Приди ко мне, помоги мне!

И бабушка обязательно помогала. Неприятности отступали, а Костя продолжал свой жизненный путь на Земле…

Он старался вспоминать и своего друга-солдата без лица, оставленного на крыльце родного дома, и синий грузовик, устало застывший в талом снегу двора. Когда воспоминания всплывали в памяти, и бабушка ласково улыбалась в мыслях, трудные ситуации сами собой разрешались в нужном Косте направлении.

В самом начале его пребывания в тридесятом царстве, его привели в одну из волшебных комнат. Он уже знал, что она называлась библиотекой, и, что такое библиотека, Костя тоже уже знал. У них в интернате в такой комнате готовили уроки и читали неинтересные газеты об ударных стройках на просторах страны, и называли её избой-читальней, а не библиотекой.

Эта же библиотека в его новой жизни совсем была не похожа на ту, что осталась в районном центре его края. Но здесь было тридесятое царство, здесь всё должно было удивлять рыцаря-путешественника…

В этой комнате, которую называли библиотекой, куда его привели, в самом начале пребывания в детском доме, было так много книг, что глаза ребёнка разбежались в необъяснимом удивлении и восторге. Он даже вообразить не мог, что бывает на свете такое количество самых настоящих книг, и их ему обязательно сможет прочитать бабушка, когда приедет за ним. А пока он не мог сконцентрировать своё внимание ни на одной из книг. Ему хотелось сгрести в охапку сразу все книжки, затащить их на печку и, без устали, смотреть картинки, пока бабушка не погасит керосинную лампу. Но ни бабушки, ни печки здесь, в тридесятом царстве, не было и в помине. Тут и так было слишком жарко от яркого солнца, которое нещадно жарило в огромное, как ворота, окно комнаты и нагревало воздух до пота под мышками. А снега на улице тут и в помине не было, будто никогда и не бывало. Там, за огромным, открытым настежь, окном, пышно цвели какие-то другие деревья и летали такие же пчёлы. Он видел их за окном. Он и представить себе не мог, что в домах тридесятого царства такие огромадные окна, что кажется, будто ты гуляешь на улице, а на самом деле, ты в доме похаживаешь!

– Костя, тебе надо забрать учебники и сложить их в свою тумбочку у кровати. Ты знаешь, где твоя кровать? – неожиданно строго спросила библиотечная тётя, тыча, ему в руки, стопку учебников и тетрадей, ручку и чернильницу, тем самым, возвращая его к реальности.

– Не-е… Дома я на печке спал… – растерялся мальчик. – А это, что, всё для меня? И взять можно? Так много… – несказанно удивился он, указывая на стопку книг, и никак не решаясь взять их в руки. Костя испугался, он никогда раньше не обладал таким богатством. Он боялся, что за дверью этой волшебной комнаты злые разбойники попытаются отнять у него его богатство, а он ещё не нашёл меча-кладенца, чтобы их победить.

«А вдруг кто-то отнимет моё богатство, а бабушки нет рядом, и заступиться некому. Лучше не брать, чтоб, случаем, не побили. Пусть их… с ихними книжками…» – пришла спасательная мысль, и он постарался взгромоздить учебники на стол библиотечной тётки.

– Ну, что же ты делаешь?! Ты же должен учиться! Книжки не кусаются. Бери их, и учись хорошо. Тут всё для вас устроено. И на печке ты больше не будешь спать. У нас нет печек. Тоже ещё мне Емеля нашёлся! У нас для вас удобные кровати есть, а не печка! Ты же уже был в спальной палате!.. – рассержено-удивлённо воскликнула библиотечная тётя, а Костя даже присел от страха. Он так тогда и не понял, чему злая тётка так удивляется и почему сердится и кричит, и почему он Емеля? Его же Костей зовут! А сердитая тётка не обратила внимания на его изумление и страхи, и продолжала: – В конце учебного года ты сдашь учебники мне. Слишком мало у тебя времени. Постарайся, чтобы книги выглядели такими, какие ты взял в руки сейчас, понял? Чернила не разлей, ученик-горе-мученик! Перо в ручке береги, не сломай, ты же в тетрадях пальцем писать не стаешь, а чернил уже мало осталось. Я тебе в чернильницу из своих личных запасов налила.

Чего налила тётка в эту белую, наверное, стеклянную, штучку, и из каких своих запасов, Костя не понял, но закивал головой в знак согласия, потому, что отныне он невольно становился обладателем несметного богатства в виде стопки книг, нескольких тетрадей и чернильницы с ручкой. Ему даже альбом для рисования выдали, и карандаши разноцветные в придачу, среди которых даже белый был. Им можно было нарисовать и снег, и то заветное облачко! Можно было рисовать, сколько захочется, а ему уже хотелось нарисовать те облака, которые он видел из иллюминатора большого настоящего самолёта, который привёз его сюда, в тридесятое царство.

– Понял, – радостно воскликнул мальчик, осознав, что всё это богатство уже никто у него не отнимет. Оно действительно предназначается только ему одному, и никому больше.

Принимая драгоценный дар в виде стопки книжек, тетрадей и чернильницы, он не понимал решительно ничего, особенно, о каком времени говорит тётка, и зачем отдаёт ему в руки целое богатство. – А посмотреть картинки можно? – Уже восторженным шёпотом спросил он, собираясь тут же, на месте, сесть прямо на пол, и открыть одну из книжек.

– Нет, не здесь рассматривать учебники будешь в учебной комнате, там и учиться по ним будешь. Понял? – запротестовала тётка, и строго посмотрела на малыша, который был росточком чуть выше её стола. – Ты должен старательно и прилежно учиться по этим учебникам. Насмотришься ещё. Будь с книжками аккуратным. Понимаешь меня? – тётя почему-то сердилась. Костя совсем не понимал, что такое «быть прилежным, быть старательным, и быть поаккуратнее». Его испугали новые непонятные слова. Захотелось снова удрать в свою «халабуду», или в лес, чтобы тётка больше не сердилась на него. Там, в лесу, на одной из полян, раскинув широко руки и ноги, в сочной траве лужайки, он «прилежал» бы хоть до самого позднего вечера и смотрел бы в небо, чтобы увидеть, как мама летит на блестящей звёздочке и пикает, чтобы он, Костя смог её рассмотреть. Но ни леса, ни «халабуды» в новой жизни пока не было, и нового солдата сделать было не из чего, да, и не умел ещё сооружать кукол Костя. Надо было черпать мужество из глубин собственного сознания. Чтобы не убежать прочь от сердитой тёти, надо было быть сильным и стойким, как те рыцари из сказок, про которых читала ему долгими зимними вечерами бабушка в прошлой жизни. Ведь не убежал же Иван-Царевич от Бабы-Яги, не струсил! Следовало походить на любимых героев, иначе справиться с новыми непонятностями было слишком трудно.

Костя уже тогда умел поймать настроение собеседника и определить для себя: следует убегать в «халабуду», или можно продолжить разговор. Этому научили его братья, часто и густо колотившие малыша, почём зря, когда бабушки не было дома. Но сейчас его бить никто не собирался, а, всё равно, было страшно, потому, что тётка за столом сильно сердилась.

Новшества, так неожиданно свалившиеся на голову, пугали, заставляя дрожать ноги в коленках. Библиотечная тётка почему-то была недовольна и часто срывалась на крик, но тётя, с которой он пришёл в библиотеку, казалась доброй и внимательной. Она стояла рядом и не кричала напрасно, она даже защищала его! Мальчик был уверен в том, что сейчас его не побьют, добрая тётя не позволит злой тётке махать руками. А, если, что, он убежать успеет…

– У-гу… – на всякий случай кивнул головой Костя, так ничего до конца не поняв из слов сердитой тётки. Неожиданно для себя, на одной из полок, он вдруг увидел ту самую, родную книжку сказок! Здесь Она выглядела очень красивой, ярко-синей, не растрёпанной, а совсем новой, настоящей, и красовалась на полке в третьем ряду стеллажа. Он сразу узнал знакомый переплёт любимой книги, и, пугаясь самого себя, указал на книжку пальцем. – Тётя, а можно мне вон ту книжку взять вместо этих всех? – Спросил он, снова пытаясь положить стопку выданных книг на стол библиотечной тётки.

– Глупый дикарёнок, забери сейчас же книжки, они же тебе для учёбы необходимы!.. – сердито воскликнула библиотечная тётка, но их забрала тётя, с которой он пришёл в библиотеку. – По учебникам ты учиться будешь. Как тебе без них? Тебе же в школу ходить надо! Это обязательный комплект первоклассника, а то – сказки, для внеклассного чтения, а ты пока читать не умеешь. Научишься читать, тогда возьмёшь. Таких книг у нас много в наличии.

– Тётя, я умею читать ту книжку. Дай мне её… – настаивал мальчик. От досады он чуть не плакал, но сумел окончательно не расплакаться, пот ому, что добрая тётя пришла ему на помощь, потребовав книгу сказок…

Сердитая библиотечная тётка, молча, но очень нервно, сняла книгу со стеллажа и положила её перед Костей на свой стол. Она специально не развернула книгу правильно к мальчишке. Буквы для него оказались «вверх ногами».

– Читай! – коротко приказала тётка.

Костя был совсем мал ростом. Плоскость стола вредной тётки была на уровне его плеч, но мальчишка яростно боролся за право обладания волшебной книгой. Он поднялся на пальцах ног, упёрся рантами красивых ботинок в пол, и стал немного выше ростом. Затем развернул книгу к себе и прочёл на титульном листе слово «Сказки». Тётка безжалостно перевернула страницу, и перед Костей возник текст первой сказки. Он знал эту сказку наизусть, и всегда поправлял бабушку, если она случайно ошибалась во время чтения. Мальчишка бегло и протяжно стал пересказывать текст первой сказки. То, что было написано на первой странице книги, Костя мог повторить на память, слово в слово, с закрытыми глазами.

– Лида, дай мальчишке книжку, он заслужил! – не выдержала добрая тётя, которая привела новичка в библиотеку. – Ты же видишь, он знаком с ней!

– Вот, ты такая умная! Дикарёнок порвёт книжку, а мне отвечать за потрёпанность книги перед директором, – почему-то ещё больше рассердилась библиотечная тётка.

– Не будь такой злой, Лида, Это тебе не к лицу. И не называй ребёнка дикарёнком. Он же первый день в детском доме! Дай ему эту книгу под мою ответственность. Ты же видишь, он её наизусть знает. Если мальчишка книжку растреплет, я сама тебе заплачу из своей зарплаты! Ему же так легче будет освоиться. Ведь он – сирота, никого из родни у него не осталось!

– О, ещё одна сердобольная и богатая благодетельница нашлась, сироту пригрела. Знаешь, сколько их у нас? Всех не пережалеешь! – сердито воскликнула библиотечная тётка, но книгу на полку не положила, и Костя смог забрать свою драгоценность с собой в палату и сложить её в тумбочку вместе с учебниками, которые только, что выдала ему сердитая библиотечная. Потом, уже повзрослев, он подружился с тётей Лидой, с Лидией Петровной, потому, что часто захаживал в библиотеку за книгами о воздухоплавателях. Тогда он всё ещё продолжал мечтать, и, желая научиться летать как птицы, с интересом читал любые книг на нужную ему тему. Но это было потом. А сейчас…

Костя сидел на своей новой кровати, совсем не похожей на бабушкину печку и на широкие лавки в интернате, куда его увозили на всю неделю в первом классе, пока бабушка дожидалась его дома. Она просто куда-то уехала, и ничего не сказала Косте. Бабушка обязательно скоро вернётся, а пока… Сидя на предназначенной для него кровати, он долго рассматривал яркие картинки в книжках, которые выдала ему строгая библиотечная тётка.

ПЕРВЫЕ КОНФЛИКТЫ

Костя успел рассмотреть картинки во всех учебниках, сложил книжки в тумбочку стопкой, как научила его добрая тётя, которая сопровождала его весь тот первый и самый трудный день пребывания в детском доме. Как раз, в тот момент, когда в палату ворвались дети, вернувшиеся из школы, он рассматривал яркие картинки в новой, совсем не потёртой, книжке сказок, которую с таким скрипом и под большую ответственность доброй тёти, библиотечная тётка дала ему вместе с учебниками. Но Костя ещё не знал, что такое «под большую ответственность».

– О, у нас новый Буратин! – вдруг поросёнком тёти Нюши, соседки по подворью из старой жизни, завизжал какой-то толстый и очень большой мальчишка, и, с завидным проворством неуклюжего толстого медвежонка, подлетел к Косте, с любопытством заглядывая через плечо, в книжку, которую тот спокойно и с интересом рассматривал, сидя на кровати. Этот толстяк, похожий на поросёнка тёти Нюши, вдруг решил вырвать книгу из рук новичка. Он был намного крупнее и сильнее Кости, и ему удалось ловко выхватить книгу.

– О, дай позырить! Клёво вставляет! Где прибарахлился?! – жизнерадостно завопил толстяк, и принялся небрежно листать книгу, не заботясь о том, что рвёт листы.

В тот момент, Костя и не подозревал, что противостояние между ним и этим, ещё совсем не знакомым, толстым мальчиком окажется долговечным и постоянно проявляющимся в каждый момент малейшей слабости, которую допускал в жизни именно он, Костя. Толстяк мастерски умел пользоваться слабостями противника, но это знание созрело у Кости с годами.

В ту, первую их встречу Костя впервые подрался, яростно отбиваясь от толстяка, всеми фибрами своей неокрепшей души стремясь защитить дорогую сердцу книжку и желая, чтобы его, Костю, наконец, оставил в покое этот юркий жирун.

Книга, до драки, спокойно лежавшая у Кости на коленях, разорвалась почти на две части, отлетев далеко под чужую кровать. Её следовало достать, и толстый мальчишка ждал момента, когда Костя опустится на четвереньки, чтобы дотянуться до порванной книги. Костя почувствовал подвох, и накинулся на толстяка с кулаками. Неожиданно он вспомнил, как старший брат обычно ставил его на колени, и повторил те же действия, изо всех своих силёнок ударив толстяка под коленку ногой, обутой в сверкавший чёрным боком, совсем новенький ботинок.

Острый рант врезался в мякоть толстой ноги противника. От неожиданности, толстяк, взвизгнув поросёнком в очередной раз, как подкошенный, рухнул на четвереньки и завопил, что было мочи, будто его избивали все мальчишки, находившиеся в это время в палате. На шум прибежала воспитательница, та добрая тётя, которая водила Костю по большому и светлому детскому дому с огромными, как ворота, окнами в стенах и множеством волшебных комнат. Тётя терпеливо и увлекательно рассказывала обо всех премудростях, новой жизни. Водила по детскому дому, чтобы ознакомить новичка с правилами и условиями пребывания в этом доме, похожем на дворец сильного рыцаря из тридесятого царства. Этот удивительный дом был совсем не похож на их перекошенную избу в деревне. Он очень понравился Косте и он решил, что обязательно должен был позвать сюда бабушку, когда она вернётся из своих путешествий.

И тётя, водившая его по дому, тоже была очень доброй. Она в библиотеке помогла снова обрести, утраченную на дорогах прошлой жизни, любимую книжку. Он обязательно познакомит её с бабушкой, когда бабушка приедет за ним. В том, что бабушка обязательно его найдёт, Костя ни минуты не сомневался.

– Что у вас тут происходит?! – строго крикнула Тётя, но Костя почему-то знал, что она не будет ругать нового мальчика. Он верил ей, ведь Она была доброй и справедливой королевой тридесятого царства, в которое волей Судьбы попал Костя. Так он решил, когда впервые познакомился с ней. В тот день Костя научился делить события и людей на «плохих» и «хороших». А разорванная книжка пока так и оставалась лежать под кроватью.

– Это он всё. Он дерётся, Фундрик недоструганный! Ой, ой, как больно! – завопил толстяк ещё громче, всё ещё, стоя на четвереньках, растирая грязной рукой ушибленные места под коленками, и тыча в Костю жирным пальцем, перепачканным в чернилах. Костя потрясённо молчал. Он ещё не привык к откровенному вранью и коварству своего первого противника.

– Славик, какого зверя ты сейчас изображаешь?! А, слово-то какое выбрал: Фундрик. Что это слово обозначает? – не обратив должного внимания на нытьё толстяка, вдруг рассмеялась Тётя. Вместе с ней рассмеялись другие мальчишки, окружившие их.

– А, вона, сычом сидит и изображает! – снова ткнул пальцем толстяк в сторону Кости. – Я не зверь, а он – фундрик! Я книжку доставал из-под кровати. Завалилася она туда случайно. Я только посмотреть хотел, а она сама вдруг и завалилася, – снова соврал мальчишка, и опять безжалостно ткнул грязным пальцем в Костю. – Это Фундрик виноватый, шо она завалилася…

– Даже сама завалилась, или от тебя убежала?! – рассмеялась Тётя.

– Не-е, не сама! Этот придур книжку под кровать запулил, и меня сильно покалечил! У меня чёрные синяки будут и температура поднимется! Меня в изолятор надо положить, ножки перебинтить и конфетками покормить!

– Это правда?! – строго спросила Тётя у Кости, не обращая внимания на нытьё толстого мальчишки. Выглядела она немного удивлённой, но строгой. – Ты его ударил?

Костя, молча, опустил голову, и ничего не ответил. Врать он ещё не научился, а признаваться не хотел. Ударил же!

– Видите, видите, он меня, чеснок на полку, ударил, и книжку под кровать запулил по чесноку. Это Фундрик недоструганный сделал, а не я! А вы мине не верите, а мине бо-ольно! Это он драчун фундрячный, а не я! Я хотел только книжку посмотреть, а он полез драться, а у меня чёрные синяки будут под коленками из-за его пиняков! В изолятор меня надо, я – раненый, меня надо усиленно кормить!.. – ещё громче взвыл толстый мальчишка, безжалостно тыча пальцем в сторону Кости, а Костя не мог сообразить, как можно так долго врать. Откуда и слова берутся у этого толстого нытика? Крупные слёзы прозрачными и дрожащими шариками обильно и «честно» покатились по румяному, перепачканному чернилами и грязью лицу толстяка. Наглец, таким образом, старался убедить Тётю в своей правоте. Он, всё ещё, не поднялся с колен и, для большей убедительности, яростно размахивал грязными руками. – Хотите, ща, покажу синяк?! Ща, только штанину задеру!..

– Так, раненый, ты куда лез, до моего прихода? – строго спросила Тётя, обращаясь к толстяку, и, своим неожиданным для толстяка, вопросом, прекращая закатывание штанины и нытьё отчаянного вруна.

– Не-е, я не лез! Это он меня повалил!

– Ого, такой маленький, и повалил такую глыбу?! – весело рассмеялась Тётя.

– Ага, а вы как думали? Это он должен полезть за книжкой, а не я! – уже, совсем нахально, врал, и продолжал «добросовестно» плакать мальчишка. «Искренние» слёзы горохом катились по грязным щекам, а толстяк продолжал размазывать мокрую от слёз грязь по лицу такими же грязными руками, и вскоре лицо нытика превратилось в уродливую маску страшного монстра. Но он же почти и не врал! Подрался же с ним Костя! – Сам же закинул, сам пусть и лезет под кровать! Нечего было у меня книжку из рук шарпать. Я бы позырил, и отдал бы её этому Фундрику…

– Бедненький, в ножку раненный боец! – рассмеялась Тётя, будто, жалея толстяка. Но вдруг лицо её стало серьёзным. – Ты же только, что сказал, что книга сама случайно упала под кровать, и ты полез её доставать. Так, достань, и прекрати паясничать! Или не пролезешь?!

– Не поле-езу, сам пускай ле-езе-ет! – с негодованием взревел вдруг толстяк.

– Ах, ты, бессовестный! – возмутилась Тётя. – Книга – это драгоценный дар. Она нужна вам, чтобы вы, а не кто-то другой, учились познавать мир, который вас окружает. Под кроватью книга однозначно валяться не должна, не место ей там. Доставай её оттуда, Славик, да, поживее! – строго прикрикнула на толстого мальчишку Тётя. Лицо её стало не таким приветливым, даже сердитым и красным, и толстому, неповоротливому, на первый взгляд, Славику, ничего другого не осталось, как встать на четвереньки снова и залезть под кровать, чтобы достать запавшую под неё порванную и растрёпанную книгу. Косте, до боли и чесания в пятке, захотелось изо всех сил снова пнуть новеньким ботинком под толстый зад отчаянного вруна. Тот, как раз, стоял в удобной позе для удачного пинка, и Костя еле сдержал свои порывы.

– Не я кидал эту книжку! Этот Буратин недофундренный первый начал! Пусть сам и лезет! – заупрямившись, неожиданно зло завопил толстяк, сдав немного назад и сделав попытку подняться, но Тётя не смягчила наказания, и толстяк всё-таки достал книгу из-под кровати, но продолжал держать боевой трофей в руках, будто и не собирался отдавать книжку Косте. Костя даже к окну отвернулся, чтобы не пнуть своего обидчика побольнее. Он не хотел видеть, как порванную книжку с особым интересом продолжает рассматривать толстяк.

От злости горячие слёзы навернулись на глаза, когда Костя увидел, во что превратилась новенькая яркая книга сказок, которую он так выпрашивал у сердитой библиотечной тётки всего полчаса назад, но он сдержался, не заплакал. Костя уже знал, что бабушка обязательно поможет ему справиться с неразрешимой задачей. Надо только тихонько позвать её на помощь, а добрая Тётя, зря ругать, не станет и поможет в его беде.

– Я не буду разбираться, кто из вас первый, а кто второй затеял драку. Вы оба порвали книгу, и оба виноваты.

– А чего это я виноватый?! Книжку Фундрик закинул, а я виноватый?!

– Славик, а ты уступать не пробовал?

– А с какой это капусты я должен уступать?! Он первый начал! – бессовестно врал толстяк.

– За то, что не уступили друг другу, оба и будете наказаны. Сейчас Славик пойдёт к умывальнику, и тщательно умоется, а потом берёт тряпку, швабру и ведро с водой. Славик, ты меня услышал?

– Ага… – еле выдавил из себя Славик.

– Протрёшь пол в палате перед тихим часом, понял?! До обеда чтоб успел! Все остальные идут в класс делать уроки. Обед уже скоро, поторопитесь, скоро горн на обед протрубит. А ты, Костя, пойдёшь со мной в учительскую. Там обсудим, что делать с книгой, и с твоим поведением. – они уже почти вышли из палаты, но вдруг Тётя остановилась, обернулась, и пригрозила пальцем толстяку, который что-то шептал остальным мальчишкам, собравшимся в тесный кружок возле него. – Только попробуй своё задание перебросить на кого-нибудь из мальчишек, спать будете в чулане! Стоя будете спать! Ты меня услышал, Славик?

– Ага…

– Занесёшь книжку в учительскую, и приступай к выполнению задания. И помни, будешь строго наказан, если ослушаешься! – пригрозила Тётя толстяку, который так и не выпустил растерзанную книжку сказок из рук.

Толстяк победно расхохотался, услышав последние слова доброй Тёти, и Костя не удержался, набросился на обидчика с кулаками. Он с негодованием вырвал растрёпанную драгоценную книгу из рук растерявшегося противника, напоследок больно ткнул его в бок и, с гордо поднятой головой, отправился вслед за Тётей. Сейчас она казалась ему уже не такой доброй, как полчаса назад. От волнения его даже начало предательски подташнивать, будто он летел в маленьком четырёхкрылом самолёте…

– Я сам понесу свою книжку! – сказал он, догоняя учительницу в коридоре. Она ничего ему не ответила, просто утвердительно кивнула.

В комнате, куда привела Костю Тётя, никого не было. Было тихо и душно, а за огромным, как ворота, окном назойливо жужжала какая-то муха. Сама комната, по понятиям Кости, была невероятно большой, просторной и светлой, но в ней было почему-то очень жарко. В огромное окно уже по-летнему светило яркое солнце, наполняя комнату жаром и ярким светом. Было видно, как пылинки весело плясали в солнечных лучах, и Костя даже зажмурился от неожиданной яркости. Воздух в комнате нагрелся на столько, что дышать было нечем. Здесь было слишком неуютно, и он не спешил войти в эту большую, как их лужайка у школы, в старой жизни, комнату. Огромное пространство яркого света и жаркого воздуха напугали его. Поэтому он и не спешил откликнуться на зов Тёти.

Ещё вчера, когда Костю, в огромном для него, стареньком стёганом ватнике, увозили из деревни, на землю падал мокрый снег, и небо было сплошь покрыто тяжёлыми тучами. Было холодно и сыро, но привычно. Ночевали на вокзале, и он укрылся ватником, когда ложился спать на широкую и жёсткую лавку зала ожидания. Это тоже было привычно. В его «халабуде» не всегда было тепло и мягко. Но здесь, в этой огромной комнате, было слишком жарко, а за окном какие-то волшебные деревья были сплошь усыпаны белыми цветами. Ветер безжалостно срывал и кружил в жарком воздухе лепестки этих цветов, посыпая ими дорожки, будто зима надумала посыпать землю под деревьями пушистым белым снегом. Небо, без единого облачка, сияло синевой, и было так уморительно высоким, будто лето перепутало свою пору.

Тётя будто и не почувствовала жара солнечных лучей. Она подошла к окну и распахнула его настежь, а потом прошла к одному из столов у этого самого, уже открытого окна.

Муха давно перестала жужжать, и куда-то улетела, а в окно залетел жаркий ветер и стал ворошить бумаги на почти пустых столах. За окном громко чирикал воробей, или какая-то другая птица. Косте не хватало терпения разбираться в этом чириканье. Сейчас Тётя будет его наказывать. Надо продумать пути отступления и оценить обстановку…

Костя умел считать. В комнате было три одинаковых и очень странных стола, с множеством выдвижных ящичков. Мальчик никогда таких столов не видел. Ему показалось, что это большие шкафы укоротили наполовину. Он остановился у двери, не решаясь закрыть её и приготовившись удрать, куда глаза глядят, если ему будет грозить хоть малейшая опасность. Тогда он и подумать не мог, что здесь, в детском доме, он поселился на долгие годы учёбы в школе. Он тогда ещё верил, что бабушка обязательно разыщет своего любимого внука, и обязательно приедет, чтобы забрать его обратно в деревню. Там, на самом подворье, есть его «халабуда», там есть, куда спрятаться от неприятностей в страшную минуту. Он с нетерпением ждал приезда бабушки, а пока…

– Ну, что же ты стоишь у двери? – тихо спросила Тётя. Голос её был спокоен, а карие лучистые глаза светились неподдельной добротой. – Иди сюда, малыш. Надо больную полечить, – спокойно продолжала Тётя. Костя оглянулся по сторонам и не увидел никого, кто бы стонал и охал, и кого бы надо было срочно мазать зелёнкой. Это у него, у самого, лицо пылало от кулака того толстого мальчишки. Значит, Тётя будет лечить его. Он не любил зелёнки, и бабушка никогда не мазала его зелёнкой. Она всегда прикладывала тряпицы к ушибленным местам, от чего на следующий день ушибов, как не бывало. Наверное, бабушка передала Тёте, как надо лечить Костю. Сейчас тётя достанет откуда-то бабушкину помятую алюминиевую миску, ленёт в неё настоя какой-то душистой травы, и будет прикладывать тряпицу к лицу Кости, как делала всегда бабушка, когда он прибегал домой с синяками… Это не больно, уверял он себя, но в комнату войти всё же опасался. – Ну, что же ты стоишь у открытой двери? Закрывай дверь, чтобы сквозняк нам не мешал, и иди сюда. Сейчас мы склеим книжку и оставим её сохнуть на солнышке, а вечером ты сможешь её забрать и почитать. Сам сможешь?

– Не-е… – мотнул головой Костя. – Я и так всё знаю… – прошептал он.

– Знаешь, я сегодня дежурю, и смогу тебе почитать совсем новую сказку, если ты сделаешь уроки. Вы делали уроки в школе, в которой ты учился?

– Не-а… – на всякий случай, снова мотнул головой Костя. – А чё то такое, уроки?…

Он несмело прикрыл большую, необычно белую, и очень тяжёлую дверь, и так же несмело приблизился к столу, за которым сидела добрая тётя. Ему было тяжело толкать тяжёлую дверь, чтобы она закрылась. Руки до сих пор чувствовали напряжение, которое испытал мальчишка, чтобы исполнить волю Тёти, а она уже лукаво смотрела на него и улыбалась.

«Биться не будет…» – решил он для себя и вдруг совсем успокоился.

– Ну, что, горемыка, зачем набедокурил? – с доброй улыбкой обратилась к нему Тётя.

– Не-а, я ничего не делал, я читал и картинки смотрел, а он… – упрямо мотнул головой Костя, насупившись, изобразив на лице гримасу злости, и снова сжал кулаки. Так всегда делали его братья, чтобы напугать его…

– Что, и меня побить собираешься? – вдруг весело рассмеялась Тётя, совсем не так, как хотелось Косте, отреагировав на преувеличенно-злое выражение лица ребёнка. И было столько доброты в её смехе, что мальчишка невольно расслабился и разжал кулачки. Он даже попробовал улыбнуться. Ему даже стыдно стало, что Тётя так о нём подумала.

– Не-е… – протянул он, и вдруг более широко и открыто улыбнулся в ответ.

– Книжку не ты забросил под кровать?

– Не-а… – снова насупился Костя и замолчал. Ему вдруг показалось, что ему не поверили, и сейчас крепко поколотят за строптивость и неаккуратность, как всегда поступали братья, когда Костя делал что-нибудь не так, как этого требовали обстоятельства.

– Ну, подойди же поближе, не трусь, давай познакомимся, – примирительно сказала Тётя, и ладонью вверх протянула Косте свою точёную маленькую руку с розовыми мягкими пальцами. Бабушка говорила, что такой жест всегда расценивается, как выражение дружелюбия, даже собаки его понимают, и Костя несмело сделал ещё один шажок по направлению к укороченному шкафу-столу. – Ну, что же ты так меня боишься?! Я же драться не стану! Меня зовут Тамара Андреевна, а тебя – Костя. Правильно я говорю?

– Му-гу… – угрюмо кивнул Костя.

– Я – твоя учительница, и буду учить тебя до пятого класса. В пятом классе у тебя будет много учителей. Сегодня меня в школе подменили, а завтра я буду с вами целый день. И так ещё целых три года, понял?

– Му-гу… – снова мотнул головой Костя в знак согласия, но он совсем ничего не понял из того, о чём говорила Тамара Андреевна. На всякий случай кивнул, чтобы не побили и не наказали. Он решил, что обязательно уедет отсюда, когда за ним бабушка приедет.

– Ну, вот, познакомились, – почему-то с облегчением вздохнула Тётя Тамара Андреевна. Ей тоже тяжело далось знакомство с совсем диким мальчишкой, который был совершенно не знаком с цивилизацией. – Обещай больше не драться, а со всеми своими бедами приходить ко мне. Вместе во всём разбираться будем, ладно?

– Му-гу… – едва кивнул Костя.

– Ну, вот и хорошо. А теперь давай книгу лечить, а то Лидия Петровна нас с тобой сильно ругать будет, и ни одной интересной книжки больше не даст прочитать. Подойди ко мне и смотри, что я буду делать. Тебе это пригодится. Ещё не одну книжку склеишь за свою жизнь.

Они старательно склеили разорванные листы тонкой папиросной бумагой. Даже буквы просвечивались сквозь прозрачность бумаги, и их свободно можно было разглядеть.

Когда прозвучал горн к обеду, книгу положили сохнуть на широком подоконнике, а вечером Тамара Андреевна прочитала одну из сказок из «полеченной» книжки всем мальчишкам из палаты, в которой в ту, самую первую ночь в детском доме, пришлось ночевать Косте. Он не стал напоминать Тёте Тамаре Андреевне про какую-то «новую» сказку. Он тогда ещё свято верил, что скоро вместе с бабушкой вернётся домой в их перекошенную, но такую родную избу, в которой каждый уголок был знаком, где всегда было тепло и уютно. Бабушка его обязательно найдёт и приедет за ним сюда, в этот большой и совсем чужой, незнакомый Косте, детский дом. В этом доме живут такие хулиганы, которые рвут интересные книжки и дерутся. Здесь нет его «халабуды», и негде прятаться от кулаков злых толстых мальчишек, разве, что, под большую тяжёлую тряпку, зашитую в белую простыню на странной железной лавке, которую здесь называли кроватью, и которая противно скрипит при любом движении тела.

Косте удалось уснуть этой первой ночью в детском доме, уже под утро. Ему снилась их старая, покосившаяся от времени и ветров, но такая родная изба, и бабушка в ней. Она совсем и не плакала, а, молча и очень внимательно, наблюдала за ним, утвердительно качала головой, покрытой привычным платком, будто была со всем согласна. Бабушка во сне ласково улыбалась, но не звала и ничего не обещала. Молчала и улыбалась…

ПЕРВЫЙ УРОК

Утром следующего дня, в умывальной комнате тот жирный мальчик брызнул из железной трубки, которую тут называли краном, струёй воды в сторону новичка. Он промазал, а Костя с ловкостью рыси отскочил на безопасное расстояние, но драться с толстяком не стал. Толстяк же показал ему жирный кулак, и драться тоже не полез. После завтрака в большой столовой, за малышами во двор детского дома приехал, остроносый синенький, автобус. Такой же, как оставленный дома игрушечный автомобиль из потрескавшейся и облупившейся от старости фанеры, и тоже синего цвета. Костя в настоящей жизни никогда таких машин не видел. Ему показалось, что старый фанерный автомобиль вдруг увеличился, стал большим-пребольшим и приехал только за ним, Костей, чтобы отвезти его домой, но дети наперегонки полезли в открытую дверь автобуса, оттолкнув новичка в сторону.

В новой одежде, в новых ботиночках, которые поблёскивали из-под наглаженных штанишек, показываясь при каждом шаге своими блестящими бочками, с большим новым портфелем в руках, он последовал за остальными, но свободных «сидячих» мест в салоне автобуса уже не было. Какая-то необычно красивая девочка подозвала его к себе, строго приказала:

– Садись со мной, я тебе место заняла! – И похлопала маленькой ладошкой по свободному месту на двойном сидении. Костя даже оробел – сама королевна из тридесятого царства его усадила рядом с собой! – Я тебя уже видела. Теперь ты всегда будешь моей парой, понял?

Она больше ничего не сказала, но её звонкий голосок всю дорогу звенел в его ушах. Всю дорогу до школы он старательно рассматривал красивую королевну, и последовал за ней, когда дети выпрыгнули из остановившегося автобуса, крича, о том, что приехали. У дверей класса Костя притормозил, испугался, а дети с победными криками, обминая его, вбегали в просторную комнату, сплошь заставленную громоздкими и необычными деревянными столами, шумно бросали портфели на наклонённые поверхности этих странных столов, именуемых партами. Никто из детей даже не взглянул в его сторону. Костя растерянно заглядывал в комнату и не решался войти. Даже та красивая девочка убежала от него, смешавшись с орущей толпой детворы, и Костя не мог найти её среди орущих и дерущихся детей. Дрались между собой, визжали и смеялись все дети в большой комнате, а он остался стоять у двери в одиночестве, слухом иногда вылавливая выкрикнутые в азарте слова. Он снова был совсем один, совсем никому не нужен. Он уже знал, как называются эти наклонные столы, занявшие всё пространство огромной комнаты. Он слышал, как дети называли их партами, а потом и сам догадался.

У них, в старой школе, столы были совсем другими, и комната, в которой учились дети в его старой жизни, была значительно меньше и темнее. В ней было всего одно маленькое окошко, а детей в комнате умещалось всего девять человек. Единственное окно в той классной комнате взрослые не разрешали открывать никогда. Ещё была большая печка в углу, которую тётка Глашка периодически подтапливала, чтобы дети не замерзали в самые лютые холода.

В это первое, и уже жаркое утро, теперь уже, новой жизни, ему впервые предстояло войти в свой новый первый класс, но он стоял у двери и не решался сделать первый шаг навстречу неизвестности. До тошноты пугали резкие перемены, и он продолжал растерянно оглядываться по сторонам, и снова не видел свободных мест. Детей было совсем не десять. Никто из них не сидел на месте, и Костя не мог их сосчитать, а солнце слепило глаза, как вчера в учительской в детском доме. Его никто не звал. Он ничего вокруг не видел, кроме скачущих, орущих, визжащих, разгорячённых игрой мальчишек и девчонок. Даже разобрать, где, кто, не удавалось. Поэтому, он и стоял молча у двери, дожидаясь конца странностям. Вскоре надсадно и очень громко прозвенел, первый в его жизни, громкий звонок. Он вздрогнул от неожиданно громкого звука, резавшего слух. Даже уши заложило от такого могучего звона. Бросив портфель на пол, Костя закрыл уши ладошками, но не убежал. Ему стало интересно, что же будет дальше…

В их старой школе тётка Глашка, возвещая о начале или конце урока, звякала медным колокольчиком, который часто терялся, или украдался, и тогда уроки продлевались на неопределённое время, пока всем миром искали затерявшийся колокольчик.

Сейчас всё было по-другому: звонок, волшебным образом, звонил сам, никто по коридору с медным колокольчиком не бегал, а в класс вошла всё та же тётя, Тамара Андреевна, с какой-то большой книжкой в руках.

Костя так и стоял у дверей, не решаясь войти в бушующий класс. Тамара Андреевна слегка подтолкнула его, жестом приглашая войти внутрь большой, светлой комнаты, именуемой классом.

– Де-ти, ти-хо! Училка в классе! – вдруг протяжно заверещал кто-то из детей. Костя не понял, кто кричал, девочка, или мальчик. Дети мгновенно притихли и разбежались по своим местам. Только он так и остался, одиноко стоять у дверей класса.

– Здравствуйте, дети, садитесь. Костя, и ты садись… Ах, да, ты ещё наших порядков не знаешь. Дети, у нас – новый ученик. Его зовут Костя Иволгин, и он теперь будет учиться в вашем классе. Прошу любить и жаловать. Славик, собери свою сумку, и пересядь к Антону. Костя сядет на твоё место, рядом с Соней. Костя, теперь это – твоё место. Садись.

– Буратин он, а не Иволгин! Я не хочу сидеть с Антоном! – возмущённо воскликнул Славик.

– Ничего, это пойдёт тебе на пользу. Через «не хочу» постарайся. Быстренько собирайся, не задерживай нас. А ты, Костя, подбери свой портфель и занимай место на первой парте первого ряда, рядом с Соней, – строго приказала Тамара Андреевна.

Недовольный решением учительницы, толстый Славик, вчерашний противник Кости по драке в палате спального корпуса детского дома, нехотя вылез из-за парты, громко хлопнул откидной крышкой, и, демонстративно, с невероятным грохотом, потащил свой портфель по полу, до парты, на которую указала учительница. Так вредный толстяк выразил свой протест, несогласие с решением учительницы, а по дороге, так, чтобы она не увидала, хулиган внушительно покачал кулаком своему вчерашнему противнику. Костя не понял жеста, адресованного ему Славиком, до перемены, когда мальчишки схватились в неравном бою в коридоре. А пока Костя несмело сел на указанное место за первой партой, и поставил свой новенький портфель, сверкавший отполированной кожей, на столешницу парты. Портфель, уверенно и нахально, пополз вниз, чтобы с грохотом свалиться на пол. Костя едва успел его подхватить. У него такой драгоценности, как настоящий новенький и такой красивый портфель, дома и в помине не водилось. До приезда в детский дом, он и не подозревал, что такие восхитительные портфели бывают на свете. Всё, на что мог рассчитывать первоклассник в его деревне – это полотняный мешок на шлейке, сшитый вручную из мешковины, или, пришедшая в негодность, хозяйственная сумка. У Кости был старый выгоревший от долгой службы мешок, с которым ещё, совсем давно, ещё его старшая сестра начинала ходить в школу. Так говорила бабушка.

За долгие годы службы, мешок износился, и прохудился, до огромных дыр во многих местах, но бабушка наставила ярких заплат на самые дырявые дырки. С такой пёстрой обновой в первый день своего первого учебного года Костя и пошёл в первый класс, в свою районную школу.

Там, дома, у них мешки ценились по количеству ярких заплат, и мешок Кости выигрывал их множеством и пестротой.

Здесь же, в детском доме, вчера ему выдали новенький, слегка запылившийся большой портфель, в который поместились все книжки и тетрадки, и ещё было много свободного места, куда можно было запихнуть своего безликого солдата, но тот остался дома на крыльце.

Сейчас этот новый, вредный портфель безжалостно сползал вниз, по наклонной поверхности парты, норовя упасть на пол. Костя не знал, что сделать с красивым портфелем, чтобы прекратить неудобное его сползание. Было очень неловко и стыдно, но портфель упрямо сунулся вниз и скрипел. Как ни старался придержать Костя свой портфель, негодник, всё равно, нахально лез, куда хотел. Костя периодически отпихивал его вверх, и совсем не обращал внимания на скрежетание портфеля о парту, и недовольство тех, кто его окружал.

Неожиданно Костя услышал тихий язвительный смешок рядом с собой. Оглянулся, и обомлел… Рядом с ним за партой сидела та же красивая девочка, что пригласила его сесть на её сидение в странном синеньком автобусе. Королевна из тридесятого царства сидела рядом с ним, за одной партой, и почему-то смеялась!

Теперь ему удалось лучше рассмотреть эту девочку. С громадными коричневыми бантами в тёмных волосах и с ярко-белым воротничком на коричневом форменном платье, девочка была ослепительно хороша. Костя даже задохнулся от восторга. Он никогда не видел таких лент, и девочки такой красивой тоже не видел никогда. Девочки в его старом классе тоже заплетали волосы в косы, но вплетали в них тряпочные ленты, оторванные от прохудившейся одежды.

Те девочки были совсем не похожи на эту утончённую кукольную красавицу, так похожую на королевну из тридесятого царства из второй сказки. Нет, таких лент он никогда не видел. И такой красивой девочки ему встречать не приходилось…

– Ты чего?! – настороженно и совсем громко спросил Костя.

– Т-ссс… – сделав огромными, свои большие и красивые глаза, приложила девочка указательный пальчик к ярким, розовым губкам, – Я – ничего, я – Соня, а ты – глупый Буратин! – тихо рассмеялась девочка.

– Соня-засоня! – сердито буркнул в ответ Костя и отвернулся от девочки, в который раз, поправляя сползавший портфель. Он не хотел ни грубить, ни отворачиваться. Он хотел, не отрываясь, рассматривать красивое личико, но девочка посмела смеяться над ним! Над сказочным героем-победителем, рыцарем из второй сказки, смеяться было недопустимо! А портфель всё сползал и сползал на колени, снова норовя с грохотом свалиться на пол.

– Костя, положи портфель под парту, или подвесь его на крючок сбоку. Подними крышку и посмотри, там имеется отделение специально для твоего нового портфеля, а с боку парты есть крючок. Посмотри внимательнее, – сказала Тамара Андреевна, и продолжила рассказ о букве «К» и о словах, которые начинаются с этой буквы. Урок был посвящён повторению и закреплению пройденного материала. – Дети, а кто-нибудь из вас помнит, какие слова начинаются на букву «К»?

– Ко-ко-ко! – вдруг громко, и очень похоже, закудахтал Костя, весьма точно подражая курицам в бабушкином сарае. Он не понял, почему все дети подняли руки вверх, он хотел сказать, и сказал. Первым сказал!.. Класс мгновенно отреагировал на реплику, и дружно взорвался громким весёлым смехом. Тамаре Андреевне стоило большого труда утихомирить ребят, и самой не расхохотаться.

Костя не понимал, почему смеются дети, и вместе с ними весело хохочет Тамара Андреевна. Они, что, никогда курей не видели, и не слышали, как кудахчет наседка?! В его деревне курицы именно так и кудахтали. А разве бывает иначе?! Он сказал то, что знал, и руку не дёр вверх к потолку, чтобы его заметили и оценили. Он знал, потому и сказал. Он был уверен в правильности своих знаний. Он мог бы ещё и прокукукать кукушкой и прококовать тетеревом, но решил больше не лезть вперёд. «Пусть сами скажут, что знают, а я знаю, что я знаю…», подумал он.

– Знаешь, Костя, а ты правильно подметил. Курочка произносит свою речь именно так. Молодец. Сегодня у тебя первая хорошая отметка. А теперь давайте прочтём, что же написано в букваре на страничке с буквой «К». Читай, Костя, – отсмеявшись, предложила Тамара Андреевна.

Букварь у Кости был аккуратно уложен в новенький портфель, который выдали ему вчера, а портфель лежал под партой. Громко хлопнув крышкой, Костя полез под парту за портфелем, чтобы достать из него букварь.

– Вылезай! На, читай! – шёпотом почти выкрикнула Соня, и сильно пнула мальчишку коленкой в бок. Костя совсем завалился под парту, и не знал, как оттуда выбраться, а девочка, тем временем, подсунула свою книгу ему под нос. Он был смущён, но благодарен девочке-королевне, которая так заботливо предложила свой учебник герою-рыцарю. Поблагодарить благодетельницу он так и не смог, не успел, не осмелился. Ему надо было что-то говорить, а что, он не знал. Буквы расползались, расплывались перед глазами. Он не мог разобрать ни одного слова в книге, которую подсунула Соня. Он, до сих пор, совсем не умел читать. На память запоминал то, о чём по вечерам читала ему бабушка в книжке сказок, но сам так и не осилил чтение… Тамара Андреевна всё поняла, и не стала стыдить отстающего ученика.

– Хорошо, Костя, садись. После уроков зайдёшь в учительскую. Там и поговорим. Ладно? Вылезай из-под парты и садись. Садись и послушай… – примирительно сказала Тамара Андреевна, едва сдерживая весёлый смех. Усадив Костю на место, учительница успокоила разбушевавшийся весельем класс, и продолжила урок.

До учительской в тот день Костя так и не дошёл. И уроков в тот день у него больше не случилось. Новая драка, на первой же перемене, была кровавой и беспощадной. Костю безжалостно били, он яростно отвечал на удары, а потом наносил свои, такие, которым научился у братьев ещё дома.

Его противник, жирный Славик, сначала не сдавался, а потом, после точного удара красивым ботинком Кости в живот, вдруг согнулся пополам, и с оглушительным рёвом куда-то убежал. Костя не стал преследовать врага. Пусть бежит с поля боя, решил он.

Не побежал он за Славиком ещё и потому, что у него из носа ручьём текла кровь, безжалостно пачкая НОВУЮ, красивую, такую белую рубашку, в которую его вчера нарядили тёти, когда вывели из помоечной комнаты.

Костя кулаком подтирал красные ручейки, без спроса струившиеся из носа, по нижней части лица. Та красивая девочка подошла к нему и сунула что-то в руку, но тут прозвенел новый оглушительный звонок, и дети рванули в класс занимать свои места. Вместе со всеми убежала и его королевна. Костя так и остался стоять у окна в коридоре. Он знал, что надо сделать, чтобы кровь перестала течь из разбитого носа, и, закинув голову вверх, тихо приговаривал те слова, которые обычно говаривала бабушка, когда он в кровь разбивал коленки.

– «Шла баба по воду… – бубнил тихо Костя бабушкин заговор.

– А ты, почему не заходишь в класс? – неожиданно услышал он рядом с собой голос Тамары Андреевны. В следующую секунду точёная, но сильная рука учительницы схватила его за шиворот и потащила куда-то по школьному коридору. Костя не сопротивлялся. Кровь продолжала ручейками струиться из носа, пробираясь между пальцами, пачкала рубашку, капала на пол, и не собиралась останавливаться, не смотря ни на какие заговоры, которые произносил он тихо, чтобы никто не услышал. В кулаке было зажато то, что дала ему Соня. Много позже он понял, что девочка-королевна сунула в его руку носовой платок, которым он так и не сумел воспользоваться, а только запачкал его кровью.

ИЗОЛЯТОР

В тот день Костя больше не сидел за партой с той красивой девочкой, королевной из тридесятого царства, ни на одном уроке. В медпункте школы он провёл много времени, и в детский дом на другой красивой машине его отвёз какой-то дядька. Потом ему сказали, что это был сам директор школы, Алексей Иванович.

Дядька не разговаривал с Костей по дороге. Он «рулил», и Костя снова ярко ощутил свои брошенность и одиночество. В окно автомобиля смотреть не хотелось. Голова раскалывалась и отчаянно кружилась всё больше и больше.

– Ну, вылезай, герой! – скомандовал дядька, когда машина притормозила у дверей детского дома. Костя не знал, как открыть дверь в странной машине, которую он видел впервые. – Что, боец – бойцом, а не знаешь, как люк в танке открывается? – догадался дядька. – Сейчас помогу…

Костя, действительно, не мог сообразить, что необходимо сделать, чтобы дверь машины открылась. Он так и застрял в салоне, в сокрушительной нерешительности прижав перепачканный его кровью носовой платок девочки-королевны к разбитому носу.

Голова раскалывалась от боли в носу, а где-то, в середине головы, было ещё больнее. Боль постепенно и упрямо нарастала, и лишала мальчишку способности мыслить. Хотелось скулить кутёнком тётки Нюшки, соседки по подворью в их деревне.

Он так и не смог определить, где болит. Дядька открыл дверцу машины с его стороны, и Костя медленно сполз с сидения на утрамбованную колёсами машин землю двора, но идти уже не мог. Голова кружилась так, что небо с землёй поменялось местами, а боль в голове всё нарастала, и Костя еле сдерживал себя, чтобы не закричать.

Дядька подхватил его в тот момент, когда, выбившись из сил, мальчишка стал медленно оседать на землю у переднего колеса машины.

– Ох, ты, драчун-воробьишка! Пошли-ка в медпункт, боец! – вздохнул дядька, и подхватил Костю на руки.

– Мой красивый портфель, – почему-то шёпотом еле выговорил Костя.

– И портфель заберём… – согласился дядька. – Позже я привезу тебе портфель.

Странный, но добрый дядька подхватил рыцаря, и отнёс его в какую-то белую комнату, сплошь заставленную кроватями. Теперь он знал, как называются эти железные и такие скрипучие приспособления для спанья.

У себя дома, в деревне, Костя спал на печи, застеленной старыми шкурами, в которых жили маленькие жучки. Бабушка их называла по-разному: то блошками, то вошками, то клопиками или таракашками. Поймав же резвого лазутчика, безжалостно давила паразитов, приговаривая над каждым убиенным, кому, что причиталось. Костя научился различать их, и всех пойманных козявок безжалостно давил, потому, что они больно кусались и высасывали из него кровь. Он и не ведал до вчерашней ночи, что такое настоящая кровать. Кровати в интернате были не в счёт, их там называли лавками для спанья. Отец до смерти спал на диване, или на широкой лавке у стола, а то и просто, в углу на полу. Бабушка прикрывала его овчиной и оставляла в покое до утра. Братья спали на полу в своей маленькой комнатушке без окон. Комнатушка находилась за печкой, и там было всегда тепло, если топилась печка, а печка топилась всегда. Костя никогда не задавался вопросом, где обычно ночевала сестра. Иногда она приходила к ним с бабушкой на печку и тоже с удовольствием слушала бабушкины сказки, но чаще всего сестра спала совсем отдельно. Костя не знал, где.

Нелюбовь братьев и сестры не позволяла ему сблизиться ни с кем из них. Одна бабушка была ему и другом и бабушкой и мамой и папой одновременно. Костя её боготворил, и сейчас, сидя на белой детдомовской кровати, он вдруг заплакал. Тихо заплакал, без громкого рёва, даже без всхлипываний, чтобы не привлечь внимание чужих тёток, которые сидели за столом где-то в глубине помещения и о чём-то увлечённо балаболили. Он слышал их голоса, но не мог разобрать ни слова, и от неумолимой боли где-то в голове, а самое главное, от непонимания того, что с ним произошло, становилось обидно, а бабушки рядом не было.

Он понимал, что бабушка просто не может его найти. Она не знает, куда и зачем его увезли те, чужие тётки, и ищет своего любимого внука по свету, и горько плачет, потому, что не может отыскать. Им, этим противным тётке и дядькам, уж точно, нет до него никакого дела. Они привезли его сюда, и уехали куда-то, совсем уехали. Костя их больше никогда не видел. И тогда он решил, что улетит отсюда, он же уже немножко умеет! Вот и постарается, улетит, и будет странствовать по свету, как герои сказок, о которых говорилось в книге, которую они с бабушкой всегда читали перед сном на печке.

Он обязательно найдёт бабушку. Пусть только нос перестанет так болеть и в голове прояснится, он и без меча-кладенца, и без буланого коня убежит отсюда, летать же он почти научился, а всё необходимое для сражений он в дороге обязательно найдёт!..

Сейчас некому было читать ему сказки, а сам он за год ученичества читать так и не научился. Тамара Андреевна обещала перед сном ещё одну новую сказку почитать, только сюда эта добрая тётя уж точно не придёт… Ничего, он обязательно научится читать быстро, не по слогам. Он будет стараться, но сначала надо постараться попробовать улететь отсюда и найти бабушку…

– Ну, как тут поживает наш герой? – услышал он голос Тамары Андреевны, и был удивлён и очень обрадован, но насупился и отвернулся, стал смотреть в противоположную сторону.

– Убегу я от вас… У вас тута даже ни блошек, ни вошек, ни клопиков, и таракашков даже нету, и воевать не с кем… А того толстого вруна я на смертный бой вызову и победю!.. – мрачно прошептал Костя, но учительница услышала его. Это тоже было удивительно.

– Ну-ка, вытри слёзы, и больше никогда не раскисай. Слёзы думать мешают, а ты слишком сильно себя жалеть начинаешь. Это вредно. Вытри слёзы, я сказала! – почему-то рассмеялась Тамара Андреевна. – На смертный бой никого вызывать не надо. Драться у нас нельзя, понимаешь? А с насекомыми мы боремся, потому-то и нет их здесь, а, вот, от себя не убежишь. Побеждать надо только в учёбе. Мы клопиков и блошек прогнали давно. За этим тётя Тала следит… – спокойно стала объяснять Тамара Андреевна, присаживаясь рядом с мальчишкой на белую кровать. Костя послушно кулачками вытер слёзы, с удивлением поднял голову, повернулся лицом к учительнице, и заглянул ей в самые глаза. Он почему-то поверил каждому её слову. – Тебе некуда бежать, мой мальчик… У тебя же из родни никого не осталось, все умерли…

– Мне надо бабушку найти, она же меня потеряла! – упрямо мотнул головой Костя, и тут же боль острыми когтями вцепилась в лицо, постепенно туже сжимая свои тиски. – У-у-у! – застонал он, не в силах сдержаться.

– Некуда тебе идти, миленький… Нету твоей бабушки… Потому-то тебя сюда и привезли. Умерла твоя бабушка, а братьев и сестру в другие детские дома определили, где для них места нашлись… – безжалостно сообщила страшную весть Тамара Андреевна.

– Как умерла? Как папа?!! – удивлённо выкрикнул Костя и подскочил с кровати, не обращая внимания на острую боль в носу. Он отказывался понимать и принимать смерть. – Бабушка в город уехала, и обещала скоро вернуться! Она же меня ищет, а я же здесь сижу! Она же ничегошеньки не знает, как же она меня найдёт?!..

– Мой хороший мальчик, как же тебе рассказать всю правду, чтобы ты сумел меня понять? Твоя бабушка умерла, поэтому люди из опекунского совета вашего края и постарались развезти вас по детским домам, где были свободные места. Вас развезли по всей стране. Ты – самый маленький, поэтому тебя привезли сюда, на юг. У нас теплее, и ты быстрее вырастешь. Остальные дети были увезены в другие детские дома. Когда вы подрастёте, обязательно найдёте друг друга…

– Моя бабушка умерла, как папа?! – отказывался поверить Костя. Новость ошеломила его. Сбитый с толку, он не мог поверить жестоким словам доброй Тёти, Тамары Андреевны. Он уже знал, как приходит смерть. По отцу знал. Он навсегда запомнил серо-сиреневый цвет жёсткой, как подмётка, кожи на лице отца… – Она мне ничего не сказала, и улетела к маме и папе на облачко? – Вдруг совсем тихо спросил он.

– Да, мой друг… Бабушка не успела тебе всё объяснить. Прости её… Тебе некуда идти, малыш. У тебя нет дома. Тут твой дом отныне, и до возмужания…

– Бабушка… Она на облачке с мамой и папой теперь ездит? – не унимался Костя, а глаза его горели надеждой.

– Да, теперь она на облачке, – не стала уточнять и разочаровывать малыша Тамара Андреевна.

– И я смогу теперь её и здесь увидеть?

– Да, Костенька, да… Она обязательно приснится тебе ночью…

Его никто и никогда-никогда так не называл, «Костенька!» Ему понравилось, с каким чувством и теплотой произнесла его имя Тамара Андреевна.

– Ладно, не уйду я… – тихо согласился Костя. – Буду на облачко смотреть. Там теперь живут все мои родные: и мамочка, и бабушка с папкой. Они летят по небу и на меня смотрят. Я знаю, мне бабушка рассказывала… – он не сказал Тамаре Андреевне, что теперь с удвоенным, утроенным старанием будет учиться взлететь в небо. Он должен что-нибудь придумать, чтобы ускорить процесс обучения. Ему обязательно надо было подлететь на облачко, и спросить у бабушки, почему она поторопилась, и не дождалась его возвращения из школы в тот весенний день. Ничего ему не объяснила, и, сама, без него, без Кости, улетела на облачко. Он же так старался научиться летать, и у него почти получилось!..

– Костенька, ты выздоравливай, а через неделю, когда занятия в школе закончатся, мы будем ездить купаться в море. Водичка в море уже тёплая, я уже сама проверила… – вдруг сказала Тамара Андреевна и улыбнулась так ласково, что у Кости заныло под ложечкой. Наверное, так бы ему улыбнулась его мама…

Но сейчас разговор шёл о море-окияне. До боли в печёнках, до свиста в ушах, ему хотелось увидеть настоящее море, и как из него выходят рыцари, все чешуёй блестя. Правда, он совсем не знал, где у него есть печёнки, и как свистят уши, и никогда не видел рыцарей, покрытых чешуёй. Так всегда говорил один из братьев. Тот, который почти его не побивал, а только ругался и грозился закинуть его на ёлку…

– В настоящем «море-окияне»? Во всамделишном? – даже не поверил Костя. Глаза мальчишки засияли от услышанного обещания, а боль в носу растворилась в предвкушении чуда от обещания Тамары Андреевны. Да, он мечтал увидеть, каким бывает настоящее море…

– Да, во всамделишном море-океане. Я думаю, тебе понравится. И ещё, за лето тебе надо будет научиться читать, писать и считать, если ты не хочешь остаться на второй год в первом классе.

– Я не хочу, то-есть, я хочу, я научусь!.. А когда я научусь читать, я смогу свою книжку сам читать?

– И не только её. Лидия Петровна тебе будет выдавать много интересных книжек. Ты не оторвёшься от чтения, это же очень интересно, но сначала обязательно надо научиться читать и не рвать книги, иначе ни одной задачки не решишь, и многого не узнаешь, если сам не прочитаешь, а книжку уже порвёшь, понял?

– Понял… Только, не я ту книжку порвал. Я буду учиться… Я только на облачко слетаю, и обратно вернусь, чтобы читать научиться… – буркнул Костя так, чтобы Тамара Андреевна ничего не услышала.

На облачко же, к своим родным, он обязательно должен слетать, чтобы рассказать им, где он сейчас находится, чтобы они не разыскивали его по свету. Он скажет, где находится, и вернётся назад, у него же много дел на Земле, так бабушка всегда говорила. Он улетит сегодня вечером, потом, когда тётки-балаболки коридорные успокоятся, и спать улягутся. Он придумает, как улететь, времени до вечера ещё много, надо с мыслями собраться и боль в носу победить!..

НА ОБЛАЧКО НА ШВАБРАХ!

Вечером, когда в коридоре изолятора улеглись все разговоры, а толстая тётка, которую Талой почему-то звали, погасила свет в комнате, куда определили раненого бойца, Костя свернулся калачиком под тонким одеялом и приготовился ждать, когда совсем утихнут шумы во всём большом доме, куда его определили после драки с тем толстяком.

Он должен бесшумно улететь на облачко сегодня ночью, обязательно должен, а если всё делать тихо, то никто не поймает, и никто не остановит, и он обязательно улетит!..

Хорошо бы найти ту швабру, которой другая тётка мыла пол совсем перед сном. Очень даже подошла бы ему та швабра. Он примерился, когда тётка шуровала той шваброй под его кроватью.

Простыню для настоящего крыла он стащит со своей кровати, и сделает из неё крылья. Ему казалось, что, так, махая простынёй, привязанной к швабре, легче будет долететь до облачка. Он полетит ночью, когда все тётки улягутся спать, и не смогут его поймать и не пустить на облачко…

Удостоверившись в том, что весь дом погрузился в сон, Костя вылез из-под одеяла, и тихо проскользнул в коридор. Тапочки он не надел, чтобы слишком громко не топать ими по звонкому полу, покрытому линолеумом.

Множество дверей уже не пугало. Он осторожно открывал каждую по очереди, и вскоре нашёл то, что искал. В совсем тёмной комнате стояла швабра, мокрой шерстью вверх. И не одна. Их было сразу две! Мокрые и тяжёлые швабры всё же были очень нужны для предстоящего полёта. Для укрепления крыльев обязательно нужны были обе швабры, решил он. С их помощью можно было бы удлинить руки и превратить их в настоящие крылья.

Выхватив обе швабры из угла самой тёмной комнаты, Костя помчался в свою палату, но заблудился, и шмыгнул в совсем другую дверь.

Комната, залитая лунным светом, была заставлена столами и стульями. Откуда-то, из угла, соблазнительно пахло свежим хлебом. Запах невидимыми волнами струился по пространству комнаты и вызывал аппетит. У Кости заурчало в желудке, а во рту забулькала слюна. Сглотнув, он вспомнил, что с утра ничегошеньки не ел, и, как настоящий охотник, пошёл за подкреплением на запах.

На одном из столов, у самой стены возвышалась громадина, накрытая белой тряпицей. Именно из-под этой тряпицы так вкусно пахло свежим хлебом. Костя понял, что очень хочет есть. Днём тошнило, было не до еды. И в обед от еды отказался, потому, что болел нос, и жевать было невозможно. Вечером, когда принесли ужин, ему не хотелось есть, из-за той же противной боли в носу. А сейчас медведя бы проглотил, не задумываясь, и не обратил бы внимания на ту тягучую и противную боль, дикой кошкой, вцепившуюся в нос! Того самого медведя съел бы с потрохами, о котором ему часто рассказывала бабушка, и который оставил след от когтей на его ноге.

Неожиданно быстро он нашёл источник запаха, и откинул белую тряпицу в сторону. Под этой белой тряпицей, оказалась большая миска, до краёв наполненная нарезанным кусочками хлебом. За миской громоздилось что-то ещё, но Косте ничего не нужно было, кроме хлеба, и он не полез за миску. В ту минуту его интересовал только хлеб. В руках оказалось сразу две швабры, и они мешали набрать хлеба в обе руки. Швабры следовало отнести в ту комнату, где стояла его кровать, потом вернуться в эту комнату и свободными руками набрать немного хлебушка в дорогу, а потом уже думать, как улететь на облачко.

Чтобы не громыхать швабрами по коридору, Костя решил поставить их пока в углу комнаты с вкусным запахом свежего хлеба. Он возьмёт совсем немножко, пару кусочков всего, отнесёт добычу в комнату, где стоит его ковать, сложит там хлебные кусочки, а потом вернётся сюда за швабрами. Хлеб он сейчас спрячет за пазуху, под майку, чтобы удобнее его перенести в палату. В палате съест то, что вытащил из миски, запьёт водой из умывального крана, и полетит в небо на крыльях из швабр.

Он ещё не думал о том, как будет приспосабливать швабры к полёту. Голодными мозгами плохо думать, так всегда говорила бабушка, а в дороге хлеб тоже может пригодиться. В пути обязательно захочется кушать, ведь на облачко дорога длинная! Значит, парой кусочков он не обойдётся. Надо набрать хлеба столько, сколько сможет унести. Потом он подумает, как съестные припасы приспособить к полёту, и где найти котомку, в которую можно будет сложить весь хлеб.

На голодный желудок думается, и правда, плохо, поэтому прямо сейчас, надо, всё же, набрать хлеба столько, сколько он сможет унести к себе на кровать, а там он придумает, что делать с такой лёгкой добычей.

Он набрал хлеба столько, сколько уместилось за пазухой. Майка надулась, но плотно прижатая резинкой трусов, выдержала напряжение груза. Придерживая одной рукой свой драгоценный груз, Костя, на кончиках пальцев ног, побежал обратно в комнату, где, среди белых кроватей, стояла и его кровать.

Высвободив майку из трусов и вытрусив хлеб на одеяло, Костя призадумался. Для такого дальнего путешествия хлеба было, всё же, маловато, решил он. Надо было бы ещё разик сходить в ту комнату, где так вкусно пахло хлебом, забрать швабры, а, за одно, ещё набрать немного кусков такой вкусной еды в дорогу. Он старался не шуметь, и снова выскочил в коридор. По вкусному запаху, исходившему от миски с хлебом, и смело распространявшемуся по коридору, он быстро сориентировался в темноте, и уже без особого труда нашёл нужную комнату.

Заветная миска, как и прежде, громоздилась на большом столе, возле маленького окошка в стене. Костя успел привыкнуть к темноте, и сумел лучше рассмотреть то маленькое окошко. Оно было плотно закрыто, и совсем не интересовало беглеца. Он без особых затруднений нашёл миску, заполненную нарезанным хлебом. Хоть и была эта миска накрыта той же белой тряпицей, и в общей массе своей составляла часть громадины, громоздившейся на столе у маленького окошка, Костя уже смело подошёл к ней. Второй раз – не первый, уже не так страшно… Хоть громадина сначала так напугала, во второй раз он уже без страха отвернул тряпицу в сторону, чтобы набрать ещё немного хлеба в дальнюю дорогу. Именно из этой волшебной миски исходил восхитительно вкусный запах. Именно отсюда запах струился по коридору и будоражил всё существо Кости.

В обе руки и за пазуху Костя ещё раз набрал нарезанных кусков, сколько мог унести, и снова, уже с добычей, направился к швабрам. Он спешил, чтобы быстрее построить крылья и скорее улететь на облачко, чтобы к утру вернуться в детский дом.

Швабры так и стояли здесь в углу, как поставил их Костя несколько минут назад, но руки опять были заняты хлебом, который не желательно было класть обратно в миску. Дорога предстояла дальняя, а в пути есть захочется обязательно. И ещё он знал, что в гости с пустыми руками не ходят, а он собирался в гости. Следовало отнести добычу на свою кровать, и потом снова, ещё разик, вернуться за швабрами. Ещё надо было придумать, как унести с собой на облачко хлеб, который ещё, ох, как, понадобится в пути!

Часть хлеба надо было съесть сейчас, чтобы утолить вдруг проснувшийся голод, а куда уложить остальную добычу предстояло придумать. На ум пришёл мешок, в котором прятали подушку, и который называли наволочкой. Но сейчас о запасах думалось с трудом. Пока предстояло перенести швабры к себе в комнату, и остатки хлеба аккуратно сложить за пазуху, как в первый раз. Надо же будет и маму, и бабушку, и отца угостить вкусным хлебом. Надо обязательно поторопиться, и постараться забрать всё сразу, чтобы не возвращаться сюда ещё лишний раз, а для того, чтобы освободить руки, часть хлеба надо было обязательно съесть прямо на месте, потому, что больше хлеба за пазуху не влезало.

Давясь кусками плохо прожёванного хлеба, Костя принялся старательно заталкивать, оставшиеся в руках, куски хлеба в рот, и с аппетитом пережёвывать кисло-солёный мякиш. Челюсти сводило, больно было глотать. Нос дёргался и нестерпимо болел, но мальчишка не обращал внимания на временные неудобства. Он поставил себе цель, и уверенно шёл к ней.

Через несколько минут хлеб остался только в одной руке и за пазухой. Резинка в трусах не подвела и на сей раз, плотно держала майку. Другая рука оказалась свободной. Давясь по дороге оставшимися кусками хлеба, Костя с большим трудом затащил так легко добытые, тяжёлые и мокрые швабры в свою комнату. И хлеба теперь вполне хватало для дальнего ночного полёта, и ходить уже никуда не надо было. Надо было уже строить крылья и готовиться к полёту.

Стащить с подушки наволочку и сложить туда весь запас хлеба было делом пары минут. Верёвочками от наволочки он привязал запас еды к майке, и перевязал себя двумя полотенцами, за кончики, связанными вместе.

Теперь дело осталось за простынёй. Её предстояло двумя концами привязать к швабре, а третьим концом – к одной ноге, а что делать с другой шваброй и свободным концом простыни?

И тут, вдруг, Косте пришла в голову сногсшибательная мысль, что на двух швабриных крыльях, если швабры не связывать вместе, а расправить так, как это делают птицы, он быстрее доберётся до облачка. Из двух швабр у него получится сделать аж два могучих крыла, и он быстрее доберётся до облачка. Надо только ещё одну простыню вытащить с другой, с соседней кровати.

Быстро сдёрнув простыню с соседней кровати, Костя накрепко, как ему казалось, привязал её двумя концами к другой швабре. Теперь у него было два почти правдышних, но очень тяжёлых и мокрых крыла, но как их прикрепить к своему телу? И он придумал. Каждый третий конец простыней он привязал к ногам. Четвёртые концы связал ещё и между собой. Всю эту странную конструкцию он продел через голову, и решил, что готов к полёту.

Окно не надо было открывать. Оно и так, с вечера было распахнуто настежь. Ночная прохлада, сменившая духоту жаркого дня, свободным потоком струилась в тёмную комнату, освещённую только лунным светом. Прохлада и мокрость швабр заставляли беглеца вздрагивать при каждом их прикосновении к голым местам тела, но он не обращал внимания на временные неудобства. Там, вверху ветер не будет холодить, а высушит швабры и будет помогать полёту на облачко. Так он решил.

Следующим этапом подготовки к полёту, было расправить крылья, и приготовить их к полёту. Для этого надо было только вскарабкаться на подоконник, расставить швабры, и высоко подпрыгнуть. Спрыгнув с подоконника в сад, в прыжке, следовало замахать простынями на швабрах, и сразу полететь над садом. А потом, расправив швабрины крылья в стороны, следовало набрать высоту. Он знал, что обязательно взлетит, если будет сильно махать крыльями-швабрами.

Забраться на подоконник было делом одной минуты. Там, у окна стояла ещё одна кровать, будто специально подставленная кем-то для того, чтобы Косте облегчить задачу.

Швабры были слишком тяжелы, мокрые и холодные, но и с ними беглец справился без особого труда. Поёживаясь от лёгких дуновений свежего ночного ветерка и от прикосновений мокрых деревяшек к голому телу, Костя приготовился к полёту: развернув швабры, на сколько, позволял проём окна. Он аккуратно расправил простыни, поправил запасы хлеба в наволочном мешке, и спрыгнул с высоты почти второго этажа в сад.

Он не знал, сколько сделал взмахов своими приделанными «крыльями». Швабры оказались неподъёмными и совсем мокрыми. Во время очередного взмаха, они выскользнули из рук…

Накануне вечером тётки-санитарки именно этими швабрами мыли полы в изоляторе, и щетинистые концы швабр не успели хорошо высохнуть, да, и деревяшки швабр были ещё влажными. Падение из окна было быстрым, стремительным, громким и болезненным.

Крик боли слился с чьим-то пронзительным визгом ужаса. Боль в ноге сверкнула молнией, и больше Костя ничего не запомнил.

Очнулся он на какой-то слишком жёсткой кровати, уже в другой, незнакомой комнате. Ему в лицо снопом бил яркий свет. Ни одеяла, ни простыни на нём не было. И вообще, ничего на нём не было, но почему-то было совсем не стыдно, а очень больно. Куда-то задевались и красивые чёрные трусы, и белоснежная, такая ласковая и мягкая маечка, и хлеб в наволочном мешке вместе с крыльями куда-то подевались. Над ним склонилось лицо какой-то женщины, так похожей на бабушку, но ломота, охватившая тело, мешала лучше рассмотреть дорогое лицо. От досады он застонал.

– Бабушка! Ты говорила, что я научусь летать совсем потом, а я уже научился, только крылья где-то потерял!..

Ему казалось, что он громко сказал, но «бабушка» только улыбнулась и мягкой, тёплой рукой погладила по голове.

– В себя пришёл дурачок! – радостно сообщила она кому-то.

А яркий свет выедал глаза. И отвернуться от него было невозможно, потому, что свет был везде.

«Я, наверное, уже к Солнышку подлетел, а я ж туда не собирался! – думал с тревогой Костя, и старался зажмуриться, увернуться от нахального света. – Надо назад поворачивать и облачко искать… Надо найти швабрины крылья, и найти то самое облачко, а потом вернуться на Землю, чтобы научиться читать…». Мысль промелькнула, и свет погас…

Утром оказалось, что Костя лежит в своей кровати. Как он там оказался после ночных приключений, не помнил. Тело болело, спина хотела выгнуться и не касаться простыней, а голова была туго перевязана бинтом. Внутри головы что-то тоже болело, но он не мог определить, где именно болит. Правая нога была завязана так, что ею и пошевелить стало сложно. Бинт на ноге был твёрдым, как деревяшка. По нему можно было даже постучать, как по барабану в пионерской комнате. Ещё дома, в интернате, он пробовал стучать по барабану, когда, в ожидании грузовика, чтобы ехать домой, в деревню к бабушке, случайно забрёл в пионерскую комнату.

– Ну, что, летун, кушать будем? – в широкой улыбке, склонилась над Костей тётя Тала, выводя его из задумчивости.

«Ну и имечко дал Бог этой тётке, – подумал Костя. – Неужели такая толстая и неповоротливая оказалась сестрой самой Снегурочки, только растаяла Снегурочка от такой жары, в тётку превратилась и стала Талой? Талая вода. Жаль… Я бы со Снегурочкой подружился… С той, что улетела. А как Снегурочка может такую жару выдержать?! Никак! Она и улетела в свою Лапландию, а талая Тала осталась. Она не жирная, в ней талая вода плескается. Зима придёт, и Тала замёрзнет, памятником станет. Дома в районе такой дядька уже стоит возле интерната. Только он каменный, и совсем не двигается, а эта, вон, как скачет! А тот дядька – каменный, он и летом не растает. А Тала так застыть не сможет, не получится у неё в камень превратиться. А ледышкой запросто может стать. А может, это сама Снежная королева тута осталась до зимы, замаскировалась и Талой стала? Надо бы с ней быть осторожным, чтобы с собой в страну льда не забрала. У меня же нету Герды, и некому меня спасать. Та красивая девочка совсем не похожа на Герду, а бабушка ещё не приехала…» – мысль пролетела, и зажужжала злой осой в голове, а слова тёти Талы застряли в сознании и задели за живое.

– А чего я летун? – даже обиделся Костя.

– Так, нынче ночью ты ж из окна филином выпорхнул, и сторожа Степана с Фроськой до смерти напугал! – весело рассмеялась тётя Тала. – Они свиданьичались вокурат под твоим окном, а тут ты им на головы со швабрами-то и приземлился. Ещё и швабрами мужика по голове, как следует, огрел, и Фроське досталось. Шуму наделали, весь изолятор на ноги поставили! И ты кричал, и Фроська визжала резаным поросёнком, и Степан выражался так, что уши вяли! Татьяна Ивановна тебя, воробышка глупого, на руках принесла в манипуляционный кабинет, и долго осматривала, лечила, йодом мазала, повязки накладывала и уколы ставила. Не помнишь?

– Не-а, не помню… – совсем расстроился Костя.

– Ты очухался не скоро. Потом, когда врачиха убедилась, что с тобой ничего плохого не произошло, а ты только ножку вывихнул, тебя в палату Степан и перенёс. Ему-то всю голову йодом измазали, и укол поставили. А тебе гипсу Татьяна Ивановна со страху наложила, но потом сказала, что перелома-то и нету, только вывих. Так, под гипсой быстрее твоя ножка заживёт. Потому и сымать не стали. Ты же ходить теперяча на одной ножке только и можешь. Вторую-то испортил, подвернул, да и швабры переломил…

– Шо, обе?… – испугался Костя.

– Обе… Они у нас, как инвентарь, числятся. Так Степан обещал швабры-то починить. А ты теперича и не улетишь, одни обрубки от швабров-то остались! Нету крыльев твоих, поломал… Ну, что, доброе утро тебе, летун. Скачи до умывальника, умывайся и возвращайся, завтрак сейчас принесу.

Он так и не убежал из детского дома, с полётами на облачко решил тоже пока повременить, пока нога не сгибается. Крылья из швабр не подходили. Надо было придумать что-то другое, а пока…

НЕОЖИДАННЫЙ ВИЗИТ

А на следующий день его пребывания в изоляторе детского дома, после занятий в школе, когда школьники вернулись в детский дом на том синем остроносом автобусе, к нему в палату гурьбой ворвались дети из его класса, и тесным кольцом обступили кровать. Он никого из детей не звал, он никого из них не знал. Он, даже, испугался, столько много детей столпилось у его кровати, и все хотели на него посмотреть, каждый хотел его потрогать. Он раньше никогда не видел столько детей сразу. А эти все были ему не знакомы. Он не успел ни с кем раззнакомиться. Только толстяка бы узнал сразу, но его среди детей сейчас не было. Среди детей, столпившихся у его кровати, он знал только ту красивую девочку Соню – королевну из тридесятого царства, с которой Тамара Андреевна усадила его за одну парту в первый день учёбы в новой школе, и с которой он просидел за одной партой всего один урок. Эта красивая девочка и была предводительницей ватаги детворы, ворвавшейся в палату.

– Привет, Буратин, а тебе ещё и полетать на швабрах захотелось?! – весело рассмеявшись, спросила та красивая девочка, которая вчера сказала, что её зовут Соней. Она ехидно склонила голову на бок и принялась сверлить Костю насмешливым взглядом огромных глаз. – Человек не может летать, у нас же пёрдушков не бывает! Пёрдушки только у птичек растут, а без них совсем не подлетишь, понял?! А ты – молодец, попробовал! Герой!

– Не твоё дело! – рявкнул Костя в ответ, и отвернулся. Ему не понравилось, что у людей пёрышек не бывает, а без пёрышек летать невозможно. Он совсем не хотел рассказывать этой девочке про свой полёт. Нет, ему не хотелось отворачиваться, но насмешливый тон обидных слов снова «задел за живое». Но её утверждение было правдой, он – герой! Может, он не взлетел именно поэтому, и ему обязательно нужно было услышать подтверждение своих мыслей из чужих уст? Под одеялом Костя незаметно провёл рукой по груди. Не было на ней ни единого пёрышка. Ничего, самое главное, эта девочка его похвалила, а «пёрдушки» обязательно у него вырастут, но позже, когда он сам немного подрастёт и окрепнет, решил он.

– И чего бы я злилась?! Пёрдушков у тебя же нету, а настоящего самолёта тебе построить слабо! Его же из железа строить надо, и моторы туда, в середину, впихнуть. Заводы самолёты строят, а у тебя таких инструментов нету. А на швабрах далеко не подлетишь, и большие птицы тама, вверху, заклевать могут, если ты голым в их небо вопрёшься, но ты всё равно – герой! Ничего себе, не забздел!.. Вот, если бы ты допёр, как сделать ковёр-самолёт, я бы с тобой тоже подлетела бы к небу… – мечтательно вскинула подбородок Соня.

– Отлипни, муха зелёная, чего припёрлась?! – совсем рассердился Костя. Где ему взять ковёр, и как из старого ковра, что лежит на полу в игровой комнате, сделать ковёр-самолёт, и вообще, чего эта вертихвостка забыла там, на небке?! Но с ней было бы интереснее лететь по небу и трогать руками бусинки звёздочек. Интересно, какие они тёплые, или холодные?…

– А нос тебе Шершень совсем отбил? А, ну, покажь! – не унималась девочка, не обращая ни малейшего внимания на сердитость героя, и потянулась своими тоненькими пальчиками к его лицу. Остальные ребята не вступали в разговор. Они молча, с некоторой осторожностью, и с нескрываемым любопытством наблюдали за этой своеобразной словесной перепалкой.

– Отвянь, ща, в морду двину… ногой! Смори! Она у меня каменная. Смори, ка-а-ак двину! – воинствовал Костя, отбиваясь от любопытных тоненьких и таких липучих пальчиков. Он даже выставил гипсовый сапожок на показ, как вещественное доказательство в подтверждение только, что сказанного, но девочка, казалось, не расслышала угроз, и вместо страха, просто, обязанного бы, появиться на её красивом личике, как хотелось Косте, в огромных тёмных глазах девочки светилось всего лишь живое и глупое любопытство. С этим нескрываемым любопытством она всё же ухитрилась заглянуть Косте в лицо и ловко успела потрогать его за нос. Стало нестерпимо больно, он отшатнулся, но не закричал. Его же за нос трогала сама королевна из тридесятого царства!..

– А-ну, покажь, покажь, ну, чё вертишься, как вошь на гребешке, покажь, я те грю, покажь! Не-е, ещё чё-то торчит! Ты не бзди, отрастёт твой нос, увидишь! А ты смелый, Буратин! Самого Славку Шершня в пузо набухал! Знаешь, как он вчера корячился?!.. До самого вечера мы ему жрачку и конфеты в палату носили! – девочка говорила на не совсем понятном языке. Вроде и слышал он уже такие слова, но где-то в другой жизни. В его деревне так не выражались, но слово «Буратин» неожиданно вызвало яростный протест. Костя бы смотрел на девочку не отрываясь, если бы она молчала, но это дурацкое слово всё перевернуло внутри, и он сжал кулаки. Он бы стукнул её, если бы она была мальчишкой, но она была Соней, королевной из тридесятого царства, а драться с красивой королевной, девочкой Соней, Костя не решался. Кулаком красоту можно и попортить.

– Я не Буратин! Чего въелась, как смола сосновая в дырявые штаны?! – мрачно пробубнил Костя и отвернулся. Он не знал, что бы ещё такого сделать, что бы сказать такого обидного, чтобы эта липучка отвалилась, но, вместе с тем, ему было приятно внимание именно этой девочки, и совсем не хотелось, чтобы она отваливалась на совсем, и ушла из палаты прямо сейчас. Пусть немного постоит, поразговаривает, а он слушать будет. Он был готов терпеть все её ехидные словечки, только бы она не уходила, и продолжала смотреть вот так, въедливо, только на него одного. Нет, лучше, стояла бы рядом и молчала бы, и смотрела бы на него, а он бы, до бесконечности, любовался ею. Правда, тогда он ещё не понимал что такое «бесконечность». Так всегда повторяла бабушка, когда он заигрывался во дворе, а она звала его к ужину. Пока пусть уж болтает, что хочет, эта королевна. Лишь бы не уходила, и только на него бы смотрела. Он же – герой! Потом он научит её быть вежливой, но когда это «потом» наступит, Костя даже себе представить не мог…

– Ладно, не обижайся! Славка, жирный Шершень, тоже ревел белугой целый день. У него живот, знаешь, как болел, и ноги все в чёрных синяках. Я сама видела, я подсмотрела! Он показывал, когда училке жаловался на тебя. Его даже не наказали, а жаль. Его только к врачихе водили, и градусник ставили, только в попу уколов не поставили. Врачиха его не забрала в изолятор, и сказала, чтобы он поменьше конфет давил, что под подушкой запрятал, а он, всё равно, продолжает, лопает их, и правда, под подушкой, чтобы ни с кем не делиться, а бумажки в наволочку засовывает. Я видела один раз… Он же без конфеток и дня прожить и не может. Весь день вчера Тузиком дворовым скулил в спальной палате и конфеток выпрашивал. Так мы его пожалели, и конфеты все ему припёрли, что вчера с обеда остались. Больше не получит. Он своё уже схавал. Теперя пусть, как все. Это, ты ему клёво наподдал! Ха-ха-ха! Все его боятся, даже старшеклассники не хотят с ним связываться, а ты, наподдал, так, наподдал, не забздел, ха-ха-ха! – Она смеялась так серебристо, так весело, что Костя невольно заслушался, не заметил, как заулыбался, и снова повернулся к ней лицом. Остальные дети вдруг перестали существовать, хоть и обступили плотным кольцом его кровать. Он остальных детей не замечал. Рядом с его кроватью в ту минуту стояла только одна девочка, Соня, королевна, которая жила здесь, в тридесятом царстве…

– Так ему и надо, жируну проклятому! – всё же, зло воскликнул он после недолгой паузы в словах девочки. Он постарался не упасть в глазах этой красавицы-королевны из тридесятого царства из самой первой, или самой второй сказки, он уже не помнил, но пальцами слегка притронулся к ещё сильно болевшему носу, потом тронул тугую повязку на голове, и гордо продолжил: – Шлёма это у меня, лётная, гля-какая, вот! – указал он на повязку, плотной шапкой, сидевшую на голове.

Но девочка совсем не обратила внимания на его последние слова. Она, казалось, забыла о вчерашней драке, о его лётных подвигах, и говорила уже, совсем, о другом.

– Мы тебе тоже конфеток припёрли. Не всё же Славке жировать! У него не брюхо, а бездонная бочка. Пусть пока просторным попляшет. Пердеть будет меньше! А у нас для тебя подарок собран, и яблочко одно припасено. Вкусное! – она даже глаза закрыла от удовольствия. – Смотри, что у нас есть для тебя! Завтра ещё припрём, шоб ты быстрее поправился, а то, Шершень каждого из нас обижает. Ты не дашь ему руки распускать. Он бздеть будет, если ты с нами дружить будешь.

– А шо, он трус? – неожиданно для себя, спросил Костя.

– О-го, ещё какой! Только кулаками махается сильно. Руки у него длиннючие и загребучие! А скоро нас к морю возить начнут. Купаться будем! В столовке ещё конфет сегодня дадут, так мы поделимся и, после тихого часа, снова припрём, шоб ты быстрее к нам вернулся. Ты же купаться хочешь?… – Костя знал, что такое купаться в бане у тётки Нюшки. Про море он ничего не знал. Тем временем, Соня стряхнула на пододеяльник бумажный пакет, который до сих пор держала в руках, и конфеты рассыпались по белому полотну пододеяльника разноцветной мозаикой, а красное румяное и душистое яблоко так и осталось спрятанным в пакете. Соня не позволила ему выпасть на пододеяльник. – Конфетки мы сегодня собрали со столов в столовке после обеда, и Шершню не дали ни одной, ни однюсенькой. А яблочко Мишка припёр в школу, так мы это яблочко у него ещё утром выдурили и кофиксовали. Он – не жмот совсем. Он фигильнул, для тебя, а не для Славки. У него дома много таких яблочков, целый сад. Завтра Мишка ещё и медку притарабанит, обещался и сам к тебе завалиться! Он вместе с нами придёт. Он Славку вусмерть не любит, потому, что Шершень со всеми дерётся, всех побивает, и у всех всё забирает, а говорит, шо кофиксует. Всем обидно после его кофиксата. Мишка один раз с йим побуцкался крепко, так после того, Шершень тоже Мишку не раз костылял, а Мишка ревел громко. Училка его в медпункт водила. А ты первый Славки не испугался, и ему накостылял прямо в бочку его толстую! Молодец, герой! Мишка тоже герой, только плачет и училке жалеется много, а ты сильный и совсем не плачешь! – девочка искренне лучилась счастливой, светлой улыбкой, и её длинная, но не связная речь совсем не утомила Костю. Как ручеёк, говорок её льётся, подумал он. Пусть льётся её говорок, он готов слушать и слушать, до бесконечности… Он будет заворожено вслушиваться в каждое её слово, в каждый звук её голоса, и с гордостью принимать похвалы и дары из её рук. Он хотел, чтобы она говорила, говорила, и, не останавливаясь, а он бы слушал её очень внимательно, лишь бы не замолкала, и не уходила. Он, наверное, никогда не устанет слушать королевну из тридесятого царства. Эта королевна обворожила его. Он не сумел бы так много сразу сказать, но он тоже научится так говорить, обязательно научится, и ковёр-самолёт для неё обязательно где-то раздобудет, пусть вместе с ним эта вертихвостка покатается по небу. Пока ещё он не знал, где раздобыть такой ковёр-самолёт, но позже он обязательно что-то придумает…

НА МОРЕ-ОКИЯН

Через несколько долгих и скучных дней, проведенных в изоляторе, лето разгулялось во всю свою полную силу. Костя даже не подозревал, что в тридесятом царстве бывает так жарко. В больничной палате днями стало просто нечем дышать. Вечера тоже бывали жаркими, а ночи – душными. Боль в носу и в ноге постепенно утихла совсем. Нога сгибалась без «ойков». Все бинты и гипсы с Кости сняли и выбросили на мусорку. В нос больше ничего больного не засовывали, и его уже никто не держал во время перевязок. Нос можно было даже потрогать без лишних вздохов и осторожностей. Он смог уже самостоятельно передвигаться по палате. Он даже совсем перестал хромать, когда бегал за какой-нибудь надобностью к умывальнику в углу палаты! Вот, тогда-то за ним и пришла Тамара Андреевна. Она увела героя в палату малышового корпуса, а заботливые нянечки дали ему ещё и летней одежды.

Однажды его уже привела сюда добрая Тётя Тамара Андреевна, и указали на кровать, на которой, предполагалось, он должен был спать по ночам и во время тихого часа. Но тогда, в школе, он подрался с этим противным жируном до крови и выбитых зубов. Костя немного робел снова встречаться с мальчишками, которые наблюдали за дракой. Он боялся, что никто не сможет понять его геройских мотивов. Но мальчишки радостно приветствовали его, встретив героя дружескими восклицаниями, и он успокоился. Жируна же, в самом начале знакомства, Костя отвергал всеми фибрами своей маленькой души, а, за дни, проведенные в изоляторе, злости внутри поубавилось, появилось успокоение, остались ожидание и тревога, появились надежда и ожидание праздника. Бабушка обязательно его найдёт и обязательно приедет сюда, чтобы забрать Костю домой, где его с нетерпением ждёт его верный солдат без лица. Костя уже жив и здоров, и ждёт приезда бабушки с нетерпением. Он не верил Тамаре Андреевне, сообщившей о смерти бабушки, он продолжал верить, что бабушка жива, и свсем скоро приедет за ним.

Он не хотел снова встретиться с тем противным и драчливым мальчишкой, и готов был сражаться с ним до последнего вздоха, хоть ростом доставал до «подмышек» своему противнику. Он не мог себе даже в мыслях представить себе новую встречу с драчливым и вздорным хулиганом. Он не ведал того, что им ещё долго придётся идти по жизни рядом, а конец знакомства будет слишком страшным, и не в пользу Шершня.

Кровать в спальной палате, которую должен был занимать Костя, оказалась в таком беспорядке, что трудно было описать. Матрац был откровенно завёрнут на спинку кровати, и другим концом неудержимо сползал на пол, стремясь развернуться между кроватей. Одеяло с покрывалом и простынёй составляли одну бесформенную, живописную кучу тряпья, мирно покоившуюся на голой металлической сетке, а подушка, как бездомный пёс-бродяга, вообще валялась под другой, дальней кроватью. Её с трудом нашла Тамара Андреевна после продолжительных поисков. Учительница не стала поднимать подушку. Она была чем-то очень рассержена.

– Вот, поганец! Ты здесь посиди, а я сейчас вернусь, – строго приказала Тамара Андреевна, внимательным взглядом окинув беспорядок и оценив его. У учительницы почему-то испортилось настроение. Он почувствовал, как Тётя Тамара Андреевна не на шутку рассердилась, и еле сдерживается, чтобы не дать настроению выплеснуться наружу. Он всё видел, но промолчал, остался стоять у кровати, а учительница торопливо куда-то вышла из палаты, громко и нервно стуча высокими каблуками по полу коридора.

Он так и не понял, где должен посидеть. Ни одной лавки или табуретки вокруг не наблюдалось, а сетка его кровати противно поскрипывала при каждом, даже самом слабом прикосновении. Костя так и остался стоять у, теперь, своей развороченной кем-то постели, не понимая, что с ним может случиться через минуту. И вдруг, через ту самую минуту, он услышал громкий и очень недовольный голос Тёти Тамары Андреевны в другом конце здания. Она кого-то распекала и стыдила. Вскоре учительница вернулась со Славиком Шершнёвым, и подтолкнула его к Косте.

– Сейчас же мирись с Костей, бесстыдник! Он ничего плохого тебе не сделал! Это ты его избил так, что ему неделю пришлось в изоляторе лежать!

– Это он меня побил!.. – возмутился Славик. – Знаете, как живот у меня болел! Пусть бы он тама и жил, в том изоляторе. Без него лучше было!

– А теперь вместе придётся жить. Чтобы тебе в изолятор не попадать, конфет поменьше трескай. Татьяна Ивановна сказала, что в районную больницу тебя запрёт, если слушаться не будешь. Она с тобой возиться не будет, понял?!

– Не хочу в больницу! Я уже бывал тама! Тама уколы ставят! Смоюсь я оттудова! – взревел вдруг перепуганный Славик.

– Только попробуй! Милиция быстро найдёт, и в детскую комнату больного посадит, понял?! Никто не станет обращать внимания на твои фокусы! Постарайся никому больше не пакостить. Ты уже лоб здоровый, больше всех в классе! – сердито продолжала учительница начатое в коридоре внушение. – Второй год в первом классе околачиваешься, а ничему хорошему так и не научил?! Только драться можешь, и у слабеньких деток отнимать конфеты и компот ты горазд! Смотри, какое пузо наел, лопнешь скоро, если будешь еду у детей отбирать! Я знакома с твоими художествами!

– А шо я такого сделал? Это не я кровать разворочал! – неожиданно «догадался», зачем его сюда позвали, и рассердился Славик, указывая на кровать Кости. Он выглядел злым, стал красным до корней волос, и запыхтел, словно бабушкин самовар, когда вода в нём начинала булькать.

– Ага, подушка сама под кровать убежала, правда? И не дыши мне здесь! Можно подумать, я неправду говорю!

– Му… Я её не пинал!.. – мрачно стал оправдываться Славик. – Если бы моя воля, я б её в окошко тю-тю!

– Я тебе дам, тю-тю! Как тебе не стыдно так поступать?! А если тебе так, понравится?!

– Не-е… – буркнул Славик. – Я б нашёл, и сдачи наподдал…

– Наподдал бы он! Драться – это последнее дело, мирись сейчас же, бесстыдник! Что плохого сделал тебе этот новенький мальчишка? Почему ты его так не любишь, и избиваешь без конца?! И кровать тут ни в чём не виновата. Постелить не пробовал? – строго вопрошала учительница Славика, но тот упрямо молчал, тупо рассматривая свои грязные ногти. Он был недоволен выдвинутыми против него обвинениями, а самое главное, тем, что был разоблачён. Всю свою злость на новичка, посмевшего не подчиниться его воле, он постарался выплеснуть наружу, когда только четверть часа назад самозабвенно разбрасывал одеяло с покрывалом, и простынёй, и воодушевлённо пинал подушку с кровати Кости, в дальний угол палаты. Его никто не «застукал» за этим занятием, и он отказывался понимать, как это его так быстро разоблачили. В палате же никого не было, когда он хозяйничал и озорничал. Осознание того, что учительнице стало понятно, кто именно совершил такую «гнусность», злило Славика.

– Не буду я стелить!.. С какого повидла мне стелить эту вонючую кровать? Не моя она, и стелить её не буду… – упёрся Славик – Сам пусть застилает, я ему не служка!..

– Сейчас же застели постель Кости, как положено, и покажи новичку, как надо это делать правильно. Я знаю, это сделал только ты. Я подглядывала и всё видела своими глазами. Сделай, как я сказала, и я не расскажу о твоих художествах старшему воспитателю, ты понял? Иначе на вечерней линейке покрасуешься! И не оправдывайся даже, и виноватых не ищи. Лучше признай свою вину и покажи Косте, как надо ухаживать за постелью. Помирись сейчас же, и, чтобы, такого больше не повторялось. Или, ты сегодня останешься в игровой комнате дежурить. Мы все на обед пойдём, а ты без обеда останешься и тихий час проведёшь в чулане. Мы все после сна и полудника, поедем на море, а ты останешься в классе, и будешь читать учиться. До сих пор читать не научился, лентяй!

– Дак, этот, тоже читать не умеет! – возмутился Славик, а Костя удивился его грубости.

– А ты ещё поспорь со мной, так я тебе ещё и задачки, которые потруднее, задам порешать, пока мы все, и Костя тоже, после полудника поедем купаться. Водичка уже тёплой стала. А ты будешь в игровой комнате ещё и порядки наводить и заниматься. Понял?

– Хму… – уныло кивнул головой Славик.

– Я ещё и в тумбочку твою загляну, посмотрю, чего ты там складываешь, и от всех прячешь. Много ли у ребят нацыганил. Тогда вообще, в чулане навсегда жить останешься, – пригрозила Тамара Андреевна напоследок. Последняя угроза подействовала сильнее, чем пятиминутное внушение правил хорошего тона, и Славик неожиданно сам полез под кровать в дальнем углу палаты, чтобы достать подушку.

А Косте в те минуты было стыдно так, что он онемевший и красный, как рак, стоял рядом с доброй Тётей, Тамарой Андреевной, и не знал, что делать, и как себя вести. Только сообщение о море вывело мальчишку из состояния невесомости и раскаяния.

«Море-окиян»!.. С той минуты, когда добрая Тётя, Тамара Андреевна, заговорила с Костей про «море-окиян», он только о том и мечтал, чтобы самому увидеть настоящее море. Дети говорили, что оно синее, и Костя хотел сам убедиться в этом. И вот, сегодня его мечта сбудется. Он наконец-то увидит настоящее синее море. Он пытался представить себе море, когда бабушка читала ему сказки про «море-окиян» и «дивных рыцарей прекрасных». Он тогда ничего не мог придумать, кроме, как летом деревенским дядькам начисто выкосить Морошечное болото, и очистить его от водорослей, не вычерпывая воду, потому, что море без воды не бывает… Морошечное болото было бескрайним по понятиям Кости. Он так и не узнал всех его границ, хоть часто бегал туда последним летом за ягодами, нарушая все запреты бабушки. Над самыми опасными местами ягоды всегда были самыми большими и самыми сладкими, и Костя без страха лез за ними, не раз проваливаясь по колено в мутную воду болота.

Он именно так и представлял себе море. Дядьки-косари косят траву на болоте, оставляя за собой чистую воду, даже без ряски. По мутной, потревоженной воде ходят могучие волны, и можно кататься на «долблёнках» – лодках, сделанных из ствола огромной сосны. Днища таких лодок смолили, и «долблёнки» были чёрными снаружи, деревянными изнутри, и слишком неустойчивыми, чтобы разрешать в них кататься детям. Такие лодки вкусно пахли сосновой смолой и были предметом вожделения мальчишек всей деревни. В строжайшей тайне от взрослых, мальчишки катались на таких лодках, и не раз падали в воду, но, по счастливой случайности, никто не утонул и даже не ударился больно. Начал кататься на таких лодках и Костя, но пришло другое время, и его увезли из родных мест.

Используя запретные лодки мужиков деревни, в «долблёнках», мальчишки учились держать зыбкое равновесие на поверхности маленьких речушек, чтобы не перевернуть шаткую лодку, энергично рулили одним веслом. Весло было тяжёлым, у Кости удержать его в руках никак не получалось Тем, кто уже научился, разрешалось ездить в «долблёнках» наравне, со взрослыми мужиками. Взрослым о затеях ребят говорить было запрещено под страхом кулаков, и Костя никогда не рассказывал бабушке, что уже не раз катался в такой лодке, вместе с братьями, по морю-окияну, без позволения. По-другому море не складывалось в голове у Кости.

То, что через час он увидел своими глазами, поразило воображение мальчишки до глубины его маленькой души. Это было настоящее, бескрайнее пространство синей, а у берега, совсем прозрачной воды. Вдалеке оно было синим до рези в глазах и совершенно спокойным, как большая лужа после проливного дождя у Костиного дома в безветрие. А совсем у берега можно было рассмотреть самый маленький камешек на дне, настолько прозрачной была тут вода. Костя увидел даже маленьких рыбок там, в глубине. Рыбки были похожи на маленькие утонувшие веточки, и были, будто, приклеены к песку, но стоило только руку протянуть, и веточки оживали, и бросались наутёк в разные стороны. Косте никак не удавалось дотронуться до этих маленьких рыбок-веточек. Вдали Море сверкало и искрилось в солнечных лучах жаркого дня, а на горизонте этой бескрайней, огромной лужи красовались маленькие точки белых корабликов, которые совсем не были похожи на деревенские «долблёнки». Кораблики, скорее, походили на скомканные бумажки, вырванные из тетради в клеточку.

Над водой парили какие-то птицы и кричали так, как только что родившийся сынок у тётки Нюшки, той, что, жила по соседству в их деревне. Птицы, которые летали над Морем-окияном, или важно ходили по песку у кромки воды, были белыми и рябыми вперемежку и очень уж противно и жалостливо кричали, вызывая боль в ушах. А как они умели красиво парить в воздухе?! Они совсем не тонули в воде, а плавали корабликами. Костя успел даже позавидовать им. Птиц тут называли чайками, так сказала Тамара Андреевна. Они умели, и летать, и плавать, и нырять и, наверное, часто встречали на своих воздушных дорогах то облачко, на котором летали его мама и бабушка, и даже папка. Жаль, что птицы не умели говорить, а сам Костя совсем не понимал их птичьего языка. Они бы ему обязательно рассказали, как долететь до заветного облачка. Костя заворожено следил за полётом незнакомых птиц, и мечтал однажды взлететь в небо, вот, так же, легко и свободно, как делали это красивые белые птицы. Там, где он жил раньше, таких птиц не встречалось…

ПАНАМКА

Перед самой поездкой на море, Косте выдали белую шапочку, которую назвали панамкой. Тётя Тамара Андреевна потребовала, чтобы он обязательно надел панамку на голову. Шапочка была лёгкой, но жаркой, и Костя совсем не понимал, зачем нужна шапка в такую жаркую погоду. Пот струйками стекал за уши, к шее, когда он её надевал. Было неудобно и неприятно ощущать за ушами мокрую от пота кожу. Он снял шапочку, и, чтобы не потерять, сунул её за пазуху белоснежной рубашечки. Он всегда делал так дома, чтобы не потерять что-то ценное, что мешало свободе рук.

– Дети, кто без головного убора? Кто потерял или забыл панамку, у меня есть запасные! – громко объявила Тамара Андреевна, пересчитывая по головам детей в автобусе. – Костя, где твоя панамка? – спросила учительница, подойдя к их сидению.

– Во… – сказал он и вытащил кончик панамки из-под рубашки.

– Надень сейчас же на голову панамку, а не за пазухой её держи! – строго приказала Тамара Андреевна.

– Зачем? – удивился Костя. – Мине и так хорошо, а в этой корзине мине жарко…

– Надень сейчас же панамку на голову, чтобы солнышко голову не напекло, а то снова в изоляторе будешь лежать, – даже слегка рассердилась Тамара Андреевна.

Косте пришлось, молча, бороться с противным потом за ушами. Он надел на голову панамку и, насупившись, отвернулся к окну, но вместо пейзажа за окном, увидел Соню. Она тоже сидела в панамке. Красивые бантики, на голове у девочки, оттопыривали края странной шапочки, и плотно держали её на голове.

– Не дуйся Буратин, – примирительно сказала Соня. Она сидела рядом, у самого окна, и, чтобы рассмотреть пейзажи за окном, надо было сначала смотреть на Соню. – Мы все в панамках ходим. Оглянись, посмотри. Солнышко у нас иногда не добрым бывает, а на пляже особенно. Оно больно бьёт по голове, понимаешь? А потом тётя Татьяна Ивановна ещё и уколы ставит. Зачем тебе уколы? Больно же!..

Костя оглянулся вокруг. Действительно, все дети и сама Тамара Андреевна тоже, были наряжены в эти глупые белые шапочки, похожие на корзинки. Даже толстый Славик нахлобучил на лоб свою грязную панамку и оживлённо о чём-то болтал с каким-то мальчишкой, сидевшим рядом с ним на сидении. Мальчишка был маленьким, щупленьким, и был гораздо меньше Славика. Он подобострастно заглядывал в глаза большому другу, а тот, словно король какого-то незнакомого королевства, снисходительно отвечал на реплики этого маленького мальчишки.

Славик сидел у самого окна, и казалось, одного его движения было достаточно, чтобы этот худенький мальчишка свалился в проход между сидениями. Косте показались странными такие отношения между друзьями, но он не стал вникать в ситуацию. Он отвлёкся. Автобус поехал, и Костя стал смотреть в лобовое стекло, высунувшись в проход между сидениями. Соня тоже смотрела в окно, отвернувшись от Кости, и ему никто не мешал наблюдать за сменой пейзажей за пределами автобуса. Разговор с этой красивой девочкой давно уже не клеился, а за большим лобовым стеклом плавно проплывала заполненная зеленью необычная улица. Костя таких улиц никогда раньше не видел.

Когда автобус выехал за пределы посёлка, Костя чуть не задохнулся от удивления. Он увидел широкую и, тоже, бескрайнюю, зелёную с жёлтыми проплешинами, степь. Вдали, за невысокими холмами, – синело то море, о котором говорили Тамара Андреевна и дети. Но синело оно слишком далеко и казалось нарисованным, и Костя никак не мог его рассмотреть, хоть и пялился в окно, во все глаза.

Автобус спокойно ехал по просёлочной дороге, то приближаясь к берегу, то снова удаляясь вглубь степи. Наконец, они въехали в другой посёлок. Автобус, натужно вздыхая, медленно ехал по зелёному коридору, составленному из ветвей деревьев, росших по двум сторонам улицы, направленной к морю. С обеих сторон дороги росли большие незнакомые деревья. Переплетаясь вверху ветвями, эти деревья создавали волшебный зелёный коридор, и Косте казалось, что по этому зелёному коридору автобус везёт их во дворец прекрасной королевны, а королевна сидела рядом, и ни о чём и не догадывалась.

– Так, ещё раз повторяю, у всех панамки на головах?! – строго вопрошала учительница, когда автобус остановился на широкой площадке почти у самого берега.

Тамара Андреевна никого не выпустила из салона автобуса, без панамки на голове. Дети сгрудились у автобуса, разбираясь по парам. Неожиданно чья-то рука уверенно схватила его руку. Он обернулся и увидел рядом с собой Соню.

– Ты, Буратин, теперя не отбивайся. Ты теперя – моя пара. Мы ж кругом сидим вместе. Дай хорошенько руку, и не вырывайся, а то потеряешься, – и Соня по-хозяйски завладела его рукой. Костя не стал вырываться. Он никогда раньше не ходил строем. Новым было то, что надо было идти в паре с Соней, а впереди синело удивительное море. Мечта его почти сбылась, только бабушки не было рядом. И вообще, всё вокруг было совсем новым и удивительным.

Дома в этом посёлке были каменными, а не деревянными, как у них в деревне. Вокруг, дома окружали деревья, и иногда было трудно сразу увидеть входные двери за густой зеленью листвы. Высокий холм впереди разделялся на две части дорогой, а там, за холмом желтел чистый, по-настоящему жёлтый песочек, и синело, и шумело настоящее море. Слышались восторженное визжание и весёлые крики детей. Смех и всплески воды перекликались с пронзительными криками незнакомых больших белых птиц. Какой-то непонятно шипящий и гулкий шум заглушал общее веселье на берегу, и настораживал Костю.

– Ты чего испугался? – удивлённо спросила Соня.

– Там шо-то шипит… Это, шо, Змей-Горыныч дышит? – растерянно прошептал Костя, указывая в сторону моря.

– Эх, ты, это же волны шипят. Так море с нами разговаривает. Ща, сам увидишь! Волны ещё и не так шипеть умеют! – рассмеялась девочка и снова схватила его за руку. – Пошли, наша пара всегда первая.

Костя впервые очутился на таком пляже. Будто, мановение волшебной палочки перенесло его сюда. И море и его шумно шипящие волны, и кричащие о чём-то птицы, и бумажные кораблики на горизонте немного настораживали, но вызывали здоровый интерес и восторг.

«Вот, оно, настоящее море! Жаль, только, что бабушка ничего такого не видит…» – пронеслась в голове мысль, но тут же с ветерком улетела вдаль.

Пока Костя оглядывался по сторонам, ребята выбрали место на пляже для остановки, и сложили там все свои вещи. Тамара Андреевна расстелила несколько пикейных одеял, и села на одно из них.

– Тамара Андреевна, а когда купаться пойдём? – спросил мальчик, который в автобусе сидел рядом со Славиком, противным, ноющим голосом.

– Надо привыкнуть к морскому воздуху. Вы все потные, и можете заболеть, если сразу в море пойдёте. Разденься и остынь немножко, – строго сказала учительница.

– А скока ждать? Я уже щас хочу купаться! – продолжал ныть мальчишка. Голосок у него был тонким и противным.

«Во, ща бы кто-то из братьев дал бы в зубы за нытьё!» – подумал Костя, но учительница не отреагировала на вопрос мальчика подобным образом.

– Всему своё время, потерпи, Гарик, – строго сказала она. – Вон, девочки принялись в песке ракушки собирать. Помоги им, а потом и купаться пойдёте.

– Ага, ща! Они бусы себе делать начнут, а я шо? На фиг мне их ракушки?! Я купаться хочу. Дайте крабиков половить, я только по коленку поброжу и под камни позаглядываю!..

Костя больше не смотрел в сторону нытика, так он назвал того мальчика. Он увидел огромный корабль, который проплывал совсем рядом, мимо бухты. Он таких громадин не видел никогда, и с восторгом следил за передвижением красавца-кораблика по просторам моря-окияна. Над кораблём роем кружили чайки, и Костя засмотрелся, провожая почти каждую из птиц долгим, внимательным взглядом.

ДЕРЕВЯШКИ НЕ ТОНУТ

– Ты чё не раздеваешься, а в небо пялишься? Корабль узырил? Дак, это – сейнер. Он рыбку у берега ловит, ленится дальше в море уходить. Купаться не пойдёшь?! – весело смеялась Соня. Он даже не заметил, как она подошла.

Худенькая и бледная до синевы, в весёлых ситцевых, совсем не детдомовских трусиках и в ярко-белой панамке на голове, девочка, с независимым видом встала рядом с Костей и почему-то снова весело рассмеялась. – Вот, видишь, твой нос уже отрос, я же говорила! Пойдём, поплаваем! – Продолжала веселиться девочка, и предложила поплавать так, как будто, именно она, и только она, была здесь королевной.

– А шо такое – «поплаваем»? – спросил Костя, а девочка весело рассмеялась в ответ. За свою короткую жизнь Костя никогда не купался ни в речке, ни в море, и не знал, что такое «поплаваем», да и слова такого не знал. Он знал многое другое, чего и не снилось этой вертихвостке, так бабушка всегда называла соседку, тётку Нюшку. А почему бабушка так говорила о тётке Нюшке, которая жила по соседству, он не знал. Но, при всякой встрече с соседкой, пытался обойти тётку сзади, в надежде увидеть, как тётка Нюшка умеет вертеть своим хвостом, и как этот хвост у неё из-под длинной юбки вылезает, а само слово ему понравилось, и он часто употреблял его.

– Вот, Буратин бестолковый! Пошли со мной в воду, я научу тебя, как надо плавать! – весело смеялась Соня, и, схватив за руку, потащила Костю к воде, даже не поинтересовавшись, хочет ли он научиться плавать. – Ты сразу научишься, и мы с тобой на глубину сплаваем. Тама интереснее, тама русалки живут. Ты сможешь, и не утонешь совсем. Не получится у тебя утонуть. Ты же деревянный, а деревяшки не тонут!..

– Соня, Соня, прекрати, не тащи Костю в воду, он не разделся ещё и плавать не умеет, да, и ты ещё тоже не очень!.. – прикрикнула на девочку и пригрозила ей пальцем Тамара Андреевна, зорко следившая за порядком в малышовом отряде. Девочка тут же отпустила его руку. Косте стало жаль, что именно эта девочка вдруг сразу потеряла к нему интерес и бесстрашно бросилась в воду. Он растерялся, потому, что не знал, чем привлечь внимание Сони, как её остановить. Ему так не хотелось, чтобы она убежала в воду без него, но, разбрызгивая воду в разные стороны, девочка уже барахталась в воде, и звала его за собой.

– Деревяшки не тонут! Двигай сюда! – язвительно крикнула Соня, дразнясь, и, снова, весело расхохотавшись, скрылась под прозрачной водой, придерживая свою панамку обеими руками, а когда вынырнула, снова весело засмеялась. – Иди за мной, не пожалеешь! – Махала она рукой, стоя по пояс в воде, и зовя Костю присоединиться к ней. Как же ему хотелось сорваться с места и, в одном прыжке, очутиться рядом с этой, такой необычной девочкой, но что-то настораживало, пугало, не позволяло сделать то, что задумал. Костя с опаской поглядывал в сторону сверкающей на солнце морской глади. Он вспомнил об отце, лежавшем, в то утро, в большой луже у крыльца, и притих.

– Соня, ты зачем панамку намочила? Выйди на берег, и сдай панамку мне! – слышал он вдалеке голос Тамары Андреевны. Он потерял из виду и Соню, потому, что много детей купалось в море, а все воспитатели столпились у кромки воды и кричали что-то своим подопечным.

Дети, с визгом, криками и весёлым смехом плескались в воде. Костя, не сообразив, что, неплохо было бы, раздеться, подошёл к кромке песка и воды, где совсем недавно выпрыгивала и дразнилась Соня, а сейчас взрослые тётки что-то кричали тем детям, которые брызгались, хохотали и орали в воде. Он ещё разок заглянул в прозрачную глубину моря, что плескалось у ног. Он даже рыбок сумел получше рассмотреть, такой прозрачной и спокойной была вода в море. Жаль, что сандалий он так и не снял, и не мог побродить по морю, как это делал тот худосочный мальчишка, который выпрашивал у учительницы разрешение побродить по морю «по коленку». Его, кажется, Гариком звали…

– Ну, что же ты стоишь, Буратин?! – визжа от восторга, Соня подпрыгивала в воде. Он вдруг увидел, что она уже плыла далеко от берега, отчаянно колотя ногами, и создавая маленький букет из водяных брызг позади себя. Она звала, манила его, но он был ещё одет, и боялся заходить в воду – Вот, так надо плавать! Плыви ко мне, ты же деревяшка!

– Соня, Соня, далеко не заплывай! Возвращайся! – встревоженно кричала Тамара Андреевна, и отчаянно махала рукой девочке. Соня смеялась в ответ и уплывала всё дальше и дальше. Вдруг смех девочки прервался, и она сначала взвизгнула, а потом завопила, что было сил.

– Спасите, спасите! Медуза! – кричала Соня, отчаянно размахивая и колотя по воде руками. Костя понятия не имел, что такое медуза. Он услышал крик о помощи. Кричала королевна из тридесятого царства, она попала в лапы морского чудовища, и он должен был её спасти!

Не раздумывая ни секунды, забыв о новой и красивой одежде, надетой на нём, в новых наглаженных штанишках, в белой хрустящей рубашке и в сандалиях, которые только сегодня выдала заботливая нянечка, он бросился в воду. Он рвался вперёд, а вода сковывала движения, не позволяла быстрее добраться до королевны. Костя боялся, что не успеет добежать и спасти её, и королевна утонет в море. Он всеми фибрами своей маленькой души стремился на помощь к королевне из тридесятого царства, отчаянно и беспомощно размахивавшей руками и периодически скрывавшейся под прозрачной водой, а потом, с широко открытым ртом и с выпученными глазами, выныривавшей на поверхность, и снова погружавшейся в пучину моря. Её белая панамка совсем потерялась в пучине моря, только сейчас уже никто не вспоминал про утерянную панамку. Все воспитатели столпились у кромки воды и что-то кричали, обращаясь к Соне, и только он в те минуты был рыцарем, принцем, героем, и ему надо было, во, что бы то ни стало, спасти королевну, так неосторожно попавшую в беду.

Тамара Андреевна, зорко наблюдавшая за детьми с берега, тоже бросилась в воду, и успела выхватить Соню как раз вовремя. Косте же пришлось возвращаться на берег самому, снимать и выкручивать свои намокшие, совсем испорченные штанишки и уже совсем не белую и не хрустящую рубашку. Из новеньких сандалий ручейками стекала в песок тёплая морская вода, на белые носочки налипло столько песка, что ходить стало неудобно и тяжело, но самое главное заключалось в том, что он узнал: вода в море со-лё-на-я!..

– Ну, ты и врун! – слабо улыбнулась Соня, когда расстроенный Костя склонился над девочкой, лежавшей на большом пикейном одеяле, которое заблаговременно расстелила заботливая Тамара Андреевна. Он был недоволен собой. Ведь не он же спас королевну, её банально спасла Тамара Андреевна. В этот раз не он, а учительница была тем рыцарем… От досады он злился на себя, не понимая, что сам, без посторонней помощи, почти сумел доплыть до Сони, не имея ни малейшего понятия о правилах поведения на воде, но чуть-чуть опоздал её спасти. – А сам говорил, что плавать не умеешь, брехун деревянный! – слабо махнула рукой девочка, и вдруг снова улыбнулась своей чарующей улыбкой. Губы её посинели, но этот досадный факт совсем не портил очарования. Соня улыбалась, и её улыбка была для Кости самым главным подарком в тот момент. Девочка выглядела бледной и уставшей, но счастливой, и от её улыбки счастье захлёстывало Костю тугой волной.

КОРОЛЕВНА-РУСАЛКА

Позже, взрослея, Костя постепенно начал понимать, зачем Соня так, вроде бы, беззаботно, часто и так рискованно играла со своей жизнью, и зачем так естественно и натурально плакала, когда её разоблачали и наказывали. Как будто, за её старательный плач, кто-то обязательно должен был подарить ей красивый подарок. А и дарили же, чтобы успокоилась!

Сонька всегда пользовалась излюбленным приёмом, когда она чувствовала, что ей грозила хоть малейшая опасность, или неприятность. Слёзы непрерывными правдивыми ручьями лившиеся из её красивых глаз, и откровенная, до дрожи в коленках, искренность выражения её лица, всегда были грозным оружием «героини».

В такие моменты она выглядела, «до стельки в тапках», честной, откровенной и убедительной. Ей всегда верили взрослые, а она, после того, как буря проносилась над её головой, весело смеялась и требовала признания её «непобедимости».

– Видели, видели, какой я была красивой, а училки мне поверили!

Повзрослев и окрепнув, она в летнюю пору крала в садах посёлка фрукты, будто, тех, что выкладывались в столовой на обеденных столах, ей было мало. Кураж был в том, чтобы «стырить», а не взять со стола.

Из кухни детского дома Соня тащила хлеб и конфеты. Не раз подговаривала мальчишек помогать ей в воровстве, а после удачных краж, на заднем дворе детского дома, делилась добычей с соучастниками её авантюр.

Почти каждый день Соня сводила мальчишек в драках, и, во время подобных боевых турниров, внимательно наблюдала за тем, кто выйдет победителем из схватки.

Не обращая особого внимания на этические вопросы, не раз устраивала «засады» воспитателям и нянечкам в детском доме, а учителям – в школе, привлекая к своим затеям, как можно, больше ребят, чтобы потом, когда настигнет расплата за «маленькие подляночки», свернуть свою вину на кого-то из них.

Частенько и ей крепко доставалось, но, всякий раз, при раскрытии её авантюр, Сонька придумывала такие «душещипательные» истории, одну, ярче другой, что ей нельзя было не поверить. Наказания проносились всегда высоко, над её головой. Наказывали других, но не Соню.

Соня не однажды «тонула» в море, но воды не боялась. Снова и снова заплывала она так далеко от берега, что спасатели-старшеклассники с трудом догоняли её на вёсельной лодке-плоскодонке, а потом «с позором» выводили на берег, предварительно «от души» надавав увесистых тумаков так, чтобы никто из воспитателей не увидел свершения справедливого возмездия.

Никакой позор не приставал к Соне. Выйдя на берег, встрепенувшись от неприятных впечатлений, бесстыдница от души хохотала над незадачливыми спасателями, обсуждала с подружками недавнее приключение. Никакие наказания её не впечатляли. Она была счастлива. Старшие мальчишки обратили внимание на неё!

– И чего бы я пыхтела напрасно?! Поверили же, дураки, а я в лодке покаталась! Всё равно, купаться мине раз-ре-шат! – Уверяла она друзей, и друзья были уверены в том, что ей обязательно «раз-ре-шат!», и ей действительно раз-ре-ша-ли!.

Синяки, оставленные на её теле разозлёнными спасателями, её не смущали, и вносили новые «медали» в историю её «героизма». На берег, из лодки спасателей она выходила героиней, и была настолько искренней и убедительной, что, не поверить бесстыднице, было невозможно.

Отдохнув на берегу, и успокоившись после очередного «приключения», Соня снова мчалась к воде, и снова совершала свой «грандиозный заплыв».

За ней увязывались мальчишки, но постепенно отставали, и поворачивали к берегу. Соня же не останавливалась, и продолжала свой заплыв до тех пор, пока спасательная лодка снова не догоняла её.

Спасатели, в который раз, вылавливали «Русалку» из воды. Она старалась выглядеть утомлённой и обессиленной, чтобы спасатели уже не дрались, а посочувствовали ей. Не была бы она Сонькой, чтобы не придумать оправдания в свою защиту…

В спасательной лодке выловленная «русалка» картинно и почти естественно «теряла» сознание, чтобы спасатели-старшеклассники лишний раз не поколотили её.

Спасатели верили в её «временное нездоровье», и часто «утопленницу» на руках выносили из лодки. Именно такого отношения к себе и добивалась безобразница. Путь от спасательной лодки до воспитательской подстилки был её «триумфальным шествием».

Как и все вокруг, Костя свято верил своей королевне. Сначала он с опаской смотрел на чудачества и проделки подруги. Соня «классически» умела «закатывать» глаза. Она спокойно закатывала глаза так, что одни «белки» сверкали из глазниц. Неестественность зрелища настораживала, и даже, пугала Костю. В такие минуты он старался убегать далеко от подстилки воспитательницы, чтобы не увидеть «умирающей» свою королевну.

– Во, дурак, поверил! Я ж не тонула, – от души хохотала Соня. – Я ж «понарошку», а глаза закатывала, шоб по правдышнему казалося. Попробуй сам так сделать, и подойди к Тамаре Андреевне. Посмотришь, тода, шо начнётся!

У Кости не получалось так мастерски «закатывать» глаза, как делала это Соня, и он, обиженный её насмешками, уходил к кромке воды на поиск сокровищ старого короля, а ещё, чтобы снова увидеть, как плавают юркие, быстрые рыбки в прозрачной морской воде.

С самого первого дня Костя старательно учился плавать, но то, что произошло в самый первый день его знакомства с морем, больше не повторялось. Он безнадёжно тонул, если пробовал подтягивать к животу ноги.

Сначала Костю пугала такая «могучесть» воды, и он старательно учился плавать и нырять у самого берега. Нырять сначала получалось лучше, чем плавать, только, для длительных нырков, воздуха не хватало, и он часто выныривал на поверхность, опираясь ногами о дно. Там же, на самом дне Моря, он искал «сокровища старого короля», чтобы потом, когда спасатели снова возвратят громко рыдающую и «умирающую» Соньку на берег, после её очередного «грандиозного заплыва», преподнести своей королевне собранные сокровища, как дары старика Нептуна. Таким образом, он стремился утешить, и хоть немного порадовать пострадавшую авантюристку.

Соня действительно «по настоящему» радовалась дарам Кости. Происшествие вскоре забывалось, ракушки терялись, а Соня, взяв Костю за руку, опять спешила к воде…

Окрепнув, и научившись плавать, Костя сам стал заплывать слишком далеко за буйки. Спасатели уже их двоих, Костю вместе с Соней, вылавливали из воды, и доставляли на берег, под крыло воспитательницы. Костя получал подзатыльники от спасателей, а Сонька выходила «сухой» из воды.

На подстилке друзья задерживались не долго. Обещали, клялись воспитательнице, что «больше так себя вести не будут», и, без слов, договаривались о новом «грандиозном заплыве».

Уговаривала Тамару Андреевну простить их всегда Соня. Она и прощения просила за двоих, и уговаривала, и клялась, что они с Костей, «с этой минуты, всегда будут послушными, а сейчас даже на глубину не зайдут, купаться будут там, где глубина только по колено. И уже, прямо сейчас, начнут зорко следить за теми детьми, которые в данный момент уже купались в море»…

Оказалось, Соне нравилось дразнить крепких парней-старшеклассников из спасательной лодки, а Костя о них совсем и не думал. Он всего лишь старался угодить своей королевне, и «не упасть» в её глазах. С первого момента их знакомства он всегда старался быть сильным и смелым, готовым в любую минуту броситься на помощь своей королевне. Он пока не мог защитить свою «Русалку» от тумаков спасателей, но каждый раз пытался что-то предпринять для ограждения её от неприятностей, принимая «удар» на себя. Пока получалось плохо и не убедительно, но он старался, а Соня была уверена в готовности своего рыцаря, совершать смелые поступки. Его часто наказывали за то, что он защищал свою королевну, а Соня не могла, не желала понять, что однажды ребята-спасатели могут не успеть отреагировать на её картинные попытки утонуть. Она знала, что умеет рисковать красиво, и не желала даже думать об опасности того, что творила. Соня умела убедить всех в том, что она, и только она, достойна звания «героини», потому, что только она одна могла там, вдалеке от буйков, разговаривать и резвиться с настоящими русалками. Костя же никогда не видел русалок за буйками, но никогда и не мешал убедительно врать подруге…

Позже Костя узнал, что Соня всегда и во всём любила быть первой, стремилась отчаянно рисковать, чтобы ей завидовали даже спасатели. Случаи особого, порой, глупого риска, как магнит, привлекали к себе её внимание, и было совсем не важно, чем могло закончиться очередное рискованное предприятие, задуманное ею. Самое главное заключалось в том, как она выглядела в глазах наблюдателей в тот, или иной момент рокового риска. Всегда в такие моменты она стремилась выглядеть особенной, неподражаемой, прекрасной…

– Ну, шо, хиляки, получилось?! Я же говорила, говорила, что получится, а вы струсили! Я сама всё сделала, а вам слабо со мной тягаться! Не получится у вас делать, как я, потому, что вы – хлюпики! Тоже, мне ещё, пионеры, солдаты-разведчики! – насмешливо кричала Соня, когда опасность отступала, а она получала желаемый результат и жмурилась от счастья. И мальчишки, не допуская возможности быть обсмеянными какой-то девчонкой, старались не уронить собственное достоинство в Сонькиных глазах. «Солдаты-разведчики» казались ей самыми смелыми и выносливыми защитниками Родины. Трусов Сонька не любила на столько, что переставала замечать их, и старалась вовсе не обращать внимания на струсивших пацанов. Презрительно отворачивалась при случайных встречах, и никогда не отвечала на приветствия «бздунов». Никто из мальчишек не мог допустить того, чтобы попасть Соне на острый язычок, никто не хотел быть осмеянным ею. Мальчишки боролись за первенство общения с «сильной и смелой» девчонкой из «Б»-класса. Даже старшеклассники уважали её за неуправляемый и гордый нрав, а спасатели знали, если в воде Соня, жди утопленницы. Но это было потом, а сейчас Соня, вялая, бледная и даже совсем посиневшая, лежала на подстилке у ног Тамары Андреевны в ожидании машины «скорой помощи». Она картинно с трудом дышала, в истоме прикрывала свои красивые, очень большие глаза, а Косте казалось, что Соня умирает, и у неё нет сил, бороться со смертью. К подстилке, на которой лежала спасённая утопленница, постепенно подтягивались все ребята. Костя оказался ближе всех. Сейчас он сидел на подстилке рядом с ней и уговаривал девочку не волноваться напрасно.

– Ну, что, деревяшка, поплывёшь завтра со мной на глубину? – вдруг, приоткрыв глаза и едва справившись с дыханием, шепнула она Косте, и задорно улыбнулась одними посиневшими губами. Она не ожидала, но Тамара Андреевна сумела разобрать её слова.

– Ох, Соня, Соня, ты давно тонула и на помощь звала?! Тебя же медуза ужалила. Смотри, у тебя весь живот красный! – возмущалась учительница. – Сейчас приедут врачи и скажут, что необходимо предпринять, чтобы тебе помочь. Ты же ещё и воды наглоталась, и сил у тебя не осталось!

– Ну, и шо, шо медуза ужалила?! Я нарочно так сделала, шобы она ужалила. Я её перевернула и поплавала над ней. До завтра ничего уже не будет, и я смогу купаться, – сообщила с особым придыханием Соня, и снова зашептала только Косте. – Завтра всё пройдёт, я тебе зуб даю, у меня один шатается! Не бзди, у меня мазюка специальная есть, понял? Я смогу купаться, и тебя учить плавать буду прямо завтра, да?!

– Во всяком случае, сегодня купаться ты уже не будешь, это уж точно. Я думаю, и завтра тоже. Тебя врачи заберут и в изолятор положат. Ты меня услышала?! – строго уточнила Тамара Андреевна.

– А, всё равно, я была красивой, когда тонула в море, правда же, Костя?! Как русалка… – гордо прошептала девочка и, удовлетворённо-устало, закрыла красивые глаза.

– Да, да, живот твой особенно прекрасен, дурочка! – сердилась Тамара Андреевна.

Прошло много лет, но этот случай чётко зафиксировался в памяти, и никак не стирался временем. Маленького Костю в тот первый солнечный день, проведенный им на пляже, поразило то, что Соня, во чтобы то, ни стало, стремилась выглядеть красивой, и не сдавалась даже тогда, когда почти теряла сознание от нестерпимо жгучей боли на коже живота, и дышала с трудом от морской воды, переполнявшей её лёгкие.

Когда же приехали врачи, девочка отказалась следовать советам медиков. Она и плакала, и кричала, и отчаянно сопротивлялась, даже кусалась и царапалась, как настоящая дикая кошка, но не сдавалась.

Сделать укол «пострадавшей утопленнице», медики так и не смогли. Все их старания уговорить девочку, результатов не дали.

Орущую, и не сдающуюся Соню увезли в изолятор детского дома в машине «скорой помощи». Дети стали расходиться, но у каждого в голове задержалась мысль о том, что Сонька – героиня, она даже на машине «скорой помощи» ухитрилась покататься, и выиграла спор, но лучше не повторять её подвигов, и не тонуть в море так картинно. Ни у кого не получилось бы «утонуть» так эффектно, как всего несколько минут назад, сделала это Соня. Взрослые парни в спасательной лодке могут и опоздать со спасением утопающего…

Соню целую, длинную, неделю удерживали в изоляторе. К вечеру того дня у «утопленницы» поднялась высокая температура, и доктор, Татьяна Ивановна, сбилась с ног, помогая ей. Костя собирал конфеты в столовой, на полудник приносил ей лишнее печенье, случайно остававшееся в вазочках на столах, а с Мишей они носили девочке и яблоки и мёд, и пироги, которые пекла мама Миши, тётя Аля. Костя подружился с Мишей. Славик обходил нового мальчика стороной, и Мишу больше не трогал, но всегда, при любом удобном случае, был готов подставить ножку своему противнику, и весело смеялся, когда Костя или Миша, или оба сразу, растягивались на полу школьного коридора во весь рост.

Костя никогда не нападал на Славика первым. Он знал, что всегда будет сильнее своего противника, и никогда не подчинится воле этого хитрого драчуна. Падая, он молча вставал, и долго смотрел в глаза обидчику. Первым не выдерживал Славик. Он убегал, оставляя Костю в покое на некоторое время. Потом снова придумывал очередную злую шутку для одного из друзей. Так продолжалось до критического момента, когда в туалетной комнате Костя не выдержал, и, изо всей силы, снова стукнул своего обидчика под коленки. Славик взревел, и упал на четвереньки, и Костя, не заботясь о последствиях, пнул противника под зад так, что тот с рёвом пополз к выходу, и, не удержавшись, растянулся в полный свой рост на мокром кафельном полу туалетной комнаты.

– Заткнись, позорник, никто тебя не услышит! Ты меня больше не трогай. Я с тобой драться не хочу. Если ещё раз сунешься ко мне, или к Мешку, или к Соньке, то, запомни, я тебе ноги, по одной, поотрываю и нос откушу… – зло прошептал Костя и ушёл из туалетной комнаты. Никто не видел, никто не слышал, что только, что случилось там, и Костю не наказали за драку в туалетной комнате, а Славик благоразумно помалкивал…

После того случая, Славик прекратил на время свои шуточки, но всегда ждал, когда Костя будет невнимательным и пропустит новый неожиданный удар.

Таких случаев было много. Не раз Косте доставалось от Тамары Андреевны по вине Славика, но никогда он не выдавал своего обидчика учительнице. Нет, Костя никогда не плакал, и не стремился отомстить, ведь рядом с ним всегда была Соня, королевна из тридесятого царства. Только ей одной он приносил цветы, сорванные на лугу, недалеко от детского дома, куда он часто убегал, не спрашивая разрешения у Тамары Андреевны.

ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Костю не оставили на второй год в первом классе, и в этом была не только его заслуга. Тамара Андреевна занималась с ним всё лето, и за это короткое время он хорошо усвоил программу первого класса. К сентябрю следующего, второго года обучения он уже сносно считал до ста, и больше, даже немного освоил таблицу умножения, бегло читал по слогам, и писал почти без ошибок. Он без троек заканчивал второй класс, и с нетерпением ждал начала летних каникул. Костя привязался к Тамаре Андреевне, но проявлял осторожность и самостоятельность, даже, смелость, в некоторые моменты сложной жизни в школе и в детском доме.

Без драк не проходило и дня, и Костя сумел научиться отстаивать себя. Он никогда не жаловался на обидчиков, и старался держать втайне от взрослых внутренние противоречия.

Славик Шершнёв стал опасаться прямо и открыто воевать с Костей. Он находил другие возможности, как насолить своему противнику, не подставляя себя под кулаки противника и наказание Тамары Андреевны. Учительница обычно наказывала других мальчиков, а Славик «выходил сухим из воды». Когда же наказание за нехороший поступок всё же настигало именно Славика, он сердился, обижался, а, после отбывания наказания, набрасывался на Костю с новой силой. Когда же Тамара Андреевна снова останавливала неисправимого драчуна, Славик начинал дерзить.

– Вы, Тамарочка Андреевночка, своего любимчика защищаете, выгораживаете, а он мине башку сейчас чуть не проломил! – кричал обиженно «пострадавший» отчаянно кривляясь.

– «Чуть» не считается, не проломил же! – смеялась Тамара Андреевна.

– Он с палкой за мной гонялся! – не уставал обвинять Костю Славик.

– Ты бы зарыл «топор войны», и подружился бы с Костей, и в отряде поспокойнее бы стало. Ты же всех напрягаешь своими военными действиями.

– Ещё чего?! Мириться не буду! – упрямо мотал головой Славик. – Так им всем и надо, шоб не обижали меня первые, а я несчастный и раненый, меня в изолятор надо покласть, шоб раны мои тяжкие лечить! – обиженно и добросовестно плакал он, таким образом, стараясь избежать нового наказания.

Костя не любил драться, и в драку первым никогда не лез. Он знал, что рыцари всегда сильнее своих врагов. Он знал, что способен дать сдачи обидчику, но первым ввязываться в откровенные противостояния не хотел. Тем более, что Тамара Андреевна не раз объясняла ему, почему худой мир всегда лучше громкой ссоры.

Во время летних каникул, когда Костя переходил в третий класс, он уже отлично плавал и глубоко нырял за ракушками. Соня не раз звала его «на глубину». Нет, он не боялся утонуть в море. Он любил море, но инстинктивно не хотел рисковать напрасно. Соня всегда звала, он каждый раз плыл за ней, но пока возле буйков поворачивал назад, и возвращался к берегу, а Соня продолжала свой заплыв, пока спасатели, орущую и визжащую, со скандалом не возвращали её на берег.

Когда выпадало дежурство по корпусу, Костя не ездил на море. В минуты покоя он читал интересные книжки, которые давала ему библиотечная Лидия Петровна. Он подружился с библиотечной. Она уже спокойно, без особых нравоучений, выдавала ему интересные книги. Лидия Петровна знала, что Костя добросовестно читает книги, от начала и до конца. Он запоем читал книжки о воздухоплавателях, и уже отлично понимал, что на швабрах на облачко не улететь, и нет его, того облачка, о котором рассказывала ему бабушка. Сказки всё это…

СКОТНЫЙ ДВОР

Однажды вечером, когда дети ещё не вернулись с моря, а время ужина неумолимо приближалось, тётя Тала по какой-то своей причине заглянула в игровую комнату. Костя попался ей на глаза, совсем случайно. Он был дежурным в тот день, и на море, вместе со всеми детьми не поехал. До ужина ещё оставалось достаточно времени, и он, удобно устроившись в уголке игровой комнаты, читал очередную интересную книжку.

– О, летун, привет! Ты чего на море со всеми не поехал? – весело поздоровалась с Костей тётя Тала. Ответ не интересовал женщину. У неё были свои планы на тот час дня.

– Здра-с-с-ти! – ответил он, картинно кланяясь. Нет, он не сердился на эту добрую женщину, и не дерзил ей. Просто, общение со взрослыми, не входило в его понятия о контактах между людьми.

– Ты чего меня испугался? – удивилась тётя Тала, а он удивился, тому, что тётя Тала так и не улетела и в этом году в свою Лапландию.

– Ничего я не испугался. Я – дежурный… – буркнул Костя, и хотел, проскользнув мимо женщины, выбежать во двор.

– Хочешь, я тебе маленьких утяток покажу? Они только вылупились сегодня, но уже успели обсохнуть. Такие хорошенькие, жёлтенькие…

Новость заинтересовала. Костя очень хотел увидеть маленьких утят, но постеснялся признаться.

– Это, шо, в зоопарке? – спросил он, так, на всякий случай. Он помнил, как их отряд, прошлым летом, автобусом возили в какой-то зоопарк, в котором он даже львов увидел. Львы жили в большой железной клетке, и были огромными, громко рычали и напугали Костю своей мощью. Он убежал тогда к автобусу и дожидался ребят на своём месте. Он никому не признался, что испугался льва, но больше не хотел даже слышать о зоопарке.

– Не-е, не бойся, утята живут на нашем скотном дворе. Уток и селезня ещё осенью конюх Петро принёс. Не смогли они улететь в тёплые края, так мы их и оставили, домик им построили, а сейчас тама даже маленькие утятки завелися. Маленькие такие, хорошенькие. Они тебе понравятся. Пошли, покажу.

Тётя Тала взяла его за руку, и повела к изолятору.

За изолятором, немного дальше по дорожке, Костя увидел большой белый каменный забор. Он и раньше видел этот забор, но сам забор интереса не вызывал, и Костя не спешил заглянуть внутрь. Сейчас они с тётей Талой прошли мимо забора и свернули за угол. Там Костя увидел большие железные ворота, выкрашенные коричневой краской. Через калитку в этих воротах, тётя Тала провела мальчика на скотный двор.

Да, у Кости сердце замирало от страха. Он ожидал увидеть большую клетку со львами прямо у ворот, но львов здесь и в помине не было.

– Шо тута такое есть? – спросил Костя, шагая рядом с тётей Талой более, чем, нерешительно.

– Чё спужался, герой? Тута – наш зоопарк, домашний. Тута и коровки, и бычок, и лошадки, и птица разная живёт. Даже ослики и овечки тута живут. Ты всё увидишь. Я тебя с ними со всеми познакомлю. Хочешь?

– Му-гу… – неуверенно кивнул головой Костя, но посмотреть на коровок и овечек, а, тем более, на лошадку, Косте очень хотелось, и он решил, что напрасно убегать не стоит.

Тётя Тала повела мальчика сначала в коровник. Коров в это время в коровнике не было. Их всех выгнали на луг, а ворота коровника распахнули для проветривания. Костя не очень хотел знакомиться с коровами, а тем более с быком. Ему кто-то из детей рассказал, что он большой и страшный. Не стремился Костя увидеть страшного быка. Он помнил рассказы бабушки о том, как разъярённый бык забодал дедушку Тимофея.

В коровнике тёте Тале выдали бутыль с молоком. Она оставила молоко на столе при входе в коровник, и повела ребёнка дальше знакомиться с другими постояльцами скотного двора, но Косте не удалось увидеть почти никого, потому, что скот выгнали пастись на луг.

Разговаривая, они, меж тем, подошли к конюшне. Возле конюшни была большая площадка, огороженная бревенчатым забором, и по ней расхаживала большая, очень красивая лошадь тёмно-коричневого цвета.

– А вот, это наш конь, – сказала тётя Тала. – Смотри, какой красавчик! Его зовут Пион. Смотри, какая у него густая и длинная грива, и на копытах по гриве на каждом. Он у нас – тяжеловоз. Его немцы, когда уходили, больного, жеребёнком бросили. Хорошо, хоть не убили. Мы его выходили, вырастили, откормили. Так, он сейчас, знаешь, какие грузы перевозит? Всё молоко мы на нём в колхоз увозим. Сено привозит, уголь для котельной, а людей, человек десять, везёт в телеге, и радуется. Пион, Пиоша, иди сюда, мой хороший, у меня для тебя морковка есть, смотри, – тётя Тала вынула из сумки большую, обмытую от земли, морковь, и протянула коню. Пион осторожно, одними губами, взял угощение из рук женщины, и закивал головой, а потом принялся с аппетитом пережёвывать вкусный подарок.

Конь Пион совсем не заинтересовал бы Костю, если бы Пион не был похож на коня Ивана-Царевича из пятой сказки. Он был слишком большой, и совсем не обращал на мальчика никакого внимания. Конь жевал морковь, а тётя Тала трепала коня по морде, и ласково приговаривала тёплые слова. Костя и подумать не мог, что с конём надо именно так разговаривать. Он тоже попробовал осторожно погладить Пиона, но конь энергично мотнул головой, давая понять, что гладить его таким маленьким мальчикам совсем не обязательно.

– Спужался? – заботливо спросила тётя Тала, и рассмеялась. – Не бойся. Он хороший, работящий, но чужих не любит, а ты для него пока чужой, понимаешь? Я его уговорю, и ты его сможешь погладить. Хочешь?

Да, Косте очень хотелось погладить настоящего коня из пятой сказки, потрогать его за гриву, но он робел, и не понимал, как у тёти Талы может получиться, с конём договориться. А тётя Тала протянула Косте большой кусок белого хлеба.

– Это, шо, кушать? – удивился Костя.

– Не тебе, а Пиону. Ты в столовке покушаешь, а ему хлебушек на ладошке протяни. Он съест, и ещё спасибо тебе скажет, увидишь. Попробуй. Он покушает хлебушек, покачает головой, и даст тебе себя погладить, – тётя Тала положила хлеб на развёрнутую ладонь Кости, а ладонь протянула коню. Косте было очень страшно. Хотелось выдернуть руку и убежать, но погладить настоящего, живого коня, как нарисованного на картинках в книге сказок, тоже очень хотелось, и он сдержался, не выдернул руку. А Пион нежно, одними губами, слизнул хлеб с руки мальчишки и затряс головой. Костя испугался и отскочил на пару шагов, а тётя Тала снова рассмеялась. – Не бойся. Это он тебя благодарит за вкусный подарок! Теперь можешь его погладить, он разрешит, попробуй!

Костя прикоснулся к морде коня, и понял, что влюбился в Пиона насовсем! После первого знакомства, Костя каждый день прибегал сюда то с кусочками сахара, то с ломтиками белого хлеба, то с морковкой, украденной на кухне. Конь встречал его радостно, а провожал со вздохом сожаления.

Тётя Тала оказалась очень доброй и приветливой тётей. Костя привязался к ней и никогда не отказывал женщине в помощи, особенно, если это касалось скотного двора.

К маленьким утятам тётя Тала подвела Костю в самую последнюю очередь, после свидания с конём. Маленькие жёлто-чёрные шарики с ярко-оранжевыми клювиками, не отлипали от большой мамы утки. Она их легонько пощипывала и прятала под крыло. Косте понравились маленькие утята, и он захотел взять одного из них на руки.

– Пока нельзя, – сказала тётя Тала. – Они слишком маленькие, только сегодня вылупились. Если мама-утка от кого-то из них откажется, утёнок может сдохнуть.

– Как это «сдохнуть»? – удивился Костя.

– А так, умрёт, и всё, – ответила женщина.

– И на облачко улетит? – даже расстроился Костя.

– Ого, если все покойники будут жить на облаках, то небо никогда не прояснится! – рассмеялась тётя Тала.

– А куда же его, если сдохнет? – не переставал удивляться Костя.

– Куда, куда? На помойку, – ответила женщина. – Ну, пошли, я тебя назад, в детский дом отведу, и молоко на кухню закину. Время ужина подошло. Ваши уже, поди, вернулись с моря-то. Мотри, заругают…

После того, первого посещения скотного двора, Костя теперь каждый день выискивал минутки, чтобы сбежать туда и покормил коня Пиона морковкой и сахаром. Освоившись на скотном дворе, он уже смело пил молоко в коровнике, засыпал траву, морковку и капусту кроликам в клетки, собирал яйца и кормил кур в курятнике, кормил уток у пруда в утятнике. Он наблюдал, как растут утята, и с каждым днём становятся всё сильнее и самостоятельнее.

Он никому не рассказывал о своих путешествиях, но однажды решил познакомить Соню с конём Пионом.

Дети запаслись сахаром, хлебом и морковкой, и отправились на скотный двор, отказавшись от поездки на море.

– Мы же можем и в пруду искупаться, если будет сильно жарко. Только в пруде устраивать цирк с потонутием нельзя, тебя спасать будет некому, – подражая Тамаре Андреевне, строго предупредил Костя, и Соня с ним согласилась. Она никогда не видела никаких прудов, и авантюра, предложенная Костей, её увлекла, потому, что девочка совсем не знала, что вода в пруду бывает совсем не солёной, и совсем не прозрачной. Не знала она, откуда берутся яйца, как делается молоко сметана и масло, и вообще, о существовании скотного двора она не знала. Костя решил познакомить подругу с обитателями скотного двора.

Первым делом, Костя решил познакомить Соню с красавцем, богатырским конём Пионом. Пион уже привык к Косте и размеренным шагом всегда подходил к нему в надежде получить вкусное угощение. Пион не доверял Соне, и девочке себя погладить не разрешал. Соня очень расстроилась, что какой-то конь совсем не хочет её слушаться, и не подставляет свою морду под её ладошки.

– Во, дурак бестолковый! Я же тебе хочу массаж по всей морде сделать, а ты брыкаешься, дурная коняка! – рассердилась Соня, в очередной раз, пытаясь погладить Пиона. В очередной раз конь не дал ей к себе прикоснуться.

– Сонька, не злися. Конь доброе слово понимает, а ты обижаешься, незнамо, на шо. Ты же сердишься и кричишь на него. Он такого не любит.

– Эта дурная коняка не понимает человечьих слов? Она должна…

– Это – он. Он – конь, и зовут его Пион. И он должен людей и грузы перевозить. Ему не обязательно с тобой целоваться. Он же животинка, понимаешь? Так дядя Петя говорит, а они с Пионом друг дружку, знаешь, как понимают! – терпеливо стал объяснять Костя.

– Это ещё, шо за дядя такой, и откуда он у тебя взялся? – почему-то возмутилась Соня.

– Конюх, он за Пионом смотрит, шоб конь не заболел.

– Вот, я этой коняке дурной крысиного яду принесу, тода, точно, заболеет! – зло воскликнула Соня, и отвернулась от загородки, а Костя даже расстроился. Он уже знал, что Соня всё может.

– Зря я тебя сюда привёл, – расстроился Костя. – Пион же ничего плохого тебе не сделал. Ещё и стукни его, так, он никогда к тебе не подойдёт, и меня обминать начнёт, – испугался он, заметив, что Соня замахнулась рукой на Пиона.

– Он злой, я не хочу с ним играться. Пошли к утятам.

Костя решил, что больше никогда не приведёт к Пиону Соню. Он испугался, что Соня «по правдышнему» может отравить коня, если украдёт крысиного яда у завхозихи. Соньке украсть, как чихнуть, а у той тётки-завхозихи, в её большой комнате-складе, точно, всё есть, даже, крысиный яд.

УТЯТА

Утками на скотном дворе стали заниматься только в этом году. Вскладчину вырыли им небольшой пруд-копанку, построили небольшой сарайчик из бросовых досок, обнесли территорию проживания уток сеткой. Вся огороженная территория хорошо прогревалась солнцем. Тени вокруг не было. Кроме высокой травы, вокруг не росло ни одного куста, не говоря уж о деревьях.

В то утро, когда на скотный двор пришли Костя с Соней, солнце жарило в полную силу, а тени нигде не было. Только высокие травянистые кусты худо-бедно спасали положение. Поговаривали о строительстве навеса, но дальше разговоров пока дело не заходило, а утки, спасаясь от немилосердного солнцепёка, прятались в своём маленьком сарайчике-домике.

– Ну, и где твои утята?! – с вызовом спросила Соня. – Опять набрехал?!

– Ничего я не набрехал! В сарайке они от жары прячутся. Хочешь, полезь и проверь.

– А туда нам залезть можно? – Соня перешла на шёпот.

– Куда? – удивился Костя.

– В сарайку…

– Можно. Я тама яйца утиные собираю, и сношу их в контору.

– Залезем?

– Ну… Залезем, если запачкаться не боишься…

– Чем? – крайне удивилась Соня.

– Говном. У уток сральника не бывает. Они пачкают везде, где придётся…

– А… Ну, и, что? Мы же в пруде сможем отмыться, и не завоняем. Сможем?

– Ну… Да, а шо?

– Полезли, посмотрим, как они тама живут. А после в пруд полезем купаться.

В утятнике было невыносимо душно и неприятно пахло помётом. В щели между досок в стене сарайки светило и жарко припекало полуденное солнце. Утки спрятались в густую тень, у противоположной стены сарайки, и не собирались вылезать наружу, пока не спадёт жара. В такие минуты их даже можно было погладить. Костя сел на маленькую скамеечку, которую он сам сюда принёс для удобства, а Соню усадил на лавочку у входа. Утята сами стали вертеться у его ног, ожидая вкусной подачки из его рук.

– Смори, как они к тебе липнут. Ты, шо, в компот обмакнулся? – удивилась Соня.

– А ты им хлебушка дай, они и к тебе пойдут. Только ногами не топай, как слониха.

– Сам слон дурной, дай хлебушка, у меня уже ни крошечки не осталося…

– А куда ж ты его дела?

– Сама съела… – был ответ.

Они кормили утят, и не заметили, как подошло время обеда. Это они узнали по шуму в курятнике. Там работницы скотного двора принесли корм для кур, учинив переполох в курином царстве.

– Котя, а почему утятам панамок никто не надевает? – неожиданно спросила Соня.

– Ты чё?! Это ж птицы! Где ты видела утку в панамке? – воскликнул Костя.

– Ну и шо? Они ж домашние! Если они в панамках будут ходить, их солнышко по башкам не шарахнет, и они смогут в пруду копошиться, хоть весь день. Правда? – спросила Соня, о чём-то напряжённо думая.

– Ну… Наверное… Правда… – согласно кивнул Костя. Вопрос Сони слегка удивил и насторожил, но в панамках утятам всё же будет лучше, решил он.

– Знаешь, я тама, у коровника, видела много тряпок марлевых. Совсем ненужные тряпки тама висят и сохнут на заборе, и их никто не стережёт. Так они уже высохли давно, а до сих пор висят и пылятся. Давай из тех тряпок наделаем косыночек, и наденем утятам на башки. Мы же так защитим птичек от солнечного удара!

– А, шо, давай. Я ща принесу тряпки. И ноженки тама найду, а ты не мельтеши, побудь тута, шоб никто не заругался.

Костя быстро сбегал к коровнику и принёс в сарайку всё необходимое для выкраивания косыночек, которые следовало надеть утятам на головы, и работа закипела. Марлевые тряпки, которые висели на заборе у коровника, Костя и Соня нарезали на маленькие лоскутки и принялись одевать косыночки на головы утятам. Утят было много и шума хватало, пока дети ловили непослушных птенцов и надевали им на головы косыночки, вырезанные из больших кусков марли. Дети выпускали уже обряженных утят на улицу. Те отчаянно пищали, вертели головами и старались спастись бегством в пруде. По поверхности пруда плавали до смерти перепуганные утята, наряженные в белые косыночки, и отчаянно пища, они старательно вертели головами, пытаясь снять то непонятное, что сдавливало им головы.

На невообразимый шум в утятнике, прибежали женщины из коровника, и тут началось…

Увидев двух бездыханных утят, лежащих у двери утятника, одна из женщин принялась ругаться, не хуже мужика, а другая начала стягивать косыночки с удавленных утят. Но это не вернуло бедняг к жизни. Эти бедняги задохнулись, так, как узлы косынок были затянуты слишком туго и основательно. Остальные утята плавали в пруду и отчаянно кричали, вертя головами в надежде, что таким образом удастся избавиться от того, что так мешало их существованию.

Зайдя по колено в воду, женщины пытались поймать утят, но перепуганные птицы в руки не давались.

– Эй, вы, поганцы, напакостили, помогите теперь поймать всех пострадавших, – сказала одна из женщин, заглянув в сарайку.

– Мы же старались, шоб солнышко птичкам в головки не шарахнуло! – обиделась Соня, и залилась справедливыми слезами.

– Я б тебя ща так шарахнула, будь моя воля! Кто птицу в косынки обряжает?! Ты бы ещё и воробьям косынки поназавязывала. Ишь, чё придумала! – рассердилась одна из тёток, которые помогали ловить утят.

Утят ловили долго. На обед Костя с Соней безнадёжно опоздали, и тихий час начался без них.

На вечерней линейке Костю и Соню выставили на середину площадки, под флаг, и крепко отругали, запретив им поездки на море в течение трёх дней. А вся дружина покатывалась от хохота, представляя утят, наряженных в белые косынки. Ни один воспитатель не мог успокоить ребят, отрядами выстроенных на главной площади детского дома. Самим воспитателям с трудом удавалось сдержать улыбки. Как ни старались воспитатели, у них не получалось оставаться серьёзными.

– Вишь, сами так лыбу давят, а нас втыкнули тута, как на выставку Петрушек… – Тихо и недовольно пробурчала Соня. Костя ничего ей не ответил, только незаметно дёрнул за подол короткой юбки. Ему было как-то не по себе от того, что смеялись над ним и над Соней.

ПОХОРОНЫ УТЯТ

Утром следующего дня, когда все отряды отправились на море, а утренние задания уже были выполнены, Соня играла с куклой в игровой комнате, Костя внушительно толкнул девочку в плечо.

– Чё? – спросила она, и вопросительно взглянула на друга.

– Утят задавили?

– Задавили… – печально вздохнула и покачала головой девочка. – Только, я не виноватая. Они сами сдохли…

– Их надо похоронить по-людски, с почестями, а то их на помойку выбросят, – решительно произнёс Костя.

– Как это: на помойку? – удивилась Соня.

– А так, утят, шо сдохли, на помойку выкинут, и всё! Так тётка сказала, шо птицу кормит. А на помойке наших удушенных коты пожрут! Надо бы их по-людски похоронить, с почестями.

– А как? – заинтересовалась Соня.

– Я знаю, как. Укладай свою дурочку спать, и, айда, хоронить удушенных. Совок у мелюзги возьми, шобы ямки выкопать. Потом вернём. Копать будем вместе. Закопаю я один.

Они, и правда, нашли запачканные трупики утят на помойке, вымыли их в луже под краном во дворе коровника, высушили на солнышке за скотным двором, и отошли чуть дальше, за забор скотного двора, чтобы похоронить.

– Соня, ты рой ямы сама. Токо, поглубже копай, а я за инструментом схожу. Музыку усопшим надо обеспечить, – по-взрослому рассудил Костя, указывая, где следует выкопать ямки для захоронения утят.

– Ты ж сказал, шо вместе копать будем, а ты сам потом их закопаешь! За каким ещё инструментом надо идти? Тута у нас совочки! Ты шо, с этими, вот… меня одну оставишь?! Мы так не договаривались, не согласная я! – удивилась и возмутилась Соня, выругавшись, тоже по-взрослому.

– За музыкой схожу, дура, не бзди, вернуся я скоро! Не ругайся при покойниках, уважение к ним имей, а то Боженька накажет.

– Не Боженька, а Тамара Андреевна по первое число всыплет, если поймает нас тута!

– Без музыки похоронов не бывает. Копай, давай, и не вякай! Я скоро вернуся, а к тому времени, шоб обе ямы были готовы. Усекла?!.. – категорично заявил Костя, поправил панамку, и деловым шагом направился в изолятор.

Он вернулся, когда Соня уже вырыла две довольно глубокие ямки. В руках он держал две газеты «Правда» и ещё что-то непонятное. Соня не сумела рассмотреть.

– Шо то? – спросила Соня, указывая на то, что ей было непонятно.

– Труба. Я буду в неё дудеть, а ты начинай сразу голосить, – и Костя важно сунул под нос Соне стетоскоп Татьяны Ивановны.

– Ого, слухалку спёр?! Ну, и влетит же нам снова! – по достоинству оценила Соня поступок друга.

– Не-е, не влетит, я взаймы взял, – сказал Костя, подражая тёте Тале. Она часто так говорила, когда Костя чего-то несанкционированного набирал в столовке так, чтобы поварихи не заметили. – У врачихи обход утром бывает, а щас скоро обед. Она пока не хватится, а мы быстренько похороним утят, и эту фигушку на место положим…

– Сам ты фигушка! Врачиха тебе за слухалку по шеям наваляет, мало не покажется, и опять нас на линейке у флага торчком повтыкают! – обиделась Соня и отвернулась от Кости.

– Шо надулась? Ничего она нам не наваляет. Я ж не украл, а взял на временное пользование, уразумела? Я отдаду потом. Главное, когда я стану дудеть, ты начинай громко голосить. Поняла? Яму засыпай, и голоси!

– А шо такое «голосить»? – с удивлением спросила Соня. Она уже и забыла о том, что обиделась.

– Это тебе надо будет кричать жалисные слова, шобы мороз по коже пробегал. Так надо, шоб провожать утят в дальний путь.

– Я шой-то не пойму, как и куда они пойдут? Они ж дохлые, смори, головки у йих болтаются, и ножки гнутся, не стоят!.. – язвительно сказала Соня, а для пущей убедительности подняла одного утёнка и потрясла им перед Костей.

– Ща, мы их в газетки, как в гробики, замотаем, в ямки покладём, и засыплем сырой землёй, а души их полетят на облачко, кода голосить начнёшь, усекала?!..

– А их души, шо, тута сидят, в дохлоте?

– Ага. Ты голоси громче, души тода и вылетят.

– И я их увижу? – недоверчиво скривилась Соня.

– Во, дура, они ж прозрачные! Ты тела утят сырой землёй присыпай, и голоси, а души йихние сами себе дорогу на облачко найдут, когда я дудеть начну.

– И оттудова сверху вниз валять начнут?

– Во, дура, души же прозрачные, они ж не кушают, и ничего сверху не наваляют! Улетят, и всё!

– А про землю сырую ты прибрехал! Откуда она сырая, земля эта? Песок один сыпучий! Пока ты где-то лазил, земля высохла и в песок превратилась, смори, – сказала Соня. Взяв горсть песка в перепачканную ладошку, подняла руку над головой, и просыпала содержимое кулака на газету. Слово «Правда» скрылось под горсткой просыпавшегося песка.

– Ох, тупая ты, Сонька, ничерта ты не фурычишь! Вытруси песок с газеты, и утёнка в ней замотай, кабудто, в гробик, а потом в яму свёрток сунь. Я дудеть начну, а ты голоси и засыпай.

– Ты ж сказал, шо сам будешь засыпать!

– Тебе доверю, а ты засыпай, и голоси. Токо, шоб по правде слёзы были. Так батю моего хоронили, и про землю говорили, шо она сырая. Дождиком намочит, и эта засыреет. Ну, давай, я буду подсказывать, а ты делай всё, как говорю. Фурычишь? – строго сказал Костя и подсунул кулак Соне под нос.

– Фурычу, фурычу, а ты шо, Шершень, кулаки под нос совать?! – рассердилась Соня.

– Не-е, это так, для порядка…

– Для порядка он… Ты зачем трубку слушальную у Татьяны Ивановны спёр? Шоб нас обратно купаться не повезли?! Влетит же!.. – не унималась Соня. – Сегодня опять на линейке у флага нас торчком воткнут, и снова на море не пустят, а я хочу купаться!

– Ты, шо, совсем глупая, при чём тута море? Му-зы-ка нужна для похоронов! Это же труба музыкальная будет, кабудто. Я на ней дудеть похоронный марш стану. Так батю моего хоронили, я помню. Трубач дудел в трубу, а бабы голосили и по тарам тёрли. Таров тута нету, а дудеть есть на чём, вот, я и буду дудеть. Понятно? Давай, заворачивай утят в «Правды», и клади каждого в свою ямку. Из «Правдов» будто гробы им будут. Я у Татьяны Ивановны газеты спёр. Тама их целая стопка. Она не видела. Начинай заворачивать, и засыпай их сырой землёй, а я начну дудеть.

Соня послушно развернула газеты, и в каждую газету завернула по утёнку. Потом она аккуратно положила каждого утёнка в свою ямку и вопросительно посмотрела на Костю.

– Ну, шо ищо? – спросил Костя, собираясь «задудеть».

– Коть, а может их вместе положить, шоб им скучно не было? Всё-таки, в компании веселее… – робко спросила она.

– Какая компания у дохлков? – вскипел от возмущения Костя. – Не-е, у каждого утёнка должна быть своя избёнка. Они на том свете в гости друг к дружке ходить будут. Не жадничай и братских могилов тута не устраивай. Всё, засыпай. Я буду похоронный марш дудеть, а ты засыпай и начинай голосить. Только громко голоси, а то души утят не улетят.

– А как, шо товорить? – не понимала Соня.

– Ты, шо, совсем нетямущая?

– Не-е…

– Слушай, и повторяй, шо скажу… Начинай засыпать. Я начну голосить, а ты подхватишь, токо, шоб громко голосила, и слезу давить не забывай!..

– Давай… – согласно кивнула головой Соня, и бросила первую горсть сухого песка на газету «Правда». Шорох бумаги возвестил о том, что она всё делает правильно.

– Ой, утятки наши родненькие, на кого же вы нас, сиротинушек, покинули? Осиротили вы нас бедных, и мамку свою, безвременно. Мамка плачет, и мы плачем, – громко всхлипнул Костя. – Вы сражались храбро и пали на поле боя в неравной борьбе с жарой и чудовищами, и пали вы от рук убивц утят…

– Это, шо, мы – чудовища и убивцы? – не на шутку испугалась Соня.

– Ну, это, я так, шобы горше и страшнее было… Давай, продолжай, голоси. Токо, шоб жалисно было. И, смори, шоб слёзы были правдышние, а то не поверит Боженька в наше честное слово, и не примет души утят на небко. Я похоронный марш на трубе дудеть буду, а ты зареви так, как, когда училка за пару ругает. Слезу горючую дави! Шо, тебе воды жалко?!

Засыпав песком второго утёнка, Соня принялась громко причитать, и даже слезу настоящую пустила, как и просил Костя. Узким концом он приставил стетоскоп к губам, запрокинул назад голову, и, как настоящий трубач, принялся выводить мелодию похоронного марша.

На шум, производимый ребятами, прибежали женщины со скотного двора и из изолятора. Прибежала сама Татьяна Ивановна, и, выхватив стетоскоп из рук Кости, ощутимо шлёпнула его под зад, а потом ещё и пальцем пригрозила. Ему пригрозила, не Соне!.. Соню никто и пальцем не тронул, но ругали обоих крепко, а наказали строго.

Во время похорон утят Сонька рыдала так поправдышнему, что взрослые тётки поверили. Её, даже, ругать не стали, пожалели. Ругали только Костю за то, что они с Соней украли утят с помойки, и стащили стетоскоп и газеты из изолятора. Оказалось, что в тех газетах было что-то очень важное написано, и Татьяна Ивановна их специально собирала. Но Костя точно знал, что не воровал, а взял стетоскоп взаймы, на время похорон утят. Он думал, что газеты собраны в стопки для сдачи в макулатуру, и о них никто не вспомнит до осени. Он бы обязательно вернул стетоскоп после похорон, но врачиха не поверила ни одному его слову. Зря не поверила… Ведь Татьяна Ивановна могла и не заметить пропажу дорогого инструмента.

Костя хотел, чтобы похороны были правдышними и громкими, вот, и «догромыхались» они с Соней до страшного скандала.

Тётки долго ругались, и никак не могли успокоиться. Вдруг Соня «перевела огонь» на себя. Тогда она впервые сама заступилась за Костю. Неожиданно девочка выступила вперёд, когда тётки, как ворогы, со всех сторон набросились на друга. Набрав побольше воздуха в лёгкие, она вдруг запричитала:

– Вы чего кричите, и Костю ругаете?! Он же ничего плохого вам не сделал! Мы же хотели сделать, как лучше. Вас всех, крикливых таких, Боженька накажет за несправедливость. Вместо крика, вы все икать начнёте, вот!

– Ишь, чего удумала, малявка, стращать нас боженькой придумала! – Возмутилась одна из доярок. Она ещё что-то хотела сказать, но вдруг почему-то громко икнула.

– Во-о, я ж говорю! Икать начнёте все, если кричать не перестанете! Утятам же плохо в самую жаринь по улице шлёпать. Они, бедненькие, в сарайке сидят, и не купаются, и не кушают. А знаете, как в той сарайке бздошно и жарко, а в вашем вонючем пруде они свариться могут. Знаете, какая горячая вода в пруде? А без панамок, птичек точно может солнышко по башкам нашарахать. Мы защитить утяток хотели, а вы нас ругаете!

Соня выглядела так убедительно, что взрослые тётки приостыли с угрозами наказания. Белая панамка на Сониной красивой головке убедительно подпрыгивала при каждом возгласе негодования, а нарядные коричневые бантики на хвостиках девочки дружно шевелились под панамкой, тем самым выражая справедливое возмущение. Перепачканные в песке руки и коленки Сони дрожали от несогласия с недовольством взрослых тёток.

Всё же, Костю и Соню строго наказали за их новую проделку. Позже и учителя, и воспитатели, и доярки и птичницы от души хохотали над выдумкой ребят. Весь детский дом гудел от смеха, а Костя и Соня неожиданно стали самыми знаменитыми воспитанниками.

В наказание за их проделку, пришлось Косте и Соне, на пару, поддерживать чистоту в палатах девочек и мальчиков, чистить лук на кухне, раскладывать приборы на столах в столовке перед завтраком, обедом и ужином, мыть горы посуды после каждой еды. Наказание продлилось целую неделю, а насмешек было столько, что Косте снова захотелось удрать из детского дома, только он пока не знал, куда убегать. Страшновато было снова остаться одному в незнакомом месте. Соня, как могла, старательно отговаривала друга от побега, и он неожиданно согласился с её доводами.

Костя решил пока не убегать из детского дома, не смотря на насмешки и строгое наказание. Всё же, в детском доме было весело и интересно. Тут его кормили, одевали в новые, нарядные, никем не ношенные до него, одежды. Ему даже книжки интересные перед сном читала Тамара Андреевна, а днём он пытался читать сам, и у него даже начало получаться. Он начал понимать то, о чём читал. Зачем убегать, если всё в жизни складывается не так уж и плохо? Ведь, даже на кухне в столовой было весело, а когда мыли посуду, шуткам и обливаниям не было конца. А самое главное, дежуря в столовой, они с Соней наедались «до отвала»!..

Здесь, в детском доме, и в школе, у Кости уже появились первые настоящие друзья. С ними уж точно Костя не желал расставаться.

Поэтому, он решил никуда не убегать, а подождать и подрасти перед дальней дорогой в неизвестность. Летать уже не хотелось. Он начинал понимать, что для серьёзных полётов на небко, людям нужны особые специальные приспособления, а мокрыми швабрами с привязанными к ним простынями, тут не обойтись. Но Костя в то время всегда верил, что его изначальная задумка была всё же правильной. Он просто не учёл вес украденного из столовой изолятора хлеба.

– Шо, зажирели тама, на кухне? – спросил в конце недели Шершень. – Пора уже мне пост сдавать. Ты, Буратин, больше не дури, и пост мой больше не занимай, а то, часто начнёшь по ночам на «велосипеде» кататься, и в «барабан» стучать. Обжечься ненароком сможешь. Спички-то – вот они, всегда со мной! – нагло рассмеялся Славик и потряс спичечным коробком перед самым носом Кости.

– А ты, смори, в чулане приживёшься. Тама темно, и спички тебе больше пригодятся. Вот, и сделаешь чулан для себя родным домом, – парировал Костя.

НАГРАДЫ И НАКАЗАНИЯ. МУЖИКИ НЕ ПЛАЧУТ

Весь третий год обучения Костя старался не подводить Тамару Андреевну. Он старательно учился, и к концу года учительница не могла нарадоваться успехами своего ученика. Последний диктант он написал почти без ошибок, бегло читал, но ещё разделял слова на слоги, Арифметика давалась легко, и Костя умел по памяти складывать, умножать и делить большие числа. Природу он знал не по учебникам, а по пению отставал. Но пение считалось не главным предметом в школе. За пение не ругали…

Ко дню рождения В. И. Ленина, в школе приурочили принятие в октябрята самых достойных учеников третьих классов школы. Перед самым торжественным собранием Костя узнал, что его не примут в октябрята. Причина была проста: за постоянное неподчинение порядкам, установленным в детском доме, и за систематическое нарушение дисциплины в школе. Он не мог понять, какие проступки повлекли за собой столь суровое наказание. Он же никогда не отказывался подчиняться требованиям Тамары Андреевны, и всегда аккуратно и старательно выполнял домашние задания! Подумаешь, отказался рисовать карикатуру на Соню в классной стенгазете! Так об этом его Эльвира Павловна просила, а она – всего лишь старшая пионервожатая, а не Тамара Андреевна…

В список непринятых в октябрята детей попали одни мальчишки, и среди них была одна-единственная девочка – Соня Марченко. Костя до последней минуты надеялся, что Славик сбрехал, и его, Костю, обязательно примут в октябрята, и премируют грамотой за хорошее поведение. Но ожидания не оправдались. Да, Эльвира Павловна постаралась…

Костю задело такое отношение к нему старшей пионервожатой школы. Он не понимал, почему эта противная тётка так поступила по отношению к нему. Он знал, что никаких порядков ни в школе, ни в детском доме не нарушал. Тётка припомнила давнюю, самую первую, ещё в первом классе, драку со Славиком Шершнёвым, но в той драке был избит именно Костя, он и попал в изолятор. Почему старшая пионервожатая вспомнила о давних неприятных происшествиях именно сейчас, Костя понять не мог. Все три года учёбы он прилежно учился, и никогда не доставлял хлопот Тамаре Андреевне. Сейчас учительница не могла дать вразумительный ответ на вопрос «почему?».

– Тамара Андреевна, почему это Эльвира Павловна так сказала?! – тормошил Костя любимую учительницу. Он бы и заплакал от жгучей обиды, но вспомнил слова бабушки: «Мужики никогда не плачут, запомни это, внучек!».

– Понятия не имею. Я подавала тебя в список, а Эльвира Павловна вычеркнула твою фамилию… Костя, не переживай, тебя обязательно примут в октябрята осенью, в четвёртом классе. Я сама диву даюсь, не понимаю, что происходит… – расстроенно вздохнула учительница.

– Я знаю… – Костя понурил голову, и отвернулся.

– Что ты знаешь? – стала допытываться учительница.

– Я отказался рисовать карикатуру на Соню Марченко. Сонька, она совсем не такая… Я не буду рисовать гадости на друзей, пусть даже не принимают в октябрята. Сами пусть звезданутыми ходят, и свои стенгазеты пусть сами рисуют! – сказал Костя и ушёл из школы. Он не стал слушать уверений Тамары Андреевны, он не слышал, кто и зачем его звал, он уже не надеялся, что его тоже позовут в актовый зал и пристегнут к лацкану пиджачка яркую звёздочку, с портретом Ленина посередине, обладателем которой он так мечтал быть.

Он шёл, не разбирая дороги. В душу залетела когтистая обида. Что-то болело внутри, и ничего с этой противной болью Костя поделать не мог. Он не плакал, нет, хотя слёзы наворачивались на глаза. Он знал, помнил: мужики не плачут.

День двадцать второе апреля выдался ветреным и жарким. Костя вспоминал поминутно всю церемонию принятия в октябрята. Дети столпились у дверей актового зала в ожидании приглашения. Вызывали по фамилиям, прикалывали звёздочку к лацкану пиджачка у мальчиков, или к белому переднику у девочек. Вручали грамоты и поздравляли с вступлением в ряды помощников пионеров. Костю не вызвали на торжественную церемонию вручения звёздочки. Он ждал приглашения, до последней минуты надеялся, что случилось досадное недоразумение, и его обязательно позовут. Нет, его не позвали, и он впервые ушёл из детского дома в степь.

Он бесцельно брёл по степи, и нечаянно подошёл к холму на другом краю обширного пространства, поросшего душистыми и пока сочными травами, достигавшими Косте аж до пояса. Он брёл наугад, пока в душе бурлила злая обида на Эльвиру Павловну. Остановился тогда, когда тропинка забрала резко вверх. Тут начинался подъём на холм, который он раньше всегда наблюдал издалека. Оглянувшись, понял, что зашёл слишком далеко, но знал, что обязательно сумеет вернуться назад, в детский дом к вечеру.

Взбираться на холм по извилистой тропинке не хотелось. Костя пошёл в обход по ответвлению тропинки, неведомо, кем вытоптанной. Когда начались заросли кустарников, он остановился и задумался. Может, не следует идти вперёд, и назад вернуться? Но ноги сами шли вперёд. За поворотом тропинки растительность стала гуще, а сама тропинка едва просматривалась среди высоких кустов с незнакомой листвой. В душе проснулся интерес, захотелось разведать, что скрывает за собой безмолвный суровый холм.

Костя так стремился носить звёздочку на своём пиджачке, а ни его, ни Соню в актовый зал не позвали. Обида не унималась. Никого он не хотел сейчас видеть, особенно, эту зануду, Эльвиру Павловну.

«Зря Сонька всё утро финтиля на башке крутила. Таких больших бантов ни у одной девчонки не было. Пропеллеры, а не банты. Будто за банты девчонкам на передники цепляют звёздочки… Может, это за утят нас с Сонькой наказали? Так, это же было аж в прошлом году…» – Думал он, перебирая в памяти все неприятные события почти прошедшего года обучения, и не находил ничего такого, за что бы его наказали так жестоко. Злость и обида никак не унимались, и он ругал старшую пионервожатую школы самыми отборными ругательствами, которые выучил за почти три года обучения в школе и жизни в детском доме. Он бездумно шёл и ругался, продвигаясь вперёд по тропинке. Он так и не сумел ответить на простой вопрос: «за что?»…

Потом он и думать забыл о школе, о приёме в октябрята. Вдруг дорогу ему перебежал удивительный зверёк, бросив удушенную мышку на середине тропинки.

Зверёк был небольшой, чуть меньше дворовой кошки, с белой полоской у самых глаз, будто выскочил из манипуляционного кабинета в изоляторе после перевязки. Зверёк мгновенно скрылся в кустах, как и появился на тропинке. Костя не успел заметить, куда он делся, и бросился, было, за удивительным попутчиком, но влез в глубокую, неведомо откуда, взявшуюся лужу, промочил ботиночки, запачкал штанишки, которые сегодня утром старательно гладил, надеясь, что и его обязательно примут в октябрята. В вонючую жижу той лужи, он провалился почти по колено, и еле выбрался из гиблого места, чуть не потеряв такие красивые ботиночки, безнадёжно запачкав белые носочки.

Налипшая на штанишки грязь воняла тиной и затхлым болотом. Надо было где-то искать дорогу к морю. Может, там, за кустами, он увидит море? Тогда он спасён. В море можно отстирать запачканные штанишки, обмыть ботиночки, и вернуться в детский дом к ужину, хоть и вымокшим до нитки, зато, чистым. Он скажет, что поселковые мальчишки дразнились, а потом столкнули в воду с причала для спасательных лодок. Тогда его пожалеют, и обязательно выдадут новые штанишки…

Ни к ужину, ни на следующий день Костя в детский дом не вернулся. И в школе, и в детском доме поднялся переполох. Исчезнувшего мальчика искали весь день и всю ночь. Его никто так и не смог отыскать. Костя пришёл сам на скотный двор детского дома к вечеру следующего дня.

В грязных штанишках, голодный и усталый, он прильнул к огромной морде коня Пиона. Конь, завидев Костю издалека, подошёл к мальчишке, ткнулся в него мордой, шумно понюхал воздух, и вдруг широко лизнул в лицо.

– Ты, шо, Пиоша, лижешь, умываешь меня? – ласково трепал Костя лошадиную морду. – Нету у меня сегодня подарков для тебя, ты уж извини… Разве, шо… Ща, сена стырю из стога. Подожди немного, ща вернусь.

Костя рванулся к стогу, и тут его поймал конюх.

– Малец-молодец, где тебя носило?! – воскликнул дядя Петя, схватив Костю за промокший и вонючий пиджачок. – Мы тебя обыскались. Поди, и щас люди ищут. Ну-ко, пошли со мной! Фу, какой вонькой, где тебя носило?!

– Дядь Петь, я сам! – взвизгнул Костя, стараясь высвободиться из цепких рук.

– Ага, шас, поговори мне ещё, иди, давай… – приговаривал конюх, подталкивая Костю к воротам.

– Дядь, Петь, пусти! Не убегу я. Жрать хочу, аж ослеп, и все поджилки трусятся! Упаду я щас… – схитрил Костя.

– Жрать хочешь? Идём ко мне в коптёрку. Хлеба дам и молока в кружку налью. Будешь?

– Буду! – обрадовался Костя. Экзекуция откладывалась на неопределённое время. Он выпьет молока, а там придумает, как удрать от конюха. Дядя Петя добрый, но к воспиталке поведёт обязательно, а та крепко накажет!

– Пошли в коптёрку, а ты мне поведаешь, где побывал, чего повидал… Идёт? – между тем, рассуждал конюх, ослабляя хватку.

– Идёт… Отпусти, дядь Петь… Я б смылся, да силы нету. Отпусти, дядь Петь, ноги коленками друг об дружку с голодухи стучатся, не сдрысну я, клянуся золотым ключиком!

– Ого, это шо-то новенькое, ну-ну… – сказал конюх, но руку не разжал. – Пошли, давай, в коптёрке расскажешь, где странствовал, и, шо за ключик такой расчудесный, шо его в заклад ставить можно.

В коптёрке вкусно пахло хлебом и ещё чем-то неприятным, но запах хлеба помутил мозги, и Костя чуть не упал в обморок у самого порога.

– Ого, и правда, оголодал парнишка! Ты, шо, девица красная, шо в обмороки падаешь? – рассмеялся конюх.

– Не-е, я жрать хочу, аж в коробочке мутится! – постучал Костя себя по голове.

– Понял, не дурак, дурак, кто не понял, – сказал конюх, усаживая мальчишку на топчан, застеленный старым детдомовским одеялом без пододеяльника.

Дядя Петя поставил две алюминиевые кружки на импровизированный стол из каких-то ящиков, застеленный, видавшей виды, прозрачной клеёнкой в мелкие цветочки, из-под топчана вытащил бутыль молока, разлил молоко по кружкам. Полез за шкаф, и оттуда вытащил авоську с хлебом. С подоконника взял нож, и стал нарезать хлебные ломти.

Не дожидаясь особого приглашения, Костя схватил горбушку и принялся заталкивать её в рот.

– Погодь, ща, медку достану из буфета, вкуснее будет, и молочком-то хлебушок запивай, – рассмеялся конюх. – И правда, оголодал, так, оголодал!

– Я болото нашёл, даже черепахину Тортиллину внучку тама видел, только она маленькой была и спряталась под ряской. Я уже туда не полез, запачкаться боялся… – важно сообщил Костя, с трудом проглатывая пережёванный комок хлеба.

– Ого, путешественник, до болота добрался! Ничего себе, погулял!

– Это, шо, правдышнее болото?

– А ты как думал? Редко, кто, не зная дороги, оттуда живым возвращается… – задумчиво сказал конюх. – Тама и штаны вымазгал?

– Не-е, я шёл по тропинке, а мине под ноги какой-то зверёк мышку бросил. Я хотел его поймать, и влез в вонючую лужу. Провалился по колено, еле выпростался… – рассказывал Костя о своих приключениях, прихлёбывая молоко из алюминиевой кружки.

– Ты хлебушок медком-то намасти, вкуснее будет, – советовал конюх, внимательно слушая рассказ Кости. – Хорька увидел, и – в лужу?! И дальше, куда ты побрёл?

– Дак, по тропинке дальше и побрёл. А то хорёк был?

– Уж, не серый волк! – рассмеялся дядя Петя.

– Я море стал искать, шоб штаны постирать, а нашёл озеро. Тама штаны и постирал. Повесил на куст, а в озере как начало шо-то плескаться!

– Да-а… Твоё счастье, шо из топи так легко вылез, и в озере ничего с тобой не приключилось… А в озере русалки плескалися. Ты их видел?

– Не-е, страшно было. Хорошо, шо штаны дали постирать…

– Ты не ходи туда боле. Съедят тебя тама русалки, и не подавятся.

– Настоящие русалки? – удивлённо, но с опаской, воскликнул Костя.

– Настоящие. Серо-чёрно-зелёные, все в тине и водорослях, с огромными рыбьими хвостами, вместо ног…

– Это как? Такое разве бывает? – не уставал удивляться Костя.

– Пойдёшь туды, дак, ещё не такие страсти увидишь. Нельзя туды ходить. Скажи спасибо, шо живой назад пришёл. А теперя, подумай, шо будешь своим нянькам брехать. Про озеро никому не рассказывай, накажут крепко.

– А шо сказать?

– Ну, скажи, шо в овраге ночевал, а штаны тута, на скотнике вымазгал. Тута немудрено. Я подтвердю…

Как же обрадовалась Тамара Андреевна, когда конюх привёл Костю в детский дом! Учительница бросилась обнимать и целовать нашедшуюся пропажу. Потом, когда волнение немного улеглось, Костю отмыли от грязи и переодели в чистую одежду, она внимательно посмотрела мальчишке в глаза.

– Ты из-за звёздочки сбежал? – спросила она так, чтобы никто не слышал.

– Му-гу,… – кивнул головой Костя.

– Дуачок!.. Я же сказала тебе, что осенью тебя обязательно примут в октябрята.

– Не очень и хотелось… – буркнул он в ответ, и ушёл играть с мальчишками в мяч.

Его снова наказали. Пришлось посидеть в чулане, но он и не возражал. В чулане было темно, но тепло, и не так страшно, как было ночью на озере. Мягкий матрац располагал ко сну, и Костя проспал в чулане до утра, совсем не заметив промелькнувшей ночи.

Утром за ним пришла Тамара Андреевна и заставила собираться в школу.

– Где тебя носило? – спросила Соня на первом уроке. – Я думала, ты уже нашёл, на чём отсюда улететь…

– Нигде… в стогу спал, и никуда не летал… Резинку дай, я свою потерял, а тута в тетрадке ошибку упорол.

Он никому не рассказал о своём неожиданном, но увлекательном путешествии на болото. До окончания школы оставался месяц…

Теперь все принятые в октябрята дети гордо носили свои звёздочки. Появилась новая забота у новоиспеченных октябрят: надо было внимательно следить за своей звёздочкой, и не потерять её нигде, чтобы законно считаться октябрёнком. Все мальчишки детского дома, принятые в октябрята, периодически теряли свои звёздочки. Их ругали, стыдили, заставляли стоять у флага на линейках, а у Кости одной причиной для переживаний было меньше. Звёздочки у него не было. Зато Славик Шершнёв умножил свои шансы на вторые обеды. Он сам и воровал у мальчишек значки, чтобы потом стребовать с «раззяв» «умеренную плату», за утерянный значок. Таких значков у Славика была целая жестяная коробка от конфет «мопасе».

Соню в октябрята тоже не приняли. Почему, Костя не мог понять.

– Сонь, может, из-за твоих прошлогодних заплывов тебя тоже в октябрята не приняли? – недоумевая, спрашивал он.

– Не-е… Вон, Славка Шершень плавал за мной. Его ругали, но он же октябрёнок! – возмущалась Сонька.

– Деланный он октябрёнок. Ты шо, не знаешь? Он же тырит значки у зазевавшихся придурков! Совсем он никакой не октябрёнок!

– Так, он же значок носит, и ему никто ничего…

– Он – пройдоха. Когда на него учителя внимание обращают, он значок быстренько снимает и в карман прячет. Не попался ещё пока…

– И не попадётся, если никто не стукнет…

– А кто стукнет? Все его боятся…

– А ты?

– Я – не дятел, и мне дела до него нету… А может, всё из-за утят, помнишь, прошлым летом? – продолжал предполагать Костя. – Меня ж тоже наказали, а мы вместе утят хоронили…

– Не-е… – мотала головой Соня. – Не из-за утят… Из-за моей мамы… – вдруг опустила она голову – я боялася, шо ты со мной дружить перестанешь, если узнаешь…

Костя не мог понять, почему Соньку, отличницу и первую девочку в классе, не приняли в октябрята, и как могли из-за мамы ей «зарубить» приём в октябрята. Разве такое может быть?…

– Сонь, а я тебе кино покажу, хочешь? – сказал Костя, чтобы утешить девочку.

– Так сегодня же в актовом зале кино. «Чапаева» опять привезли, – пожала она плечами. – Покажет он! Хвастун дурной!..

– Не-е, не тут, а настоящее кино, взрослое. Тама целуются. «Серенада солнечной долины» называется. Хочешь?

– Хочу, а где? – взглянула она на Костю с интересом.

– В поселковый клуб привезли. В открытом зале крутить будут. Я с мужиками тёр вчерась в конюшне.

– А где, где крутить будут?

– В посёлке, в открытом зале, на свежем воздухе… Надо только вечером осторожно смыться, а потом пусть ищут. На кухню не боишься попасть в наказание?

– Не-а… Отожрёмся хоть тама на вкусненьком…

– Сегодня вечером ты у кого-нибудь из хлопцев штаны умыкни. Жарко уже становится, а на крыше кинобудки комары ночью злющие, загрызут.

– Ладно, а у кого упереть?

– У Гарика. У него штанов две пары, и треники он где-то нефиговые раздобыл.

– А где он треники прячет?

– В тумбочке, где ж ишо…

– В ужин я опоздаю, так, ты меня выгороди, лады?

– Ага… – кивнул Костя, и деловой походкой зашагал в учебный класс. Надо было дорешать задачку, которую он никак не мог разобрать днём, перед обедом.

Соня опоздала на ужин, и Костя сказал, что заставил её переписать «домашку» по природе. Он знал, что именно над этим предметом она корпела перед ужином.

Девочка ворвалась в столовую, когда дети доедали гречневую кашу с молоком. Её тарелки и след простыл, а Славик сидел рядом и нагло улыбался.

– Кто опаздывает, тот голодным ходит, – сказал он, поглаживая себя по животу.

– Когда ты ужрёшься, гад?! – возмутилась Соня.

– А никада. Опоздаешь, останешься без жратвы. Иди, жри свинячий супец! Ха-ха-ха!

– Тамара Андреевна, Шершень мою кашу съел, а меня посылает свинячью еду жрать! – возмущённо крикнула Соня.

Учительница подошла к столу, за которым сидели ребята.

– Кто съел твою кашу? – спросила учительница, чтобы убедиться в справедливости слов девочки.

– Шершнёв… Он всегда чужое жрёт, и никак его не разорвёт, потому, шо брюхо бездонное!.. – не могла успокоиться Соня.

– Ладно, Соня, не сердись, я сейчас на кухне узнаю, и тебе принесу добавочную порцию, – сказала Тамара Андреевна. – А ты, Славик, сегодня в кино не пойдёшь. Грязной посуды много. Поварихи не успевают её мыть, вот, ты им и поможешь. О твоём согласии…

– А я уже согласный! – весело воскликнул Славик, не давая возможности учительнице договорить.

– Славик, ты меня понял. Так, дети, после ужина собираемся в отряд, и идём организованно в кино. Сегодня «Чапаева» привезли… – слова учительницы потонули в восторженных возгласах «Урра!».

Костя с Соней, как обычно, встали в первую пару, но у самых дверей актового зала, сумели улизнуть из-под бдительного взгляда Тамары Андреевны.

– Коть, я у Гарика в тумбочке много денег нашла, целую толстую пачку! – взвизгнула Соня, когда они бежали по коридору, чтобы нарядить Соню в треники Гарика.

– Ты шо?! А откуда у него столько?

– Не знаю… – беззаботно пожала она плечами.

– Ты, случаем, не трогала эту пачку? – осторожно спросил Костя.

– Не-е, только на билеты взяла. На тебя и на меня…

– Ты, шо, дура?! Он же всё посчитает и искать начнёт, шум поднимет, Славе скажет, и наш побег не удастся… – расстроился Костя. – Фильм клёвый, посмотреть хочется, как целуются поправдышнему, хотелося бы увидеть…

– Гарик пошёл в кино. Пока он хватится пропажи, мы уже далеко будем. Ты ж сам говорил, шо потом пусть ищут! – сказала Соня, и её сообщение немного успокоило Костю. Потом, после кина, он со всем этим разберётся, и деньги назад сумеет положить…

Уже темнело, когда друзья подошли к открытому кинозалу в посёлке. Их встретил Миша, и троица дружно отправилась за кинотеатр.

– Тута забор в решётку. В него можно влезть, и зайцами весь фильм просмотреть, – сказал Миша, увлекая друзей к забору.

– А у нас денежки есть, – шёпотом сообщила Соня.

– Ты попридержи свои денежки, не твои они! Лиса Алиса сыскалась, мне ещё. Ща, зайцами полезем! – возмутился Костя. – Мешок дело предлагает. Ай-да, к забору, усядемся, пока журнал тянется.

Забор в открытом зале кинотеатра состоял из клеток штакетника, по которым кое-где полз вверх хилый дикий виноград, и дети обезьянками вскарабкались на самый верх, просунули ноги в дырки забора, и уставились в экран.

Начался фильм, и, удобно устроившаяся троица увлеклась просмотром, не замечая ничего вокруг. Они не увидели сторожа, который решил обойти вокруг забора кинотеатра в поисках безбилетных просмотрщиков.

Соня впервые смотрела «трофеевик». Так называли этот фильм, который был трофейным, и, по этой, или, по другой причине, был запрещён для просмотра детям до шестнадцати лет.

Соня увлечённо «влипла» в экран. Она никогда таких фильмов не видела, не видела она и того, что наказание неумолимо приближалось. В один момент девочка ощутила сильнейший удар, угодивший по её заду с такой силой, что в один момент сбил девочку с забора. Хлопок был подобен выстрелу из револьвера. Послышался треск сломанных штакетин, резкий взвизг, и Соня шумно упала на землю у забора. За забором, там, внутри кинотеатра поднялся гром аплодисментов, кто-то стучал ногами, кто-то даже залихватски засвистел.

– Ой-ой-ой, больно, больно, больно! – причитала Соня, растирая ушибленные места. Слёзы градом катились из глаз, а с кончика носа собиралась капнуть на белую рубашечку тучная капля крови.

– Ты – девка, шо-ли? – испугался сторож.

– Ма-га… – плакала Соня, держась за ушибленный нос.

– А чего на забор забралась, да ещё в штаны обрядилась?! Ты – детдомовка?!

– Да-а, шо, не видно?! Кино интересное, хотела посмотреть, а ноги комары жрут, если без штанов! А ты, дубина старая, дерёшься, чуть мозги не вышиб!..

– А у тебя они есть?! – возмутился сторож.

– Дать бы тебе в нос, как ты мне зарядил!.. – не уставала всхлипывать девочка. В тот момент ей было и больно и страшно, потому, что одним ушибом носа дело не обошлось. Сломался штакетник забора во время падения, и толстая щепка вонзилась в ногу выше колена. Требовалась срочная помощь Татьяны Ивановны, а до неё было так далеко…

Мишу и Костю, будто, ветром с забора сдуло. Нет, они не убежали, бросив подругу в беде. Они принялись уговаривать сторожа отпустить Соню, никому ни о чём не рассказывать, и поверить им на честное слово, что они больше так никогда-никогда не будут. Уговоры закончились тем, что Соня отдала сторожу те деньги, которые взяла из пачки денег у Гарика в тумбочке. Она не желала, чтобы этот грубиян отвёл ребят в милицию, или, что ещё хуже, в детский дом, и нажаловался бы на них старшему пионервожатому, Анатолию Фёдоровичу.

В тот раз им так и не удалось посмотреть фильм «Серенада Солнечной Долины». Костя потом не раз смотрел этот фильм, и всегда вспоминал о случае, приключившемся с ними при первом просмотре. Сейчас же он был удручён тем, что так и не смог, как обещал, показать Соне «трофеевик».

У Сони сильно болела нога и из носа продолжала сочиться кровь. Пришлось идти в изолятор и просить Татьяну Ивановну о помощи.

Втроём они постучались в закрытые двери изолятора. Костя по своему опыту знал, что тётя Тала на ночь запирает входные двери изолятора на ключ.

Татьяна Ивановна сама открыла дверь и встала монументом на пороге. Она подумала, что дети шалят, и собиралась отчитать их «по первое число», но когда увидела окровавленную Соню, злость с её лица мгновенно слетела, уступая место озабоченности.

– Что случилось? – спросила врачиха, за шиворот, втаскивая Соню внутрь изолятора.

– Упала… – всхлипнула Соня.

– Где упала так, что нос разбила?!

– Мы играли… – стонала Соня.

– Играли они! А почему, как все, в кино не пошли?

– Так, мы и пошли, но «Чапаева» мы уже четыре раза смотрели. Не интересно… Он же не выплыл, а обещал… – начал, было, Костя.

– Нам не хотелось ещё раз увидеть, как тонет Чапай в реке Урале… Жалко мужика… – тихо, с пафосом, подхватил Миша.

– А ты, умник, откуда здесь взялся? – удивилась Татьяна Ивановна, обратив своё внимание на Мишу.

– Так, я, это, я – с посёлка. Я ж тоже хотел «Чапаева» посмотреть, там же на шару же, дак, мамка отпустила… Думал, може, на этот раз Чапай выплывет… А Костя позвал в мяч играть, мы и пошли… Ну, его, Чапая, всё равно, его беляки убьют… – самозабвенно врал Миша.

– И тебе тоже не захотелось смотреть, как человек тонет?

– Дак, в него ж стреляли, а он всё говорил: «Врёшь, не убьёшь»… А сам набрехал, убили же его беляки, гады! – вторил Мише Костя.

– Ай, больно-больно! – вдруг зашипела, застонала Соня, когда Татьяна Ивановна приступила к осмотру повреждения на лице девочки.

– Терпи… Где же тебя угораздило так нос разбить?! А заноз сколько поназагоняла!.. Хорошо, что внутри ничего не повредила… А след маленький на коже может остаться…

– Как, останется, как, останется?! Ему нельзя оставаться! – возмутилась Соня.

– Видишь, я знаю, как тебя отвлечь! – рассмеялась Татьяна Ивановна. – Корочек не сдирай, тогда ничего и не будет. Всё?!

– Не-е… не всё… – уже прошептала Соня.

– Ещё что у тебя? – нависла над Соней врачиха.

– Тама… – смутилась Соня, указывая на ногу выше колена, где разорвались и запачкались кровью треники Гарика.

– Что тама? – передразнила Соню Татьяна Ивановна.

– А пусть они выйдут, я тада покажу… – смущённо сказала Соня и снова зашипела от боли.

– Ребята, исчезните с горизонта, тут девочка будет штаны снимать! – скомандовала Татьяна Ивановна. – А ты, юнга, шагай домой, а то папка сюда за тобой с ремнём придёт.

– Не-е, не придёт, он – в рейсе, а мамка с малым нянчится…

– Вот, и шагай, помоги мамке, – строго взглянула на Мишу Татьяна Ивановна.

– Пошли, Мешок, пошли, – потянул Мишу за рукав куртки Костя.

Когда ребята вышли, Соня приспустила штаны, и Татьяна Ивановна ахнула от ужаса.

– Вот, дурёха, где это тебя так угораздило?! – всплеснула руками Татьяна Ивановна. Щепка штакетины разворотила штанину, и впилась в мягкие ткани бедра девочки. Кусок деревяшки от штакетника глубоко застрял в ноге, кончиком торча наружу. Этот кончик, при малейшем движении ноги, цеплялся за ткань штанов и причинял девочке нестерпимую, мучительную боль.

– Мы в мяч играли, я упала, и о забор треснулася. Забор поломался, а щепка влезла мне в ногу… – не моргнув глазом, соврала Соня.

– Придётся штаны разрезать… – оценив ситуацию, задумчиво сказала Татьяна Ивановна.

– Не-е, не надо резать, штаны чужие, я на понос взяла, вернуть надо! – взвизгнула в испуге Соня.

– На понос она взяла! Ладно, аккуратно снимай штаны, и полезай на стол. Будем щепку извлекать. – согласно кивнула врачиха.

Соня послушно, с бесконечными «ойками» и всхлипываниями, исполнила приказ Татьяны Ивановны, и растянулась на операционном столе под огромной бестеневой лампой.

– Сейчас тебе обезболивающий укол сделаю, иначе не выдержишь… Потерпи… – предупредила Татьяна Ивановна, закончив смазывать поражённый участок ноги йодом.

– Ой-ой-ой, не надо укола, я бою-ся! – вдруг пронзительно запищала Соня, и попыталась соскочить со стола.

– Стой, дурёха, ты куда? Я же хотела, чтобы тебе больно не было! Не хочешь, не получишь. Ложись, ложись, не буду укол делать, если потерпишь… – воскликнула Татьяна Ивановна, ухватив Соню за курточку. – Не хочешь укола? Ладно, терпи тогда… Тут такая заноза, что самой тебе её не извлечь. Ложись, и терпи…

– Ой, ой, бо-льно! – заорала Соня, когда боль стала нестерпимой.

– Укол сделать? – снова спросила врачиха. – Щепку эту обязательно извлечь надо, чтобы заражения крови не было. А то, и ногу могу отрезать…

– Не надо отрезать! Ещё долго?! – громко застонала Соня.

– Я только тронула щепку, а ты уже и разоралась… Ещё раз спрашиваю, укол сделать?

– Больно будет? – допытывалась Соня.

– Больнее, точно, будет, если укола не сделать. Такую щепку из ноги вытаскивать сложно… – сказала Татьяна Ивановна.

– Ой, я бо-ю-ся! – громко зарыдала Соня, но со стола спрыгивать уже не решалась.

– Терпи, я колю. Ори, сколько хочешь, но не дёргайся, поняла?… – сказала Татьяна Ивановна, набирая в шприц новокаин.

– Я буду, бу-бу-бу, терпеть… Только, не больно! А-а-а! – навзрыд плакала Соня. Она и не почувствовала того, самого страшного первого укола. Дальше было совсем не больно, и Соня смирно лежала на столе, пока Татьяна Ивановна колдовала над ногой девочки.

– Всё. Сейчас наложим повязку, и пойдёшь в палату… – сказала Татьяна Ивановна, начиная бинтовать ногу. – Надо ещё укол под лопатку от столбняка сделать…

– Не на-до! – снова заорала Соня, срываясь со стола.

– Хорошо. Сиди и смотри. Фотографии я с фронта привезла. Это тот человек, которому после ранения никто укола не сделал, и он заболел столбняком. Смотри, и радуйся, что можешь избежать его участи, если укол сейчас сделаем.

После того, что Соня увидела на пожелтевшей от времени фотографии, она безропотно согласилась на укол. Сама сняла курточку и, подставив плечо, зажмурилась. Не заохала, не заплакала. Всё вытерпела.

– Теперь я могу идти к девочкам? – с надеждой спросила Соня.

– К каким девочкам ты пойдёшь? Ты, пока новокаин действует и ты ногу не чувствуешь, смелая, а через полчаса по-другому запоёшь. Надо побыть в изоляторе несколько дней. Ты обязательно уйдёшь, когда рана твоя подживёт. А сейчас тебя тётя Тала отведёт в палату.

– Так, шо, мине в изоляторе теперя торчать до новых веников? – возмутилась Соня.

– Поторчишь недельку, пока я швы не сниму, – строго сказала Татьяна Ивановна.

Тётя Тала отвела Соню в палату изолятора. В палате никого не было. Подоспело время, когда дети не хотели болеть. Скоро закончатся занятия в школе, начнётся практика в детдомовском саду, и, самое главное, автобус начнёт возить детей к морю.

– Соня, скажи, где вы забор поломали, – как бы, между прочим, спросила тётя Тала.

– В кино… – выпалила Соня, и тут же спохватившись, поправилась: – На стадионе!

– Де ж тама забору взяться? – удивилась тётя Тала.

– А тот, шо у калинизации… – прошептала Соня, делая вид, что хочет спать.

– Лады, спи пока, завтра расскажешь, и мы поглядим… – сказала тётя Тала, и погасила свет в палате.

Соня подождала, пока затихнут шаги в коридоре, и кошкой подскочила к окну.

– Ко-тя, Ко-тя! – громким шёпотом позвала она.

– Шо? Мы тута, Ты как? – услышала она знакомый лёгкий шёпот под окном.

– Нормалёк, на неделю зависла! – зашептала она.

– Штаны давай, кино закончилося! Линейка уже тоже закончилася, а мы с Мешком тута торчим и тебя ждём. Штаны кидай, а то – труба, засекут! – шептал Костя, немного отступив от стены здания.

Штаны, ночной птицей, мягко слетели из окна изолятора и бесшумно приземлились на голову Мише. Он выругался, скомкал штаны и отдал их Косте.

– Мы пошли, пока! – помахал Костя рукой на прощание. – Завтра припрёмся после школы…

– Эй, стойте, подождите!.. – вдруг шёпотом тревожно закричала Соня.

– Чё ищё? – уже в голос спросил Миша.

– Меня тётки про забор спрашивали…

– Ну и шо?

– Поломать его надо, шоб не раскрыли, в какое кино мы ходили!

– Какой забор? – удивился Костя.

– А тот, шо у калинизации, ну, шо у ворот, шо ближе к корпусу… Он же тама хлипкий… Дак его надо поломать… Мине щепка в ногу сильно застряла, дак Татьяна Ивановна будет утром искать, де забор поломался, и сразу всё раскроется, если вы забор не поломаете…

– Хорош свиданьичать, пошли забор ломать. Я знаю, де… – строго сказал Миша и потащил за собой Костю.

На стадионе в тот поздний час не было ни души. В окнах корпусов детского дома давно погасили свет. Горн отбоя прозвучал ещё сорок минут назад, а Костя и не слышал, когда. Надо было срочно возвращаться в палату, чтобы снова ругать не стали.

– Де тот забор? – спросил Костя, когда ребята подошли к стадиону.

– А, вона, тама… – махнул рукой Миша. – Тама кто-то есть… – вдруг возбуждённо зашептал Миша, и изо всех сил дёрнул Костю за куртку. – А-ну, ложись! Тама дядьки какие-то шо-то тырят, зырь!..

– Ты шо, сбрендил? – возмутился, было, Костя, но, посмотрев в сторону канализационного люка, обомлел… – И шо они тама, в потёмках, фурычат?

– Тырят по чёрному, в люк мешки какие-то суют… Гля, как пыжатся… Пусть сначала уйдут, а мы тогда забор и сломаем, а то могут поймать и уши надрать…

В засаде лежать пришлось долго. У тех людей мешков было много, и возились они со своей «тырнёй» не пять минут. Костя начал волноваться.

– Мы тута лежим, загораем на песочке, а Тамара в милицию на меня заявила, и скоро милиция за мной гоняться начнёт… – вдруг зашептал Костя.

– За шо?! – удивился Миша.

– За шо, за шо, за штаны. Мы ж йих у Гарика «спионерили», получается!

– Дак, мы йих тута и бросим. Пусть докажет, шо это мы! – сказал Миша.

– Ты подряпался, кода мы с забора рухнули? – спросил Костя.

– Не-е а ты?

– И я – не-е.

– Вот, пусть и докажут, шо мы штанц упёрли… Пусть докажут… Зырь, зырь, машина подъехала, и в неё шо-то большое всовывают… – возбуждённо зашептал Миша.

– Мешки какие-то… Хоть бы скорее они убралися, а мы б забор сломали и разбежалися! – вздохнул Костя.

Немного времени спустя, в машине хлопнула дверца, тихо заработал мотор, и сама машина бесшумно покатила по аллейке парка, не включая огней. Вскоре она скрылась за поворотом аллеи. Какие-то два мужика, которые остались, и не уехали в машине, отчаянно ругаясь, закурили. Ругались долго, а потом вдруг принялись обсуждать футбольный матч, который вчера весь берег слушал по радио, и ссора вспыхнула с новой силой.

– Шо б такое сделать, шоб они гавкаться перестали и свалили? – расстроенно воскликнул Костя.

– Отползаем… – настойчиво прошептал Миша. – Зырь, вона – кусты… Туда… Ща, мы йим котячий марш устроим!..

Когда мальчишки добрались до кустов, Миша так заорал кошкой, будто его самого на части разрывали. Мужики, бросили сигареты в песок, оба смачно сплюнули и выругались так, что ребята в кустах прыснули от смеха.

– Ща, замаршируют… – уверенно шепнул Миша, и снова заорал бешеным котом.

Один из мужиков поднял что-то с земли, и запустил в кусты, где сидели ребята. Этим «чем-то» оказался увесистый камень, который, с глухим звуком, попал Мише в плечо. Тот истошно взвыл от неожиданной боли, и ребята бросились из кустов в сторону пустыря за детским домом. Мужики ещё немного постояли, поругались, а потом мирно разошлись в разные стороны.

– Во-о, шо и требовалося, Мешок, ты – молоток, завыл котом натурально. Видал, как замаршировали?! Как на параде, токо в разные стороны… Ай-да, забор ломать!

– Засохни ща… Этот штымп мне в плечо попал каменюкой, сломал шо-то наверное. Хрустит… Знаешь, как больно?!.. Гля, шо у меня тама такое?

– Ничего тама нету, только шкура красная, а ран нема, – сказал, Костя, внимательно рассматривая место удара камня о Мишкино плечо.

Место удара, действительно, покраснело и распухло. Это Костя увидел, когда ребята подошли к фонарному столбу у стадиона. Рука Миши двигалась с трудом, но кости были целы, решили ребята.

– Нищак, поболит, и перестанет. Ай-да крушить забор. Всё равно, на нас не подумают… – вздохнул Миша.

В изолятор к Татьяне Ивановне мальчишки решили не ходить, чтобы ещё больше не испортить обстоятельства, в которых они оказались, а Соня приказала сломать забор, значить надо его сломать…

Забор ломали долго. Хлипкий на вид заборчик, оказался на удивление крепким. Не поддавались деревяшки мальчишкам, крепкими оказались потемневшие от дождевой воды доски. Потом, в один момент, что-то хрустнуло так громко, что Костя испугался, но никто их не слышал, никто не выбежал из детского дома, чтобы их отругать за разбой. Ночь полностью овладела миром, в котором не спали сейчас только коты, да Миша с Костей.

Гордые, с чувством выполненного долга, ребята шли по аллейке, что тоненькой серой змейкой пробегала вокруг футбольного поля стадиона. Рука у Миши болела, но он не жаловался другу на досадное неудобство. Костя на плече нёс треники Гарика.

– Ну. Шо, до завтрова? – спросил Миша, прощаясь с другом. Следующая неделя была последней неделей учёбы в школе. В школу надо было пойти обязательно, чтобы успеть подтянуть «хвосты» по некоторым предметам.

Распрощавшись у очередного фонарного столба, ребята разошлись, в разные стороны. Миша отправился в посёлок, а Костя лёгкой походкой поспешил в спальный корпус детского дома. Треники Гарика он бросил у сломанного забора, и шёл налегке. Он знал, что двери в корпус заперты на ключ, и откроются только утром. Надо было лезть в какое-нибудь открытое окно. Отыскав окна своей палаты, Костя залез в проём открытого окна и исчез в темноте помещения, за колышущейся ветром занавеской.

«ХАЛАБУДА»

Летом, после окончания четвёртого класса, когда Тамара Андреевна простилась с ребятами и уехала из детского дома «навсегда» в другой город, Костя решил построить свою «халабуду» на Русалкином озере. Он мечтал ещё в прошлом году тут, на берегу Русалкиного озера, построить своё пристанище, в котором он мог бы отсидеться, когда жить в детском доме становилось слишком невыносимо, но острое желание созрело именно сейчас, после отъезда Тамары Андреевны. Он расстался с любимой, справедливой учительницей, с другом. Надо было чем-то занять себя, чтобы не было так больно от обиды на несправедливое решение Судьбы…

За годы, проведенные в детском доме, Костя окреп, подрос, и стал более свободно ощущать себя в обществе таких же детей, каким был он сам. Ему даже стали позволять ходить в гости к поселковым ребятам. Чаще он приходил в гости к Мише Корпачу. Их дружба началась с первого Костиного урока в первом классе, и с каждым годом становилась крепче. Именно Миша Корпач оттолкнул Славика Шершнёва, когда тот с кулаками набросился на Костю, но драка всё равно состоялась. Во втором классе Костя и Миша уже бойко бегали по школьному двору, и гоняли мяч по футбольному полю стадиона, а, учась в третьем классе, Костя впервые самовольно покинул пределы дозволенного пространства, и убежал на болото, потому, что его не приняли в октябрята. Впрочем, ровно через год, ко дню рождения В. И. Ленина, за упрямый нрав и регулярные нарушения дисциплины в школе и в детском доме, в пионеры в четвёртом классе Костю тоже не приняли. Он не стал обижаться, а вздохнул с облегчением, особенно, когда увидел очередь у гладильного стола утром следующего дня. Все новоиспеченные пионеры терпеливо ожидали своей очереди, чтобы погладить пионерский галстук. Костя не любил стоять в очереди, и всегда избегал подобных мероприятий. Если нуждались в глажке его штанишки, или рубашечка, он просил Соню ему помочь. Девочка никогда не отказывала в одолжении, и Костя сам никогда не подходил к гладильному столу.

– Вот, хоть в этом мне повезло. Я – не пионер, и драться за утюг по утрам мине не надо! – смеялся он, проходя мимо гладильного стола в умывальную комнату. Только, всё равно, тоненький червяк обиды не давал успокоиться. Тамара Андреевна, в прошлом году обещавшая, что в этом году обязательно Костю примут в пионеры, ничего не смогла сделать. Старшие пионервожатые не утвердили Костину кандидатуру. Надо было чем-то занять себя, чтобы не наблюдать, как «смертным боем» дерутся пионеры у гладильного стола…

Он терпеливо ждал окончания школы, и начала летних каникул. В это лето Тамара Андреевна обещала беспрепятственно отпускать его в гости к поселковым ребятам, но неожиданно уехала с каким-то придурком, которого она называла своим женихом.

Костя не знал о том, что Тамаре Андреевне пришлось уехать из детского дома ещё и по другой причине. После рассказа Кости о «натыренных» мешках в канализации детского дома, Тамара Андреевна сама заглянула под люк, а потом рассказала о своей находке самой директрисе детского дома. Когда кража обнаружилась в полном объёме, наказанных было слишком много. Многих Костя не увидел в детском доме после громкого скандального разбирательства.

Тамаре Андреевне пришлось уехать после намёка самой директрисы. Пришлось придумать, о чём говорить детям, она и сказала, что выходит замуж, и уезжает из посёлка навсегда. Больше всего новость поразила Костю. Он даже мысли не допускал о том, что учительница может уехать, и никогда больше не вернётся в его жизнь…

За три года, проведенные в детском доме, Костя привык, что Тамара Андреевна всегда была рядом. Ей спокойно можно было рассказать обо всех своих бедах и победах. Учительница никогда и никому не рассказывала того, о чём секретничала с Костей, но слишком часто помогала самому Косте и другим мальчишкам избегать больших неприятностей. Расставаться с учительницей было тяжело. Хотелось реветь, но он и слезинки не проронил до момента расставания с любимой Тамарой Андреевной. В середине груди что-то болело, ныло, мешало дышать, а из глаз готовы были потоками литься горькие слёзы, но он не понимал, где болит, а реветь себе не позволял. Болело, потому, что снова уходил из его жизни дорогой для него человек, и он ничего не мог придумать, чтобы изменить течение времени, как было удобно ему, а слёзы лить могут только девчонки, решил он тогда, а он – настоящий воин, рыцарь, а рыцари не плачут. В тот период он остро ощущал, что больше не нужен никому на этой земле, а на облачко уже и не собирался. Понимал, что облачко – это бабушкины сказки.

Однажды, уже летом, после всех передряг, случившихся весной четвёртого года обучения, Костя заглянул в гости к Мише. Он предложил другу построить «халабуду» на Русалкином озере.

– Шо такое «халабуда»? – спросил тогда Миша.

– Это дом такой земляной, а сверху сосновыми ветками закиданный, фурычишь? У меня дома такой дом был. Клёво! Жить тама можно, и, если вдруг дождь, то тама переждать можно. Вкурил?…

– А шо надо, шоб такой дом построить? – загорелся идеей Миша.

– Топор и пилу, и ножик с кухни надо будет стырить. Про лопату не забудь, землю ж будем рыть по-взрослому.

– Шо, всё сразу надо? – удивился Миша.

– Хорошо бы… – потянулся до хруста в костях Костя.

– Ладно, завтра батя в рейс уходит, а меня с собой не возьмёт. У меня сегодня ночью живот заболит. Батя сам в рейс уйдёт, а мы с тобой на болото и смоемся. Токо ночевать мине надо будет дома, шоб матя не взбунтовалася. Она ж с малым запарилася уже. Помогать ей надо. Ты ж знаешь, какой Максимка вредный…

– Ладно, токо ты не продай, шо я тама ночую, и ваще, про «халабуду» – никому, усёк?!

– Могила! – торжественно произнёс Миша.

– Я у тебя все выходные, понарошку, жить буду. Воспиталке новой про меня, ненароком, не страви. А то больше не пустит в гости, зафурычил?

В то утро Костя пришёл к другу сразу после завтрака в детском доме. Они взяли с собой только лопату, и несли её по очереди, потому, что лопата оказалась слишком большой и тяжёлой. Никто ребят не заметил, когда они уходили из посёлка. Спасало то, что дом Миши стоял на самом берегу бухты, а детдомовцев на пляж ещё не привёз автобус.

На озеро пришли, когда солнышко вскарабкалось на самый верх небосвода, но тени от деревьев создавали прохладу и жарко не было.

Копать решили на самом верху крутого берега озера, под толстым деревом, но мощные корни мешали пробиться вглубь земли. Тогда Костя решил, что их «халабуда» будет построена чуть дальше, в кустах орешника. Там оказалось даже удобнее начать строительство – можно было замаскировать вход в землянку так, что никто ни о чём не смог бы догадаться, если вдруг случайно кто-то будет проходить мимо.

За день ребята, работая лопатой по очереди, вырыли достаточно глубокую и широкую яму, сделали аккуратные ступеньки вниз, и решили отдохнуть до следующего дня. Усталые и запачканные землёй, они случайно обратили внимание, что тени деревьев стали удлиняться, а влажная прохлада заставляла подрагивать тело.

– Кот, надо бы обмыться, и идти домой. Страшно тута ночью ночевать, неуютно как-то… – сказал Миша, отставив лопату в сторону.

В эту минуту на озере вдруг послышались сильные всплески и какое-то непонятное пыхтение.

– Ого, тута, кроме нас, ещё кого-то принесло… Слышь, как барахтается?… Гад, купаться ему приспичило!.. Тс-с-с! – тихо сказал Костя, указывая в сторону озера.

– Ай-да к воде, позырим, кто тама купается, – предложил Миша.

– Т-ссс, отсюда увидим… Вишь, кто-то плещется. Плывёт и фыркает от удовольствия… Вона, смотри. Не то, зверь какой, не то, человек дурной…

– А чего дурной? – не понял Миша.

– Ой, Мешок, не заводи! Ну, скажи, какой умник припрётся сюда, шоб в озере искупаться? Шо, моря мало?

По глади озера действительно кто-то целеустремлённо плыл вперёд, к скале с отрицательным уклоном. Не смотря по сторонам, этот кто-то быстро продвигался вперёд. Потом, у самой скалы, этот странный незнакомец шумно фыркнул, и нырнул. Больше на поверхности озера никто не появлялся.

– Это Русалка… Мине батя много раз про такую дрянь рассказывал. Они людей защекочивают, и в глубину утаскивают, и тама сжирают с потрохами… Сечёшь? А ты ночевать тута собрался…

– Ладно, всё равно, крыши пока нету. Завтра крышу строить будем, а сегодня попхалися в посёлок.

Солнце уверенно скатывалось к горизонту, и норовило нырнуть и остудиться в море. Ребята подходили к берегу. Уже слышался шум прибоя, и мальчишки предвкушали все приятности вечернего купания.

– Мешок, а шо те батя ещё про русалок рассказывал? – вдруг спросил Костя.

– Шо они ни рыбы, ни люди, а чешуёй покрытые, и хищные, с длиннющими острыми зубами, а дышут одинаково хорошо и под водой и на воздухе. Хвосты у йих, вместо ног, большущие. По земле они не ходят, а быстро ящерками ползают. Мясо любят и засмотреть могут.

– Как засмотреть? – не понял Костя.

– А так, уставится на тебя эта дрянь во все глазища, и таращится, пока ты не сделаешь так, как она захочет, а потом тебя дурачком в воду и утащит, и тама сожрёт вместе с требухой, и косточками не подавится…

– Ух, страсти какие! И зубы у йих не болят от человечинки! Я сегодня и спать не буду, шоб эта дрянь не приснилася…

– Дак, она ж нас не видела!.. Она ж домой поплыла…

– А шо, если то был человек? Он же утонул, получается… Надо кому-то про человека сказать…

– И кому? Ты покумекай, шо нам будет, если кто-то пронюхает, де мы были!..

Мамке, может, надо сказать… Она – никому, могила!

– Могила могилой, а крапивой по заднему пятаку настучит, будь здоров, и больше нас в поход не пустит… – погрустнел Костя.

– Не-е, ну ты так про мою мамку не тверди. Она у меня добрая, всё поймёт, и бате не скажет, если я попрошу, и не накажет, по-справедливому рассудит. А тот чувак всё равно уже утонул, если он – человек. Тода туда водолазы полезут, а мы позырить за йих работой сможем. Знаешь, как это интересно? А про «халабуду» мы – ни-ни, могила!

После весёлого купания в море, когда остроносый синенький автобус увёз с пляжа на ужин последних детдомовцев, мальчишки направились к дому Миши.

– Хорошо, шо мы на море искупалися. Воспиталки нас видели, кипиш не поднимут, – успокоенно вздохнул Костя. Его видели на пляже, никаких вопросов не задавали, как будто он целый день у Миши прогостил, и ни в какие походы на болото не ходил. Воспитательницы звали с ними поехать в детский дом, на ужин, но Костя отговорился, что ещё один день поживёт у Миши Корпача, и его оставили в покое, поверили, отпустили.

Мать Миши, тётя Аля, копошилась у стола, заставленного вкусной едой, она ждала возвращения мальчишек. Максимка игрался с палками и машинкой в своём углу, и даже не плакал.

За столом мальчишки весело обсуждали свой поход на Русалкино озеро. Тётя Аля почему-то всполошилась.

– Мишка, паскудник такой, зачем ты туда таскался, да ещё с лопатой?! – Вдруг всплеснула она руками, когда поняла о чём идёт речь.

– Ма, мы тама не купалися, мы мимо проходили, а лопатой в ручейке запруду раскопали и червяков для рыбалки искали… – не моргнув глазом, соврал Миша.

– В такую даль с такой тяжестью переться, ещё чего не хватало! Червяков они искали! И де те червяки?! Нету! Тамошние русалки вас бы на самое дно утащили. Шо вы тама потряли?… – негодовала тётя Аля.

– А мы видели одну, – тихо сказал Костя, с трудом пережёвывая большой комок пищи.

– Кого вы тама видели?! – испугалась мать Миши.

– Ма, мы сами ничего не поняли. Мы сначала подумали, шо то – человек. А оно фыркнуло, нырнуло, и больше не выныривало, и мы решили, шо то была русалка, и она домой нырнула…

– Тюленя вы видели, а не русалку. Зверя дикого, поняли?! Они каким-то образом в озеро забираются. Я знаю, в молодости и я туда ходила за ежевикой.

– Тама, шо, поправдышнему, тюлени живут? – удивился Костя.

– Да. Это сильные и опасные звери. Они ж дикие, человеку не служат! Могут наброситься и покусать. Они сильнее человека, понимаете?! Не ходите на то озеро, нельзя в ту воду залазить. Никода не узнаешь, есть тюлень в озере, или нету!.. Потому озеро и зовут Русалкиным. Тюлень, он же на человека очень похож, кода плывёт по поверхности, распознать трудно…