Kitobni o'qish: «Клятва золотого дракона»
Если хотите получить звук высшей пробы – закутайте его в тишину
Глава 1
предгорья Такарона, десятый день сезона свистящих гейзеров по гномскому календарю
– Слыхал, Конхард? Из Донкернаса сбежал дракон!
Гном в ответ на этот безобидный вопрос глухо рыкнул и так хряснул кулаком по столу, что едва не свалил его, и в стоящей перед ним кружке взволновалось пиво. Харчевник на миг вжал голову в плечи.
– Да ты чего, Конхард, я ж просто сказал…
– Я те дам «просто»! – пророкотал гном. – Все вы «просто», вашу мать людскую, третий день над ухами мне «бз-з» да «вз-з», «Конхард, там дракон, Конхард, расскажи про драконов, Конхард, покажи про драконов!»
И гном действительно показал лицом нечто монструозное, отчего харчевник мимолётно съежился еще раз. Посетители-эльфы глядели на шумного гнома снисходительно или с презрением, немногочисленные люди – неодобрительно, но в то же время каждый из гостей всеми силами скрывал свой живейший интерес.
А как не быть живейшему интересу, когда из Донкернаса сбежал дракон, а на террасе харчевни у самого, считай, Шарумара сидит гном? Притом не какой-нибудь вершинник, а полновесный гном из подземного Гимбла – это понятно по длинным волосам с проседью, стянутым в хвост на затылке, по выбритым вискам и вытатуированным на них наковальням.
Лишь один гость харчевни смотрел на гнома с интересом не скрываемым, а явственным и даже восторженным. Был это… с первого взгляда казалось, будто эльф, но нет – человек, просто похожий на эльфа длинными волнистыми волосами, высокими скулами, неуловимой грацией танцора и чудными глазами цвета жидкого золота – таких глаз не бывает у людей в этих краях. Он сидел, подавшись вперед, жадно прислушиваясь к разговору, и живо блестели его необычные глаза, и пальцы, держащие кружку с пивом, напряглись так, что побелели костяшки, а плащ из тонкой кожи укрывал его плечи, словно крылья – летучую мышь.
– Я в драконах не разбираюсь, – уже тише, но с гулким горловым рыком повторил Конхард, прищурился на харчевника, выдвинул вперед челюсть, – и слышать не желаю про них, а будешь настырничать – так позабуду, что знаю тебя уже прорву лет, и по башке насандалю, понял меня?
Харчевник покосился на рукоять молота, торчащую над столешницей, и быстро кивнул. На самом деле, он не то чтобы очень уж испугался – яркий нрав Конхарда он неплохо изучил за эти годы и знал: гном впадает в буйство без всяких предупреждений, так что если в первый же миг не зарядил тебе в глаз или не снес молотом голову – значит, обошлось.
Однако и совсем успокаиваться гном явно не желал – видно, настырное любопытство людей действительно допекло его за эти дни, и он весьма бурно отреагировал на многозначительный взгляд, который харчевник бросил на человека с золотыми глазами.
– Что это вы переглядываетесь, а? Я вижу! – Конхард хотел хлебнуть из кружки, но слишком уж размашистым движением поднес ее ко рту и едва увернулся плеска пива, почти задевшего его стеганую куртку. – Ну? Чего переглядываетесь?
– Да ничего такого, – замахал руками харчевник, – просто этот паренек, Илидор, спрашивал попутчика до Гимбла, так я и подумал…
Гном медленно обернулся и с непонятным выражением лица следил, как человек, названный Илидором, поднимается из-за стола и идёт к нему. Идёт и улыбается, не натянуто и не заискивающе, а так открыто и радостно, точно вместо Конхарда на лавке лежит гора леденцов.
Да, Илидор не был вполне обычен для человека, но все-таки на эльфа он еще меньше похож, решил гном – разве что этими странными глазами, не желтыми, какие бывают у степных человеческих племен, а именно золотыми, искристыми, как будто состоящими из горстей крошечных начищенных монеток. И еще волосы, слишком уж густые, волнистые, блестящие, чисто эльфские. Одежда на нем была обыкновенная, ничем не примечательная – изрядно потертые шерстяные штаны, рубашка без ворота со свободными рукавами, не то синевато-серая, не то когда-то синяя, а теперь застиранная, и плащ дурного кроя, с двумя укороченными полами вместо одной. Никакого оружия Илидор при себе не имел, и тем это страннее, потому как он явно нездешний – быть может, кедиец, подумал Конхард: про заморских кедийцев ничего толком не известно, так что выглядеть они могут как угодно. Может статься, конечно, что Илидор – эльфская полукровка, но, говоря по правде, скорее верится в кедийца.
Он подошел, всё глядя на Конхарда, как на что-то очень хорошее, отчего гном немедленно испытал труднопреодолимое желание сделать нечто совсем обратное, то есть очень плохое.
– На кой тебе попутчик? – пробурчал он и отхлебнул пива.
– Я дороги не знаю, – еще шире улыбнулся Илидор.
– Ты что, больной? Все пути ведут в Гимбл! Пойдешь на север по любой из дорог – рано или поздно упрешься во врата. На кой тебе попутчик, повторяю?
– Мне нужно в Гимбл быстро, – Илидор не переставал улыбаться, широко, открыто, но глаза его вдруг сверкнули, а голос обрел каменную твердость, от которой Конхард помимо воли подобрался, выпрямился и даже едва не отодвинул кружку с пивом. – И я бы хотел прийти туда с местным жителем.
К счастью, Конхард в этот миг не пил, иначе точно бы поперхнулся.
– Погоди, так ты не на рынок идешь? Хочешь… ты хочешь попасть внутрь?!
От такой наглости гном свесил челюсть до самой столешницы, а Илидор весело кивнул и без приглашения уселся напротив. Харчевник тактично отошел подальше, и тишину за столом не нарушало ничто, кроме зудения мелких ранних мух, которые вились вокруг огрызка колбасы, недоеденного предыдущим посетителем.
– Я не прошу провести меня через врата, – Илидор улегся грудью на столешницу и заглянул в кружку Конхарда, – если только ты сам не захочешь помочь, конечно. Мне просто нужно к ним попасть, и стражи будут сговорчивей, если я приду с местным гномом, правильно же?
– Нет, – передразнил его всё еще ошарашенный Конхард, – неправильно!
– Ладно, – не расстроился Илидор, выпрямился на лавке, положил руки на стол. – Так возьмешь меня с собой?
Гном собирался грубо ответить, что, разумеется, не возьмет, но улыбка Илидора была такой искренней и задорной, что Конхард сам не заметил, как разулыбался в ответ, словно миг назад не пребывал он в дурном расположении духа, и подумал: да отчего нет-то? Компанию в дороге гном очень уважал, поскольку любил поболтать, и уж тем более компания пригодится при проходе через Шарумар, язви его в башни, через нарядный душистый Шарумар, который Конхард почти ненавидел, и который почти ненавидел Конхарда.
– Ладно, – решил он, – возьму тебя с собой, только с условием: держаться рядом, не нудить и в случае чего подсоблять. Я тебе даже меч дам на время пути – остался от предыдущего подсоблятора.
Золотистые глаза Илидора на миг съехались в кучу.
– От предыдущего? Он погиб? Такая опасная дорога?
– Дорога нормальная, – гном отодвинул кружку и покосился на свой молот, стоящий у стола, – если пообещаешь не заговаривать со мной про драконов, то, вернее всего, в полной сохранности доберешься до Гимбла.
* * *
Дорога была не просто «нормальной», а даже немного праздничной: ровная и широкая, идеально гладкая и чистая, словно никогда не ступала не нее конская нога, не катилось тележное колесо. По краям – невысокие густые кусты с тонкими листьями и сочно-желтыми цветами-свечками, за ними – свежие зеленые луга с цветущими розовыми вишнями и пахучими виноградниками. А впереди – нарядный серокаменный Шарумар, весь и изящных башенках, резных балюстрадах, стройных зданиях, остроконечных окнах. За ним виднелись серо-зеленые горы Такарона, смущенно укрывшие головы облаками, словно не желающие, чтобы их сравнивали с шарумарским великолепием. В свежем воздухе носилось звонкое пение птиц и запах цветущей вишни.
Очень, очень странно выглядел на этой дороге немолодой гном, припорошенный пылью, коренастый, сутулый, с висящим за спиной огромным молотом и котомкой на плече, и всем своим видом показывающий, что есть жизнь за пределами Шарумара. А вот его спутник, шагающий налегке и едва не вприпрыжку, отменно соответствовал этому месту: было в нем эдакое эльфское или же кошачье изящество, словно он не шел, а перетекал по дороге, и волосы его блестели под солнцем, и золотистые глаза сияли, и улыбка то и дело трогала губы. Негромким, неожиданно глубоким голосом он напевал себе под нос какой-то бодрый мотив без слов и жмурился солнцу так, словно очень долго его не видел, хотя лицо его выглядело если не загорелым, то и не изможденным без света, как это бывает у людей, подолгу сидящих в четырех стенах.
Илидор жадно впитывал всё: вид сказочно-величественного города впереди, прозрачный воздух, полный сладкого запаха и птичьих голосов, светлое небо с редкими прожилками сероватых облаков. А Конхарда всю дорогу преследовало идиотское ощущение, будто в следующий миг Илидор раскинет руки, вдохнёт глубоко-глубоко и упадёт в это небо, как в воду, и еще Конхарду передавалось воодушевление Илидора, сливалось с обычной энергичностью самого гнома, отчего тоже хотелось расплываться в улыбе и напевать.
Он охотно расплылся и напел:
Как бы эльфам-остолопам
Чтоб аж ветер в ухах свистнул,
Поскорее спрыгнуть в пропасть,
Да на дне её прокиснуть!
Илидор поперхнулся своей бессловесной мелодией и тут же расхохотался во всю глотку, распугивая птиц в придорожных кустах. Смех его был таким заразительным, что Конхард тоже взоржал, вдвойне довольный откликом на свой шуточный экспромт, который, что там скрывать, считал весьма удачным для гнома.
– Не любишь эльфов? – наблюдательно заметил Илидор.
– Терпеть не могу, – Конхард стукнул себя кулаком в грудь, и на стеганой куртке остался вдавленный след. – Дела вести с ними никак нельзя, ты понимаешь, никакой возможности нет, приходится аж в Уррек бегать, в земли людей, а всё отчего?
Конхард ожидал, что Илидор подхватит шутку, но тот явственно ждал продолжения, и гном, удивленно шевельнув бровью, сам закончил:
– Потому как эльфы высоченные слишком. Люди-то пониже будут.
Илидор странно изогнул шею, точно одним ухом прислушивался к доносящимся из-под земли звукам, искоса посмотрел на гнома, который был ниже его всего на полголовы, и огорошил:
– А я думал, это потому, что эльфы слишком важные.
– Ну да, – Конхард поскреб подбородок. – На самом деле так. Я думал, все знают эту шутку, но ты, видать, совсем издалека.
Илидор улыбнулся уголком рта и ничего прояснять не стал, да гному оно не очень-то было и нужно.
– Уж всерьез думаю обходить Шарумар, – поделился он доверительно. – Через него напрямик, конечно, удобно, но какие ж задавалы тут живут, просто страх немыслимый, нигде не встречал таких мерзких эльфов, как в Шарумаре. Меня один раз даже чуть из города не изгнали, потому как сцепился я с одним… ну да и ладно, не больно-то хотелось. В другой раз в обход пойду, вот помяни моё слово! Да ты сам всё увидишь, вот увидишь, какие ж они тут гадостные, эти эльфы с ушами!
* * *
Идти с Илидором по улицам Шарумара было и смешно, и немного раздражающе, и… воодушевительно, что ли. Никогда еще Конхард не видел никого, кто бы так искренне и рьяно впитывал в себя незнакомые места, так жадно окунался в них, дышал ими. Илидор едва смотрел под ноги: он вертел головой, разглядывая фигурно стриженые кусты, кованые вывески и указатели в завитушках, ползущие по серым стенам зеленые лозы и резные ставни. Потом он задирал голову, чтобы разглядеть длинные окна и витражи, и навесные балконы, а еще – как там, высоко-высоко, шпили башенок впиваются в небо. И прикрывал глаза, вбирая звуки эльфского города: звон дверных колокольчиков, треньканье лютни на террасе харчевни, оживленные голоса, мелодичный смех. Он глубоко вдыхал воздух, полный сладких цветочных ароматов, он мурлыкал себе под нос, он то и дело принимался кружиться по широким улицам и зеленым бульварам, при этом умудрялся ни обо что не спотыкаться и даже не запинаться о свисающие с пояса потертые ножны с мечом, которые выдал ему Конхард.
Чувства переполняли Илидора, выплескивались из него, вихрились вокруг него и заражали восторгом гнома, который видел Шарумар уже очень много раз и в обычное время особой радости от него не испытывал. Но сейчас Конхард был так доволен, что открыл этот город для своего спутника, что испытывал к Шарумару почти нежные чувства и всё время расплывался в улыбке.
Во всяком случае, пока они не вышли к Храмовому бульвару. Тут улыбка гнома стухла, зато Илидор при виде белого купола и поющей жрицы едва не завопил от восторга.
Храм словно выныривал из буйно-зеленой растительности – невысокая коробка в один этаж с широченным белым куполом. Людская постройка, людская вера, которой только безумные деньги и такое же безумное влияние могли проторить дорогу в эльфские города вроде Шарумара. И ровно на перекрестке бульвара и дороги к храму стояла немолодая статная жрица в голубой мантии, стояла и пела – негромко, но очень проникновенно. Песня её рассказывала про солнечный свет, без которого не появилось бы в мире ничего живого, про крошку отца-солнца, горящую внутри каждого человека и делающую его живым, что этот кусочек создателя внутри нас ждет от всякого человека отваги и славных дел, которые принесут миру величие, сравнимое с величием солнца, которое дало миру жизнь. И что Храм будет всячески прославлять и чтить каждого, человека, эльфа или гнома, который бросит вызов темноте в себе и вокруг себя.
Илидор слушал это пение и с лучезарной улыбкой, сияя глазами хлеще солнца, приближался к жрице.
– Да ты что! – Конхард схватил его за полу плаща, чтобы оттащить, и тут же отдернул руку: ему показалось, будто плащ встрепенулся в ладони.
– Что? – удивился Илидор, но остановился.
Гном отер лоб. Чего не причудится от жары! В людском городе он бы расстегнул или снял куртку, но не в эльфском: слишком въедливые запахи у здешней розовой вишни, аж тошнит от этой сладости, когда она въестся в одежду, и удолбаешься его выстирывать, и чем больше одежды, в которую впитается запах, тем больше потом от него тошнит и тем больше потом стирать.
– Не подходи к ней, – Конхард ткнул пальцем в жрицу.
Та словно и не заметила, продолжала, улыбаясь, напевать про солнечный свет, звон монет, запах грозы, стрелы судьбы и еще что-то подобное. Взгляд её скользил по лицам редких прохожих. Некоторые улыбались ей в ответ, и тогда вокруг глаз жрицы намечались лучики морщинок, а некоторые эльфы и люди отворачивались, не желая встречаться с ней взглядом – и не похоже, чтобы это её расстраивало. Она тихонько пела, улыбалась, чуть поводила руками, намечая движения.
– Жрицы солнца – страшные твари, – Конхард брюзгливо выпятил нижнюю губу и потащил Илидора прочь, – только задержи на ней взгляд подольше, только подойди и скажи слово! Не успеешь оглянуться – уже окажется, что подрядился убить каких-нибудь чудищ на морском побережье, пропасть знает как далеко, поскольку их существование губительно для каких-нибудь людей, которых ты в жизни своей не видел. Или ты теперь должен переться к забытой богами ферме, чтобы уничтожить там кикиморовые норы и спасти фермеров от неурожая, как будто это твоя печаль, что они сами не могут сладить с кикиморами! Не, ну ты точно совсем издалека!
– Жрицы платят за убийство чудищ? – весело переспросил Илидор и оглянулся, ярче засверкав золотом в глазах: похоже, ему эта идея пришлась весьма по вкусу.
Конхард выпустил, наконец, его плащ. Странная ткань, бархат – не бархат, кожа – не кожа. С виду совершенно обычный плащ из непромокаемой «щучки», только кроя дурацкого, а на ощупь – не пойми что такое.
– Храм платит за чудищ, да. Они говорят, это их способ нести свет солнца в мир или что-то вроде такого. Ты если хочешь в это впутаться – так я тебе не мешалец, я спокойно своей дорогой пойду дальше в Гимбл, ты мне меч только верни.
Илидор досадливо цокнул языком и, кажется, едва удержался, чтобы не топнуть ногой, до того ему почему-то понравилась мысль носиться за монстрами не пойми куда. В последний раз обернулся на жрицу и последовал за гномом.
Они шли по широкому бульвару, мимо весело звенящих фонтанов и высоченных мраморных статуй, которые изображали, судя по всему, каких-то великих эльфов прошлого. Навстречу попадалось и много самых обычных эльфов из плоти и крови, которые держались ничуть не менее надменно, чем каменные. Большинство словно и не замечало чужаков, некоторые же провожали их такими взглядами, какими могли бы смотреть на лишайную крысу, отгрызающую нос одной из этих мраморных статуй. Еще на бульваре было немало стражников в легких кожаных доспехах, и те тоже внимательно следили за пришлыми, и глаза у стражников были ледяные и колючие, как сосульки.
– Кочерыжки спесивые, – бурчал Конхард, нарочито вразвалку шагая по нарядному бульвару. – Видишь, почему я не хочу тут ходить? И ведь они не всегда такие, ты понимаешь, просто они видят, что мы с пустыми руками идем, а значит, не интересны им, и хорошо бы нам ходить где-нибудь в других местах, раз так. А придешь сюда с товаром – так все эти эльфы с ушами становятся такими приветливыми, ну чисто леденцовые палочки в куче навоза! Если б мы зашли в торговые кварталы, ты б увидел, сколько там людей и гномов толчется вокруг лавочек и банков, и как уважительно с ними говорят эти эльфы с ушами, когда другие желают им что-нибудь продать или что-нибудь у них купить. А в этом районе – сплошное тьфу ты, но здесь выход на мост, что ведет к удобной тихой тропе на Такарон.
Внимательный человек мог бы подметить, что основная доля презрения местных жителей доставалась гному, на Илидора же смотрели равнодушно или даже с интересом, а он, словно не замечая этих взглядов, негромко напевал себе под нос приятную и не по-прогулочному сложную мелодию, сиял золотыми глазами и шел вперед так, словно едва сдерживается, чтобы не заплясать или не побежать, словно его тело распирает энергия, которую немедленно хочется куда-нибудь деть.
Немногочисленные люди, гуляющие по бульвару или занятые какой-нибудь работой, почти не обращали внимания на гнома и человека.
Конхард вел Илидора к одной из многочисленных лестниц, выложенной из белого камня. Широкие ступени, каменная резьба балюстрад, изящно-волнистые перила – наверняка не обошлось без магии при постройке этих лестниц, да что там – всего города. Разве можно усилиями одних лишь мастеров создать такое светлое, просторное, душистое великолепие у подножия гномских гор?
Эльфам, ясное дело, интересны были именно горы. И порт, скромно укрытый от глаз высоченными зданиями и густыми парками, как будто вовсе не ради этого порта и этих гор строился город Шарумар. Нет, именно ради гор, ради Гимбла, из которого гномы-трудяги тащат драгоценные камни и драгоценные металлы, и удивительное оружие и… нет, своих удивительных помощников, живых существ, созданных из стали и обсидиана и упорно называемых «машинами», гномы наружу не выводят. Но кое-какие детали, для обыкновенных машин, всё-таки продают. И очень высоко все эти дорогие и удивительные вещи ценятся за морем, а в море очень удачно впадает река Бирель, на берегу которой стоит Шарумар.
Пару пролетов поднимались молча, и всё более захватывающим становился вид города внизу, но Илидор всякий раз возвращался взглядом к статной фигуре в голубой мантии на площади.
– Нет, ну как же красиво поёт! – всё-таки не выдержал он.
– Зацепило, да? – словно бы не поверил Конхард и, решительно выдохнув, пошел на штурм нового, особенно длинного и загогулистого пролета. – Ну ага, красиво, наверное. Только тошнит уже от их пения, ты знаешь, даже до Гимбла эти твари добрались…
– Жрицы? – обрадовался Илидор.
– Да не жрицы, а весь ихний храм, вперлись пару лет назад вместе с новым людским посольством, отгрохали себе хатку с белым этим, куполом, и вещают там, и поют…
– И платят за убийство монстров из глубин? – Илидор потер руки с таким видом, словно ему предложили нечто изумительно вкусное.
– Да тебе что? Ты в Гимбл не попадешь, говорил же, даже если я за тебя поручусь, ф-фух. Хотя с чего бы мне за тебя ручаться, я тебя первый день знаю, ну да и это не важно, потому как…
Гном не успел договорить: лестничный пролет наконец закончился, и они оказались на очередной площадке с цветочными горшками, резными балюстрадами и видом на Шарумар – невинно-прекрасным выглядел город, наполненный солнечным светом и запахом цветов, и его парки, и неслышимые здесь журчащие фонтаны, и серокаменные здания с балконами и башнями. Но было ясно, что сейчас Конхарду и Илидору станет не до городских красот: по площадке к ним вразвалку шагали, явно обрадованные нежданной потехе, пятеро эльфов. Совсем молодые, в ярких рубашках, обтягивающих штанах и высоких сапогах с толстыми каблуками, увидев которые, гном фыркнул. Определить, кем могут быть эти эльфы, Конхард не взялся бы: уличные задиры, сынки богатеев, а может быть, каменщики или садовники? Всякое бывает в Шарумаре: тут даже рабочие способны так наряжаться, словно собираются попасть на прием к королю. Во всяком случае, с гномской точки зрения, выглядит это именно так.
– Эй, гном! – воскликнул самый мелкий эльф, конопатый, нервный и всем своим видом напоминающий скорее крысу, нежели эльфа. – Ты слыхал про дракона из Донкернаса? Знаешь, небось, как он сбежал, а? Расскажи нам! Это ж был наш дракон!
– А я уж боялся, что сегодня меня никто больше про это не спросит, – рыкнул Конхард и упёр руки в бока. – Отчего вы такие глупые, если умники? Не разбираюсь я в драконах, ясно вам? Не разбираюсь и хочу пройти по этой лестнице дальше! Ну?
Эльфы, разумеется, и не подумали освободить дорогу. Четверо с хитрыми лицами поглядывали на пятого, самого высокого и длинноносого, который стоял на полшага позади всех.
– Конечно, он не разбирается в драконах, – протягивая слова, пояснил эльф и скрестил на груди руки с таким видом, словно позировал для картины. – Это торговец, оружейник, видите клейма на его висках? Рабочая особь, приземлённейшее из существ.
Конхард поднял брови с выражением самого вежливого недоумения, какое способен был изобразить.
– Дракон же – существо высшего порядка, – продолжал вещать эльф.
Ни он, ни другие словно не замечали ни реакции гнома, ни присутствия рядом с ним Илидора, который смотрел на держащего речь заводилу с широченной улыбкой и полнейшим восторгом, как на презабавного и совершенно придурочного зверька.
– Что-либо смыслить в драконах может только недюжинный ум. Не уверен, что во всем Гимбле найдется подобный. Возможно, король… впрочем, нет. С тех пор, как гномы победили драконов, они так измельчали, что даже их король теперь должен быть не умнее домашней кошки!
– Не, ну он же нарывается! – одобрительно гыкнул Конхард и ухватил за рукоять свой молот. – Вашу мать эльфскую, ни дня без приключений!
Илидор громко расхохотался, и эльфы от неожиданности отпрянули.
– Я надеялся, до этого не дойдет, – сквозь смех пояснил он, но его всё равно никто не понял.
Впрочем, никто и не пытался. Эльфы ухмылялись, у одного в руках появилась дубинка с железными шипами, у другого – меч, конопатый отступил на два шага и сунул руку под куртку.
– Не позволю говорить гадости про своего короля Югрунна Слышателя! – отрезал не убоявшийся гном.
– Вам тут не место, коротышки, – покачал головой длинноносый, и в его руке неохотно возник маслянистый сгусток пламени. – По приличным городским кварталам могут ходить только эльфы, потому сейчас мы отрежем вам ноги, чтобы вы больше никогда так не делали.
Конхард рыкнул, перехватил поудобнее молот, Илидор рванул из ножен меч. Конопатый вытащил из-под куртки руку с небольшим самострелом, но получил от Илидора пинок в живот, выронил оружие, закашлялся. Конхард взревел так, что его наверняка услышали на самом Храмовом бульваре, и бросился на длинноносого, тот швырнул в гнома сгусток пламени, промахнулся на пол-ладони, и огонь улетел к ближайшей башенке, по пути распадаясь на отдельные горючие капли. Илидор отступал к перилам, поводя перед собой мечом, но двое эльфов надвигались на него, длинноносый бормотал новое заклинание, а эльф с шипастой дубиной наседал на Конхарда, который едва успевал отбивать удары тяжелым молотом и всё не мог улучить миг, чтобы хорошенько им размахнуться.
– Гном! Человек! – рявкнул вдруг с верхнего лестничного пролета командный голос, который мог принадлежать только стражнику. – Убрать оружие!
Наверху затопотали по ступеням несколько пар ног, и тут же донесся с нижнего пролета новый стражничий вопль:
– Нападение! Нападение на эльфов!
Снизу тоже затопали.
– Нет, я и впрямь надеялся, что до этого не дойдет! – с чувством вскричал Илидор и вдруг сунул меч обратно в ножны.
Стражники с верхних и нижних ступеней достигли площадки одновременно, кинулись к гному и человеку, пятеро эльфов прыснули в стороны, Конхард отчаянно взревел и почти было прыгнул на стражников, бегущих снизу, но остановился, потому что происходило нечто странное. От Илидора тянуло жаром, словно от лавового озера, он стоял, раскинув руки и подняв лицо к небу, зажмурившись, и блестящие золотые кудри плескались за его за спиной, и время вокруг него словно заледенело, эльфы увязли в этом времени, как мушки в слюде, сделавшись неловкими и медлительными. Конхард и сам почувствовал, что его движения изменились, словно теперь он шевелился во сне, а не наяву, молот стал весить больше его самого… И почти сразу время ускорилось снова, стражник с верхней ступени уже начал заносить над Конхардом свой меч – и тут Илидор выдохнул, распахнул глаза, сияющие, как чистейшее золото на ярчайшем солнце – нестерпимо, невозможно сияющие. Их блеск ослепил всех вокруг, у Конхарда брызнули слёзы, он выругался, покрепче перехватил свой молот, слепо замотал головой и вдруг почувствовал, как рядом с ним откуда-то появилось нечто большое, из-за чего на балконе сделалось тесно. Потом снизу, со стороны парка понеслись истошные вопли, а Конхарда грубо схватили за бока и оторвали от земли.
Гном вопил, дрыгал ногами, мотал головой, смаргивая слёзы, бестолково махал своим молотом. Стражники, побросав мечи, орали и бежали подальше от балконной площадки. Эльфы-задиры прятались за огромными горшками с пушистыми розовыми цветами, а длинноносый бесславно лишился чувств. На улицах Шарумара поднялась суматоха, визг и паника.
Не каждый день приличные эльфы видят, как золотой дракон, невыносимо сияя на солнце, уносит вопящего гнома к горам Такарона.
1.1
Илидор, никогда не видевший этих гор, умудрился не сильно промахнуться с направлением и донес Конхарда до одной из обходных троп на пути в Гимбл.
Довольно долго гном сидел на камне, вцепившись ногтями в вытатуированные на висках наковальни, чуть покачиваясь, и шипел, словно у него болели зубы, а Илидор с видом фокусника, провернувшего отменный номер, устроился на большом валуне – рука на согнутом колене, вторая нога свесилась с валуна и покачивается в такт бессловесному пению. Слова он выговаривать не мог, потому что улыбался во весь рот.
– Твою мать нелюдскую, – приговаривал Конхард, всё покачиваясь, – как это ты забыл мне рассказать, что ты дракон?
– А кто в харчевне велел не заговаривать про драконов? – возражал Илидор с такой обескураживающей искренностью, что Конхард лишь мычал и сильнее вцеплялся ногтями в свои виски.
То и дело он поднимал голову и спрашивал:
– Нет, ты соображаешь, что делаешь? Дракон возвращается в горы Такарона, сам возвращается, да еще сует свою дурную башку прямо в Гимбл!
Или:
– Как я могу верить дракону? Я же гном! Я гном! Считаешь, если спас меня, так это что-то меняет, да?
И еще:
– Как ты себе это представляешь: я просто прихожу к вратам Гимбла и говорю, что вернулся с драконом?
А потом:
– Только Югрунн Слышатель вправе решать, может ли чужак пройти в Гимбл! Тем более – такой чужак! Ты думаешь, я могу вот так взять и потребовать встречи с королём?!
Илидор напевал и жмурился солнцу. Горный ветер пах вековой пылью, горькими травами и водой в глубине скал, а из недр подпевали драгоценные камни, заставляя кровь бурлить еще сильнее. У дракона было совершенно восхитительное настроение.
* * *
С каменного уступка, покрытого толстым слоем мха, была хорошо видна торговая площадь перед Гимблом: здесь гномы-вершинники торговали с приехавшими издалека эльфскими и человеческими торговцами. Временами, преодолев неблизкую дорогу и медленную выпускную систему, сюда же выбирались за покупками и глотком воздуха люди и эльфы из посольств, работающих в Гимбле: далеко не всё, чего они желали и к чему привыкли, водилось под землей, а уж солнечного света там и подавно отродясь не было.
Площадь была устроена на естественной арене среди серых скал. Небольшими плоскими камнями выложили круги, разграничивающие отдельные прилавки, лавочки и секции: здесь вершинники продают драгоценности, дальше – всякие детали из стали, тут оружейные лавочки, вот сюда люди привозят вяленое мясо, зерно и сушеную рыбу, а там эльфы торгуют саженцами, тонкими кожами, яркими тканями. Сюда, на уступок, не долетали ни гомон, ни запахи, и оттого площадь казалась чуточку ненастоящей.
Справа от нее, в конце самой широкой дороги, виднеется загон для лошадок, неподалеку грудятся телеги и возки, площадь заливает солнечный свет, нависают над ней в удивлении скальные обломки, а дальше, еще дальше, отделенные от всего этого оживления совершенно пустым пролетом дороги, хмурятся врата Гимбла. По виду – вырезанные из того же серого горного камня, украшенные резьбой, стальными оковками и гигантскими, наверняка декоративными замками. К воротам, вырезанным в скале, ведут три широкие ступени, и на верхней виднеются фигурки стражников, едва ли не мельче дверных замков.
Илидор едва удостоил взглядом врата, зато бурлящую площадь оглядывал с большим воодушевлением, всматривался в какие-то вещи или в торговцев – не понять. То улыбка озаряла его лицо, то в удивлённом «О-о!» округлялся рот, пару раз Илидор покачал головой, словно не мог поверить чему-то из увиденного. Золотые глаза его сверкали под солнцем, как начищенные монетки, на высоких скулах пылал румянец, дракон слегка подался вперед, будто готовый спрыгнуть с уступка туда, в удивительное и бурлящее, и крылья его плаща едва заметно трепетали, улавливая воздушные потоки.
Конхард с нескрываемым презрением оглядел торговые лавочки гномов-вершинников, но с любопытством изучил запряженную тройкой карету какого-то очень важного эльфа и долго, прищурившись, всматривался в товары людей-мастеров, как будто действительно мог что-то разглядеть на прилавках с такого расстояния.
– Понаехали, – в конце концов изрек он со смесью досады и удовольствия: видеть у ворот Гимбла столько чужаков было неприятно, но их интерес к гномским вещичкам Конхарду льстил. – Хорошо, что я знаю тихие тропы, на обычных дорогах-то, небось, стало не продохнуть от телег. Всё больше и больше их сюда тянется.
Гном скинул с плеча торбу, уселся на ковер мха, скрестив короткие ноги, и принялся выкладывать всякую снедь.
– Давай пожрём, что ли. И побеседуем, да.
При виде еды глаза у дракона стали жадными, а выражение лица – удивленным, и гном решил, что этот балбес в своих странствиях проголодался до полусмерти, но умудрился забыть об этом.
– Так отчего ты попёрся в Гимбл, дракон? – требовательно вопросил Конхард, утверждая на мягком мху флягу с водой.
– Подумал, что тут меня точно искать не будут. – Илидор с этой своей эльфйско-кошачьей грацией тоже опустился на мшистый ковер перед разложенной снедью, и крылья плаща легли вокруг него, словно королевская мантия. – Но теперь тут тоже будут, наверное.
Конхард отломал ногу от половины гусиной тушки и назидательно помахал ею перед носом Илидора.
– Вот именно что будут! Ты думаешь, мы захотим проблем с эльфами из-за тебя? Ты думаешь, тебя вообще кто-то ждет в Гимбле? Ты что, больной?
Дракон рассмеялся, отломал от гуся крыло, с интересом оглядел его и, мыча от удовольствия, захрустел, пережевывая мясо вместе с костями.
– Мы вытурили вас из подземья пропасть времени назад, – продолжал гном, – нет вам пути обратно! Нет там ничего для тебя, дракон!
– Есть, – мимолётно блеснул зубами Илидор.
Конхард выплюнул хрящик, проследил, как тот летит вниз с уступа.
– Как ты собираешься пройти в Гимбл? Я тебе не помощник, имей в виду, хоть ты меня и спас и всё такое, но я за тебя не поручусь. На кой ты там нужен? Ты ж дракон, твою мать нелюдскую, я с тобой и говорить-то не должен, вражина змееглазая!
– Нихахая я не вважина, – невнятно возмутился Илидор, набивший рот пирогом с печенью. – Это вы нас выжили с наших вековых жилищ в подземьях и в горах Такарона, а не мы вас! Эта ваша магия…
– Ма-шины! – отчеканил Конхард.
– Называй как хочешь, – Илидор отмахнулся от гнома куском гусятины, и на того брызнули хлопья жира, – но ваши машины – это магия подобия и ничто иное! Благодаря ей вы оказались сильнее нас, вы победили – выходит, это вы мне вражины, вы для меня опасны, а не я один, такой весь дракон, угрожаю целому Гимблу!
– Гм, – Конхард потупился, чуть сбитый с толку словами Илидора про магию и такой точкой зрения на героическую историю своего народа. – Допустим, но как ты туда пролезешь? Я говорил тебе: только король может…
– Я дам ему Слово, – Илидор совершенно по-эльфски шевельнул бровями, и вид у него сделался такой благородный и гордый, несмотря на блестящий от жира рот и усыпанную крошками рубашку, что Конхард даже не ухмыльнулся. – Дам ему Слово не причинить вреда намеренно и принести Гимблу ту пользу, которую король сочтет достаточной, чтобы позволить мне пройти через ваше обиталище дальше.
– Еще дальше? – гном медленно отер рукавом враз пересохшие губы. – В глубину подземья? Ты рехнутый, что ли, дракон? Ты от эльфов утёк для того, чтобы сдохнуть? Там, в дальнем подземье, живёт пропасть знает кто, какие-то чудища жуткие, даже не так далеко от Гимбла знаешь сколько пропадает добытчиков, камнеделов, рудокопов, а сколько народу вступает к грядовым воителям, которые лазят там, вдалеке – вот что-то назад потом мало кто возвращается! Там старые города, из которых вы нас вытурили, когда еще жили в подземье, там теперь лава льется, камень пенится, города и выработки полнятся призраками гномов и машин, а еще там живут гигантские черви-хробоиды и…
Конхард умолк, отвел взгляд.
– А-рао, – проговорил Илидор медленно, будто пробуя слова, как гусиное крылышко. Румянец на его щеках разгорелся еще ярче, не то от возбуждения, не то от сытной еды. – Ваш отрезанный ломоть а-рао. Мне не они нужны, Конхард, и ваши старые города мне без надобности, вместе с призраками ваших жителей, вашей магии, ваших тайн!
Дракон вскочил, и гном отъехал на заднице чуть дальше, дернулся было за молотом: на миг показалось, что Илидор хочет его пнуть, а то и скинуть вниз, но тот даже не смотрел на Конхарда, только расхаживал туда-сюда по уступу, размахивал руками и говорил, говорил, говорил, движения его были порывисты, а голос крепчал и делался глубже, звенел и вился вокруг скал, и казалось, будто скалы на него отзываются.
– Горы Такарона огромны, Конхард! Я могу слышать в них то, чего никогда не уловите вы: голос камней, голос воды, голос костей моих предков – всё это там, внутри, в глубине, и я смогу услышать всё это, если окажусь еще ближе! Но я не могу пройти подземья один, ведь после войны там осталось множество…
Илидор прикусил язык, но гном понял.
– Машин, – бросил он, обгрызая кость. – Ты не пройдешь один там, где есть машины. Только знаешь, дракон, по слухам, это – самая ерундовая ерунда из тех, которые есть в нынешних подземьях…
– Я знаю, – перебил Илидор, – я знаю, что подземье таит опасности, камень и лава извращают многое, несть числа чудовищам, которые народились в толще Такарона, когда её покинули мы! Но в Донкернасе ведь есть драконы, которые помнят времена до исхода из подземья, и говорят, что далеко-далеко в горах, у моря, отделенные хребтами северного Такарона от всех других подземий, раньше жили другие драконы, небольшое племя, отколовшееся от угольных семейств. Ты понимаешь?
– Совсем ку-ку? – гром покрутил у виска гусиной костью. – Это ж байки!
– Быть может, – Илидор прищурил потускневшие золотые глаза, упрямо вздернул подбородок, – а может быть, нет. Наверняка это знали только угольные драконы, и вы их всех перебили.
Еще некоторое время они просидели на уступке, только теперь уже ни один из них не смотрел на торговую площадь и на врата Гимбла – оба глядели в небо. Илидор – с мечтательной улыбкой, точно видел там, среди пушистых облачных обрывков, нечто необыкновенное и очень хорошее. Он снова напевал, как и прежде – без слов, себе под нос и едва слышно, на самом-то деле, но Конхард чувствовал в этом голосе жуткую скрытую мощь, куда жутче и мощнее собственного боевого вопля, и гном знал: голос дракона только и ждет, когда у него появится причина зазвучать во всю свою силу. И еще Конхард как-то понимал, о чем мурчит себе под нос Илидор: об упоительных странствиях, вековых лесах, подернутых туманной дымкой, о свете солнца, которое рождается из-за горизонта, и о том, что самое лучшее на свете – быть драконом, который летит туда, навстречу огромному лесу, шёпоту тумана в росистой траве и рыжему рассветному солнцу, которое отражается блестками в глазах.
Какой кочерги Илидор прется в подземье, если он так любит всё, что над ним, если он может лететь куда угодно? Почему сразу после Донкернаса ему было не улететь от эльфов за горизонт, за вековые леса, в это бесконечное небо, напоенное ветром, который так жадно ловят крылья драконского плаща?
Конхард перевел взгляд на врата Гимбла, и его лицо расплылось в улыбке. Вот почему Илидор не улетел. За годы, прошедшие с первого выхода наружу Конхард тоже всей душой полюбил надземный мир, особенно солнце и небо, благодаря которым наконец понял, что именно происходит наверху, когда сменяется время дня. Гномы просто чувствуют наступление утра и ночи своим особым врожденным чутьём, а оказывается, в это время наверху происходят настоящие чудеса! Полюбил Конхард города и посёлки верхнего мира, и туманы, и леса, и дороги, и даже, чтоб он рухнул в пропасть, величественный вид Шарумара, вечно тонущего в цветочной вони. Да, за десять лет Конхард полюбил это всё так сильно, что иногда у него даже в груди кололо и перехватывало дыхание, и гному подчас тоже хотелось распахнуть объятия этому надземному миру и упасть в него, до крошки раствориться в его огромности. Но Конхард всегда возвращался в Гимбл, потому как город был ему родным. Потому как не может гном не любить Гимбл больше всего прочего, разве что не гном он вовсе, а вершинник паршивый, так-то.
– А что эти эльфы из Донкернаса могут тебе сделать? – вслух подумал вдруг Конхард. – Ты ж дракон. Ты просто улетишь от них или огнем их спалишь, или…
Гном нахмурился.
– Погоди, как они вообще удерживают твоих родичей в Донкернасе? Замурованными в стены, что ли? Так нет, я видал раза два, как драконы летали, только не тут, на юге… как раз неподалеку от Донкернаса… Это как так? И почему другие драконы не бегут, как ты? Почему ты не помог сбежать остальным, как это так: сам сбежал, а их оставил? У тебя там что, друзей не было?
Дракон энергично помотал головой.
– Пожалуй, единственный, кто мог стать мне другом – это Йеруш Найло, только он эльф и мой враг. Точнее, он стал бы моим врагом, будь мне до него чуть больше дела или, – дракон вдруг расхохотался, – или чуть меньше. Наверняка сейчас он до смерти меня ненавидит, как всегда. Слушай, нет, не в этом дело, просто… – улыбка сбежала с лица Илидора, как и не было, он прищурился на солнце, и глаза его вспыхнули, – другие драконы не могут сбежать из Донкернаса. Их держит Слово.
Конхард принялся заталкивать в котомку остатки еды.
– Слово, – ворчал он, – ну, ясное дело, теперь-то я всё понял. Тьфу на вас, умников, вечно делаете важные лица и говорите какую-то чушь с таким видом, точно…
– Ты должен знать про Слово, – перебил Илидор. – Ты же гном! Ведь не так много времени прошло с тех пор, как мы жили в подземье!
– А, – только что Конхард сердился, а теперь смутился так, что аж щекам погорячело, – ты про то, что вы даете слово что-то сделать или не сделать и…
Он опустил котомку и уставился невидящим взглядом на торговую площадь. Что же там дальше?
– Если дракон дает Слово, то не может его нарушить, не потеряв свой голос. А дракон без голоса лишается магии и, вообще, как бы… – Илидор пощелкал пальцами, – становится не драконом, а чем-то вроде шкурки перед камином – такой же боевитый и живучий.
Он наконец снова уселся, и теперь Конхард смотрел на него сверху вниз.
– Когда ваши магические… машины едва не одолели драконов подземья, тем пришлось, как это сказать, просить пощады. Пришлось дать гномам Слово, чтобы вы позволили им просто выбраться наружу. И старшие драконы дали вам такое Слово за себя и за род каждого из них. Они ушли наружу, но там… вскоре связались с эльфами, и поначалу всё выглядело хорошо, драконы поверили, будто нашли свою новую жизнь в солнечном мире, но эльфы не так просты, и безобидные обещания обернулись для нас… как бы помягче? зависимостью, неволей, эльфы перехитрили их и обманом выманили еще одно Слово, и с тех пор драконы, – Илидор ударил кулаком по уступку, но мох лишь мягко спружинил, и получилось вовсе не грозно, хотя голос Илидора звенел вовсю, и глаза сверкали яростно, – с тех пор драконы служат эльфам. Потомки тех драконов не могут сбежать, их держит Слово старших, данное за весь род.
– Прям-таки никто не убегал? – не поверил Конхард. – Никто не разменял…
– Вечность? – изогнул бровь Илидор, и гном вдруг с удивлением понял, что брови у него темные.
Конхард даже помотал головой от удивления. До сих пор он видел лицо дракона эдаким равномерно-телесным с яркими-яркими глазами.
– Прям-таки вечность, – только и ответил он.
– Нет, – согласился Илидор, – мы не бессмертные. Но всё равно у нас очень много, очень-очень много времени в запасе – достаточно, чтобы дождаться, пока эльфы Донкернаса исчезнут, как исчезают все, живущие кратко. Некоторые драконы все-таки сбегали, но без голоса становились просто людьми, а эльфы очень упорно охотятся за теми, кто их обманул, так что…
– Но ты не стал человеком навсегда, хотя сбежал, – проявил наблюдательность гном.
– Точно, – Илидор улыбнулся солнцу, потом рассмеялся, а потом его смех перешел в неостановимый хохот, и гном расхохотался вместе с ним – невозможно оставаться серьезным, когда дракон вот так заливается, даже если сам ты ничего веселого не видишь.
Они смеялись и смеялись, не в силах уняться, и казалось, будто их голоса докатились уже до самого подножия горы и сорвали торговлю на площади, потому как теперь там тоже все хохочут и не могут остановиться. Уже дышать становилось трудно, и животы сводило, но Илидор и Конхард смеялись и смеялись, запрокидывая головы, утирая слезы, колотя ладонями по ляжкам.
– Ф-фух, – в конце концов всхлипнул в последний раз гном и отер глаза, с трудом переводя дух. – И чего веселого-то?
– Ничего, – согласился Илидор, и они снова расхохотались, но уже потише.
– Словом, ты такой весь из себя особенный, – отдуваясь, заключил Конхард. – Никто тебе не указ, даже старшие драконы.
– Точно, – с удовольствием подтвердил Илидор. – Я особенный.
Конхард смотрел на него, ожидая продолжения, но дракон молчал. Гном почесал подбородок и принялся думать. Можно было, конечно, спросить, но Илидор этого явно ждал, хотя и не смотрел на Конхарда, а смотрел в небо, жмурился и напевал.
Гном принялся ворошить в памяти всё, что знал про изгнание драконов из подземья. Конечно, векописцы про это много говорили, но они всегда что-нибудь говорят, да и кто ж слушает этих запыленных занудников? Никто их не любит, говоря по правде, поскольку каждый праздник, любая добрая всегимблская пьянка, каждый большой поход во глубины подземья начинается с бубнежа векописцев. Кто-нибудь из них, в чистеньких белых одежках, выпирается, значит, на Громкий Камень перед другими гномами и давай бухтеть: откуда пошли истоки этой славной традиции или чего там еще, что происходило в это время пропасть лет назад, кто кого встретил, кто кому чего сказал, как это отразилось в векописях, бу-бу-бу, гу-гу-гу. Конечно же, векописцы очень много занудничали и про изгнание драконов, благодаря которому теперь все мы, могучие гномы, имеем в своем распоряжении весь Гимбл и здоровенный кусок гор Такарона, а если там, в глубине, еще больше осталось потерянных городов и вообще творится не пойми что, так это тут ни при чем.
И, конечно, векописцы частенько вспоминали про данные драконами Слова, это верно, как и то, что славный Югрунн ведет род от короля Ёрта Слышателя, который во время той войны командовал победоносной гномской армией и который услышал драконью клятву. Сами-то по себе истории о драконьих войнах, конечно, все гномы знали и любили, но подробности изгнания драконов… да кому может быть интересно, кто там кому чего сказал в покрытые пылью годы?
Вот кто кому снес башку – это да! Все известные Конхарду гномы обожали сказания о битвах гномских армий, усиленных машинами, с драконами. Любой мог пересказать истории про драконьи наступления и потерю городов в далёком подземье, и даже ребенок мог перечислить названия этих городов: Вулбен, Масдулаг, Ардинг и другие. И кто же не знал о сражении отряда Гильдри Восьминогого с ледяной драконицей! И о том, как Тандри Бешеная, единственная выжившая из всего Стального Крыла, прорвалась на своей змее-камнеедке в тыл врага и обрушила своды пещеры, откуда отдавал приказы своей команде ядовитый дракон… как там его звали?
– А! – Конхард хлопнул себя по лбу. – «И тогда за ядовитых драконов дал Слово Вронаан, и за снящих ужас сказал Слово Оссналор, и за ледяных драконов Слово Ёрту дала Хшссторга».
Гному показалось, что сияние золотых глаз Илидора потухло совсем, и всякий след воодушевления исчез с его лица, но уже через миг всё стало как обычно: довольный непонятно чем дракон и ощущение звучащей внутри него песни, от которой он, кажется, всё время пританцовывает и напевает, даже когда сидит спокойно и молча. Впрочем, он, кажется, никогда не сидит спокойно и молча – заноза та еще, похлеще Конхарда.
Илидор кивал и улыбался, глядя вдаль, ожидая от гнома еще какого-то продолжения, но тот уже совсем не понимал, какое еще умственное усилие должен совершить, чтобы докопаться до сути.
– И чего? – спросил он, отчаявшись понять.
Дракон откинулся назад, опершись на ладони, подставил лицо солнечному свету, и свет погладил его щеки.
– Ни гномам, ни эльфам никто не давал Слова за золотых драконов, – с удовольствием проговорил Илидор. – Потому что золотых драконов не было в подземье. Их вообще не бывает.
* * *
У Конхарда в груди неприятно царапало, он отчего-то чувствовал себя подлецом, хотя разве он сделал Илидору что-то плохое, разве хоть на миг пожелал ему зла? Но сияющий улыбкой дракон, размашисто и доверчиво шагающий в сопровождении стражников по каменным плитам гимблского привратья, выглядел таким одиноким, несмотря на свой радостный вид. Таким маленьким и наивным, таким доверчивым и беспомощным среди громад гномских построек, в подземье, откуда гномы изгнали его предков – точнее, откуда его предки сбежали, пока гномы и гномские машины не перебили их всех до последнего. Когда особенно ярким становилось желтовато-зеленое сияние воздуха, исходящее от текучей лавы, дракон делался похожим на собственный призрак.
Илидор, окруженный стражниками, не был узником этих величественных каменных сводов, но выглядел он, на взгляд Конхарда, еще хуже, чем узник – энергично шагающий в неведомое, положившийся лишь на удачу и шальную звезду, что должна хранить это чудо, золотого дракона.
Сам Илидор, кажется, ничем таким не забивал себе голову, с превеликим любопытством разглядывая привратье: каменные мосты над горячими камнями, то и дело вырывающиеся снизу гейзеры, от которых исходил серный запах, и воду, которая там-сям стекала со стен, срывалась вниз, к горячим камням, и превращалась там в пар. Вертел головой, пытаясь отыскать воздуховодные шахты: понимал, что если наверху, на мостах, воздух прохладный, то откуда-то же он берется! Едва удостоил жгучим не-Илидороским взглядом единственную машину привратья, старую сторожевую змею-сороконогу, которая стояла на хвосте в начале соседнего моста и следила за драконом злыми красными глазами.
Конхард тоже смотрел на дракона, и тяжесть давила ему на грудь.
Разве здесь он должен быть, Илидор? Разве не должен он в этот миг свободно лететь над буйными лесами к бесконечному морю, подальше от всех, кто живет в этих землях и подземьях, в другие места, где никогда не слышали про драконов, навстречу солнцу, ловя распростертыми крыльями мощный ветер и распевая вместе с ним?
– Имей в виду, – бросил Конхард резко, заглушая тягучее чувство тоски в груди, – если король решит сбросить тебя в лаву – он будет в своем праве.
Илидор рассмеялся, но по кислому лицу гнома понял, что тот не шутит.
– Да ты что, Конхард? – дракон отбросил за спину блестящие волосы, и те хлестнули по лицу стражника, шедшего слишком близко. – Ваш король – Югрунн Слышатель! Ты и вправду, что ли, думаешь, будто он не умнее домашней кошки?
Конхард, совсем растерявшись, замотал головой.
– Я пригожусь ему, – медленно проговорил Илидор совсем другим голосом, шипяще-раздумчивым. – Есть многие вещи, нужные и важные для Гимбла, которых не могут сделать сами гномы, вы ведь не знаете камень так хорошо, как драконы… мы первыми были рождены от камня, Конхард.
Гном лишь рукой махнул. Одна его часть горячо желала утвердиться в мысли, что дракон понимает, о чем говорит, что дракон выживет и принесёт тут какую-то пользу, а почему так сложилась – не его, Конхарда, ума дело. Другая часть гнома возмущалась самим существованием в Гимбле чего-то такого, в чем Илидор мог разбираться лучше него, а потому эта часть Конхарда почти желала, чтобы самоуверенного дракона всё же сбросили в лаву.
– Нет, мой друг, – своим прежним задорно-звучным голосом заявил Илидор и простер ладонь вперед. – Этот прекрасный и величественный мост над гейзерами – начало пути к большим свершениям, к удивительным открытиям, славным деяниям и множеству древних тайн, и ты вспомнишь еще моё слово!
Глава 2
«Как видите, даже старшие драконы, прожившие сотни лет, не всегда способны отличить ситуации, в которых необходимо дать Слово, от ситуаций, в которых стоило бы зашить себе рот».
Оссналор, старейший из снящих ужас драконов
Гимбл, девятнадцатый день сезона свистящих гейзеров
– Наша жизнь стала похожей на кисель, который стряпала моя бабуля, – изрёк Кьярум Пеплоед и плохо гнущимися пальцами отер с усов пивную пену.
Тут же всё уважительное внимание гномов за соседними столами обратилось к Кьяруму – он был весьма известен в Гимбле: как же, один из немногих гномов, бившихся в глубинах подземья вместе с грядовыми воителями и умудрившийся вернуться назад! Пеплоед провел в глубине два года, обзавелся целой коллекцией шрамов, один из которых уродовал его висок и щеку, придавая и без того сварливому лицу совсем уж неприветливый и устрашающий вид. Пыль подземья навсегда въелась в его кожу, сделав её сероватой, глаза глубоко запали и приобрели неистребимый тревожный прищур, на лбу прорезалась вертикальная складка, губы Кьярума были вечно стиснуты, а челюсть – чуть выдвинута вперед, отчего казалось, будто густые усы с проседью пытаются лечь на подбородок. В подземьях Пеплоед добыл множество драгоценных каменьев, которые все два года после возвращения целеустремленно пропивал в харчевне «Дохлый лучник».
Непонятно, отчего он выбрал именно эту, весьма оживленную харчевню на Перекрестке. Слухами и новостями Кьярум, кажется, совсем не интересовался, общаться с другими гномами обычно не желал, приходил и забивался с кувшином пива в угол потеплее, да так и сидел там, думая о чем-то своём и спокойно наблюдая за течением харчевенной жизни. И хозяин, хромой Тисалги, и посетители привыкли видеть Пеплоеда в одном и том же углу, вечно сидящего перед кувшином пива, вечно погруженного в какие-то свои мысли, в извечном плотном жилете и темной рубахе с широченными рукавами, из-за которых гном, когда ему случалось вставать из-за стола, казался квадратным. Он везде и всюду таскал с собой огромный молот по имени Жало, которым, если верить Кьяруму, его прадед «гнал из подземья сраных драконов». Вид у молота и вправду был довольно истрепанным, хотя одна пропасть знает, как можно истрепать гномский молот. Иногда Кьяруму случалось перебрать пива и пробираться к выходу из «Дохлого лучника», запинаясь о столы и пытаясь небрежно помахивать Жалом, но на самом деле в такие вечера скорее Жало помахивало Кьярумом, и тогда не было в харчевне гнома, у которого не проносилась перед глазами вся его жизнь.
Говорил Пеплоед редко, лишь изредка на него нападала охота пообщаться с другими посетителями харчевни, да и тогда он больше любил слушать, чем «трепаться», а уж чтобы он заговорил сам, ни к кому не обращаясь и о чем-нибудь сложнее пустячных повседневных новостей!
– Да-а, – повторил он медленно и раздумчиво и уставился на свою кружку, и нахмурился, и как-то весь подобрался, распрямился, резким злым движением отодвинул пиво. – Что сделалось с нами, гномы, а?!
Он обвёл взглядом сидящих вокруг, и каждому вдруг стало неловко, точно его застали за мелким и недостойным занятием, хотя выпить крепкого пива в харчевне – самое что ни на есть гномское дело.
– Кем мы стали? – требовательно спросил Кьярум, положил ладони-лопаты по разным сторонам своего кувшина и подался вперед, словно собирался кувыркнуться через стол. Взгляд его, замутненный от пива, с каждым мигом делался яснее.
– Так известно кем, – примиряюще забормотал хромой Тисалги и стал нервно протирать стойку краем замызганной тряпки, которую носил на поясе вместо передника. – Гномами мы стали, как и раньше были. Гномами, Кьярум, кем же еще, пивоварами, рудокопами, камнеделами, а еще оружейными мастерами и плавильщиками, механистами и торговцами, и…
– Говно всё это, – Кьярум отмахнулся, сшибив свою кружку, и по столу потекла лужица пива, но никто не обратил на нее внимания, – мы не торговцы и не пивовары, Тисалги, мы воины! Воины, пропасть раздери!
Он вскочил, схватил Жало двумя руками и с рыком воздел его над головой, словно призывая удары молота и потоки лавы на голову любого, кто осмелится ему возразить. Загрохотали стулья: гномы отодвигались подальше от стола Кьярума, хотя едва ли было в харчевне место, куда тот не мог бы добросить свой молот, если бы пожелал.
– Мы, гномы, сражались с самыми страшными тварями, которых видел Такарон и мир вокруг него! – провозгласил Кьярум. – Гномы сражались и победили, потому что оказались умнее, сильнее, храбрее этих сраных драконов! Мы – плоть от плоти камней Такарона и Гимбла, наши предки появились на свет здесь и вытурили отсюда монстров, которых боялись все прочие! Наши машины оказались крепче их магии, наша отвага – сильнее их ярости, а боевое безумие – мощнее их изворотливости! Верно я говорю?
– Верно, верно! – закричали гномы и застучали кружками – каждый ощутил настоятельную потребность выпить во славу собственной могучести.
– Сотни сотен наших предков навеки остались в глубинах подземья, чтобы дать нам новую жизнь! – надрывался Кьярум. – И род каждого нынешнего гнома Гимбла восходит к роду героя, который дрался с драконами сам или помогал другим их сразить! В каждом из нас должна бурлить их кровь! Бурлить, вашу кочергу! Но что я вижу перед собой?
Стук кружек и одобрительные возгласы обескураженно затихли. Кьярум с устрашающим «бум-м!» опустил Жало на пол и покрепче перехватил его рукоять.
– Я вижу перед собой стайку канареек! – рявкнул гном и потряс кулаком. – Мышиное гнездо! Кучу хлама! Разве вы, ленивые жирные черви, достойны своих предков? Для этого они сразили драконов? Чтобы вы целыми днями только жрали и пили, забыв, что кости ваших прадедов глодают прыгуны в дальних подземьях? Что потерянные города наших предков засыпает пепел? Что где-то в глубине копят силы а-рао и что когда-нибудь они придут сюда, чтобы изгнать нас, как мы изгнали драконов?
– Ну а сам-то ты что делаешь, хотел бы я знать? – Тисалги в сердцах сорвал с себя передник-тряпку и швырнул его на стойку. Другие гномы одобрительно загомонили. – В твоём прошлом – славные деяния, Кьярум – мы так думаем, хотя наверняка ничего не знаем про твою жизнь с грядовыми воителями. Но там ты провел всего два года из своих… сколько тебе лет, друг мой? Сорок? Пятьдесят? И ты тоже целыми днями просиживаешь штаны в моей харчевне, где я тебя, конечно же, уважительно рад видеть, но… имеешь ли ты право судить других, если сам делаешь то же самое?
Кьярум отвёл взгляд, плечи его поникли, а пересекающий щеку шрам в этот миг стал выглядеть особенно глубоким и страшным, будто всё лицо гнома затерялось, поблекло на фоне этого шрама.
– Ты прав, Тисалги, – глухо произнёс Кьярум, медленно поднял руку и плохо гнущимися пальцами вытер с усов несуществующую пивную пену. – Я так же, как все прочие… канарейки, просто сидел тут на жопе последние два года. Я всё ждал, ждал, пропасть… Чтобы случилось что-нибудь. Я всё думал, кто-нибудь придет, как прежде приходили вербовщики грядовых воителей. Я ожидал! Я ожидал, что… кто-то позовёт меня на новые подвиги, всех нас позовёт к великим свершениям, но никто не приходит, наши дни всё полней заливаются пивом и наполняются мышиным пометом, и этого больше терпеть нельзя! Нельзя, вашу кочергу! Мы сами знаем дорогу в глубинное подземье! Мы сами пойдём туда на поиски славы и достойных деяний!
Кьярум стукнул кулаком о ладонь, теперь его взгляд горел ярким голубым пламенем, но другие гномы всё отводили глаза и не смотрели на него, только друг на друга поглядывали искоса, а некоторые зыркали с надеждой на Тисалги: дескать, подсунь ты этому буяну новый кувшин пива, авось уймется!
– Кто пойдёт со мной в неизвестность ради новых побед? – орал Кьярум, словно не замечая кислых лиц прочих гномов.
Дверь в харчевню открылась, с Перекрестка ворвался уличный гам, крики торгашей и пахнущий серой воздух, просунулась было чья-то голова, но тут же исчезла, и дверь закрылась.
– Кто готов променять сытое пузо и тёплый камин на буйство лавы в глубоком подземье, на битву с невиданными в Гимбле тварями, на сражения с вероломными а-рао? На возможность найти самые красивые драгоценные камни и когда-нибудь добраться до наших утерянных городов? И пусть взамен вам никогда больше не придется набить пузо вкусной жратвой и залить зенки ледяным пивом? Кто готов? Ну? Кто со мной? Кто из вас?
– Я! – в наступившей оглушительной тишине поднялся на ноги Гилли Обжора, едва не свалив стол объемным брюхом, которое нависало над веревкой, подпоясывающей вишнёвую мантию. – Я пойду с тобой! Уж сколько лет я жажду знатных дел и добрых свершений!
Вмиг развеялось звеневшее в воздухе величие, пропало в груди гномов ощущение своей ничтожности перед этим величием. Харчевня содрогнулась от хохота, аж камень загудел, и огонь в камине испуганно присел, звонко отдалось эхо от тонкостенных эльфских кувшинов, там и сям расставленных на полках для красоты.
Сильно пошатнувшись, Гилли нетрезво икнул и вдруг выхватил из ножен за спиной длинный изогнутый клинок. Сидящие поблизости шарахнулись с негодующими возгласами, но Обжора, не обратив на них никакого внимания, вскочил на стол с неожиданной ловкостью, даже не запутавшись в полах своей дурацкой мантии, и мощно пнул кружку. Та ударилась в стену и разлетелась на обломки, жалобно хрупнув.
– Думаете, я ничего не стою, да? – взвизгнул Гилли, взмахнул мечом, и ближние к нему гномы вскочили, уронив табуреты, отбежали подальше.
Что за день буянов сегодня? Может, Тисалги подливает в пиво мочу бешеных крыс?
А Обжора принялся вертеть в руках клинок, выкрикивая что-то пылкое и неразборчивое – гномы так и ахнули в один голос, и Тисалги аж рот открыл, и Кьярум так высоко вскинул брови, что глубокая складка на его лбу стала почти незаметной.
Клинок в руках Гилли танцевал и, казалось, извивался, как извиваются глубинные черви хробоиды, случись им упасть на горячие от лавы камни. Обжора легко и ловко перехватывал меч – одной рукой, другой, и всё его грузное тело стало продолжением этого клинка, оно танцевало вместе с оружием, вместе со струистыми складками вишнёвой мантии, вместе с отблесками огня из камина на клинке.
– Я – Гилли! – кричал Обжора. – Я Гилли из рода воинов!
Клинок сверкал и мелькал в его руках, выписывал восьмерки и немыслимые загогулины, рукава мантии хлопали, как крылья птиц, которые водятся наверху, за пределами Гимбла, как крылья драконов, которых воины из рода Гилли выгнали когда-то из глубин подземья.
– Я – не канарейка! – орал он. – Я не мышиный помёт! Я пойду в подземье! Пойду!
Никто потом не мог сказать, сколько длилась эта пляска стали – вечность или миг, но, когда Обжора наконец остановился, его квадратное пухлое лицо покрывал пот, капли стекали по вискам с вытатуированными на них наковальнями, и даже стянутые в хвост пегие волосы потемнели от влаги у корней.
– Ну что? – с вызовом спросил он Пеплоеда, с трудом переводя дыхание и глядя на него сверху вниз. – Возьмешь меня с собой? Туда! – он махнул рукой с зажатым в ней клинком, и Тисалги нырнул под стойку. – К бурлящим пропастям и стынущим в недрах костям предков! А? К городам в руинах, к а-рао во мраке!
Югрунн Слышатель понял, какими будут следующие слова дракона, но всё, что он теперь мог – выругать себя за самонадежность, из-за которой завёл этот разговор, да придать лицу выражение невозмутимости.
– И победить его, – негромко и твердо проговорил Илидор, мощно тряхнул крыльями плаща, словно сбрасывая с них невидимую влагу. – Я благодарен тебе за эту возможность, Югрунн Слышатель, король Гимбла.
Коротко кивнув, он пошел к выходу из зала, напевая бодрый мотив без слов, едва не пританцовывая и навстречу чему-то раскидывая руки. Поперек всех представлений об этикете и вопреки самому духу этого места, разумеется. Но разве есть в мире сила, способная помешать дракону возложить кочергу на этикет?
Глава 3
«До сих пор не вполне ясно, как отражается пребывание в солнечном мире на драконах: даже связанные Словом, они предельно хитры, и у меня нет полной уверенности, что наши исследования драконьей магии чего-то стоят. Я могу лишь предполагать, что произойдёт с магией дракона, рожденного в солнечном мире и вернувшегося в горы Такарона, к своей исходной стихии…
Но пусть меня съедят навозные жуки, если я желаю оказаться поблизости, когда этот вопрос прояснится!»
Из записей Теландона, верховного мага донкернасского домена
двадцать второй день сезона свистящих гейзеров
Впереди клубилась серость – дым, пыль, облака или, отчего-то пришла в голову странная мысль – может быть, лёд? Размыто-серое нечто непременно должно быть холодным, достаточно холодным, чтобы никто не приблизился к нему, не пожелал подойти ближе и рассмотреть получше.
В клубящейся пыле-облачно-поточно-ледяной взвеси чего-то не хватало, серость была сплошной, плотной, но незавершенной, понял вдруг Илидор, и в тот же миг, как он это понял, появился недостающий элемент. Нечто монументальное двигалось с той стороны ледяного облака, приближалось быстро и едва-едва, словно там, где оно шло, вечность сжималась силой его воли, властью его мыслей. Одновременно и клубы облаков собирались в серый силуэт, и серый силуэт проявлялся среди клубящихся облаков, сверкал в бесцветной дымке теплым оранжево-желтым, растапливал ледяной дым своим дыханием, вылетающими из ноздрей искрами, обжигающим пыланием глаз. Он согревал серость, а серость охлаждала его сияние, и казалось, он создается из неё – гигантский, тоже какой-то приглушенный, не то дымящийся, не то ссыпающийся куда-то.
Дракон. Невероятно огромный, закрывающий собой уже половину этого пепельного мира, с головой, словно вырезанной из ствола очень старого дерева, когда-то выросшего до самого неба. Даже зубы были продолжением подбородка, такими же серыми и в бороздках. Пылали под резко очерченными надбровьями оранжевые глаза со змеиными зрачками, вырывались искры и язычки пламени из пасти и ноздрей, от дыхания колыхался воздух, создавая вокруг драконьей головы колебания, еще больше делавшие его похожим на видение. Острые головные гребни, обращенные назад, походили на уши, прижатые к голове перед прыжком. Илидор не видел тела этого исполина, потому что был не в силах оторвать взгляд от его головы. На подбородке чешуя-кора чуть разошлась, и кто-то скрепил её двумя металлическими скобами длиной с человеческую руку. Глаза следили за Илидором.
Голова гигантского дракона оказалась прямо перед ним и развернулась левой стороной, из пасти с шипением-свистом вырвался прозрачный оранжевый язык пламени, выбросил искры на изрытый бороздами квадратный подбородок. Глаз еще мгновение пытливо смотрел на Илидора, потом вдруг подмигнул.
– Ты слышишь меня. Ведь звук побуждает толчок, – прошептал дракон, и от его огненного дыхания затрещали, обгорая, брови Илидора.
– А-га, – выдохнул он и проснулся от звука собственного голоса.
Глаза Илидора горели в темноте так ярко, что от их света с шорохом умчалась обратно в стенную щель маленькая мышка, прибежавшая на запах недоеденного ужина.
* * *
Дракон висел на почти отвесной скале, прильнув к ней, обняв её крыльями, и пел. Голос его, одновременно звонкий и мощный, отдавался от скал, разносился с теплым воздухом, вибрировал в нём и в груди каждого, кто мог его слышать. И гномский город Гимбл слушал дракона, а дракон слушал гномский город, и они понимали друг друга настолько хорошо, насколько могут друг друга понять дети одной сущности.
Некоторые гномы, приложив руки к голове козырьком, откровенно любовались драконом – сверкающе-золотым пятном на серо-черном камне. Другие слушали его песню, привалившись спиной к стене или к перилам моста, глядя вдаль невидящим взглядом или прикрыв глаза. Странное дело, слова песни незнакомые – а может, их вовсе нет, этих слов, да только и без них совершенно ясно, что дракон поёт о просторе и времени, о лесах и о море, о бесконечной свободе среди лесов, моря и времени. И его песню понимал каждый гном, и у каждого гнома от неё щемило в груди, хотя никто из них никогда не видел моря, а большинство и леса-то не видели. Но каждый, кто смотрел на Илидора, приставив руку ко лбу, кто слушал его, остановившись посреди улицы или в открытых дверях харчевен, или у рыночного прилавка – каждый понимал, какое это упоение: быть свободным и полным сил, лететь туда, куда пожелает твоя душа, или куда позовет тебя шальная звезда, которая есть у всякого золотого дракона. Каждый гном в этот миг знал, как трепещет в груди восторг полёта, как наполняются ветром крылья, как солнце гладит чешуйки, как восхитительно пахнет утренний лес, свежий от росы и западного ветра.
Город гномов, замерев от переполняющих его чувств, слушал дракона.
Немногочисленные люди, временно обитавшие в Гимбле, тоже внимали его песне, с особенным вниманием и трепетом – в Храмовом квартале, а наиболее впечатлительные, включая жрицу Фодель, растроганно всхлипывали.
Некоторые гномы поначалу не сочли нужным отвлекаться от своих важных занятий, чтобы выйти на улицу и послушать, но даже за стенами своих домов или мастерских они почувствовали, как воздух наполняется непривычным воодушевлением: оно проникало сквозь щели в кладке зданий и оконные проемы, заползало под двери и отзывалось в самом камне. И некоторые гномы, влекомые душевным подъемом, отпирали свои двери и тоже выходили послушать дракона, а другие не выходили, сердились на этот неуместный задор, ворчали и делались только сварливей.
Да, были в городе гномов те, кому песня пришлась не по нраву, да и весь Илидор пришелся не по нраву – такие гномы сердито захлопнули двери своих домов или забились в залы харчевен, ворча себе под нос про «змееглазых гадов», но не смея повысить голос, ведь со змееглазым гадом заключил уговор сам король.
И еще в городе были механисты – они с удовольствием сбросили бы дракона пинком с этой отвесной скалы вместе с его песней, если б только это было угодно Югрунну Слышателю, но королю, к их большому сожалению, ничего такого угодно не было, потому механистам и их машинам приходилось терпеть невиданную наглость: дракона, висящего над городом и распевающего во всю глотку. Глава гильдии Фрюг Шестерня несколько дней безуспешно добивался аудиенции у короля, чтобы напомнить ему об ужасной драконьей сущности и вытекающих из нее жутких вещах, но, видимо, король решил, что не нуждается в каких бы то ни было напоминаниях, потому как встречаться с главой гильдии не пожелал.
А еще в городе были те, кто сбросил бы дракона со скалы дважды, а потом то, что осталось, отволок за хвост обратно в Донкернас. В эльфском посольстве царил подлинный кавардак с переполохом, сдобренный регулярными припадками ярости, никто не мог понять, как теперь надлежит действовать, и кто в Гимбле сошел с ума больше других. Ведь разве возможно поверить в здравый рассудок дракона и гномов, которые в прямом смысле слова спелись друг с другом прямо под носом у эльфов? Исключено, немыслимо, невозможно! Только отчего-то эта невозможность висит на скале в своем змейском облике и горланит восторженную песню.
Последние слова пронеслись по улицам, ероша мурашками кожу слушателей, и замерли вдали, распластались по камням, и еще какое-то время никто не мог ни пошевелиться, ни громко вдохнуть – все ловили отголоски отзвучавшего волшебства. В обнявшем город молчании дракон с тихим шорохом развернул одно золотое крыло, потом второе, блеснул чешуйками, легко оттолкнулся лапами от скалы и полетел в сторону Дворцового квартала.
Со стен и сторожевых башен его провожали тяжелые взгляды механистов и гневно горящие красным глаза машин.
3.1
двадцать третий день сезона свистящих гейзеров
– А что хробоидов бояться нечего – это тебе любой грядовый воитель скажет, нужно только держать свою жопу подальше от хробоидовой пасти, – приговаривал Кьярум, вразвалку шагая по обочине широченной бывшей дороги, мимо огромных плит, когда-то вывороченных, а потом занесенных пылью, так и торчащих теперь на пути. Убрать их не было никакой возможности, да никто и не пытался, просто немногочисленные путники теперь ходили не по дороге, а по краю.
Для чего ее использовали в прежние времена? Имела ли она какое-то значение во время войны? Содрогались ли эти своды от грохота битв, ощущали они отголоски магии, слышали топот ног гномов и машин, хлопанье драконьих крыльев, воинственные кличи, стоны раненых и умирающих от яда, заживо сгорающих, погрузившихся в кошмарный бред наяву?.. Разве что векописцы могли ответить на этот вопрос. Кьярум знал лишь то, что никаких особенно значимых дел здесь не вершилось, ни в войну, ни после нее, а еще – что по этой дороге можно добраться в Предгорья Медленной Лавы, к небольшой базе грядовых воителей, а если вдруг их там не окажется – от Предгорий должен быть путь к Гроту Нетопырей, к базе покрупнее. Сам Кьярум дальше Предгорий на север не ходил, но отлично помнил направления, которые ему когда-то описывали.
Как не помнить направления, если последние два года только тем и занимался, что ожидал, когда тебя позовут к новым свершениям, и представлял, как пройдешь по знакомым и незнакомым еще местам подземий, ведомый страстью вершить великие дела, величайшие дела! Очистить подземья от гадости и всякой гнуси, отбить кусочек, еще кусочек бывших гномских владений у пустоты, забвения и подземных тварей, чтобы а-рао даже не смотрели в эту сторону, чтобы пауки не смели плести тут свои сети, чтобы летучие мыши разлетались подальше с писком ужаса, чтобы лава не торила сюда дорогу. Чтобы каждая подземная тварюшка знала: здесь места обитания гномов, когда-нибудь они вернутся сюда, великие, гордые и могучие!
И зачем он столько времени просто сидел и ожидал, когда же кто-нибудь придет? Отчего он сам не пошел навстречу свершениям, когда это так просто, ведь только и требуется, что встать и начать переставлять ноги! Левая, правая, левая, правая, и торба с припасами болтается на бедре, и верный спутник Гилли Обжора тащит еще больше припасов и, открыв рот, слушает твои истории и грядовые байки, и ты еще помнишь, оказывается, где можно найти воду, а где разжиться яйцами из кладки прыгунов и…
– Как же не бояться хробоидов? – приговаривал Гилли. – Они, говорят, огромные до ужасания и в любой миг могут выскочить на тебя из-под земли!
За дни, проведенные в пути, в подземных глубинах, Обжора показал себя надежным товарищем, бесстрашным воином, выносливым ходоком и в целом годным для совместных предприятий гномом. Жрал, конечно, многовато – как с сожалением отмечал сам Гилли, «к буйству лавы я готов, а смириться с пустым пузом что-то никак не получается». Зато два дня назад он смело бросился в бой с целым семейством прыгунов, на которое из-за собственной беспечности вывел их Кьярум – он даже не предполагал, как сильно разрослись места обитания глубинных тварей за те два года, что он просидел к Гимбле. Спрашивается, куда смотрят грядовые воители? Неужто они покинули эти места? Или… совсем пропали?
Пеплоед старался не думать об этом и о том, что будет делать, если не найдет грядовых воителей ни в одном из известных ему мест. Пытаться сделать что-то в подземьях в одиночку – ничуть не менее дурацкая затея, чем развести руками и вернуться в Гимбл, пояснив спутнику: «Ну, не получилось».
Словом, в тот день им с Гилли пришлось принять неожиданный бой с прыгунами, и Обжора отважно бился с добрым десятком тварей, самая мелкая из которых была ростом ему почти по пояс, и его меч мелькал, как шальной, отрубая приплюснутые головы с длинными глазами-щелями, рассекая до кости длинные змееподобные шеи, оставляя раны на серо-розовых спинах и боках, и боевые вопли Гилли гремели, как большой колокол, отдавались от стен, метались в вышине, сгоняли с места спавших там летучих мышей. И Гилли совсем не ныл, когда от укусов прыгунов у него посинела и раздулась рука, лишь посетовал, что теперь не так удобно будет держать ложку и клинок, пока опухоль спадет. Яд прыгунов слишком слаб для гнома, хотя, конечно, такие большие кусачие семейства нешуточно опасны, и Гилли повезло, что его цапнули всего три раза, а не десять. Даже один прыгун, говоря по правде, мог доставить немало неприятностей, если бы ему удалось впиться в горло, шею или затылок. Знавал Кьярум грядовых воителей, прошедших через стычки с молодыми хробоидами и гигантскими ядовитыми пауками, а потом павших жертвой парочки удачливых прыгунов или стрекучей лозы – растения, что жило у лавовых рек и озер в местах былых сражений. Растения обвивали свою жертву тугими неразрывными жгутиками, как веревками, и утаскивали в нагретую лавой почву. Там беспомощное тело быстро испекалось – испекалось, но не обугливалось – а стрекучая лоза потом долго питалась продуктами его разложения.
Эх, если бы Кьярум был уверен, что ему предстоит помереть в подземьях! Ведь какой еще смерти может желать воин из рода воинов, вооруженный молотом по имени Жало, закаленным в крови сраных драконов, снесшим бесчисленное множество голов лазутчикам а-рао, расплющившим несчетное число голов молодым хробоидам, прыгунам и бродягам-безмуцам, которых в подземьях Такарона водится куда больше, чем некоторым может показаться? Если бы можно было загадать, какой смертью умирать в подземьях – конечно, как всякий уважающий себя гном-воин, Кьярум бы немедленно ответил, что мечтает погибнуть в сражении с достойным противником: с настоящим а-рао, а не жалким лазутчиком, чем бы на самом деле ни оказались эти настоящие а-рао – они, во всяком случае, точно гномы или, по крайней мере, были ими не так давно. Не существовало более желанной смерти для Кьярума Пеплоеда, воина, никогда не возвращавшегося со своей войны. Но если судьба будет недостаточно благосклонна, чтобы позволить пасть доблестной смертью, сказал бы Кьярум, то, пожалуй, он выбрал бы свалиться в озеро лавы или, на худой конец, быть убитым хробоидом, потому что…
– Хробоиды убивают быстро, – пояснил он Обжоре, – если ты не сумел увернуться, то даже обосраться не успеешь, как р-раз! – и нет у тебя головы! Куда паршивей медленно дохнуть от укуса прыгуна в затылок, а еще хуже – печься в земле у лавового озера. Тогда за тобой точно придет Брокк Душеед, а вовсе не Йебе Светлая. Кроме того…
Они вышли к развилке. Влево, на северо-запад, вел тоннель широкий, темный и зловещий, вправо, на северо-восток – светлый от мерцающих на стенах грибов, но тоже зловещий, там-сям укрытый лохмами паутины. Прямо продолжалась разбитая дорога, но Кьярум, морщась, оглядывал тоннель с паутинными зарослями. Поскольку куда деваться, двигаться нужно туда, вправо. Хотелось надеяться, что паутина старая – но это даже наметанным глазом не всегда можно понять.
– Кроме того, хробоиды не всегда ползают там, под нами, – продолжал он, шагая по покрытому паутиной тоннелю. – На самом деле, как говорят грядовые воители, хробоиды живут еще ниже, ниже, в самой пропасти, куда никогда не ступала нога гнома. И там, этой пропасти, есть целый мир с хробоидами и разными другими невиданными тварями, там живут растения, которых мы представить себе не можем, и вода там чернее тьмы, потому что никто там не пьет воду. Вот там они и живут. И жрут тоже там. А где еще-то? Говорят, взрослые хробоиды огромные, как эти тоннели, что им жрать в Такароне? А вот там, внизу, у них выкопаны целые гигантские норы, лазы, переходы, и хробоиды там так и кишат… А под Такароном они только иногда оказываются, если сворачивают не туда в своих гигантских норах, и попадают выше, чем им надо.
– Да не может такого бывать, – отмахнулся Гилли. – Сочиняешь ты, вот что!
– Вломлю! – пообещал Кьярум и отер усы.
Гилли не стал нарываться и, тихо сопя, молча следовал за своим спутником по тоннелю, стены которого были затянуты многими слоями липкой серой паутины.
* * *
Глава гильдии механистов Фрюг Шестерня сидел один в высоченном и гулком мастерском зале, пропитанном запахами кож, металлов и кисло-жженых протравок. Сидел, скрестив ноги, у низкой лавки, обложившись шилами, суровыми нитками, кусками угольков и мелков, ошметками воска и мыла, обрезками тканей и кож. Перед ним лежал нарукавник – судя по отметкам, Фрюг собирался сделать в нем новые дырки для затяжек, чтобы шнуровка получилась плотнее.
Старший наставник механистов Годомар Рукатый замер в трех шагах, сочтя, что в это трудное время лучше будет не подавать голоса первым, даже если глава гильдии сам вызвал тебя на разговор. Замер и ждал, чуть склонив большую голову, и кончик русо-рыжего хвоста щекотал Годомару щеку. Он неосознанно подобрался и чуть ссутулился, втянув голову в плечи. Вчера был день дозаправки змей-сороконог, закончившийся, по обыкновению, несколькими разбитыми лаволампами, несколькими ожогами и жменей укороченных змеиных хвостов, которые так яростно стегали механистов, что пришлось откусить от них несколько сегментов. Такой день в сочетании с новостями всех последних дней означает, что сегодня Фрюг Шестерня сильно не в духе, и от него всякого можно ожидать.
Выглядел он как обычно, то есть до крайности свирепо и непреклонно: воинственными прибойными волнами разлетались к щекам седые усы, бакенбарды топорщились под висками, переходя в недлинную, но исключительно густую седую бороду, извечно немного опаленную в нижней части, доходившей до груди. В клубистой, как грозовое облако, бороде виднелась мясистая нижняя губа, чуть оттопыренная. Над усами нависал хищный короткий нос, бешено блестели карие глаза под бровями, которые взлетали надо лбом подобно совиным «ушам». Буйные седые волосы стянуты по гномьему обыкновению в хвост, но низкий, у самой шеи. Татуировки-шестерни на висках наполовину теряются под волосами, высокий крутой лоб взрезан двумя сосредоточенными складками между бровей и парой изогнутых шрамов, которые оставили старому механисту особо неуправляемые машины. Фрюг не признавал ни очков, ни шлемов, а из всех элементов защитных костюмов носил только нарукавники и фартук из плотной коричневой кожи с двумя карманами по бокам и крупными заклепками.
Шестерня никак не показал, что увидел Годомара, и молчал еще довольно долго, пока, наконец, вдоволь наразмышлявшись, взял нарукавник и шило.
– Король Югрунн Слышатель пожелал заключить договор с золотым др-раконом, – проговорил он тогда, по своему обыкновению длинно прокатывая под языком «р-р», точно придавая ему побольше скорости.
По тону его ничего нельзя было понять так же, как по виду: сплошь вескость и сдержанность слов – только так и можно вести речь о короле.
– Об этом говорят в Гимбле, – подтвердил Годомар.
Фрюг уложил нарукавник на мягкие тряпицы и принялся вертеть первую дырку в месте, отмеченном мелком.
– Король возложил большую надежду и ответственность на дракона и гномов, которых посчитал пр-равильным дать ему в спутники, – очень медленно, точно отмеряя на весах каждую фразу, добавил он, и «р-р» в сказанных им словах стало прокатываться еще звонче. – И, если др-ракон сумеет найти утер-рянного бегуна, пр-ридет наш черед проявить ответственность и оправдать ожидания короля, восстанавливая эту машину и создавая др-ругие, подобные ей.
Годомар заверил, что к этому случаю всё будет готово в самом лучшем виде: и мастерские, и материалы, и механисты, что он привлечет ремесленные гильдии, если это потребуется, и снарядит торговцев для покупки необходимых материалов у наружников, если возникнет такая нужда. Годомару было неловко стоять перед Фрюгом, сидящим на полу и лишь изредка поднимающим на него свой свирепый взгляд – словно примеривается, к чему бы лучше пришить своего помощника. Но сесть на лавку в присутствии главы гильдии при официальной беседе с ним и без его разрешения Годомар бы не осмелился даже спьяну – он совсем не хотел, чтобы его действительно к чему-нибудь пришили. Именно это произошло восемь лет назад с его предшественником.
– И так же мы должны быть готовыми к тому, что дракон подведет короля Югрунна, окажется недостойным великого довер-рия, которое король пожелал ему выразить! – Фрюг начал было произносить слова быстрее, но тут же взял себя в руки и медленно вытащил шило из нарукавника. – Тогда будет полезно, если Югрунн Слышатель окажется настолько силён, насколько это возможно, чтобы вынудить золотого др-ракона действовать по своему усмотрению… или обуздать его в открытом противостоянии.
Годомар ожидал чего-то подобного, но всё равно пошатнулся.
– И тогда у нас не будет достаточно вр-ремени, чтобы определить его действие и найти ему пр-ротиводействие. Ты понимаешь меня?
– Понимаю.
Годомар старался, чтобы его голос звучал уверенно, но на деле-то отлично сознавал: у него есть абсолютно все шансы не справиться с этим поручением и быть пришитым к какому-нибудь драному гобелену в качестве тренировочной куклы для машин-стрелунов. Потому что каким, в кочергу, способом он может узнать о магических способностях золотого дракона? Ведь даже нельзя сказать, что эти существа прежде считались легендарными или сказочными – о них вообще ничего не было известно, как, к примеру, о восьмируких рогатых котах размером со сторожевую башню!
– А раз понимаешь, так иди тогда, чего встал? – буркнул Фрюг нормальным своим тоном и взялся за шило. – Время теряешь. Свет загораживаешь…
3.2
ближние подземья Такарона, двадцать шестой день сезона свистящих гейзеров
Пока в Гимбле шла подготовка к экспедиции, умнейшие головы всё спорили: где должен сосредоточить поиски отряд? Дракон, изрядно тогда удивив всех, в обсуждениях не участвовал – сразу отрезал, что понятия не имеет, «где ваши предки продолбали эту машину», потому для него все три возможных направления равнозначны. И каждый понимал слова, которых дракон не добавлял: «Но как только я узнаю об этом больше – тут же сменю направление, которое вы сейчас укажете, потому прекращайте тратить время на болтовню и отпустите меня обратно в эти восхитительно омерзительные подземья!»
Короткий период абсолютной свободы Илидор использовал, чтобы впитать в себя город, познакомиться с ним уже без всякой утайки собственной сущности. Утра он проводил в Храмовом квартале, слушая пение жриц, днем несколько раз приходил в архивы и вместе с Иган сидел над старыми записями, прилежно и быстро изучая гномскую письменность, историю, легендарию. Приходилось многое узнавать о машинах, об омерзительных, пугающих, оцепеняющих машинах, которых делали в других городах и применяли во время войны. Дракону была необходима эта информация, и он, сцепив зубы, врубался в толщу знаний, слушал Иган, спрашивал, уточнял, запоминал.
– Отец Такарон не дал всем механистам одинаковых талантов, – рассказывала векописица, – либо это невозможно по каким-то причинам, либо он хотел, чтобы у нас была прочная почва для сотрудничества.
Илидор тогда сдержался, не зарычал и даже не скорчил гримасу, только глаза его поблекли. Будь сотрудничество гномов менее прочным, драконы одолели бы их города один за другим, а вот прочно сотрудничающие гномы, как известно, одолели драконов. Принять мысль, что сам отец Такарон вложил в их руки задел для этого? Нет уж. Скорее, он нарочно дал именно что разные способности гномам, живущим далеко друг от друга, не имея в виду, что они должны объединять усилия. Даже в те далекие времена, когда подземья были прямы и безопасны, а бегом передвигались все гномы, не только торговцы, выходящие в надземный мир, от одного города до другого едва ли можно было добраться быстрее чем за пять-семь дней. Если налегке.
Впрочем, не так это и много, люди и эльфы прекрасно договариваются друг с другом, преодолевая куда более серьезные расстояния. Интересно, была ли в те годы у гномов летательная почта?
– Гимблские механисты всегда славились боевыми машинами, а позднее стали делать еще сторожевые, однако боевые машины у наших мастеров по-прежнему получаются лучше, – рассказывала Иган, а дракон старательно не рычал. – Мастера из А-Рао были большими выдумщиками, им удавалось изменять и улучшать машины, созданные другими, но доподлинно не известно ни про один случай, когда они бы создали что-то принципиально новое. В Масдулаге велись разработки больших транспортных бегунов. Мастера Масдулага очень хорошо делали крупные машины, и они много всего выдумывали для перемещений. У них даже были путешествующие поселения, представляешь? Экспериментальные дома-машины, которые умели оказываться то там, то сям, прихватывая с собой целые, как же это сказать, части пространства! Никто не знает, как масдулагские мастера это делали, механисты Гимбла говорили, что для этого нужно начать думать как-то совсем по особенному… И вот, в Масдулаге решили, что путешествующие машины-дома – это очень хорошо, но слишком неповоротливо, их нельзя сделать для каждого гнома, потому решили создать бегунов для перемещений между городами. Однако разработки не были завершены из-за войны, а единственную действующую модель, компактную, создал как раз механист из Гимбла, руководивший машинными войсками где-то там, в глубинных подземьях. Мы точно знаем, что бегун был, потому что до нас дошли обрывки записей механиста, однако основная часть утеряна и…
Илидор увлечённо и жадно впитывал знания, но неизменно покидал архив всякий раз, когда там намечалось очередное собрание умных голов.
Еще он много времени проводил в квартале Мастеров, где вместе с Конхардом носился по цехам. Тут он был бодр и весел, сверкал глазами, хохотал, напевал и едва не плясал среди станков – всей душой Илидор полюбил жаркую, звонкую, суровую атмосферу цехов мастерового квартала и с радостью остался бы там пожить на какое-то время. Дракон живо интересовался способами изготовления знаменитых гномских топоров, булав, молотов и того оружия, которое делалось на продажу для жителей надземья: мечей, кинжалов, и небольших топориков, а еще – щитов, которыми гномы не пользовались, потому как что за прок от щита против гномского молота. Илидора в мастерских принимали радушно, поскольку он не только обожал царящий в них жар, но и великолепно разбирался в металле – даже подсказал, как можно улучшить кое-какие сплавы. А еще при нем как-то легче спорилась работа: дракон заражал всех вокруг своей энергичностью, неумным любопытством и бодрыми мотивами, которые то и дело начинал мурчать себе под нос. По вечерам он или помогал Нелле, или висел на какой-нибудь отвесной стене над городом и пел. И с каждым разом в его пении звучало всё больше нетерпения: Илидор полюбил Гимбл, но еще больше он любил неизвестность, ожидающую его в подземье, и кости угольных драконов, которые рано или поздно там отыщутся и расскажут ему о самом важном. Потому каждый день ожидания жёг Илидору пятки, до того хотелось наконец-то вернуться из безопасного дружелюбного города в непредсказуемые голодные подземья, где он успел побывать только один раз, когда для демонстрации своих умений вывел разведывательный отряд на залежи олова.
И вот наконец свершилось: он ведёт отряд туда, в омерзительные подземья, и в груди его всё трепещет от восторга.
Уж казалось, кому, как не гномам знать, куда какая тропа ведет, а только все, прежде бывавшие в подземьях, считали, что вот этот путь по широкой дуге огибает с востока Гейзерные Ступени и выводит к заброшенной медной выработке, где теперь наплодились полчища прыгунов и летучих мышей, потому у нормального гнома не может быть никаких причин туда ходить. Однако, когда они добрались до начала дугового изгиба, Илидор вдруг развернулся к груде камней у стены и с совершенно невозмутимым выражением лица принялся на нее карабкаться.
Он как будто не услышал ворчаний и причитаний за своей спиной, а может, и правда не услышал – просто взобрался по камням, ловкий и легкий, как ящерица, и пропал из виду на уступе, который там, оказывается, был.
– Да подожди нас, змеиная твоя рожа! – заорал кто-то из Йоринговых гномов, а Иган Колотушка на это вздрогнула, словно вдруг пробудившись от глубокого сна, и, не зная, как выразить неодобрение, покачала туда-сюда свою драгоценную рукоять от молота предков.
На уступе показался Илидор. Он улыбался, сверкал глазами и никуда не уходил.
Без всяких проявлений нетерпения дракон ждал, пока гномы преодолеют подъем, и даже не смотрел на них, даже не следил, как они, неловкие в своих кожаных доспехах, обремененные котомками, тяжелыми молотами и топорами, коротконогие и короткорукие, лезут вверх по камням, которые дракон только что преодолел, как небольшую удобнейшую лесенку. Нет, он не смотрел на гномов, он вертел головой, глубоко вдыхал сырой воздух с запахом каменной крошки и безостановочно наговаривался.
Разглядывал свисающие с потолка наплывы желтовато-зеленого цвета.
– Тут раньше текла лава! Вы знаете, что там, внутри, она по-прежнему жидкая? – спрашивал он и не ожидал ответа.
Рассматривал, куда уходит дорога, с которой он только что так уверенно свернул.
– Тут раньше возили тележки и носили много инструментов, да? Камень помнит.
С веселым недоумением изучал ковры светящихся грибов на стенах:
– Получается, чем-то вы заслужили немного заботы Такарона. Наверное, горы решили, что а-рао еще хуже. Ведь у вас не было света в подземьях, когда здесь жили драконы, правда?
Наконец отдувающиеся, вспотевшие гномы вскарабкались на уступ. Последней поднималась Иган, подсаживаемая Йорингом, который и сам-то, говоря по правде, не сползал вниз только из чистой вредности. Иган, порядком уставшая уже даже от простой ходьбы, совершенно не была приспособлена для ползанья по камням в полутемных подземьях, ее ноги в башмаках с толстыми подошвами всё время срывались с выступов, на которые она пыталась опереться, пальцы скользили по каменным бокам, не находя опоры, рукоять фамильного молота тянула вниз. Гномка едва не плакала от собственной бестолковости и отчаянно жалела, что вообще высунула нос дальше Ученого квартала. С чего она взяла, что подземья – для такой как она?
Bepul matn qismi tugad.