Kitobni o'qish: «Этюд на Покровке»

Ирина Левитина

Этюд на Покровке

В тот вечер над Москвой надрывно завывала метель. Снег хлестал в желтые глаза газовых фонарей на Покровке, заставляя свет дрожать. Ветер гудел в подворотнях, кружил между домами, выстуживая все вокруг и вынуждая редких извозчиков плотнее кутаться в облезлые медвежьи тулупы. Из-за метели дома сливались в безликую линию, а улицы тонули в белой круговерти. Безлюдный город казался огромным угольным рисунком, который вот-вот сотрет ледяная метель.

Степан Николаевич Ковалев, адвокат окружного суда — человек тридцати пяти лет, с усталыми, но цепкими глазами и аккуратными, чуть тронутыми сединой усами — вышел из здания и сразу поднял воротник мерлушкового пальто.

Очередное заседание закончилось нынче поздно. Ковалев знал, что со временем судебные дела изматывают, но нынешнее — о подложной вексельной расписке купца средней руки Птицына — утомило Ковалева до озноба. Голова его гудела, точно церковный колокол, и это мешало ему насладиться маленькой победой — а именно создать у своего немного наивного клиента иллюзию успешного исхода дела, чтобы продолжать вести это дело и вытягивать из него деньги на дальнейшую тяжбу. Загнанному в угол Птицыну ничего не оставалось делать, а только продолжать платить Ковалеву за хлопоты — бросить дело, в которое уже вложены немалые деньги, ему было жалко.

«Неблагородно получилось», — цыкнув языком, с горечью признался себе адвокат, снова пересчитывая в уме будущий заработок от Птицына, от которого, впрочем, не мог отказаться. Уж очень ему понадобились деньги: новая пассия Ковалева — Клавочка — манерно дула губки и требовала поездку на воды и поскорее. Тут каждый червонец в радость. Адвокат подернул плечами, вспомнив ее капризный голосок, отчего затряслись его упитанные щеки — хотелось тепла и еще больше — тишины.

Именно поэтому, когда в снежной круговерти тускло блеснула вывеска чайного заведения «Самовар», Степан Николаевич не раздумывал ни секунды. Он пересек улицу, толкнул тяжелую дверь, звякнул медный колокольчик — и на него хлынули теплые ароматы чая, пряностей, меда и сдобы.

Ковалев довольно улыбнулся, услышав свист самоваров и треск углей, и осмотрел полупустой зал. В углу у замерзшего окна двое в партикулярных платьях тыкали в газетные биржевые таблицы и негромко спорили о курсе процентных бумаг. Резкий звук колокольчика разбудил приказчика, дремавшего за стойкой с лицом молитвенно спокойным и благостным. Тот вздрогнул, потер кулаками глаза и, вытянув шею, пропел хриплым от сна фальцетом:

— Ми-илости про-осим-с!

Степан Николаевич выбрал самый дальний столик, скрытый в тени фикуса, и уверенно направился к нему. Он сбросил засеменившему за ним половому пальто и попросил самого крепкого чаю. Тот понимающе кивнул и вскоре поставил перед Ковалевым пузатый заварочный чайник, укрытый стеганым чехлом из шерсти и ваты, стакан в медном подстаканнике и блюдечко с угрызеньицем — кусками сахара, орехами и сушками. Отдуваясь, адвокат сделал несколько глотков насыщенного до горечи чая и протяжно выдохнул, вытянув ноги и потянувшись. Тело его расслабленно обмякло, и он уже приготовился погрузиться в ту приятную интеллектуальную негу, которая одолевает уставших законников после тяжелого дня, как вдруг взгляд его упал на соседний стол.