Kitobni o'qish: «В туннеле магического мышления. Оберегая себя от реальности»

© Млодик И. Ю., 2023

© Издательство «Генезис», 2023

В туннеле

Каждое утро он просыпался бодрым и полным надежд. Его молодое тело пробуждалось переполненным желаниями, о чем с воодушевлением и не оставляющей никаких сомнений достоверностью заявляла о себе утренняя эрекция. Сходив по нужде, он с гордостью и любованием омывал себя в душе, радуясь не очень рельефным бицепсам и лишь слегка накачанным ногам, с благоговейностью молодого любовника растирал под струями воды каждую часть своего еще вполне молодого тела. Потом, стерев на запотевшем зеркале патину тумана и пригладив светлую солому волос, он расплывался в улыбке, с удовольствием разглядывая светло-голубые глаза, чуть заметные ямочки на щеках, крепкие зубы и улыбку, от которой таяло почти любое девичье сердце.

Он был хорош собой, знал это и был совершенно убежден, что любой человек получает ровно столько же удовольствия, рассматривая его, сколько получает он, глядя на себя в зеркало и возя затупившимся станком по быстро отрастающей за ночь щетине.

Каждое утро он вставал с ощущением, что его ждут великие дела. Дело в том, что Димас (именно так зовут нашего бодрого героя) непреклонно и убежденно собирался разбогатеть в самое ближайшее время. Разбогатеть нужно было как можно скорее, потому что жить в разваливающейся старой хрущевке в Медведково ему было обидно и неуютно: из туалета все время пахло чем-то гнилостным, смешанным с запахом ржавых труб, раковина в ванной треснула в нескольких местах, штора уныло висела на нескольких оставшихся петлях, остальные он порвал, уж не помнил как, а потом и вовсе перестал задергивать штору, чтобы видеть свое отражение в запотевающем зеркале.

Да и кухню он не любил: там все время горой лежала грязная посуда, крошки, обрывки упаковки, стаканы с въевшейся ржавчиной бывшего чая и давно засохшая кожура от мандаринов. Весь этот натюрморт не создавал уюта, а дээспэшная кухонная мебель цвета «унылый белый» навевала глухую тоску и напоминала о том, что живет он как-то не так. Не здесь он должен быть, не здесь.

Диван в его единственной комнате никогда не собирался, поскольку механизм у него в какой-то момент заело, что было кстати, потому что собирать постель ему казалось делом весьма обременительным и ненужным: он здесь ненадолго, вот скоро разбогатеет, и у него будет квартира со спальней, уборщицей и всем остальным, что полагается богатому человеку. Поэтому скомканная постель, весьма несвежая с виду (стирать постельное белье он тоже не собирался), придавала комнате вид разоренного гнезда, и все остальное в ней: старый сервант с советским хрусталем – чьим-то воплощением богатой жизни, типовой шкаф и пузатый телевизор – не бросалось в глаза, отходило на задний план и не создавало особой изюминки в этом и так эстетически не самобытном интерьере.

Наводить порядок в несобственном жилье – дело мелкое, к Димасу не относящееся, так он считал, нисколько не обременяя себя хоть какой-то хозяйской ответственностью. Его масштаб – дела великие: богатство само к нему не придет (хотя он был бы совсем не против), поэтому, щедро намазав подмышки дезодорантом, так кстати обещающим немедленное и страстное притяжение особ женского пола, как сообщалось в рекламе, надев свежую футболку (ее-то он как раз стирал и вообще к собственной одежде относился с определенным трепетом), джинсы, ветровку и давно подуставшие, но брендовые кроссовки, он бодро вышел на площадку и под шипение старухи-соседки из соседней квартиры, близоруко ковырявшей ключом свою дверь: «Ишь, Верка опять себе нового хахаля завела!», стал пружинисто спускаться с четвертого этажа, не замечая буйной подъездной росписи на стенах, отражавшей подростковое и крайне эротизированное житие малолетних жильцов подъезда.

На сегодня ему предстояло несколько важных дел: снова занять денег (для начала, правда, надо было решить, кто на этот раз будет спонсировать его взлет к вершинам благосостояния), забрать готовые флаеры, встретиться с Никитой, его новым друганом и партнером по МБЛ (молодым бизнес-львам), и пойти по школам убеждать директоров раздавать флаеры родителям на родительских собраниях, чтобы они отдавали своих детей в их английский лагерь. Такое вот у них теперь дело – лагерь «Умней и богатей!». Наберут учителей – Никита говорит, что парочку хороших уже знает – найдут какую-нибудь подмосковную базу, засунут туда тех и этих, в смысле детей и учителей, и… греби себе деньги лопатой.

Главное, чтобы родители начали сдавать деньги. Сайт-то он уже сделал, ну как сайт, не сайт, конечно, – лэндинг, но там все, как положено: расписано, для кого этот лагерь, что получат эти дети и родители в кратчайшие сроки, множество привлекательных скидок, ну и предупреждение, что все места уже практически заняты и остается буквально несколько последних возможностей, и, само собой, еще немножко ниже – обратный отсчет времени, который тревожно отматывает часы и секунды, отделяющие ответственных родителей от последнего шанса купить своим детям путевку в светлое языковое будущее.

Ему страшно нравился результат его труда. Лэндинг он, конечно, делал не сам, но зато там все задумки его, личные. Как сделано-то, а? Парень, который делал лэндинг, написал, что пришлось исправлять много орфографических ошибок и он не уверен, что исправил все. Но кто заметит там какие-то ошибки? Зато шрифты какие! А цвета, а вдохновляющий на покупку текст! Они не смогут устоять. Тем более что они сделали все, как их учили, а те, кто их учил, вон уже какими деньгами ворочают. Ну а раз те смогли, то и они с Никитой смогут – не тупее, поди, всех.

Димас шел к метро, с воодушевлением подмечая распустившуюся зелень, при этом низкий лоб его, прикрытый соломенной челкой, не морщили думы о том, где ему взять минимум тридцать тысяч, чтобы заплатить за флаеры и положить денег на телефон, а то ну как начнут звонить возбужденные возможностью родители, а у него «абонент недоступен».

Немного не доходя до метро, он вдруг свернул влево, решив заглянуть в супермаркет со знакомой красной крышей, и обрадовался своей удаче, заметив за кассой Веркину крепкую фигуру, стиснутую красным полупрозрачным фартуком. Проведя рукой по соломенным волосам, он уверенно проложил курс прямо к нужной ему кассе, не забыв включить одну из своих самых обаятельных улыбок.

– Верунчик, привет. Как же ты хороша сегодня, прям светишься вся. Что, удачная ночь?

Верочка слегка засмущалась, заправила невыразительные тусклые волосы за ухо и с каким-то облегчением улыбнулась ему в ответ:

– Ну что, ты, наконец, принес мне деньги за квартиру? Какая ж у меня может быть удачная ночь, если я квартиру тебе сдала, а сама с бабкой в одной комнате сплю, а она храпит, точно буровая установка.

– Вер, понимаешь, мне всего тридцать тысяч нужно. У нас уже все на мази, сегодня с Никитой идем снимать куш, скоро денег будет невпроворот, я тогда тебе все отдам, сразу же. Вер, тебе первой, ты ж знаешь, я честный.

– Ты охренел совсем? Ты ж мне и так уже за три месяца должен. Я ж тебе квартиру сдала, чтобы себе зубы сделать, куда я с такими зубами, меня ж никто замуж не возьмет, а мне уже тридцать. Я у бабки кантуюсь, мы друг друга уже видеть не можем, а ты еще денег занять у меня хочешь? – Верка засуетилась, полезла в карманы и почему-то вытащила из кармана мобильник, зажигалку и ручку.

– Вер, ну ты что? Я ж отдам, ты меня знаешь. И твои зубы тебя совсем не портят, зря ты так. Да любой мужик тебя возьмет, с радостью, хоть сейчас, чего ты комплексуешь, Вер, ты это брось. Даже как-то обидно за тебя, – Димас вынужденно сместился от кассы немного назад: суровый дед в потертой кепочке заканчивал выкладывать из корзины на ленту картошку, капусту и две консервные банки каши с мясом. Дед неодобрительно оглядел конкурента, готовясь разразиться возмущенной нотацией о том, что «всякие тут отвлекают работника торговли», но отчего-то промолчал. Верочку он знал давно и был признателен ей за доброе обхождение и готовность помочь, а этот молодой хлыщ ему сразу чем-то очень не понравился. От таких добра не жди. Зачем это он тут ошивается. Явно ж не за покупками пришел.

– Верочка, а яблоки сегодня со скидкой? Чегой-то я проглядел сегодня, – дед решил показать этому молодому, что он тут тоже не посторонний человек.

– Сегодня нет, дедушка, может, завтра будут. Сегодня только на лук репчатый, если вам нужно.

Дед покачал головой, еще раз строго и с укоризной посмотрел на вихрастого молодого, с трудом засунул в потертый пакет продукты и, собрав сдачу в трясущийся кулачок и скособочившись на одно плечо, неспешно пошел к выходу.

– Ве-е-ер, ну Вер, хочешь, я тебе шоколадку куплю, ты с чем любишь – с орехами или просто молочный?

– Не нужна мне твоя шоколадка, – Вера чуть хмурилась, но и улыбалась одновременно, стараясь не слишком показывать кривенькие зубы, которых стеснялась, но, черт, ему так трудно было не улыбаться, ведь обычно молодые парни с ней не заговаривали, а хмуро просили сигареты или торопливо переминались, пока она выбивала им алкоголь. – Мне ж худеть надо, а не шоколадки лопать, да и денег таких у меня все равно нет. Вчера аванс дали – пятнадцать тысяч всего, а жить-то на что?

– Ну дай хоть пятнадцать, и продуктов покупать тебе не надо, раз ты худеть собралась. А я тебе очень скоро все отдам, да еще в похудательной клинике курс оплачу, там знаешь каких результатов народ добивается – офигеть! За два месяца делают себе совершенно новые фигуры, и все на каких-то новых БАДах на основе зеленого кофе и еще каких-то микроорганизмов, прикинь, я рекламу видел.

– Это ты где такое видел? По телеку?

– Да не, ты что, такое по телеку не показывают, это ж элитная клиника, туда только особая публика попадает, я видел ее в журнале у одних… партнеров своих. Я ж, Вер, с кем попало не работаю, со мной такие люди сотрудничают, их даже в телевизоре не увидишь, потому что им, с их секретностью, ни в какой телевизор нельзя. И потому все самое лучшее у них только среди своих распространяют, ну чтобы не стал кто попало ломиться за самыми передовыми наработками, понимаешь?

– Да понимаю. Как уж нам, простым смертным, не понять-то. Нас там никто не ждет. Ну на, не пятнадцать, четырнадцать триста осталось, но триста я себе оставлю. А отдашь-то когда?

– Скоро, Вер, очень скоро, ты ж меня знаешь, я человек честный! – для пущей убедительности стукнув себя в грудь и просияв чарующей улыбкой, Димас наскоро чмокнул Верочку в пухлую щеку и направился к дверям, на ходу соображая, хватит ли полученного на самое необходимое. Не тридцать, конечно, но все же.

* * *

Валерий Стефанович восседал в своем любимом ортопедическом кресле, немного приподняв ноги, отвернувшись от рабочего стола, заваленного бумагами и придавленного сверху громадой монитора, и безрадостно таращился в панорамные окна своего офиса, безучастно наблюдая за тем, как самая деловая часть города пытается отразиться в окнах небоскреба напротив. Думать о работе совсем не хотелось: череда мелких проблем, назойливость задач, неотвратимость совещаний и регулярных деловых встреч вызывали в нем привычное уныние и тоску, порождали странные фантазии – желание стать птицей. Но не каким-нибудь банальным городским голубем, конечно, а удивительной, невиданной в этих краях особью. Она бы взлетела над Сити, широко расправив крылья, какое-то время парила между небоскребами, заставляя офисных работников отвлечься от дел и таращиться в окно, наблюдая за ее плавным полетом, а потом, взяв курс вдоль реки, полетела бы над Москвой – свободная, живая, настоящая.

Назойливая напоминалка на телефоне звенела уже в третий раз, а это означало, что он уже на пятнадцать минут опаздывает на пятое сегодня по счету бессмысленное совещание. Он опустил ноги, тяжело приподнялся с кресла, как будто в нем двести килограммов или ему восемьдесят лет, а не сорок с небольшим при достаточно собранной фигуре, горестно вздохнул и пошел вселять надежду и оптимизм в своих сотрудников.

Переговорная, тоже с панорамными окнами, была залита солнцем, которое уже клонилось к закату и щедро наполняло золотом небоскребы, даруя работникам призрачную надежду на скорое завершение рабочего дня. Самые осознанные из них специально приходили на совещание чуть пораньше, чтобы занять места лицом к заходящему солнцу, впрочем, конечно, не все задумывались о таких мелочах, разве что молодежь, привыкшая получать от жизни все и еще чуть-чуть больше.

Валерий Стефанович, слегка опустив плечи, отчего у него был всегда немного виноватый вид, прошел на свое место. За ним тенью проследовала его помощница Алевтина – поменять ему чашку кофе, предыдущий уже успел остыть. Она прекрасно знала – без кофе шефу совещание не вытянуть. Садиться он не стал: знал, что потом при всех грациозно не встанет и его усталость станет очевидной всем сотрудникам, а усталый босс – это так демотивирует…

– Я просмотрел наш отчет по предыдущему кварталу. Должен вам сказать, что он… очень прилично выглядит, – Валерий Стефанович, слегка опираясь о кресло и возвышаясь над сидящими сотрудниками, сделал пару глотков из кофейной чашки. Он намеренно выдержал небольшую выразительную паузу и мягко улыбнулся, его карие глаза с опущенными уголками (отчего он всем напоминал спаниеля) источали тепло и доброту. Сотрудники радостно зашевелились, как будто получив команду «вольно», сдержанно загомонили, кто-то откинулся на спинку кресла, кто-то воодушевленно пожал соседу руку. – Показатели у нас с вами, дорогие мои, прекрасные. Но… не волшебные.

Валерий Стефанович с какой-то невыразимой печалью осмотрел переговорную, с досадой (они же не понимают!) наблюдая недоумение и растерянность на лицах сотрудников. И это ведь еще лучшие из лучших! Как им не ясно, что просто хорошо работать совершенно недостаточно. Если нет качественного прорыва, то они никогда не достигнут целей, которые он себе поставил. Просто работать лучше, чем в прошлом квартале – это так… разочаровывающе мелко.

Они должны каждый раз свершать невозможное, то есть делать столько, сколько никто никогда не делал. Он должен изменить этот мир, создавать немыслимое и масштабное. Масштабное вполне уже получается, а вот с немыслимым пока не очень. Технологическая проработка его идей буксует, прежний главный инженер, коренастый мужик с вечно торчащим бобриком уже седеющих волос, любивший повторять: «У нас нет технологических возможностей ввести в масштабное производство вашу гениальную идею, Валерий Стефанович», давно уволился, вероятно, устав слушать от босса: «Так это же наш профиль – создание невозможного, возможное создаст любой».

Вот хоть молодежь берется за новое с воодушевлением и энтузиазмом, но им не хватает то ли опыта, то ли знаний, чтобы довести хоть одну из его интереснейших идей последнего времени до конца. Все время какие-то срывы: то в поставках, то в технологиях, то в попытках отладить производственный цикл. Конечно, прежде отлаженное давно работает, и показатели идут вверх, но разве это может его по-настоящему радовать?

Валерий Стефанович оглядел сотрудников. Часть из них, кто работает уже больше семи лет – Сидягин, Покровский, Мацко, Ненашев – быстро спрятали следы недоумения от его речи и смотрели на него с тем выражением, с которым иной муж смотрит на любимую жену-истеричку, закатывающую очередной скандал на тему: «Как ты неэстетично ешь суп!» Новички, сбитые с толку его теплой улыбкой и разочарованным тоном, сдержанно пошумели и приготовились внимать, желая лучше понять своего босса и сделать все, чтобы порадовать этого чудесного человека с красивой копной темных, немного волнистых волос, грустными добрыми глазами и неограниченными возможностями.

Что уж говорить, почти все они хотели быть на него похожими. Сотрудницы находили его весьма импозантным, для некоторых он был постоянным участником их девичьих грез, всем остальным очень нравилась его простота, с которой он объяснял сложные вещи, его готовность поверить в их гениальность, способность вдохновлять на невероятные свершения и короткая дистанция: от него не исходило ни холода, ни заносчивости, свойственной людям его масштаба. Рядом с ним они верили в то, что смогут воплотить задуманное и преодолеют любые преграды. Иными словами, они плотно сидели «на крючке» его веры в их талант и сверхспособности и готовы были на все, чтобы не разрушить это высочайшее доверие.

Четверка «бывалых» при этом почти дословно знала, что последует за началом вдохновляющей речи их босса, поэтому все четверо уткнулись в бумаги, чтобы в их взгляде случайно не прочиталось усталое умиление, с которым взрослый смотрит на безудержно фантазирующего ребенка, еще не знающего, что жизнь непременно внесет коррективы в его вдохновенные фантазии. Во многом благодаря этим четверым, самым устойчивым и надежным, собственно, и удавалось удерживать и даже понемногу (а временами и достаточно активно, в зависимости от рынка) растить то, что есть.

Они любили его каждый по-своему. Сидягин – по-отечески, поскольку был лет на пятнадцать старше. Покровительственно и строго относясь к своей жене и сыновьям, он и на босса немного переносил отеческое отношение, впрочем, делал это предельно уважительно, заботливо и даже в чем-то лучше, чем к собственным сыновьям: как к самому старшему, талантливому сыну, чего-то важного, однако, не понимающему о жизни. Впрочем, чего именно, Сидягин и сам бы не смог сформулировать.

Покровский относился к начальнику с восхищением и опаской, потому что в производстве он понимал все, а вот в бизнесе – не очень, и как из всего получаются такие огромные деньги, он никак не мог постичь. Несмотря на приличный заработок, которым распоряжалась его хваткая и практичная жена, он жил скромно и не мог понять, почему нельзя остановиться и радоваться тому, что уже работает. Зачем продолжать создавать и строить все новое и новое, ведь за всем этим большим хозяйством не уследишь? Да и к чему столько денег вообще? Кому-то, может, и нужно, но уж точно не боссу, тому как будто деньги и не в радость.

Мацко, будучи сам достаточно амбициозным, устремленным в своих профессиональных желаниях не просто далеко за горизонт, а в стратосферу, босса отлично понимал, грандиозные планы его поддерживал, смелостью мысли и дерзостью идей был всегда впечатлен, но временами опасался, что многого не предусмотрели, кое-чего не учли, и, просыпаясь от ставшего уже привычным кошмара – рушащейся Вавилонской башни, поглотившей под своими развалинами весь строивший ее народ, он бросался проверять бреши и дыры в договорах и контрактах, боясь подвести гениального босса и хорошего человека под грандиозный цугундер, соотносимый с размерам их компании.

Ненашев, вытащенный Валерием из-под судебного разбирательства, в которое тот влип на прежнем месте работы (главный бухгалтер в таком деле присел бы крепко), был ему бесконечно предан, работал безукоризненно и честно. Периодически его изумляли принимаемые боссом очевидно невыгодные финансовые решения, но, задав неприличный для его положения вопрос: «Вы уверены, Валерий Стефанович?» и получив ответ, всегда с невозмутимым лицом проводил многомиллионные транзакции. Значит, так нужно, боссу виднее.

Совещание закончилось с заходом солнца, вместо золотой пыли комнату заполнили сумерки. Алевтина тихо вошла и включила свет почти одновременно с завершающими словами босса:

– На сегодня все, всем спасибо. И помните, что обычный человек, зайдя в тупик, идет обратно и ищет, где выход, а талантливый воспринимает тупик как дверь, к которой надо просто подобрать ключ.

Молодые задвигали стульями и, возбужденно переговариваясь, двинулись в свои офисы, на ходу пересматривая планы на вечер, ведь им еще предстояло подумать о двери, которую надо открыть, и желательно как можно скорее, чтобы шеф не заподозрил их в отсутствии талантов.

Четверка не торопилась уйти, и Валерий Стефанович присел в кресло. Алевтина почти тут же внесла поднос, на этот раз с чаем: молочный улун для Мацко, черный с молоком для Сидягина, а остальным простой черный.

– Послушай, Валерий! – начал Сидягин (он единственный из всех называл босса на «ты»), расстегнув пиджак и ослабив галстук (к вечеру он всегда страшно уставал от этой «удавки», к тому же пиджак вот уже некоторое время стал ему слегка не по размеру и стягивал грудь и живот). – Ты хочешь открыть в новом квартале еще четыре новых компании, дело, конечно, хорошее, идеи замечательные, но…

– Спиридон Фомич, дорогой, я знаю все твои «но», даже не начинай. Ситуация на рынке сейчас малопрогнозируемая, а когда она у нас была иной? У нас на стройке проблемы, завод еще так и не заработал, форс-мажор на четвертом участке, закон новый ввели, без ножа нас режут. Все знаю. Но! Мы не можем просто остановиться и решать проблемы, нам нужно двигаться вперед. Если мы не ставим себе смелых целей, мы топчемся на месте. По стройке вопрос решает Меркушев…

– Он не решает, он в больнице, у него предынфарктное состояние, – доложил Покровский с полным ртом, некстати захрустев печеньем, так как за минуту «до» осознал, что сегодня весь день ничего не ел.

– Предынфарктное? – Валерий Стефанович с испугом и легкой тоской прислушался к собственному сердцу, которое уже давно давало сбои, стуча после шестой чашки кофе, как ему вздумается. – Ну значит, зам Меркушева решает. Кто у него зам?

– Зам у него молодой парень, вы его недавно взяли. Григорьев, кажется, по фамилии. Справится или нет – кто знает.

– Ну так возьми под свой контроль, поддержи Григорьева, пусть решает, раз он зам. И с четвертым участком надо решить вопрос, Спиридон Фомич.

– Так решаем, там непросто все, нужно урегулировать вопрос с ведомством.

– На переговоры с ведомством сходи, пожалуйста, ты, Олег Владимирович. Если что, я подключусь, – Валерий повернулся к Мацко, так некстати чувствуя, как внезапно покидают его силы, и если бы он только мог, то дотащился бы до дивана в комнате отдыха, рухнул бы и проспал на нем лет сто, не меньше. Вместо этого они еще минут двадцать обсуждали, что неотложного кому предстоит сделать в ближайший день, помимо того, что у каждого из них на завтра уже давно и плотно запланировано.

На этот раз он не притронулся к чаю, и когда коллеги ушли, он еще какое-то время помечтал о том, чтобы, не вставая, как-то перенестись на диван. Потом все же встал, подошел к стеклу, за которым футуристично сверкал огнями Сити, опять на минуту представил себя птицей и поплелся в комнату отдыха, но не дошел до нее, свернул к себе в кабинет, сел в кресло, обхватил голову руками и на минутку закрыл глаза.

* * *

Альбина случайно заснула на солнце. Полосатый шезлонг был таким упругим, но мягким, полотенце – огромным и идеально махровым, тело как будто погружалось в нежный хлопок на полметра, ее тонкая рука с идеальным маникюром так прекрасно смотрелась на подлокотниках хорошего дерева, что она сфотографировала ее несколько раз: раза три с длинными, уже чуть загорелыми ногами и бассейном на заднем плане и еще раза четыре с бокалом шампанского, придвинув его прямо к телефону. Рассмотрев фотографии в телефоне и слегка отредактировав их для сториз, фото с шампанским все-таки удалила (пошлость какая, сейчас любая фоткается с шампанским у бассейна) и опустила спинку шезлонга. Натруженная утренней разминкой спина расслабилась, и Альбина, повернувшись на бок, незаметно для себя уснула.

В это время игривое солнце Таиланда заглянуло за край зонта и вскоре уже щедро изливало ультрафиолет на стройную, тронутую лишь легким двухдневным загаром фигуру уже не юной, но прекрасно сложенной девушки, почти калачиком свернувшейся на левом боку.

Спалось ей глубоко и сладко, впервые за многие месяцы. Ведь когда ты медийная фигура, и почти каждая собака тебя знает, ты не можешь стоять, говорить, жестикулировать, улыбаться так, как тебе вздумается. Еще пять лет назад, когда ее карьера в инстаграме только начиналась, она прошла курс по правильному позированию: руки должны не прилипать к телу, чтобы казаться худыми; ноги – под нужным углом к камере, чтобы казаться длинными; поворот головы должен выгодно подчеркивать скулы; улыбаться нужно, не сильно растягивая губы. Правильный ракурс, выгодная сторона, нужный угол, свет на лицо…

За пять лет тело привыкло принимать правильные позы, зато минимум неудачных фотографий, даже когда тебя внезапно фотографируют посторонние. Когда-то ее совершенно сводили с ума ее ужасные виды в чужих сториз. Теперь другое дело – тело в любом состоянии принимает нужные, более-менее фотогеничные позы, и ее не поймаешь на неудачном ракурсе и странном выражении лица, поэтому выглядит она в свои «чуть за сорок» значительно лучше, чем в молодые, но неопытные двадцать.

Но сейчас, этим ранним и душным восточным майским днем Альбина спит как девчонка, согнув ногу и положив руки под щеку. Так расслабляются только младенцы на руках у хорошей матери. Ей снится бескрайний луг, трава высокая, ей почти по пояс, птицы поют, пахнет водой, где-то близко река. Ей жарко и так хочется быстрее добежать до воды, скинуть любимое желтое в синий василек платье, сбросить сандалики и плюхнуться в прохладу, визжа от неожиданного перепада температур и удовольствия. Но ноги увязают в земле, бежать все тяжелее, луг переходит в свежую пашню, чернозем жирный и засасывает ее, будто болото. В какой-то момент она уже не в силах вытащить маленькую ножку, увязшую в черной земле, и падает, с ужасом думая о том, каким черным теперь станет ее любимое платье. Она не может подняться, земля держит ее, солнце печет, и никто не приходит к ней на помощь.

Звонок телефона врывается в сон, и она с облегчением понимает, что все же может пошевелиться, тянется за телефоном и отвечает на вызов.

– Агата, у нас полный пипец! – в трубке зазвучал бас главного менеджера по тренингам – мускулистой, как борец, и чернобровой Карины, которую она, как и всех сотрудников, выдрессировала называть ее только псевдонимом – Агата Спасская. Альбина Свистулькина не может быть звездой. Карина прекрасно знает, что Альбина в отпуске, и если она все же звонит, значит, точно случилось что-то серьезное. – У нас одна участница совершила суицид. Она, конечно, не умерла, ее спасли, но муж ее оказался юристом, узнал, что она «наша», и теперь подает на нас в суд.

Альбина, ощупывая свой горящий бок, с трудом встает с шезлонга и идет к себе в бунгало, в тень, к кондиционеру, к стакану с ледяной водой.

– Ну, разберись, узнай, кто ее курировал, что у них там случилось, позвони Андрею Васильевичу, обрисуй ему ситуацию, спроси, грозит ли это нам чем-то. Чего ты от меня-то хочешь?

– Да я уже все сделала, курировала ее Нина Семашко, говорит, обычная тетка, лет сорока пяти, уже с нами проходила «Ты этого достойна», особых свершений у нее тогда не наблюдалось, записалась на «Твой великолепный век», прошла больше половины, они как раз только провели посвящение в Богини, как на следующий день ее бросает молодой любовник, уезжает в другую страну, и одновременно в этот же день она случайно на улице застает мужа с любовницей, вероятно, ее это очень расстраивает, она идет домой и глотает горсть каких-то таблеток.

Хорошо еще, что в тот день ее сын раньше из института вернулся. Так теперь этот ее муж-изменщик, чудило, на нас в суд подает, каково?! Андрей Васильевич сказал, чтобы про суд не напрягались, замучаются доказывать, что это из-за тренинга.

Но! – Альбина, жадно напившись воды со льдом, опустилась в плетеное кресло, положив на стол длинные ноги. Телефон на громкой связи продолжал басить, и она морщилась то ли от самого звука, заглушавшего пение птиц, то ли от всех этих рабочих новостей, которые в отпуске всегда так некстати. – Подруга, которая, оказывается, всегда отговаривала ее от участия в наших тренингах, обратилась в прессу.

– И что это еще за хрень под названием «пресса»? Ты что имеешь в виду? В «Комсомольскую правду», что ли, обратилась или в «Московские новости»? Кто их теперь читает, – Альбина с неприятным подозрением и предчувствием осматривала свое красное правое плечо; неприятное жжение на правой щеке она попыталась успокоить, прижав к щеке запотевший стакан.

– Да если бы! Она связалась с самой Сосницкой, и та теперь хочет взять у тебя интервью по поводу наших женских программ. Представляешь, под каким соусом они все это могут подать, особенно, если ты не согласишься. Или ты согласишься дать ей интервью? Что мне ответить их администратору? Он будет перезванивать завтра утром.

У Альбины екнуло: об интервью с Сосницкой мечтает, конечно, каждая, и она не раз уже в уме перебирала луки, в которых она хорошо бы смотрелась на этой встрече, обдумывала локации, примеряла разные имиджи от «простой девчонки, как будто давно знакомой с Сосницкой» до «таинственной женщины, говорящей многозначительно и загадками, заставляющей зрителя гадать, что же именно она имела в виду». Но приглашение на интервью она, конечно, представляла себе в несколько других обстоятельствах.

– Скажи им, что у меня плотный график, и дату мы можем согласовать где-то примерно через месяц. Ничего, подождут. Это и не отказ, и этой гребаной подружке нам будет нечего вменить, но и время для подготовки тогда у нас есть.

– Все, поняла, ты – гений, как всегда. Кстати, раскрутку «Тебе положено счастье» мы уже начали, тексты написаны, ждем твои фото, в плане стоит со среды, так что ждем, у тебя же фотосессия завтра? Может, интервью это нам как раз поможет дораскрутить, потому что поток «стареньких» понемногу снижается, нужна «новая кровь». А на «счастье» должна клюнуть молодежь, а то эти дамы бальзаковского возраста как-то туговато идут в тренингах, не хотят меняться, портят нам статистику.

– Ты это… не грузи про возраст, нам самим-то помнишь сколько? – Альбина подошла к зеркалу, и боковой свет предательски подсветил слегка опавший овал и намек на борозды от носа к губам. Морщины были истреблены усилиями косметолога, но закон тяготения побеждал инъекции коллагена, к тому же вечный выбор «лицо или фигура» у Альбины всегда совершался в сторону фигуры, а значит, постоянное похудение не помогало лицу выглядеть молодым и свежим. Но правая щека! Совершенно красная! – Черт! Вот же хрень какая!

– Случилось что? – Карина удивилась внезапной смене настроения всегда такой уверенной начальницы.

– Мне кажется, я обгорела на солнце. Вот же черт! Отменяй на завтра фотосессию, я к вечеру буду красная как рак. Вот же хрень, уснула на солнце, – Альбина уже судорожно искала в сумке пантенол – без большого запаса лекарств она никогда не выезжала за границу. – Все, пока, разбирайся там.

Пантенол нашелся, она подскочила к зеркалу и оставила снежные сугробы на покрасневшей коже в надежде, что не слишком поздно. В детстве она часто обгорала: пьющую мать не сильно заботило, в чем ее дочь бегает на улицах их южного городка – пыльного, бедного из-за закрывшегося в перестройку завода. Кожа у Альбины всегда была бледная с синими прожилками вен, «вся в твоего папашку – шведа обдолбанного». В их дворе дети уже к середине мая были с золотистыми ручками и ножками, и загар их, к лету становившийся крепко шоколадным, потом не сходил до конца всю зиму. Она же почти все время была бледной, со светлыми ресницами, светло-русыми, невыразительного цвета тонкими волосами. Враги, каких у нее было немало, называли ее «молью», что было вдвойне обидно, потому что она знала, что если она и бабочка, то уж точно какой-нибудь экзотический махаон, ну никак не моль! Завистливые букашки города Т* просто неспособны были понять ее истинную сущность.

Поэтому, конечно, она всегда хотела загореть, и загореть красиво, но вместо этого кожа на ее худеньких детских плечиках быстро краснела на майском солнце и часто шла пузырями, отчего к вечеру ей становилось страшно зябко, пузыри чесались и лопались, и сердобольная соседка, причитая и охая, поутру смазывала обожженные места сметаной и все приговаривала: «Ты ж беляночка, тебе на солнце нельзя, хоть панамку на голову надевай, а то ж тебя солнечный удар хватит! И куда только твоя мать смотрит?!» Но они обе знали, куда смотрит ее мать. Та смотрела лишь на дно бутылки, и беспокоило ее только одно – достаточно ли в бутылке утешительного.

– Я могла бы быть очень популярной актрисой, меня ведь даже в Щуку взяли. Кабы не твой папашка, будь он неладен, я сейчас бы снималась в этих дурацких сериалах, а не смотрела бы их в этой убогой дыре! – Альбина знала, что лучше успеть убежать на улицу, пока ее действительно красивая мать не перешла на визг и не стала швыряться тяжелыми предметами: синяк и ссадина на спине от прилетевшего будильника еще не зажили.

В общем, ощущения от солнечных ожогов мгновенно перенесли Альбину в тяжелое прошлое, ей даже показалось, что потянуло перегаром, нос мгновенно забило пылью, хотя за спиной тихо шумело море, бассейн источал прохладу, воздух был свеж, пели птицы, а ее бунгало на две недели стоило как годовая зарплата небольшой бригады рабочих из их городка.

– Никогда больше, суки! Никогда я не вернусь туда, даже не ждите. Вы еще пальцем будете тыкать в телевизор и гордиться тем, что со мной в одном городе жили, – Альбина с досадой пнула предавший ее шезлонг, больно ударившись пальцем, села в мягкое кресло в тени у самого бассейна и раздраженно взяла в руки телефон.

– Фотосессия будет не со мной, отснимем тут красоту всякую, вон хоть мое бунгало. Так даже лучше, пусть на этом месте они увидят не меня, а себя вообразят, ведь это им «положено счастье». Поэтому и предложим им картинку счастья, пусть себя туда и вставляют. Фотографа не отменяй, пусть приезжает завтра, – быстро надиктовала она сообщение Карине.

* * *

– Садись! – Янина открыла дверцу алого с оранжевой крышей «жука» и влезла за руль.

– Ты чего? Вести собралась? Мы ж набухались, у тебя права отберут! – высокий и худой парень в огромной футболке, скрывающей тщедушное тело, стоял возле ее машины, не решаясь открыть дверь.

– Не дрейфь, садись, кому говорю, у меня не отберут, я пароль знаю, – она уже завела мотор, он заурчал, кондиционер начал обдувать душную брюшину машины. – Так ты едешь или до утра тут будешь стоять?

Садясь в машину, он почти сложился пополам, привычно ожидая неудобную позу, в которой коленки поднимутся до уровня носа, но внутри оказалось удобно, и едва он захлопнул дверцу, как девчонка газанула и уверенно вырулила с парковки, не задев беспорядочно стоящие на ней машины.

– Куда едем? – еще пять минут назад он был довольно пьян и достаточно расслаблен, но, сев в машину, сразу пристегнул ремень, напрягся – не любил, когда его возят. Отца, владельца казино, расстреляли именно в машине. Ему, конечно, тогда было всего семь, и он ничего не видел и не помнит, но мать, нанюхавшись, любила рассказывать ту историю в красках и подробностях, ей рассказал друг отца и свидетель убийства, непонятно как оставшийся в живых.

Мать, конечно, потом закрутила с этим придурком роман, а тот подсадил ее на кокаин, ублюдок. И вот уже сколько лет материнские рехабы чередуются с романами с очередными подонками.

Так вот, мать когда-то разбила и свою Ауди, везла его, десятилетнего, непристегнутого, на заднем сидении, в абсолютном, как потом выяснилось, угаре: решила отвезти его к своей матери, а потом сигануть с моста. Великий план закончился больницей для него и первым тогда рехабом для нее. Бабушка, бывшая партийная функционерка высокого ранга, тогда его к себе так и не взяла: «Сама расти звереныша от своего бандита, денег дам, а больше ничего от меня не жди».

– Не парься, я хорошо вожу! – Янина вырулила на пустой ранним утром Кутузовский, подернутый розовато-лиловым преддверием рассвета, и прибавила газу. – Я с восьми лет за рулем. Меня отец научил. Конечно, сначала на даче рулила, но с двенадцати стала у него ключи вытаскивать, благо, он свою БМВ-ху не любил, редко ездил, сам всегда брал Порше, и гоняла по городу. Так прикинь, меня первый раз остановили только в пятнадцать! А я без прав. Вот тогда-то отец и сказал мне пароль: «Если еще раз остановят, говори, что Аристарх Капитонович будет очень расстроен». Вот с тех пор так и говорю. В этом мире что главное? Знать нужное имя! Отец, конечно, мне быстро купил права, но останавливают меня редко.

Она посмотрела на него, по-прежнему вжавшегося в кресло, и засмеялась:

– Тебе никто не говорил, что ты вылитый Тимоти Шаламе, особенно в профиль? Вот только имя у тебя какое-то странное, не запомнила, какое, кстати. Повтори, в клубе было шумно, я не расслышала.

– Кто такой твой Шаламе, я не знаю, а имя мое Елисей, – сказал он, чуть смущаясь, отчего понравился ей еще больше.

– Елисей, значит. Царевич, стало быть. Не очень подходящее тебе имя, прямо скажем, – она хохотнула, и темные спиральки ее кудряшек коротко взвились и опали. – А Шаламе загугли, «Дюну», что ли, не смотрел? Давай-давай, гугли, ты вообще в Москве живешь, Елисей, или где? А то как не отсюда.

Они уже свернули на Рублевку и мчались куда-то к окраинам, оставляя позади просыпающуюся Москву. «Жук» утробно урчал, легко обгоняя другие машины, все чаще появляющиеся на дороге. «Едем с нарушением скоростного режима», – тоскливо отметил про себя Елисей. За руль он никогда не садился, но большинство правил знал, как будто они могли оградить его от дальнейших катастроф и бед. Но ему было неловко показывать свой страх перед этой уверенной девчонкой. С самого начала их знакомства (несколько часов назад в душном и гремящем музыкой клубе) он делал все, что она хотела.

– Мы с мамой жили в Хамовниках, теперь переехали на Войковскую, а я учусь в Институте управления, ну как – учусь, восстановился снова. – Елисей старался звучать взрослее и взял телефон, чтобы загуглить этого дурацкого Шаламе, вдруг урод какой-то. Он заметил, что, конечно, ему хочется ей нравиться, а еще хорошо бы сказать что-то остроумное, чтобы спиральки волос вновь подскочили вверх, а потом упали вниз, и чтобы она засмеялась. Смеется она классно, открыто, как будто ей можно.

– Интересная у тебя география, царевич, из Хамовников по доброй воле на Войковскую никто не уезжает, разорились, что ли? Бизнес рухнул? И что за байда твой Институт управления? И уходил из него зачем? – Янина свернула на боковую дорогу, они поехали сквозь лес, и сразу появилось ощущение, что город остался далеко позади.

– Не твое дело! – так хотелось ему ответить, не рассказывать же всю их трагичную семейную историю. Но сердить ее не было желания, к тому же он и не помнил, когда хоть кто-то проявлял к нему такой искренний интерес. Девушки на его курсе, хоть до восстановления, хоть после, делились на тех, кто был вовсю занят учебой, и тех, кто, видимо, хотел «найти себе партию» и кидался на любую мужскую особь с каким-то странным остервенением. У него быстро возникало ощущение, что его хотят не на свидание позвать, а съесть, заглотить, не жуя, и потому он их называл «крокодилихами». Ни с теми, ни с другими интересного разговора не получалось. И потому та легкость, с которой эта кудрявая знакомилась, задавала вопросы, водила машину, хохотала, ему очень нравилась. Потому он, раздумывая, как рассказать часть своей биографии, ничем ее не отпугнув и не расстроив, загуглил «Дюну» и, увидев, что Шаламе не красавец, конечно, но и не урод, решил для начала перевести стрелки.

– А почему тебя назвали Яниной? Такое тоже непростое имя, вполне тебе идет, кстати.

– Понятно, линяешь от расспросов, грамотно. Ну ладно, понять тебя можно, я для тебя существо незнакомое. Яниной меня назвали в честь бабушки по маме, та была Яна, польская еврейка, знаменитой швеей была в Польше, чудом выжившей во время войны, ее спасли, вывезя из гетто, потом ее вырастила голландская семья, родители погибли в Дахау. В восемнадцать она снова вернулась в Польшу. Так вот, я очень похожа на бабушку, но она запретила называть меня в честь нее тем же именем, с мамы клятву взяла, говорит, что настоящего своего имени не знает, судьба у нее была очень непростой, поэтому считала, что не надо вместе с именем передавать ребенку и судьбу. Вот так мама и назвала меня Яниной, чтобы судьбу не передавать.

«Жук» наконец сбавил скорость, зашуршал по дорожке из гравия, открылись автоматические ворота, и они въехали в пространство, которое Елисей про себя назвал «угодья». Огромный дом стоял чуть на возвышении, он был соединен гаражом с другим домом – поменьше и поскромнее. Вниз к реке с красивыми большими ивами вдоль берега простиралась большая, идеально подстриженная лужайка, возле дома – небольшой цветник. «Жук» довольно резво заскочил в гараж, стремительно, но безупречно втиснувшись среди еще двух машин и мотоцикла. Прямо из гаража они вошли в дом, в нем было светло, скромно, уютно.

– Надо же, издалека дом кажется значительно больше, – Елисей снял кроссовки и неловко оглядывался на пороге.

– Да ты проходи, и обувь можешь не снимать, на машине ж ехали. Ну так это ж не основной дом, а дом прислуги, здесь моя Степановна живет, типа домоправительница, но и я часто обитаю. – Янина открыла холодильник. – Пиво будешь? Какое пьешь?

– А почему здесь? Дом же большой, красивый.

– Слишком большой для меня, не люблю я это все… Там папа и его женщины, я не хочу с ними встречаться, слишком утомительно запоминать их имена и наблюдать, как загорается в их глазах алчное желание быстрее стать мадам Серебряковой, а потом видеть раздражение и досаду, когда до них доходит, что шансов у них никаких. – Янина, всучив парню пиво, сама уже расположилась на диване и что-то искала на айпэде, одновременно включая пультом большой экран телевизора. – Хочу тебе «Дюну» все-таки включить, а то не понимаю, как ты живешь.

– А мама твоя где? Если, конечно, уместно такое спрашивать. – Елисей протрезвел еще в машине, то ли от напряжения, то ли от намерения не наделать глупостей и не разочаровать девчонку.

Янина царапнула его взглядом и постучала по дивану рядом с собой:

– Мне нравится твоя деликатность, царевич, думаю, что тебя воспитывала какая-нибудь бабушка из бывших дворян, большая любительница поэзии девятнадцатого века. Мама умерла давно, мне было двенадцать, суицид… Но я не верю, что мама могла это сделать по своей воле, поэтому тема эта в нашем доме запретная, ты правильно чуешь, говорить о ней мы не будем.

Она нажала на «пуск» и положила голову ему на плечо. Он замер, боясь пошевелиться и нарушить композицию, несмотря на то, что одна из кудряшек щекотала ему щеку.

* * *

Медитация сегодня никак не получалась, хотя все было, как всегда: он сидел в падмасане на втором этаже своего, точнее арендованного, дома, закатное солнце грело лицо, и солнечное тепло ему казалось теплом чьей-то ласковой ладони, колени лежали на коврике, издалека звучали звуки медитации – он всегда включал колонки на первом этаже, и тогда еле слышная музыка не отвлекала, а создавала легкий фон, помогая ему погружаться в божественную пустоту. Он любил состояние, в котором сначала ощущал лишь свое тело, каждый его миллиметр, освобождаясь от любых мыслей, обретая полное расслабление, а потом терял и тело, и в какой-то момент он чувствовал, что может оказаться где угодно, выйти в астрал, полететь, преодолеть всегда ненавидимые ограничения.

Но сегодня даже первая стадия срывалась. Ему никак не удавалось сосредоточиться только на пальцах ног, ощутить мизинец правой ноги, все по очереди пальцы, икру, лодыжку, бедро… Ему на самом деле сегодня было страшно неудобно в позе лотоса, он решил медленно, не открывая глаз, переместиться и лечь в шавасану, максимально расслабив тело, но и это не помогло, он все время думал о ней. О работе. Мысли назойливо лезли в голову и роились в голове, точно мухи в банке. «Надо-таки поменять бухгалтера, эта делает слишком много ошибок, все время за ней проверять приходится. А как другую найти? Сколько их уже было? Дура на дуре, ни одной толковой не встретилось, где их только берут?» – «Надо бы зама по производству уволить, ведь явно же ворует, но как его уволишь, это ж разбираться надо, уличить сначала, за руку поймать. Да и потом, это ж родственник как-никак – брат жены брата, и он помог от налоговой проверки отмазаться с малыми потерями». – «Может, продать этот гребаный завод к чертям собачьим, купить гостиницу в Индии, открыть там ретрит-центр и горя не знать?» – «Да продать-то можно, но сначала в бюджете нужно порядок навести». Но заводской бюджет – это последнее, чем бы он хотел заняться не только сегодня, но и вообще – стратегические решения по заводу он худо-бедно принимал, но разбираться в деталях и иметь дело с сотрудниками – это была чистая мука.

Через парочку асан Зорге с легким вздохом все же поднялся на ноги. Длинное, гибкое и загорелое тело значительно лучше подчинялось его воле, чем привычно беспокойные мысли. Похоже, бесполезное это дело – сегодня пытаться выйти за пределы, заботы и тревоги прикрепляли его к земле. А значит, можно забить на йогу и пойти выпить вина на закате, иначе от этих мух в голове не избавиться.

Он вышел в сад, изящным кульбитом поместил свое гибкое тело в гамак, зацепил стоящий на столике бокал тосканского красного, которое искушало его еще в обед, сделал глоток. Стало терпко, ароматно и почти спокойно. Солнце, к его досаде, садилось не в Индийский океан, а за крыши московских домов, но небо над головой дарило ему свободу. Вот скоро облака начнут розоветь, и он будет лежать и смотреть на меняющуюся божественную палитру, вино станет согревать его нутро, и какое-то время можно будет не думать ни о заводе, ни о том, что все-таки нужно приготовить какую-то еду (есть он не любил, но желудок начинал болеть, если целый день только лишь кофе и вино пить), ни о его лучшем будущем, на которое ему никак не решиться.

Пивзавод достался ему по наследству от отца, и тогда, в двадцать два, это казалось совсем неплохим вариантом – значительно лучше, чем продолжать учиться в университете на философском, в который он и поступать-то не очень хотел, но для отца сын, поступивший в МГУ, был главным доказательством его родительского успеха. Поступил он туда не сразу, учился с трудом, преодолевая ненависть не столько к философии, с ней все было более-менее понятно, сколько к самой системе образования. Он не выносил все эти лекции, семинары, тупых студентов рядом – либо скучных задротов, либо возомнивших о себе псевдоинтеллектуалов. Люди вокруг, в принципе, казались ему тупыми, ограниченными, жаждущими каких-то указаний и правил, особенно сверстники-однокурсники. Он слишком рано ощутил себя взрослым.

Его отец – молдавский еврей, выросший в местечке Верхние Котюжаны, желая быстрее выбраться из бедности, ушел на заработки в Кишинев, где познакомился с девушкой из обеспеченной семьи и понял, что самое главное в жизни – деньги. Что и втолковывал сыну с малолетства, желая взрастить и в нем предпринимательскую жилку, которую, впрочем, и взращивать-то не нужно было, потому что Зорге со второго класса школы уже не понимал, зачем ему там учиться, ведь все, что нужно, он может прочитать и посчитать сам, а время лучше потратить с пользой – прифарцовывая импортным товаром.

Желудок опять свело мучительной болью, и Зорге нехотя оторвался от созерцания вечернего неба и пошел на кухню. Конечно, он мог бы нанять повара, но это еще один человек в доме, ему и так приходится терпеть уборщицу раз в неделю, он мог бы звать ее и реже, но кто-то же должен убираться. Он ненавидел пыль, которая в Москве бралась невесть откуда и скапливалась по углам, а если по полдня проводить на коврике, то пыль и пух на полу видны все время и страшно раздражают, к тому же нужно поливать цветы, которые он любил, но совершенно не понимал, как за ними ухаживать.

Он покрутил в руках манго и подумал о еде: каша или, может, омлет? Ничего не вызывало в нем воодушевления. Еще один выход – завести для целей обеспечения пропитания девушку – ему тоже не подходил, поскольку ее тоже нужно будет терпеть. Секс ему, конечно, нравился, но он совсем не был проблемой, поскольку почти любая йогиня из приходящих к нему на занятия с радостью соглашалась перейти к большей близости после приглашения на совместную медитацию, стоило лишь похвалить ее гибкость, чуть дольше задержать теплые ладони на ее корпусе, подправляя позу.

С не-йогинями он принципиально не спал: недостаточно худое и гибкое тело не вызывало в нем никаких ответных желаний. А к нему в группу попадали лишь весьма продвинутые в области телесной подтянутости и духовного роста, готовые к развитию в плане собственного просветления, способные, например, применять хорошо им изученную практику прагматичной дхармы и желающие практиковать тантрический секс (обычный секс его, разумеется, не интересовал). Но ни одну из них, впрочем, он не хотел бы видеть в своей постели, просыпаясь поутру.

Зорге еще немного бесцельно послонялся по кухне, взял со стола ключи от машины, надел шлепки и решил доехать до ближайшего ресторана: готовят они там, конечно, безобразно, но можно будет взять хотя бы салат и смузи, это им пока не удается испортить. Но вопрос с едой, конечно, нужно решать, так же, как и вопрос с заводом. Думать об этом было невыносимо тоскливо. Как жаль, что невозможно уйти в мир медитации насовсем – без вот этого всего, земного.

Он лишь месяц как из Индии вернулся, а уже страшно устал от всех этих тупых забот. Весна и лето – горячее время на производстве, до поздней осени в Индию ему не уехать, как-то надо выжить в этом аду. Продать бы этот гребаный завод, но как продать, если сначала нужно там во всем разобраться, к тому же ему только что удалось взять большой кредит. Взять бы деньги и покинуть эту страну, эти низменные дела, и жить на Мобор Бич с видом на Индийский океан, освободившись от земного, став не «я», а потоком, перейдя из бессамостности к Единству.

* * *

Димас и Никита вошли в здание школы, седьмой по счету. Это было частное заведение: Никите вчера пришла гениальная идея по государственным школам больше не ходить. Во-первых, в четырех из семи школ директора вообще отказались принимать, во-вторых, «денег у этих родителей явно нет, да и, похоже, их детям сначала надо русский выучить, а потом уже за английский браться», – с превосходством заключил «партнер по бизнесу».

Охранник был с ними удивительно вежлив, попросил подождать, коротко переговорил с кем-то по мобильнику, попросил надеть бахилы и показал, куда идти. В кабинете – небольшом и весьма скромном (всего лишь стол, несколько полок и два стула напротив, это особенно бросалось в глаза после школ государственных с их громадными и помпезными директорскими кабинетами) – их встретила пожилая, по их представлениям, женщина с уставшими, но добрыми глазами.

– Добрый день, молодые люди, вы по какому вопросу?

Слегка обалдев от того, что кто-то, наконец, их готов выслушать, а не разворачивает с порога, лишь только они открывают рот про свой лагерь, Димас начал слегка сбивчиво, но в своей привычной, слегка заносчивой манере рассказывать о том, что им очень нужно раздать родителям вот эти прекрасные флаеры, потому что детям необходим английский язык, ведь за языком будущее. Это все можно сделать на родительском собрании, ведь родители слушаются учителей, а учителя слушаются директора, и в случае, если родители соглашаются отдать в их лагерь детей, то директор… «Ну или его зам», – Димас сделал многозначительную паузу, – может получить процент с каждого оплатившего. Таким образом, предложение это всем выгодно, потому что все получают то, что хотят.

Внимательно выслушав речь Димаса до самого финального выдоха и не задав ни одного вопроса, с грустью разглядывавшая парней (один из которых явно привык ощущать себя способным убедить кого угодно в чем угодно, а второй, похоже, чуть лучше соображает, потому что с каждой минутой разговора все больше испытывает неловкость от происходящего) сорокапятилетняя Светлана Юрьевна, замдиректора по воспитательной работе, убрала со стола руки, которыми подпирала голову, и заговорила тихо, внятно, как умеют это делать только дикторы и учителя, но при этом тепло, как бы по-дружески:

– Как же вас зовут, молодые люди?

– Димас… в смысле, Дмитрий я. – Димас широко улыбнулся своей привычной улыбочкой «я – офигенный, и вы не сможете мне отказать». – А он – Никита, мой партнер… в смысле, по бизнесу.

– Понятно. Дмитрий и Никита, меня зовут Светлана Юрьевна, и вот что я хочу вам сказать. Во-первых, наша школа прекрасно учит детей нескольким языкам. Английский они получают с первого класса и учат его с носителями языка, чуть позже они могут изучать по выбору еще два языка: один европейский и один восточный. С восточными у нас, конечно, выбор небольшой, китайский в основном, но со следующего года мы будем учить и японскому. Я с пониманием отношусь к вашему желанию заработать, но наши родители весьма щепетильны к выбору учебных программ для своих детей. И у вас, молодые люди, уж простите меня за прямоту, нет никаких шансов убедить их доверить своих детей именно вам. Могу ли я вам задать вопрос по делу?

– Конечно! – Димас выглядел весьма довольным собой, несмотря на прямой отказ, в то время как Никита все больше съеживался под прямым взглядом учительницы.

– Мне действительно интересно, почему для реализации своего желания заработать вы выбрали идею обучения детей английскому языку?

– Ну так это же… – снисходительно начал объяснять Димас, но его резко перебил Никита, торопливо вставая со стула.

– Это была плохая идея на самом деле, совершенно непродуманная, вы извините, что мы отняли у вас время. Мы даже бизнес-план не составили, хотя я говорил. Вы извините нас, – он многозначительно похлопал Димаса по плечу, намекая, что и тому пора подниматься со стула и двигать к выходу.

– Да хорошая идея, ты чего? Нормальная вполне такая, я уже и сайт сделал, хотите покажу? – Димас полез в телефон, неотвратимо собираясь впечатлить Светлану Юрьевну крутизной своего первого бизнес-продукта.

Никита, покрываясь пятнами, к этому времени уже достиг двери:

– Ну не позорься ты! Если ты не идешь, то я тогда сам ухожу. Вы извините нас, – промямлил он, смущаясь, и стремительно выскочил из кабинета.

В это время сайт все-таки загрузился, и Димас с гордостью передал телефон замдиректора. Та посмотрела бегло, прокрутила вниз, улыбнулась.

– Дмитрий, я вижу, сколько вдохновения вы вложили в вашу бизнес-идею, но мне кажется, что вам пока рановато заниматься образованием детей, вы сами делаете так много ошибок в устной и письменной речи, что, вероятно, это мероприятие не принесет вам ожидаемого успеха. Я осмелюсь предположить, что даже русский язык вам не очень давался в школе, не представляю, как вы бы справились еще и с английским.

– Так сам-то я учить не буду, мы учителей найдем, я ж только управлять буду.

– Это очень хорошо, что вы осознаете хоть какие-то свои ограничения, но мой вам совет, хоть вы его и не просили: вернитесь к собственному образованию. Возможно, оно поможет вам реалистично оценить свои возможности, и вы добьетесь успеха в той области, в которой наиболее способны… За дверью зашумели детские голоса, послышался топот, рассыпалась дробь детских кулачков – стучали в дверь. Почти тут же дверь отворилась, и в кабинет заглянули двое кудрявых мальчишек лет восьми, похожих друг на друга как две капли воды.

– Севастьян и Мирослав, прошу, входите, что там у вас? – Светлана Юрьевна с явным облегчением прервала разговор, поскольку уже начала уставать от заносчивого и непрошенного посетителя.

– То есть вы с нами сотрудничать не хотите, как я понял, – Димас произнес это тоном «вы упустили лучший шанс в своей никчемной жизни», поднялся со стула со слегка обиженным видом, впуская в кабинет мальчишек, которые тут же, обогнув стол, подбежали вплотную к Светлане Юрьевне и, полностью захватив ее внимание, стали наперебой рассказывать о каком-то школьном происшествии.

Димас с трудом пробрался к выходу из школы, как ледокол прокладывая себе путь сквозь бурлящее море детских плеч, коленей и голов. Ожидая увидеть Никиту возле охраны и не найдя его там, набрал того по мобильному. Несколько неотвеченных вызовов, впрочем, не сильно испортили ему настроение, так же, как и очередная неудача. «Вот коза старая, намекнула, что нам образования не хватает, вот пусть сама и сидит в школе на свою крошечную зарплату». Димас больше не собирался тратить время ни на какое образование. Хватит, научился уже.

Школу он никогда не любил, учился весьма посредственно, отличникам завидовал, но не столько их оценкам или знаниям, сколько тому, что им, как ему казалось, все давалось легко: контрольные они писали быстро, у доски отвечали бойко, над задачками не пухли, помнили много всякой школьной хрени, которую он, как ни старайся, запомнить не мог. На него вся эта учеба навевала жуткую тоску, он любил только физкультуру, ну и еще немножко труд. Все остальное давалось ему с большим трудом, а напрягаться ему совсем не нравилось, он даже считал это чем-то оскорбительным.

В их доме все неинтересные дела всегда были на матери: она обслуживала, обстирывала, кормила, убирала. Ни сам Димас, ни отец никогда и никак не участвовали в ведении хозяйства. Мать так сама частенько и приговаривала: «Отцовское дело – работать, а твое – учиться, вот ты и учись, сынок».

Лет с шести он уже и не помышлял помогать. Когда еще немного подрос, не торопился возвращаться домой после школы, любил погулять, рассматривая витрины магазинов в центре города. Интересных магазинов было не очень много, но в мужском бутике, который романтично назывался «Два капитана», на манекенах были крутые пиджаки, которые не менялись не только от сезона к сезону, но и год от года. На одном из искусственных мужчин был наброшен драповый пиджак, что-то вроде легкого пальто типа «бушлат», на другом – кожаный пиджак коньячного цвета.

Димас часто просиживал напротив бутика часами, мечтая о тех временах, когда у него будут не только эти пиджаки, но и вообще такая жизнь, в которой он сможет получать все, что захочет. Мать часто смотрела сериалы про богатых, и он представлял себя то владельцем яхты, то успешным банкиром, но больше всего ему хотелось быть просто богатым наследником, вот он уж знал бы, как распорядиться свалившимися на него деньгами.

С учебой как-то не ладилось, книги его не интересовали, спортом было заниматься лень, потому что постоянные тренировки наводили на него тоску. Как-то раз он подслушал разговор завуча школы с матерью: «Возможно, последствия какой-то родовой травмы или какие-то нарушения, я не знаю, вы бы отвели его к неврологу».

Но мать его, конечно, ни к какому неврологу не повела: отец закатил страшный скандал, сначала ей, пересказавшей разговор с завучем, потом самому завучу вместе с директором. Его сын не дебил, что бы эти драные курицы ни говорили. Позорят его на весь город! Отец сам был из деревни, первый из своей семьи выучился на механизатора, но в деревню возвращаться не стал, устроился на завод, дослужился до мастера, а эти курицы смеют говорить ему, что его сын плохо соображает.

– У тебя, сын, должно быть больше возможностей, чем у нас, сечешь? Ты должен идти дальше, чем пошли мы, и прославить фамилию Величко. Ты ж чувствуешь, в самой фамилии содержится намек, – здесь отец всегда поднимал свой скрюченный с приплюснутыми фалангами палец и многозначительно улыбался. – Я же пошел дальше, не остался в деревне, так и тебе здесь делать нечего, фамилия сама себя не прославит, – отец всегда заводил длинные речи про фамилию, как только выпивал первые сто пятьдесят, конечно, предварительно поссорившись с матерью по этому поводу.

Самому Димасу фамилия не приносила никаких радостей: заклятые враги в школе звали его «Димон – г…», а те, кто особо не враждовал, но и не дружил, звали просто «Вéликом». Друзей у него среди парней не было, почему-то не получалось.

Как-то, после очередного хмельного разглагольствования, отец притащил домой аккордеон.

– Вот, если не станешь шибко ученым, так хоть по музыке прославишься, – отец сиял и, заставив его сесть на табурет, водрузил ему на колени эту, ставшую потом ненавистной, бандуру.

Никаких успехов в музыке он, естественно, не продемонстрировал. В их маленькой музыкальной школе, в которой даже класса фортепьяно не было, а только аккордеон и скрипка, он проучился два мучительных года. Но когда ему стукнуло тринадцать, Саныч, его преподаватель по инструменту, от регулярных возлияний загремел в больницу с обширным инсультом и был потерян не только для музыки, но и просто для общения. И у них стала преподавать совсем молодая девушка с иностранным и красивым именем Регина, к несчастью для самой Регины и к счастью для Димаса, направленная в их городок на практику.

Благодаря красавице Регине Димас вдруг осознал, что обладает чем-то, что дает ему огромное преимущество перед всей этой школьной шушерой, – на него засматриваются девушки. С Региной у них закрутился первый в его жизни роман, закончившийся полным позором и провалом для молодой учительницы и славой для него.

Как-то внезапно заглянувшая во время урока родительница одного из потенциальных учеников застукала их целующимися так увлеченно, что они не разлепились даже от удивленно-возмущенного вскрика мамаши Светочки Кривдюк, решившей устроить в музыкальную школу еще и сыночка. Она, будучи женщиной убежденно православной, не успокоилась до тех пор, пока молодую практикантку не изгнали не только из музыкальной школы, но и вообще из города. Регина вернулась в Самару к родителям восстанавливать свой моральный облик, а Димас, недолго поскучав, стал оттачивать свою улыбочку на особах женского пола, всегда выбирая представительниц немного постарше.

Аккордеон покрывался пылью в углу его комнаты, уроки были окончательно заброшены, на отца он стал смотреть раздраженно-снисходительно, давая тому ясно понять, что больше ни в чьих наставлениях не нуждается, ему просто нужно найти ту, которая поможет ему выйти на совсем другие орбиты.

* * *

Валерий Стефанович слегка задремал над книгой. «7 привычек эффективного лидера», известный бестселлер раскрученного бизнес-оратора, съехал с колен и свалился с дивана. Пес породы чау-чау по кличке Тэдди, действительно, чем-то похожий на медведя, меланхолично спрыгнул с хозяйского кресла, без всякого уважения обнюхал упавший сборник лидерских наставлений и улегся на полу прямо на солнечном пятне.

Сегодня воскресенье, и полуденная дрема охватила весь дом. За окном, слегка покачиваясь, благоухает сирень, а на кухне пахнет корицей: филиппинская домоправительница Анна-Мария печет любимый пирог хозяина с ревенем.

Кристина тихонько вошла в гостиную, подняла с пола бестселлер, присела на диван рядом с задремавшим мужчиной. Хотела погладить любимого по щеке, но, как всегда, не решилась: она была уверена в том, что их отношения держатся лишь на ее умении не докучать, не навязываться, удерживать собственные желания, и несмотря на то, что любимый заявлял об обратном, она чувствовала – он не только не готов терпеть второго лидера рядом, но ему даже трудно мириться с тем, что кто-то имеет отличные от его собственных представления о жизни. Поэтому вместо проявления нежности она просто долго разглядывала его: песок седины, уже встречающейся в темно-каштановых слегка волнистых волосах, круги под глазами, ресницы – прямые и длинные. Осунулся, немножко постарел, что при такой работе неудивительно.

Ее изумляла его способность вроде бы незаметно, но настойчиво изводить требовательностью себя самого и окружающих. Он постоянно ставил перед всеми совершенно невозможные задачи, большинство из которых не удавалось решить ни ему, ни окружающим, так что он сам и все вокруг постоянно чувствовали себя немного виноватыми. Кристину беспокоило, что он и ее осуждает за способность просто жить, не стремясь ни к каким великим вершинам, за умение довольствоваться малым. Молодая женщина честно не понимала, зачем ей куда-то стремиться, когда у нее уже есть любимый человек, и это все, что ей нужно. Она боялась лишь одного – наскучить ему, надоесть, потерять возможность быть рядом.

Но даже под дамокловым мечом его, возможно, грядущего разочарования она не могла бы стать похожей на него – амбициозной и стремящейся к чему-то. Все это ей было совсем не присуще. Оставалась небольшая надежда, что он любит ее не той, какой бы он хотел видеть – копией себя самого – а той, в которую он шесть лет назад влюбился, сначала увидев фотографию в журнале, а потом и разыскав ее – особенную, как он говорил, девушку с удивительными глубокими глазами, в которых жива душа.

Валерий Стефанович всхрапнул и проснулся от этого внезапного звука, увидел Кристину рядом и сонно улыбнулся.

– Я что, опять заснул? Опять потерял кучу времени? – темно-карие глаза с опущенными, как у спаниеля, уголками смотрели на нее сонно и в то же время раздосадованно.

– Ну во-первых, ты и спал-то всего минут двадцать, во-вторых, сегодня все же воскресенье, у обычных людей этот день является выходным. А в-третьих, у тебя была очень тяжелая неделя, и ты все время очень плохо спал и очень много работал, – Кристина положила руку ему на грудь в надежде, что он еще немного полежит, поваляется. В его сорок шесть жить с такой нагрузкой, да еще постоянно недосыпая из-за бессонницы, чревато проблемами со здоровьем.

– Ты правильно сказала про «обычных» людей, они потому и обычные, что у них в воскресенье выходной, а необычные люди стремятся свершить в этой жизни что-то значительное, – Валерий Стефанович снова потянулся за отложенной книгой.

– Ну так ты же уже свершил! Ты создал столько компаний, столько новаторских производств, ты уже давно в рейтингах и списках самых великих и богатых людей России.

– Списки и рейтинги нужно возглавлять, милая, а иначе зачем это все?

– А возглавлять-то зачем?

Он одарил ее взглядом, с которым иной профессор смотрит на наивного первокурсника, желающего высказать свое мнение по проблеме¸ которой профессор не так давно посвятил диссертацию.

Кристина съежилась под его взглядом, встала с дивана, поправила плед:

– Хорошо, я не буду тебе мешать, просто мне кажется, ты очень устал и тебе было бы неплохо отоспаться, а то не хватит здоровья и сил на твои великие дела.

Валерий Стефанович решительно открыл книгу, собираясь бороться с сонным мороком до победного. Взглянув на телефон, он отметил, что в нем бурлит жизнь: одно за другим на экране беззвучно появлялись сообщения.

* * *

Янине еще в четверг нужно было сдать эскиз по световому дизайну, но с Аглаей Еремеевной – Глашкой, как называли ее студенты на факультете, у нее был серьезный конфликт. У той был принцип: чем талантливее студент, тем жестче она спрашивает. «Посредственность все равно будет сидеть без работы, а с вас двойной спрос – именно вы станете теми, кто будет отвечать за эстетику в этом почти безнадежном в смысле красоты и вкуса государстве».

Еще со школы Янина привыкла выполнять задания быстро, «домашки» она делала «на коленке», к контрольным не готовилась, учебник читала по диагонали и, перемежая законные «двойки» за невыполненные задания и «пятерки» за те, что она хоть как-то удосуживалась выполнять, она выдавала успеваемость выше среднего, благо, в частной школе к ней не предъявляли особых требований, особенно после семейной трагедии. Лишь периодически какая-нибудь сердобольная историчка вздыхала на педсовете: «Ну что мы можем сделать, девочка растет без матери. Такая талантливая, но совсем не прилагает никаких усилий! А отцу явно не до ребенка».

Глашкина упертость страшно бесила Янину. Та отвергала уже третий ее эскиз: «Слишком тривиально для вас, Серебрякова. Вы же не проект заводской столовой делаете. Да даже если бы это было так, вы могли бы придумать более интересное решение. Вот и придумайте!»

Сидя в удобном садовом кресле и глядя, как река меняет цвет в зависимости от танго облаков и солнца, она почти изгрызла карандаш. Ей хотелось босиком пробежать по стриженому газону к реке, лечь на деревянный мосток и всматриваться в спокойное и вечное, наблюдая как круги расходятся от ее пальцев, если опускать их в воду. Этим она всегда утешалась, когда по каким-то причинам вынуждена была делать то, что ей совсем не хотелось. В то лето, когда умерла мама, она почти не уходила с пирса, притаскивая туда подушку, пледы, чай. И только темнота или дожди могли загнать ее домой.

Не сдать Глашке зачет означало недопуск к экзаменам, а это – проваленная сессия. И все – отец заберет у нее ключи от всех машин в гараже! Единственный рычаг, с помощью которого отец хоть как-то управлял дочерью, – ее страсть к машинам. Она же его страстями управлять не могла никак: он был гениальным архитектором и урбанистом, и его первой и главной страстью была работа, к которой она, конечно, его очень ревновала. О чем бы важном ни шел у них с отцом разговор, один звонок из агентства его прерывал, и все! Она могла потерять его внимание на месяцы. Второй его страстью были красивые женщины. Их она, по понятным причинам, вообще не могла простить, хотя он и уверял ее, что влюбляется всего лишь в удивительный изгиб плеча, потрясающую шею, линию ключицы, восхитительный разрез глаз или идеальный силуэт.

Ненавистные кудряшки всегда противно лезли ей в глаза, особенно если она склонялась над листом, вот и сейчас, взбесившись, она бросила карандаш и бумагу в траву и босая поскакала к дому.

– Степановна, – закричала она с порога, – ты мои заколки не видела?

– Котенок, одна из них лежит у тебя в ванной, синяя такая, где остальные – не знаю, – Елена Степановна гладила хозяйские рубашки, одновременно смотря по каналу «Культура» документальный фильм об Анне Ахматовой. Утюг шипел и пускал пар под трагические стихи и кадры кинохроники.

Янина прошла в ванную, занеся туда пару сосновых иголок, прилипших к изящным ступням, и немного песка. В ванной она заколола непослушные пряди, еще раз подумала о том, как было бы прекрасно иметь гладкие волосы, но не ходить же вытягивать их утюжком постоянно. Один раз попробовала, было прикольно, получился совсем другой, трагичный образ. Но проводить время в парикмахерских, слушать этих невыносимых теток, любоваться жуткими интерьерами «под гламур» и слушать постоянно включенный телевизор – это было выше ее сил. Ну что ж, кудрявая так кудрявая. «Сосредоточься, Янина, – строго сказала она сама себе в зеркале, – твое дело – сдать эскиз, потому что тебе нужен допуск! Нет допуска – нет сессии – нет машины».

Когда она возвращалась в садовое кресло, то вдруг вспомнила, как смешно вздрогнул тот мальчик, похожий на Шаламе, когда уже ближе к концу фильма она повернулась к нему, поцеловала и через минуту зевнула: «Спать хочу, страсть как! Пошли спать». А он разве что не подпрыгнул на месте: «Ты ложись, а мне нужно домой срочно, меня мама уже заждалась». Смешной, насилу уговорила подбросить его до электрички, «Яндекс.Такси» собирался вызывать, наивный.

Она подняла карандаш и лист, который, к счастью, в это безветрие не успел далеко улететь, снова забралась с ногами в кресло и уставилась на реку, на удивительное удвоение облаков и солнца, отраженных в тихой воде.

* * *

В четыре часа утра все звуки за окном кажутся слишком громкими. Ночью какая-то неуемная молодежь громко выясняла отношения – в старом московском дворе истерика девушки отражалась от стен домов, создававших эффект древних театров, где шепот актера слышен в любом месте зрительного зала. И Альбина, как ей казалось, улавливала каждый горестный всхлип бедняжечки и бессмысленные слова утешения в чем-то провинившегося парня. Только угомонились эти незадачливые влюбленные (видимо, помогли горячие объятия), только Альбине показалось, что еще чуть-чуть и придет вожделенный сон, как пара-тройка мотоциклов с резким ревом пронеслись по проспекту, и хотя проспект далеко, было ощущение, что проехали они прямо в ее голове. Так неожиданно и громко. Суки, убила бы!

Бессонница – всегда провал для крупного плана любой съемки, в ее возрасте плохая ночь не проходит бесследно. Но еще и сосредоточенность завтра будет не та, а значит, она может совершить какую-нибудь глупую ошибку. Она убеждала себя в том, что не спит не из-за предстоящего интервью – нечего волноваться, это просто очередная бессонная ночь, которые случаются регулярно, и чем она старше, тем сложнее становится заснуть.

Нет, ей определенно не о чем беспокоиться. Они же подготовились, все продумали, отработали. Может, конечно, стоит поменять концепцию образа, если наутро она будет не в нужной кондиции. Может, вместо уверенной амазонки – активной, крутой, опирающейся на себя, способной к любым свершениям, саму себя сделавшей («я смогла, и вы сможете») предстать в образе спокойной, мудрой, тихой («я глубина, я Вселенная, и об этом нет необходимости кричать») или нежной («я птичка, я мотылек, я вызываю желание позаботиться, а не «замочить»). Нет, очевидно, что уже поздно менять концепцию, луки готовы, все продумано, лучше не вносить никаких значимых изменений, а то можно легко выпасть из образа, и тогда кого увидит Сосницкая? Альбину Свистулькину? Сорокадвухлетнюю замотанную разведенную диву, недоучившегося экономиста, бывшую продавщицу в магазине детской одежды, выросшую до управляющей маленьким магазином в городе Т*?

Ну перестань, у тебя столько жизненного опыта, что не каждой перепало, одно твое детство – академия по выживанию, а школа, а студенчество? Так что перестань ныть. Ведь важно не то, кем ты была, а кем ты стала. Сколько всего тебе пришлось преодолеть: заброшенность, побои, травлю в школе, общежития, съемные квартиры, твои первые работы в барах, два аборта; безумных твоих Севку-автогонщика, Сережку-алкоголика, Андрея-непризнанного гения, при котором ты загремела в больницу с депрессией, так он тебя промясорубил в фарш; колонию и смерть любимого брата. И кто ты теперь? Ты коуч и психолог, ты создаешь уникальные программы, которые помогают женщинам, ты – звезда, и тебя слушают миллионы, и завтра у тебя берет интервью сама Сосницкая, и это интервью тоже посмотрят миллионы, поэтому хватит ныть, вставай, все равно не уснешь. Лучше уж пробежка и контрастный душ, может, успеешь еще и дочке позвонить, у них уже утро.

Альбина еще лежит несколько минут. «Конечно, я обязательно встану. Сейчас. Через минуту. Я, конечно же, должна быть в форме». Под одеялом тепло и уютно, тело не слушается и не воодушевляется в ответ на вдохновляющие речи. «Пробежка и контрастный душ», – уговаривает она сама себя, но хоть за окном и начинает светать, в комнате еще так серо, а в кровати вдруг становится так уютно, одеяло такое мягкое, ей так тепло, что сон пробирается и захватывает ее почти без боя, уносит туда, где у нее нет никакой власти над собой и над миром.

Просыпается она от щелчка в двери: пришла домработница. Домработница? Значит уже 10 утра! Она проспала! Сердце подскочило к горлу, черт, и телефон забыла поставить на зарядку, разрядилось все. Заметалась по комнате, крикнула, чтобы Татьяна быстро варила ей кофе. Душ, фен, спортивный костюм. Кажется, что она делает все слишком медленно, и ее ноги тонут в чем-то вязком, и она не успевает, не успевает…

Выскакивает во двор, ключи, машина, черт, ну какой бардак у них во дворе, паркуются где ни попадя, надо быть асом, чтобы выехать, никого не задев. Черт, задела! Чей-то серебристый лендровер принялся возмущенно завывать. Она же забыла телефон! Что делать? Вернуться? Нет, она помнит, как ехать, сначала же в офис, там ее приведут в порядок, к тому же там Карина, у нее есть телефон, теперь главное – доехать быстро и без пробок.

Не только квартирный вопрос испортил москвичей, но и страстное желание почти каждого жителя мегаполиса иметь собственный маленький дом на колесах. Выезжая из Леонтьевского на Тверскую, она тут же упирается в безнадежную утреннюю московскую пробку, которая не подает никаких признаков движения, просто стоит.